Анчутка и Светка назвали «дачей» укромное место у железнодорожной насыпи, рядом с ручьем, который стекал в пруд у вала. Яшка обтесал бревно, сложил из битого кирпича и гравия очаг, даже зачем-то вырыл яму под ледник и скрыл ее, чтобы случайный прохожий не нашел. Хранить там было нечего и не от кого.
Хотя неподалеку и платформа, и дома, и дачный поселок летчиков, и дорога, по которой население района курсировало на станцию и обратно, – и все равно как будто ни души. Разве что обходчики по путям пройдут, но строго в определенное время, и легко не попасться им на глаза. Казарму железнодорожников на той стороне путей снесли, площадку разровняли и на этом пока успокоились. Если и будут что-то строить, то не скоро.
Поляну скрывали заросли густейшего ивняка, который теперь сплошной зеленой стеной огораживал ее от всего мира. Не хуже, чем заборы в «Летчике-испытателе», к тому же починять и красить не надо. Особенно хорошо на «даче» как раз сейчас, по ранней весне, когда уже можно вылезти из толстой одежды и, с наслаждением ёжась от вечерней свежести, разжечь костер и отогреваться, печь картошку или поджаривать на палочке хлеб.
Хочешь – смотри на огонь, желаешь – задирай голову и любуйся на небо. Оно тут, как купол в цирке, переливается сиреневым и малиновым цветами. Надоело и это – закрой глаза и слушай, как журчит ручеек, спеша из-под железнодорожного моста в зацветающий круглый пруд, а в нем уже распеваются лягушки. Приелась и эта песня – уложи на пути воды несколько камушков и слушай новую.
Спустился вечер на окраину. Пахнет свежестью от ивняка, нагревшийся за день гравий на железнодорожной насыпи благоухает креозотом, курится Яшкина папироска, смешиваясь с дымом от костра, – и все это собирается в удивительное, голову кружащее облако.
Потому и «дача» – ты в городе, а все равно как будто и нет, тихо, пусто, и воздух прозрачный, свежий, и искры от костра порхают мотыльками. И вы как бы вместе далеко-далеко от суеты, обыденных и потому надоевших дел, от знакомых и порядком опостылевших лиц.
Светка аж поежилась от удовольствия. Анчутка немедленно решил, что она от холода, и накинул ей тужурку на плечи, ну и приобнял.
– Зачем? Тепло же, – пробормотала девчонка, а сама привалилась к плечу парня.
Поскольку они сидели бок о бок на бревне, то не было никакой необходимости в дополнительном сугреве. Но не упускать же повод обнять эту недотрогу, как бы невзначай, пусть и на время. Светка не возражала, только смущалась и прятала глаза.
Уютно было и молчать вот так, глядя то на потрескивающий костерок, то в сторону железнодорожных путей, блестящих под нарождающейся луной. Заросли ивняка идут сперва густо, а потом расходятся и образуют рамку, в которой очень хорошо виднелись и рельсы, и кусок насыпи, и проезжающие составы. Смотри на них и любуйся. Как в кино. Показывают на «экране» всегда одно и то же: рельсы, сияющие то под лунным, то под солнечным светом, бесконечные, в обе стороны, как бы манящие бросить все и уйти по ним за горизонт. В назначенное время начинается сеанс: подрагивает земля, прыгают блики на металле, картинка приходит в движение – это приближается поезд. То переваливается отдувающийся, важный грузовой состав, то с ревом и гулом летит стремительная электричка, за которой еще некоторое время торопится поспеть звук. Потом смолкает все, и какое-то время аж звенит в ушах от тишины. И снова начинают перекрикиваться пичуги, журчать ручей, вопить лягушки.
Бесхитростное кино, зато бесплатное – красота, да и только.
Понятно, Светка и не прочь настоящее посмотреть, но не всегда есть на что. Яшка никак не научится жить на одну зарплату, а играть, воровать и, что самое дурное, врать ему теперь строго запрещено.
Девчонка только-только закончила жаловаться на то, как утомилась, вымывая шкаф, в котором, зараза такая, угнездилась моль. Яшка поведал про чудодейственную крымскую лаванду, которая этой заразе аппетит отбивает насмерть.
Светка восхитилась:
– Ух ты! А где ж найти такую?
– Лаванду-то? В Крыму.
