Вся эта распрекрасная жизнь оборвалась летом 1914 года, когда началась Мировая война. Подлежавшего призыву «первой очереди» Немова, которому шел 21-й год, забрали в армию. Но ему и тут повезло – он попал в часть, находившуюся на Дальнем Востоке. Судя по косвенным данным, Василий Немов служил в артиллерийских частях Заамурского округа пограничной стражи. В своих записках он пишет о том, что попал в Харбин, где и прослужил первый год войны. Там же в записках упомянуто, что он служил в батарее, а это подразделение артиллерии, соответствующее пехотной роте.
Осенью 1915 года была сформирована 1-я Заамурская артиллерийская бригада, которую перебросили на Запад, включив в состав 9-й армии Юго-Западного фронта, командование которым в марте 1916 года принял генерал Брусилов. И опять в ход идет география – Немов упоминает город Каменец-Подольский, где ему довелось «тянуть армейскую лямку». По понятной причине он умолчал о визите в Каменец государя императора Николая Александровича, Самодержца Всероссийского, инспектировавшего войска перед готовившимся наступлением. А рассказать бы ему было что!
Вечером 28 марта 1916 года Николай II прибыл на личном поезде в город. На перроне его встречал почетный караул, приветствовали, обнажив головы, «отцы города» во главе с генерал-губернатором. Когда государь вышел на перрон, на звонницах городских церквей ударили в колокола. От православных храмов не отставали католические костелы и собор Армянской церкви. Не имевшие обычая колокольного звона иудеи не звонили, но в городских синагогах по случаю визита монарха свершались торжественные богослужения.
Утром 29 марта император и командующий в сопровождении свиты на нескольких автомобилях совершали объезд войск. Линия фронта проходила недалеко от города, и Каменец-Подольский неоднократно подвергался авиационным налетам. От бомб, сбрасываемых с немецких и австрийских аэропланов, пострадали многие здания города, и при проезде императорского кортежа по Каменцу можно было заметить, что некоторые дома так и стоят без стекол.
Части 3-й Заамурской дивизии, 9 и 11-го армейских корпусов выстроились на выгоне у дороги, ведущей к Голоскову и Проскурову. Скопление войск и движение автомобильного кортежа было замечено наблюдателем с поднятого противником аэростата. Австрийские аэропланы «Таубе» и «Альбатрос» пытались атаковать автомобили императорской свиты и выстроившиеся для встречи высочайших особ войска. Русская зенитная артиллерия открыла огонь по вражеским бомбардировщикам, не давая им возможность приблизиться и сбросить бомбы, а подоспевшие русские истребители «Ньюпор» заставили противника ретироваться. Это происшествие никак не отразилось на поведении государя. Казалось, он совершенно не замечал опасности, грозившей ему, и вернулся в Каменец, только завершив объезд частей.
На другой день, 30 марта 1916 года, состоялся парад 3-й Заамурской дивизии и 2-го армейского корпуса. Облаченный в форму полковника Павлодарского полка, с Георгиевским крестом на груди, подтянутый и стройный, Николай II, ловко и умело управляя конем, верхом объехал полки. Солдаты, винтовки которых находились в положении «на караул!», приветствовали его криками «ура!».
Потом части продефилировали церемониальным маршем. Парад принимали стоявшие на крыльце Мариинской женской гимназии император, генерал Брусилов и министр двора граф Фредерикс со свитой. Войска двинулись вниз по улице, прошли по Новоплановскому мосту, Старому городу и по селу Довжок. Прямиком с парада они отправились на боевые позиции, те самые, которые станут «исходным рубежом» в конце мая, когда начнется крупномасштабное наступление, вошедшее в историю под названием Брусиловский прорыв.
В ходе тяжелейших боев, увенчавшихся грандиозной победой русского оружия, Василию Немову посчастливилось выжить. В декабре 1916 года 9-я армия с Юго-Западного фронта была переброшена южнее, в Румынию, правительство которой вступило в войну на стороне стран Антанты летом 1916-го. За несколько месяцев боевых действий румынская армия была разгромлена и под ударами австро-венгерских войск спешно отступала к русской границе. Так появился Румынский фронт русской армии, в состав которого попала и победоносная 9-я армия. Совместными действиями румынских и русских войск противник был остановлен на реке Сирет, фронт стабилизировался.