– Э-э-эх, – сокрушенно вздохнула Светка и замолчала, вороша в костре палочкой. Вдруг она запустила в небо целый фонтан веселых искорок и поинтересовалась, как далеко этот самый Крым.
– Да не особо. Дня два-три, если повезет и с поезда не сгонят.
– Ага… а можно прямо сейчас поехать? Как считаешь?
Анчутка удивился. Обычно, как только теплело, такого рода мысли появлялись у него. С чего бы подобную песнь завела Светка, тишайшая и милейшая? Это ж домоседка из домоседок. Яшка забыл, когда в последний раз ее удавалось вытащить погулять так, чтобы за ними не плелся зевающий, ноющий, канючащий карапуз, не надо было «по дороге» заскочить к черту на куличики за солью, уксусом, булкой – для семейства, для соседей и той бабульки, имя которой Светка не знает, но спросить неудобно.
Она вечно обо всех на свете хлопочет, такая вся из себя милая-премилая, безотказная, заботливая, всегда готовая всем прийти на помощь. Трезвомыслящий Яшка не восторгался этой чертой Светки и недоумевал: зачем, во-первых, ей это надо, во-вторых, не устала ли она от этого? Спрашивать не решался, чтобы не обидеть, – и вот на тебе, само всплыло. Значит, надоело, иначе с чего это вдруг разговор завела о том, чтобы махнуть за горизонт.
У Анчутки перед глазами волшебным ковром развернулась самая радужная картина сытой, безмятежной жизни где-нибудь на берегу теплого моря, даже – чем черт не шутит – под собственным виноградником. Яшка аж ручки потер. Между прочим, почему бы и нет?
«Стоп, стоп, не гони волну, – приказал он сам себе, – не спугнуть бы… Она ж как бурый кролик – чуть что не так ляпнешь, и под куст».
Сохраняя ласковый и чуть насмешливый тон, Анчутка спросил:
– Куда же ты, к примеру, хочешь отправиться?
Она наконец бросила палочку и, устраиваясь поудобнее, пригорюнилась:
– Откуда ж мне знать…
– Ну например?
– Так что я в жизни-то не видала? – нараспев, по-бабьи протянула Светка, но тут же с нездоровым восторгом добавила: – О, я знаешь, что слышала?
Анчутка признался, что нет.
– Сейчас люди нужны на лесозаготовках! Всех берут, и даже без паспортов. Красота! Представляешь? – Она принялась показывать руками: – Туда – тайга, сюда – тайга! Без конца и края, и снега, снега, снега!
Яшку передернуло. Вроде только что про Крым разговор был.
– Да ну! Ты что! Стужа, волки да медведи, до ветру не выйдешь – отморозишься весь. То ли дело – к морю?
Наверное, за компанию, но он воодушевился. Анчутке представилось, что всякие деньги, билеты, барахло и обувь – ерунда, дело наживное. Главное – решиться, захотеть, а дальше – по щучьему велению сложится так, как мечтается.
Вот прямо сейчас они деловито встают с бревна, он отправляется на фабрику, оставляет Пельменю заявление об уходе – черт с ними, выходным пособием и трудовой книжкой. Отрясает с ботинок общажную пыль, бросает опостылевшую работу с вредной начальницей, щелканьем секундомера, кипами глупых бумажек, которые надо заполнять – обязательно разборчиво и без ошибок! И столовку эту с вечными щами, россыпью подсохшего хлеба.
Вот только жаль Пельмень не поедет. А без Андрюхи будет трудно. Он друг верный, надежный, как часы, столько с ним вместе пережито, горя хапнуто, брат, единственный близкий человек.
Однако воспоминание об Андрюхе, которое обычно пресекало всякие мечтания о странствиях, на этот раз не сработало. Анчутка мятежно решил: «Да и пес с ним! Нравится – пусть остается лаптем щи хлебать!» Стал он такой правильный, как треугольник, от его речей нафталиновых моль дохнет и без лаванды.
Светка втихую заскочит, соберет пожитки, пока тетка Анна бегает скандалить и сплетничать по соседкам. Да там и собирать нечего, небось и на узелок не скопила за все это время. Может, записку какую оставит. Бросит к чертям свинячим и опостылевшую общественно полезную жизнь, и сварливую названую мамку, и Саньку, психованного брата, и все эти вечные хлопоты с посторонней мелкотней!