Штаб фронта находился в Яссах, где обосновалось и правительство Румынии, объявившее город временной столицей после того, как «австрияки» оккупировали Бухарест. Как «фронт встал», часть Немова отвели в тыл, расположив в окрестностях Кишинева, ставшего тыловой базой фронта. Там находились госпитали, склады, мастерские и иные службы обеспечения. Оттуда, из-под Кишинева, Немова штаб полка командировал в Москву для закупки канцелярских принадлежностей.
Почему выбор пал на него? Человек бывалый. Призван из столицы. Разбирается в железнодорожных маршрутах. Язык подвешен. Но, пожалуй, главное было то, что Немов с его-то «поставленным» голосом был батарейным запевалой, а когда в боях наступало затишье, он охотно пел для сослуживцев по батарее и дивизиону8. Запевалы и затейники всегда ценятся в военной службе. Они, что называется, на виду у начальства. Словом, Немова в полку знали и ему доверяли. Зима 1917 года ожидалась спокойная. На фронте затишье. Вот и решили послать его для закупок.
Так и вышло, что Февральская революция застала Василия Васильевича в Москве, куда он был командирован с Румынского фронта. В полк Немов вернулся, переполненный впечатлениями от событий, свидетелем которых стал. Привез с собой газеты, листовки разных партий. Его жадно расспрашивали про то, как да что там, в тылу, в Москве этой самой и в Петрограде,9 когда война кончится, что там насчет земли???
Во многом неожиданно для себя рядовой Немов разом превратился в важную фигуру – стал человеком, который «сам все видел своими глазами, сам все слышал своими ушами». На волне этой популярности товарищи выбрали Василия в полковой Комитет. По тем временам Комитет был реальной силой, обладал властью и вмешивался в дела управления полком. Насколько вмешивался? Настолько, что командованию приходилось согласовывать свои действия с выборными «комитетчиками». Без их утверждения никакой приказ вышестоящего штаба нельзя было исполнять. Власть Комитета простиралась так далеко, что его представители, и Немов в их числе, «реквизировали в пользу солдат офицерскую кассу». На эти деньги решили заказать солдатам плащи. Для обеспечения сослуживцев вещевым довольствием Немов летом 1917 года был снова командирован в Москву, уже как выборное лицо, от полкового Комитета. Плащи он заказал, да пока они шились, много чего произошло. Кое-что заприметив еще по дороге, а потом, находясь в Москве, рассмотрев ситуацию внимательнее, Василий Васильевич поступил так, как многие тогда.
Полувеком позже в газетном интервью он «напустил тумана». Дескать, воевал, участвовал в Брусиловском прорыве, а потом… в 1920 году дебютировал на коломенской сцене. В записках Василий Васильевич сообщает больше, но все равно путано. Одной строчкой. Пишет, что, пока шились плащи, он уехал в Горы, где примкнул к театральному кружку. И то сказать, как еще можно написать о мягко говоря «самовольном оставлении части»!? А говоря без выкрутасов, о дезертирстве. В военное время.
Но подождем бросать в солдата булыжники патриотических обвинений. Нужно ведь понимать, что война к тому времени всем обрыдла до последней степени крайности. Конца-краю ей видно не было, а тут революция. Лозунг Временного правительства «война до победного конца». Была предпринята попытка наступать летом 1917 года, чтобы добить немцев, истекавших кровью на двух фронтах, но наступление провалилось, войска понесли большие потери. Революционные партии с одной стороны, правые с другой яростно критиковали Временное правительство. В июле 1917-го большевики предприняли попытку вооруженного переворота в столице, но мятеж подавили силами гвардейских полков. Верхушку большевистской партии обвинили в связях с немецким Генштабом и в антигосударственной деятельности. Военная контрразведка петроградского гарнизона произвела задержания нескольких видных организаторов мятежа. По ее представлению были выданы ордера на арест Ленина и людей из его ближайшего окружения. Они скрылись, перейдя на нелегальное положение. Их объявили в розыск как германских агентов.
Газеты пестрили требованиями «навести порядок». Правительство обещало. Неудачу июньского наступления военное командование объясняло развалом военной дисциплины в армии, чему, по мнению высоких армейских чинов, не в последнюю очередь способствовали полковые комитеты. Ставший верховным главнокомандующим генерал Корнилов своим приказом восстановил в прифронтовой полосе смертную казнь для нижних чинов за отказ исполнять команды офицеров, ввел военную цензуру и предложил создать специальные лагеря для нарушителей дисциплины.