Уж так вдохновился Яшка картинами безоблачной жизни, что даже, отпустив Светку, кувырнулся назад, спиной на нарождающуюся травку, пузом кверху, уставил глаза в небо, на котором ни звездочки не видно. Нет, там, южнее, оно куда красивее. И сказал решительно:
– Значит, так: едем туда, где потеплее. А если желаешь далеко-далеко, то как раз в Крым.
Хозяйственная девчонка тотчас спросила:
– Жить где будем?
Об этом он не подумал. Признаться, он и сам предпочитает, чтобы пятки были в тепле и ниоткуда не дуло. Не тот возраст у него, чтобы вновь по развалинам да подвалам шариться. Однако теперь он чувствовал редкое воодушевление и прилив сил, как будто полны карманы у него столяров-плотников и прочего строительного люда и жилье можно творить из ничего.
– А будем жить мы с тобой прямо на берегу! – И для убедительности начал руками и ногами показывать разного рода заманчивые фигуры: – Представь себе: вот тут – он провел черту чуть подальше собственного ботинка – у нас море.
– И рыба, – потребовала Светка.
Он одобрил:
– Обязательно. Косяками.
– И крабы.
– И они тоже. Смешные, боком ползают. Я тебе самого толстого поймаю.
– Давай дальше.
– Там, сзади, – он указал большим пальцем за плечо, – сплошные скалы, белые, сосны высоченные, а под ними ягод-грибов видимо-невидимо.
– Идет.
Яшка продолжал, ощущая прилив вдохновения:
– Вот тут, – провел он рукой чуть поодаль от костра, где земля показалась пожирнее, – раскопаем огород, насадим картошки и луку.
– Морковки надо обязательно, – вставила девчонка.
– Это зачем?
– Сладкая. И репки.
– Нет, она не пойдет, она не любит, когда тепло. Посадим редиски?
– Идет.
– Вот, а как поспеет, будем так же костерок жечь, только на берегу, картошку печь.
– Так, а жить-то где?
– Шалаш построим. И будет все исключительно хорошо: тепло, пятки в прибое можно греть, и небо синее, а на нем ни облачка.
– И ночью тоже?
– Нет, ночью – как черный бархат. И кругом – ни души!
Светка, подумав, заметила:
– Так хлеба надо и молока. Без молока ни на какой огород сил не хватит. Так что не выйдет, чтобы совсем никого.
Яшка, поразмыслив, предложил завести козу. Светка рассудительно заметила, что с этим животным хлопот полон рот.
– Тогда буду ходить для тебя за молоком, каждое утро, – пообещал Анчутка.
– Это ты загнул, – помолчав, произнесла она, – тебя спозаранку из пушки не разбудить.
– Зачем ты так, – урезонил Яшка, – я ж на работу исправно поднимаюсь.
– Так это потому, что ты неподалеку работаешь, рано не надо, – пояснила она, – а если не надо будет – то не станешь. Тебе же все подавай, чтобы само с неба падало.
Анчутка всерьез обиделся и открыл рот, чтобы сказать гадость, но сообразил, что надо сначала подумать.
А тут, как нельзя кстати, «кино» подоспело. С одной стороны и с другой приближались, сверкая фонарями и золотыми окошками, новенькие электрички. Прямо напротив ребят они сошлись, приветственно перекликнулись – и умчались прочь сказочными скакунами, аж искры сыпались из-под колес. Еще что-то темное продолговатое отвалилось от сияющего поезда, как-то сперва подлетело, точно продолжая стремительное движение, потом, будто спохватившись, отвесно обрушилось на склон, а далее, словно слизняк, поползло под откос.
– Упало, – бездумно повторила Светка. Присмотрелась, вдруг взвизгнула и тотчас зажала рот рукой.
На насыпи распластался человек – головой вперед, ногами к рельсам.
Как всегда после того, как пролетают составы, настала мертвая тишина. Все застыло. Однако на этот раз нарушили покой не вопли лягушек и звон ручья, а неведомый прохожий, который топал со стороны дороги на станцию, беззаботно посвистывая и чертыхаясь, случись на что-то натолкнуться.
Ивняк расступился, и выяснилось, что пришла знакомая личность: Колька Пожарский, точно тощий медведь, вывалился на «дачную» поляну и первым делом ворчливо похвалил Светку.