Почуяв прямую угрозу для себя как полкового «комитетчика», успевшего отметиться общественной активностью, Василий Немов почел за благо в свою часть не возвращаться. За дезертирство полагался расстрел, но для этого надо было его еще поймать. С фронта тогда бежали многие. В тылах царила неразбериха, характерная для времен больших перемен. Шансы у дезертиров были неплохие, если не делать глупостей.
Рассудив здраво, Василий решил, что искать его будут в первую очередь в Петрограде, откуда он был призван, а потому подался из Москвы совсем в другую сторону. Он надеялся первое время отсидеться в родном селе, а там видно будет. На жаргоне того времени это называлось «примениться к местности».
В Горах, где он, уехав еще мальчишкой, не был более десятка лет, про жизненные обстоятельства солдата Василия Немова знали только с его же слов. Выданная Комитетом и заверенная полковой канцелярией бумажка, удостоверявшая тот факт, что рядовой Немов командирован в Москву по служебной надобности, у него имелась. Искать его в дальнем углу Коломенского уезда никто не спешил.
Да и кому искать-то было? Полицию и жандармерию Временный комитет Государственной думы, взявший на себя функции управления страной, расформировал. Новая милиция, наспех собранная из студентов, гимназистов, чиновников и прочих дилетантов, не могла справиться с наведением порядка в Коломне, а уж до дальних сел и вовсе руки не доходили.
К тому же в России кипели политические страсти. Партии готовились к борьбе за власть на предстоящем Учредительном собрании. Все мысли были устремлены в будущее, о настоящем мало кто заботился, все откладывая на потом. Вот выберут правительство, закончится война, и тогда уж…
В этой мутной воде если и был риск попасться Василию Немову, то разве что случайно. Облавы на дезертиров время от времени проводили, но городским милиционерам поймать кого-то на селе было трудновато. «Своих» от «чужих» крестьяне прятали испокон веку. А местным милиционерам «там было жить», они это помнили крепко.
Словом, расчет оказался верен – вполне благополучно прокантовавшись в Горах три месяца, Василий дождался падения Временного правительства, свергнутого большевиками, после чего скрываться ему никакой нужды не стало. Однако… Именно с этого момента в биографии Немова растекается «белое пятно», которое простирается аж до 1920 года.
Чем Василий Васильевич занимался в эпоху «военного коммунизма» и Гражданской войны? Как зарабатывал хлеб насущный? Из всех подробностей об этом времени сам Василий Васильевич рассказывал, что в 1920 году он дебютировал на коломенской сцене, сыграв Аркашку Счастливцева в спектакле по пьесе «Лес» Н. Островского. В Красной армии Немов не служил, в Гражданской войне не участвовал. Про это, уж поверьте, в советское время помянули бы непременно. Такое являлось предметом гордости. Почему его – фронтовика с боевым опытом, артиллериста, по здоровью и возрасту вполне годного к строевой, – не мобилизовали в 1919–1920 годах, когда в Красную армию «гребли всех подряд», совершенно не ясно. Он про это ничего не сообщает. И про многое другое тоже. На фоне того, что и без него известно о тех временах – голод, бессолица10, Гражданская война, карточная система, тиф, грипп-испанка, мобилизация, трудовая повинность, хронология бытия Василия Немова прорисовывается с большим трудом. Этакий пунктир биографии с долгими временными разрывами.
Свой рассказ о сельском житье Немов начинает с того, что примкнул к театральному кружку при земской школе. Когда это произошло – сказать трудно. Только по ряду косвенных признаков можно предположить, что это случилось уже после Октябрьской революции, но не ранее 1920 года11.
Можно сказать, он вернулся к родным пенатам. И вот тут обнаруживается интересный поворот сюжета. Когда Василий еще мальчиком бегал в эту самую школу, русский язык в ней преподавал Николай Николаевич Покровский12, тот самый, который руководил и хором, в котором Вася выучился петь так, что смог пристроиться на левый клирос Исаакиевского собора в Санкт-Петербурге.