– Знатно вопишь, как сирена в тумане. Так бы и не пошел вас здесь искать. Отлично замаскировались. С чего тут ор?..
Анчутка молча указал на причину, а Колька сразу и не понял, что это за мешок на насыпи лежит.
– Ох ты, мать честная! Это как же…
Лежал человек так, что живой не сдюжил лежать и пяти минут: верхняя часть тела – прямо, привольно, точно нежась на пляже, а ноги перевернуты и изогнуты, как у куклы на веревочке.
Постояли молча, соображая и таращась. Потом Пожарский спохватился, решив, что надо что-то делать. И, примостившись на гравии, принялся осматривать человека.
Дородный, плотный, в хорошем костюме, волосы редкие длиннее, чем принято… Надо же, мода, что ли, такая пошла? Лежит вниз лицом, оно, должно быть, разбито о камни, кровь текла. Колька, решившись, дотронулся до толстой шеи, там, где воротник отходил от кожи – теплой, но уже по-особенному начинающей холодеть. Ничего не прощупывалось там. Под пальцы попалась какая-то бечевка, потянув ее, Колька вытащил небольшой серебряный крест.
– Ишь ты.
Анчутка, помявшись, подобрался поближе. Без особой охоты, но стоять в стороне и при Светке ему было стыдно.
– Ну как?
– Никак. Мертвый. Он из поезда выпал, так?
– Да, выпал.
Светка, переминаясь с ноги на ногу, благоразумно находясь в кильватере, пискнула:
– За доктором сбегать?
А Анчутка предложил:
– Перевернем, что ли? Посмотрим.
– Что смотреть? Не надо. Еще эту вот, – Николай кивнул на Светку, – откачивать придется. А смотреть там нечего, небось не лицо – каша. И мильтоны вопить будут.
– Будут, – согласился Яшка и зачем-то спросил: – А ты что тут забыл?
Колька вздохнул:
– Два билета в кино пропадают. Хотел вам подарить, да вот не судьба.
– Кина теперь достанет…
– Ладно, хорош болтать. Бегите к будке, вызывайте «ноль-два».
Светка промямлила, что «Оно, конечно, в кино бы хорошо», но, спохватившись, задергала Яшку за рукав:
– Бежим, бежим, скорее! – точно от ее торопливости что-то могло измениться.
Анчутка, сделав пару шагов, остановился и спросил:
– Ты тут останешься?
– А куда ж мне? Покараулю.
– Чтоб не сбежал?
– Аллюр три креста! – прервал друга Пожарский. – Нашел время острить. А желаешь – сам сиди, сторожи.
Яшка, который мертвецов не жаловал, немедленно открестился:
– Э, нет, это не надо, а то мало ли.
– По шее, – посулил Колька, и эти двое с якоря снялись и наконец умчались, куда сказано.
Оставшись один, Пожарский повздыхал и первым делом раздул поярче костер – и от земли, и от ручья шел холод.
Быстро все-таки и бестолково истекают свободные часы.
Покуривая, вороша в огне палочкой, он то и дело поглядывал на темную фигуру на насыпи.
Видел он в своей жизни трупы, и много, в том числе почти на этом самом месте. Они были разные, и такие тоже – изломанные, свернутые и стиснутые, как белье, которое выжимают. Но одно дело, когда война, и совсем иное – когда мир вокруг, прекрасный, весенний.
Колька думал не об этом, странно было не то, что в спокойное время люди продолжают умирать, а то, что необычно лежал этот покойник.
«Руки по швам вытянуты. Как это? Положим, сам решился выпрыгнуть – все равно поневоле клешни выкинешь вперед».
Для проверки он сам представил, каково это – шагнуть в распахнутую дверь несущегося поезда, под откос, прямо на острые камни. Получилось ярко, аж мороз пошел по шкуре, – и вот, руки сами инстинктивно дернулись.
«Даже если сто раз решился самоубиться – все равно руками взмахнешь. А тут как у солдата…»
Колька понимал, что надо смирно сидеть в сторонке, на бревне, греть кости у огня, вздыхать о жизни и ждать власть. Он, честно, так и собирался поступить и даже специально развернул бревно и сел тылом к трупу, но глаза, как у рака, чуть не на ниточках вылезали, норовя заглянуть за спину, и руки чесались, и любопытство разбирало.