После отъезда Васи Немова в Петербург жизнь в земской школе шла своим чередом. Причем одним только учением дела в ней не заканчивались. При школе сложился довольно серьезный театральный кружок, располагавший значительными средствами. Судить мы об этом можем не с чьих-то слов, а по подборке документов, составленных главным полицейским чином Горской волости урядником Шамраем, к которому необходимо было обращаться за разрешением, устраивая спектакль, концерт или спортивное состязание. Сам же урядник составлял отчет о том, как дозволенное им мероприятие прошло. Эта бюрократическая волынка отравляет насущное бытие, но всегда идет на пользу историкам, исследующим старину. И что же мы видим в делах господина полицейского урядника? А вот что! Силами горского Общества любителей хорового пения 22 февраля 1913 года в земской школе был поставлен спектакль по пьесам Коныгина «Жертва энтузиазма» и «Охота пуще неволи, или Хочу быть актером» И. Чернышева. Распорядителем дела по устройству спектакля выступал учитель земской школы Николай Николаевич Покровский. Билеты и афиши печатались в Коломне, в скоропечатне и литографии «Наследники П. В. Кулагина». Продан был 281 билет. За чай и закуску актерам, взятым в магазине Кузнецова в Озерах, уплатили 7 рублей 97 копеек13. За игру на гармони аккомпаниатору Семену Рязанкину уплатили 5 рублей, а за разбитое по ходу спектакля стекло в окне школы было внесено 63 копейки.
Это же общество давало спектакль в помещении земской школы 19 апреля 1913 года. Распоряжался снова учитель Покровский, пригласивший труппу заезжих актеров антрепренера Лилина-Якоби, а в качестве режиссера подвизался Сергей Перфильев. Господам артистам заплатили 25 рублей за игру. Да еще 24 рубля пришлось выложить за проезд труппы по железной дороге. От станции гастролеров на подводе вез Федор Карякин, а Иван Кондратов на другой телеге доставил реквизит. Музыкальное сопровождение снова обеспечивал игрой на гармонике Сергей Рязанкин, получивший от господина Покровского 5 рублей.
К тому времени, когда в Горах объявился рванувший с фронта Немов, театральным кружком руководила учительница Филиппова, которой отчаянно не хватало исполнителей мужских ролей. Дело дошло до того, что, ставя чеховского «Медведя», в роли старого слуги Луки пробовали выпускать на сцену женщину, богато одаренную природной статью. Ее пытались гримировать под мужчину, но выходило только хуже. Наклеенные усы и бакенбарды никак не гармонировали с внушительного размера бюстом.
В этом кружке подвизалась и сестра Немова, и по ее просьбе Василий суфлировал, подсказывая исполнителям текст. Видя всю нелепость положений в сценах с грудастым Лукой, вняв просьбам Филипповой и войдя в положение «господ любителей», Немов согласился сыграть в спектакле роль старого слуги. Ролька небольшая, характерная. Невеликого опыта Василия Немова на нее вполне хватило. Он сыграл «от души», и у него все получилось. Этот вполне локальный успех на сцене любительского театра в родном селе сильно повлиял на Немова, который, по его же словам, после этого Луки в «Медведе» уверился в своем таланте и просто-таки «заболел театральной игрой». Ему отчаянно захотелось стать актером.
Вот в это можно поверить стопроцентно. Очень может быть, давно зревшее в нем нашло выход. К тому же кроме актерского дара открылся у Василия талант организатора.
По горским меркам был Вася Немов «столичной штучкой», человеком, повидавшим многое. Очень скоро, оттеснив учительницу Филиппову, которой и кроме театра дел в школе хватало, стал Василий лидером театрального кружка, пополнившегося такими же, как он сам, «возвращенцами». Многие из тех, кто в прежние времена уходили из Гор в Москву или Коломну на заработки, возвращались обратно. В голодное и опасное время в селе прожить было проще.
Памятуя уроки Фигнера и Дворищева, Немов поставил спектакли по пьесам «Бедность не порок» и «В чужом пиру похмелье» Островского, «Крестьяне» и «Король жизни» Софьи Белой, «Перепуганные» Невеждина и еще какие-то, какие именно за давностью лет Немов уже и не помнил.
В то бедное на развлечения время такая театральная самодеятельность имела огромный успех. Параллельно с горской труппой Немов в соседнем большом промышленном селе Озеры, где было несколько ткацких фабрик, создал драматический коллектив, с которым смог поставить шесть спектаклей. О нем заговорили в уезде! Вскоре Василий перебрался в Коломну, поступил на Коломзавод, а вечерами занимался в театре при доме Красной армии. Самодеятельных артистов и режиссеров подкармливали – им полагался паек, что в то голодное время приходилось весьма кстати.