«Ну пес с ними, в самом деле, кто узнает? Потом положу, как был».
Он взял и перевернул тело.
«Да-а-а-а. Хорошо, Светки нет. Вот это каша… как будто тормозил лицом. Хотя если на полной скорости плашмя на острые камни – тут и мама родная не узнает».
Лицо изуродовано, а одежда на удивление сохранилась, даже можно видеть, что рубашка была свежая, хорошая, галстук тоже не из промтоваров, переливающийся, а не броский, сплошное бордо. Костюм серый, с брусничной ниткой – прямо как с картинки.
«Дорогой, наверное. И хорошо сидит. На таких жирдяях обычно костюмы топорщатся, а тут… наверное, на заказ шил».
Просвистела, рассыпая огни, электричка, и что-то блеснуло на мертвой руке, что до того хоронилось под толстым боком.
«Оп-па. Вот это номер».
Достав платок, Колька через него ухватился за запястье – так и есть. Кольцо.
«Та самая гайка, – понял парень, рассматривая ее, дутую. – Ну точно. Этот перстень был на пальце у инспектора, с которым акт составляли, на камин у Брусникиных. Он, точно».
Тогда, в комнате тети Тани, он стоял то спиной, то против солнца, протягивая перо и указывая, где расписаться. И Колька его не разглядывал. А теперь присматривайся – не присматривайся, на нем и лица нет – то есть не в переносном, а в самом буквальном смысле. Но и фигура, и руки похожи. И пусть изоленты уже на пальцах нет, но вот поджившие порезы, как от скола плитки, и следы, как от небольших засохших мозолей.
«Надо же, вот только утром видел живым. Молодой ведь мужик, руки гладкие, шея не морщинистая. Что ж, может, прогрессивку какую дали, принял с мужиками лишнего, вышел в тамбур продышаться, заснул и выпал. Жаль, я в акте фамилию не разобрал, вот ишак. Сколько раз говорил: читай, что подписываешь. Правда, он таким почерком корявым писал. Да и пес с ним, бумаги глянут и установят – это если на месте документы… А между прочим, не глянуть ли карманы, раз так».
Ох как руки зачесались. К тому же возникла еще одна мысль, порождавшая нечто вроде азарта: «А ну как не сам? Если опоили, обокрали и вышвырнули? Если обокрали, то почему оставили кольцо, оно-то немало стоит. А может, просто снять не смогли? Плотно сидит на пальце, аж валики на коже по обеим сторонам от кольца».
Пока Колька мучился одновременно чувством долга и любопытством, «дачный» костер чуть не потух. Пока возился с ним, раздувая, пролетела еще одна электричка, – и в свете уже ее фонарей, уже на другой руке мертвеца что-то блеснуло.
«Так, и котлы на месте, – в часах он ничего не понимал, но и коту понятно, что хорошие, – точно не грабеж. Но, может, нужны были не часы. А узнать-то просто: если лопатник на месте…»
Так солидно размышляя, Колька – парень бывалый, твердо знавший, что ничегошеньки нельзя трогать, – потянулся за отворот пиджака мертвеца. Во внутреннем кармане ничего не было, но пальцы тотчас нащупали дырку в подкладке, и уже внизу, между сукном и подкладкой – что-то похожее на портсигар. Выяснилось заодно, что костюм только снаружи понтовый, а подбой очень даже ветхий. Надорвав дряхлые нитки, Николай достал вещицу.
И с возмущением увидел, что это тот самый портсигар, он же рамка, перламутровая с морозом, со стола тети Тани Брусникиной.
«Вот мразь. Хорошо еще, целехонькая, только маленький кусочек выпал, да трещина пошла – наверное, на угол гравия попала. Ворюга. Может, и фото уже выкинул, от греха?»
Колька нажал на замок, открыл и с облегчением вздохнул – целы!
«Вот и славно, – решил Николай, без колебаний отправляя рамку в собственный карман, – верну Брусникиной. А то все эти дознания, протоколы, еще у кого в сейфе потеряется – со мной надежнее».
С еще большей брезгливостью глянул на тело:
«А ты, товарищ, порядочная сволочь».