Перемещение увлеченного театром молодого дилетанта из Озер в уездный город произошло вполне закономерно. Традиции любительского театра в Коломне сформировались задолго до революции и смены общественно-политической формации государства. В те поры люди совсем не творческих профессий – рабочие, служащие, торговцы, военные – не ждали, когда кто-то станет их развлекать. Сами выходили из положения. Умение хорошо петь или играть на каком-нибудь музыкальном инструменте было очень престижно. Гармошка, мандолина, балалайка, гитара, труба, кларнет или скрипка были во многих «простых» домах. Люди побогаче обзаводились своими пианино, а то и роялями.
Те, кто мог себе позволить, брали уроки у учителей музыки и вокала. Люди победнее и попроще учились сами, по всяким самоучителям. При школах, училищах, гимназиях, где обычно устраивались музыкальные кружки. Повзрослев, «виртуозили», уже совершенствуясь самостоятельно, кому как бог на душу положит.
Музыкантов и певцов привечали в компаниях, к ним проявляли благосклонность девицы. Умевшая петь и играть на инструментах девушка имела больше шансов удачно выйти замуж. Такие невесты особо ценились.
В общественных собраниях и в частных домах устраивались декламации и чтение новых пьес, опубликованных в журналах, «на голоса». Чрезвычайно популярен был тогда жанр «живые картины» – род статической пантомимы, когда несколько человек в декорациях и костюмах замирали в позах, копируя картины знаменитых художников или скульптурные группы. С живыми картинами успешно конкурировали любительские спектакли. Обычно это была летняя забава, особенность дачного сезона, когда устроить подобие сцены на свежем воздухе было проще. Зимой приходилось искать места в городских клубах, договариваясь со старшинами, сходится в домах, имевших просторные комнаты.
Люди творческие, увлеченные общими интересами, всегда стремятся сплотиться. Поэтому вполне закономерно, что еще на рубеже XIX и XX веков в селе Боброво, большая часть населения которого была так или иначе связана с Коломзаводом, возникли несколько кружков музыкантов, певцов, актеров-любителей. Для того чтобы поддержать эти благие начинания, на личные деньги основателя завода Аманда Струве и директора Антона Лессинга в Боброво выстроили то, что тогда было принято называть «Народный дом». Подобные общедоступные культурно-просветительские учреждения, род открытого для посещений клуба, тогда устраивали практически повсеместно. Народные дома были и государственные, и земские, и частные. Название их варьировались, но суть оставалась та же.
По проекту знаменитого московского архитектора Максима Карловича Геппенера в 1898 году на окраине села Боброво возвели большое деревянное здание с башенками, похожее то ли на замок, то ли на сказочный дворец. Место было выбрано с большим умом. С одной стороны до самой станции «Голутвин», зажатые между Рязанским шоссе и линией железной дороги, тянулись кривоватые улочки с переулочками старого села Боброво, а с другой стороны от заводского клуба ровными рядами, разбитые на правильные участки, выросли усадьбы и дома поселка, названного Новая стройка. Это была частная застройка рабочих завода, перебиравшихся на жительство в город из окрестных деревень. Строительство домов субсидировалось заводской администрацией, дававшей кредит на льготных условиях, помогавшей материалами и рабочей силой. Следы этой деятельности заметны до сих пор, и в XXI веке, – поставленные артелями заводских плотников дома простояли полтораста лет, и в них до сих пор живут потомки тех, кто строил «при хозяине»14.
В здании, построенном по проекту Геппенера, имелась театральная сцена, большой зрительный зал с рядами кресел и балконом-галеркой. С тыльной стороны сцены находились гримерные комнаты и реквизиторская. К зрительному залу примыкали прекрасный буфет, курительная комната. В одном из крыльев дома помещалась вместительная читальня с библиотекой15. При входе расположилась гардеробная. Здание было подключено к системам водопровода, канализации и электрической сети Коломзавода. Котельная была своя, она обеспечивала паровое отопление зимой. Все это по тем временам было роскошью технического прогресса, воплощенными грезами Жюля Верна. В Коломне о таком могли только мечтать!