Только успел заботливо поправить на погибшем пиджак перед тем, как перевернуть тело обратно, как было, за плечом произнесли с дружеской укоризной:
– Ручонки-то убери.
Колька тотчас поднял клешни вверх, соображая: «Видел – не видел?» Не должен бы, темно, и со спины подошел.
Лейтенант Акимов, Сергей Палыч, переводя дух, сдвинул фуражку и вытер лоб.
– Товарищ Пожарский, совесть есть?
Колька соврал:
– Я ничего, я не трогал.
«Вот сейчас скажет – положи на место…»
Однако ничего подобного не прозвучало, Акимов ворчал, но добродушно:
– Не трогал он, ага. Мамке расскажешь, как вернется.
«Не видел», – понял Колька и перевел дух.
– Угу. А вы откуда?
– Дело это не твое, а так – со станции шел, глядь, несутся двое, Яшка со Светкой, глаза на лбу, волосы назад. К Санычу их отправил, пусть уж он опегруппу сориентирует. Не то встретится кто-то вроде Светкиной мамы – вся округа будет знать, что тут ломтями тыщу человек настрогали. Ты какими судьбами тут?
– Я им билеты в кино хотел отдать. На Кадочникова.
– Да, слыхал, хвалят. А чего ж сами не пошли?
Нате, а то сам не знает! Отчим же, в одной же квартире с Ольгой живет. Но чем хорош Палыч – если и демонстрирует удивительную тупость, то быстро исправляется. Так и сейчас вышло:
– Понятно. Снова забузила. Почему ж здесь ребят искал?
– Вы что ж, допрашиваете?
– То как же, – спокойно признался лейтенант.
– Я не…
– Отвечай на вопрос, не маленький.
– Они постоянно тут сидят, вон, на бревне, – Колька махнул рукой в сторону опустевшей «дачи» и костерка, – явка у них тут и исповедальня, друг другу на жизнь плачутся.
Акимов сказал «угу», и Пожарский, расслышав сомнение, проворчал:
– Желаете спросить: билеты где? А вот, – и он показал билеты.
– Ты чего это? – весьма натурально удивился Акимов. – Верю, верю.
Все-таки пусть и незаметно, но осмотрел билеты. Лейтенант ничего такого не думал, не подозревал, он просто знал, что Пожарский – парень надежный, честный, но доверять ему сверх меры не стоит. У него свои представления о том, что льзя, что нельзя.
Колька почему-то о том же подумал, поэтому, подувшись, решил не обижаться, тем более что вот труп, а у трупа – он, Колька Пожарский, урка на условном. Он изобразил раскаяние, готовность оказывать содействие и помогать.
Акимов проверил пульс на запястье лежащего, потом под челюстью, затем бестрепетно глянул зрачки (не побрезговал) и с досадой спросил:
– Ты зачем его перевернул?
– Хотел узнать, не жив ли. Потом еще показалось, что…
– Знаешь, что делать, когда кажется?
– Ну давайте просто обратно перевернем.
– А смысл? И так ясно, что шевелили!
Николай промолчал.
– Так-то. Сейчас опера прибудут – выволочку мне устроят. При тебе произошло?
– Нет, когда я пришел – он уже лежал.
– Вот в такой позе?
– Как выпал из электрички, так и лежал!
Все. Пожарский окончательно обиделся и решил, что дулю еще чего скажет.
– Ну-ну.
Черствый Акимов ничего не заметил, точнее, не пожелал, потому что осматривал тело. Увидел по состоянию кожи, по рукам, по тому, что нетронутым осталось, что человек молодой, едва за тридцать. Волосы отпущены длинновато. На шее, на шнурке – крест, и сам точно поп, упитанный, бедствовать ему не приходится. Одет опрятно и отлично, брюки отглажены до острейшей стрелки. Туфли не так давно начищенные до блеска, новехонькие.
Не похож ни на гуляку, ни на пропойцу, ни на работягу.
– Ты руки его не трогал? – уточнил Акимов.
– Нет.
– Я почему спрашиваю…
– …по швам. Так и было.
Сергей прошил его взглядом, Колька ответил тем же.
Тогда как же выпал он из поезда – солдатиком? Лейтенант прикинул расстояние от трупа до путей, попытался представить траекторию падения тела. «Здесь электричка идет под горку, наверняка несколько ускоряется. Впрочем, почему обязательно предполагать, что он прыгнул? Может, напился чернее грязи, заснул и выпал. Был ли пьян?»
Ну, это без вскрытия не понять. Будь лицо целым, можно было понюхать и компетентно сделать заключение, а к этому месиву носом лезть – слуга покорный. К тому ж сейчас уже не разберешь, в кровавой каше.
– Я тоже сперва подумал, что пьяный выпал из тамбура, – начал было Колька.
– Чтобы эдаким-то бревном вывалиться, надо вусмерть упиться.
«А дважды два – четыре, – и вновь, надувшись, подумал парень, – тоже мне, строит из себя неизвестно что. Дураком надо быть, чтобы не понять, что погиб мужик, не придя в себя».
– По карманам не шарил?
«А то сам не видел», – чуть не сорвалось с языка, но снова сдержался и лишь ответил:
– Не успел.
– Это правильно, не надо хвататься за все руками, а то на тебя ориентировка придет как на подозреваемого.
– В чем?
– Хотя бы в убийстве с целью ограбления.
А сам же полез шарить по карманам – разумеется, зря. Ни документов, ни бумажника, ни даже носового платка. Колька мстительно заметил:
– Ишь, какие разборчивые ворюги. Кольцо на пальце оставили, часы не взяли.
Сергей, крякнув, хотел сделать внушение, но промолчал. Пусть его поумничает. Тяжело с ними – что ним, что с Ольгой. Никак не привыкнешь к тому, что оба здоровые лбы, а внутри как были балбесами обидчивыми, так и остаются. А если еще и поженятся, да такие же дети пойдут – только держись.
Но часы, как он верно заметил, на месте. Да еще какие часы! Колька чиркнул спичкой.
– Это не надо, – заметил лейтенант, – видишь?
Странно, как это Пожарский раньше и не заметил, что крупные светлые цифры и метки на черном фоне так и сияют ярко, зеленым светом. Может, слишком светло было.
– Ух ты, аж глаза режет. Это что за часы такие?
Палыч поправил:
– Это хронограф, дублирующий инструмент, в дополнение компасу и альтиметру.
– Пилотные? Трофейные?
– Само собой.
– Дорогие?
– Кто понимает – ничего не пожалеет.
– Вор, может, не понимал, – предположил, помолчав, Пожарский, – взял что попроще, лопатник да документы. А печатку просто снять не смог, крепко сидит на пальце.
– Печатка-то тоже трофейная, – заметил Акимов, – посвети сюда. Погоди, я сам. – И, достав свою зажигалку, на которой можно было вскипятить чайник, запалил ее. – Видишь?
– Потертость.
– Не потертость, – поправил Сергей, – это как пить дать спиленный орел.
– Дрянь, – Колька сплюнул, – и по доброй воле на руку нацепил, фашист. Поделом, значит, пассажира ссадили.
– Не торопись с выводами.
– Не стану.
– Правильно. Вдруг это хороший человек, а кольцо ему специально нацепили.
– На такую-то сардельку – да тут с маслом не натянешь!
– Может, – поддакнул Акимов, а сам думал, что очень это странно. Молодой, хорошо одетый гражданин гуляет по Москве без документов.
«Странно, и весьма. Значит, кому-то потребовались не цацки, а документы. Для себя, как запасный вариант или чтобы затруднить установление личности, чтобы подольше не опознали. Все возможно».
Колька уже дозрел до того, чтобы сменить гнев на милость и поведать Палычу все – или почти все, хотя бы о встрече у Брусникиных, по поводу дымохода, но тут на поляне стало многолюдно: до «дачи» добралась опергруппа. И Пожарский, которому совершенно не улыбалась роль юного следопыта – помощника милиции, промолчал.
– Ба, знакомые все лица, – капитан, главный опергруппы, первым делом сострил: – Товарищи с окраины в своем репертуаре. Специально народ подтаскиваете к рельсам.
Акимов в долгу не остался, подтвердил:
– Так и есть. То волоком, то на перекладных.
– Ладно, ладно, вам палец в рот не клади. Давайте пока, обеспечьте охрану, а мы тут поработаем.