Какого-то единого названия у этого очага культуры не было. Называли его и Театром Струве, и Бобровским, Голутвинским театром, Театром Коломзавода, Театром народных развлечений. Как видно, во всех названиях слово «театр» превалировало, но не театром единым жив был этот клуб или Народный дом, называйте, как хотите. Там же, при Бобровском театре, базировалось КГО – Коломенское гимнастическое общество, сплотившее различные спортивные кружки и команды, выступавшие под его знаменами. Прямо возле здания Бобровского театра, недалеко от его крыльца, разметили первое во всей округе футбольное поле, и с 1906 года заводская команда выступала в первенстве города. Зимой на той же площадке бились в русский хоккей и устраивали каток. Вокруг этого места само собой возникло «гульбище» – место встреч и свиданий. То, что называется «променад».
При театре занимались два хора любителей пения, дававших концерты. Заводской духовой оркестр славился на всю округу16. Зимой в помещениях Бобровского театра после спектаклей устраивались танцевальные вечера, продолжавшиеся до двух часов ночи. Летом коломзаводские «духовики» играли на танцевальной площадке подле театра17. Заводской оркестр «держал марку», и кого попало в него не брали. Только по конкурсу, на освободившееся место. А чтобы попасть на конкурсное прослушивание, нужна была протекция знакомых, а лучше родственников, уже играющих в оркестре. И все же на особом положении был театр. Под благоденственной сенью клуба, всячески поощряемый к тому дирекцией завода, процветал драматический кружок из заводских любителей. Впрочем, в отличие от заводского оркестра с его семейно-клановыми традициями, правила приема в заводскую труппу были довольно демократичны. Кроме рабочих, служащих, техников и инженеров, занятых на заводе, не отказывали и «горожанам»18. Настоящей звездой труппы стал коломенский гимназист Доброхотов, «обладавший роскошным баритоном, демоническими кудрями и шаляпинской фразировкой». Таким этот молодец запомнился философу-неокантианту Фёдору Августовичу Степуну, отбывавшему в Коломне воинскую повинность и служащему вольноопределяющимся в 5-м мортирном полку19. На подмостках коломзаводского театра подвизался один из коломенских частных полицейских приставов20 господин Энгелейко, чье имя сохранилось на нескольких афишах.
Спектакли давали по воскресеньям, и только за первый сезон 1899 года на сцене рабочего театра было поставлено 30 спектаклей разного жанра, посещение которых было платным. Цена билетов колебалась от 10 копеек на галерке до 1 рубля 65 копеек в первых рядах кресел партера. Зрители приходили в лучших нарядах – «себя показать, на людей поглядеть». Во время великого поста, когда нигде в России спектакли не игрались, в театре проводились народные чтения с показом «туманных картин» – аналога современных слайдов.
Служившие на заводе господа инженеры, техники, финансисты и управленцы были большей частью приезжими. Учились они в столицах и в крупных городах. До приезда в Коломну многие работали в европейских странах и в США. Словом, люди это были видавшие виды и располагавшие недурными средствами. Для собственных удовольствий они не скупились. По инициативе коломзаводских культуртрегеров было учреждено «Общество народных развлечений при коломенском машиностроительном заводе», от имени которого приглашали на гастроли артистов московских театров и заезжих знаменитостей.
Вот что нам сообщают афиши заводского театра в селе Боброво:
«В воскресенье 13 января 1913 года в помещении «Общества народных развлечений при коломенском машиностроительном заводе» артистами московских театров при участии известной артистки театра Незлобина Елизаветы Тимофеевны Жихаревой и артиста московского императорского Малого театра Михаила Францевича Ленина представлен будет спектакль «Огни Ивановой ночи», драма в 4-х действиях сочинения Зудермана, перевод Саблина.
Начало спектакля в 8 часов вечера. Играет оркестр под управлением Б. Е. Плуталова21»22.
Спустя неделю после представления публике «Огней Ивановой ночи» – 20 января 1913 года, в помещении «Общества народных развлечений при Коломенском машиностроительном заводе» артисты московских театров с участием известных артистов московского императорского Малого театра К. И. Алексеевой, А. В. Васенина и театра Ф. А. Корша представили публике спектакль в жанре «дивертисмент».
В первом отделении сыграли 1 и 2-й акты грибоедовской пьесы в стихах «Горе от ума».
После антракта «давали» второе действие спектакля «Лес» Островского.
Костюмы были от костюмерной мастерской Михайлова в Москве.
Спектакль начинался в 8 часов вечера, а по его окончании по традиции были танцы, продолжавшиеся до 2-х часов ночи. Заблаговременно билеты можно было получить у Н. А. Золотарского. Играл оркестр «Общества народных развлечений» под управлением Плуталова23.