Подоспел старый знакомый, медик Борис Ефимович Симак, сухой, крошечного роста, шустрый, как воробей, и шибко умный, он, как попугай, выступал по поводу и без повода. Вот и сейчас: осмотрев труп, быстро, бойко, телеграфным стилем надиктовав все, что и без него было очевидно, вынес вердикт, почти безапелляционно:
– Пометим, Волин: на трупе имеются внутренние и внешние повреждения, полученные вследствие выпадения из движущегося транспорта… записали? Характерные для падения с высоты… А смерть наступила часа два назад.
Тут раздался негромкий, но упрямый голос из тьмы:
– Неправда ваша.
Капитан – он, казалось бы, маячил далеко, на насыпи, – немедленно прикрикнул:
– Участковый Акимов! Почему посторонние на месте происшествия?
Симак ничуть не обиделся, напротив, поинтересовался:
– Кто у нас там такой осведомленный? Покажись из тьмы.
Анчутка – похоже, не без чьей-то посторонней помощи – шатнулся вперед.
– Ты кто таков? – благожелательно спросил медик.
– Я-то Яков Канунников, – представился тот, подбоченясь, – свидетель!
– Сами видели? – спросил лейтенант Волин, тихий, спокойный, всезнающий человек.
– На моих глазах все и случилось! И было это минут сорок-пятьдесят назад. Вот и Пожарский может подтвердить.
Вот кто его вытолкнул? Вышел и Колька, был вынужден предстать пред острые птичьи очи.
– Что там насчет того, кто что видел?
– Я не видел, как произошло, – пояснил Пожарский, – я подошел около пятидесяти минут назад, и он только-только выпал…
Медик прервал:
– Ясно, молодцы, хвалю и не оспариваю. Нашли вы его, скажем… сколько времени? А вот, погодите, – он, наклонившись, глянул на часы погибшего, – вот, хорошая немецкая техника, а перед советской галькой спасовала.
– Это гравий, – деликатно вставил Акимов.
– Где?
– На насыпи гравий.
– Какая разница? – высокомерно спросил медик.
– Галька гладкая.
– Все равно разновидность гравия, – прервал самолюбивый Симак, – не важно. Стало быть, ребята, нашли вы его около пятидесяти минут назад. А переворачивать, кстати, не стоило.
Анчутка, поджав губы, покосился на Кольку, тот сделал вид, что не замечает его взгляда.
– Вот, а смерть-то наступила раньше. На это указывает, вот, обратите внимание, степень окоченения и проявляющиеся…
Товарищ Волин мягко прервал:
– Борис Ефимович, не стоит прямо так уж детально.
– И то верно, – согласился медик, – не надо вязнуть в частностях, тем более без вскрытия. В общем, судя по, по… кхе, ну ряду иных признаков, смерть наступила несколько раньше того, как эти вот граждане его нашли.
– На сколько раньше? – спросил Сергей.
– Сложно сказать, но готов спорить, что погиб он не в результате падения.
– А в результате чего, предположительно?
– Много хотите, – заметил Симак, – вскрытие покажет.
– А вы сказали, повреждения…
– Повреждения, сказал, не отказываюсь. Имеются и характерные для случаев выпадения из движущегося поезда, а траектория дает основания полагать, что выпрыгнул он из поезда не сам.
– Это как? – не выдержав, влез в разговор Анчутка.
– Ну как-как. Физику учили в школе?
Яшка увял.
– А учили бы, сообразили, что расстояние от тела до путей невелико, – охотно пояснил тот, – если смоделировать траекторию, то есть основание полагать, что начальный импульс… толчок, проще говоря, никто ему не придавал. Но, как я уже сказал, вскрытие покажет.
Волин рассеянно кивнул, постукивая по зубам карандашом и лишь потом вычерчивая. Тут капитан с насыпи начал выкрикивать какие-то показатели, Волин записывал не их, а то, что сам намерил, причем так, чтобы не видел старший по званию, – благо было уже темно. Фотограф, ворча на слабый свет и чьи-то смешные претензии на перерасход магния, щелкал затвором и сверкал вспышкой. Симак, убедившись, что, кроме Акимова и двух пацанов, никто не слушает, все-таки продолжал, не в силах обуздать любовь к лекциям и дедукции:
– Вы смотрите, смотрите внимательнее, мертвые порой больше говорят, чем живые. Вот, например, я вам скажу, что по профессии погибший электрик и невысокой квалификации.
Pulsuz fraqment bitdi.