Kitabı oxu: «Мимоходом»

Şrift:

Любимой моей сестре Майе

Часть и целое

Перед вами, уважаемые читатели, необычная книга. Состоит она из коротких новелл, которые автор, известный ростовский прозаик и врач Вениамин Кисилевский, чуть ли не каждый день публиковал в социальной сети Фейсбук, делясь с аудиторией своими наблюдениями и размышлениями. Читатели, как положено, ставили лайки и комментировали текст. Зачастую возникали острые дискуссии. Кто-то откликался собственными наблюдениями и мыслями, иногда уходя далеко в сторону от прочитанного. Но это всегда было интересно, и всегда триггером для подобных дискуссий был рассказ Кисилевского.

Вам в этой книге предоставляется возможность познакомиться только, так сказать, с первоисточниками. Но я не сомневаюсь, что у вас непременно возникнет желание поговорить и поспорить. И тогда вы дадите прочесть эту книгу родственникам и знакомым, а потом уже будете спорить с ними хоть до хрипоты и благодарить за это автора.

И ещё. Я уверена, что из мозаики рассказов, вошедших в книгу «Мимоходом», складывается объёмная картина нашей сегодняшней жизни, познакомиться с которой будет весьма интересно будущим поколениям читателей. Так что книге этой, несомненно, суждена долгая и счастливая жизнь.

Марина Стукалова

Вместо предисловия

Четыре года тому назад надумал я завести себе рубрику, назвав её «Мимоходом». Нечто вроде безразмерной записной книжки. Впечатления от чего-то увиденного, услышанного, вспомнившегося, что-то подумалось, что-то затронуло. Многие эти поделки показывал затем на своей фейсбучной страничке. Когда появилась возможность объединить их под одной книжной обложкой, возникла проблема отбора и, главное, оформления. Прежде всего, в какой последовательности размещать эти маленькие рассказики. Тут и разница во времени написания, и значимость событий, один ковид, пандемия чего стоят или начавшаяся СВО. К тому же несоответствие их по жанру – от комического до трагического, неминуемые повторы сюжетов, ситуаций, да только ли. И вообще немало среди них однодневок, написанных, что называется, на злобу (или доброту) дня. Ещё и от настроения зависело. И решил не заморачиваться, расположить их так, как они сами выстроились друг за дружкой в папке ноутбука – по алфавиту. Хоть и понимал, что не в пользу это восприятию, толкованию, да и просто затруднит чтение. Опять же мимоходом получилось, никуда, видать, не деться.

Автограф

Трамвай был полупустой, сел я в конце вагона возле окна. На следующей остановке вошла молодая женщина, лицо её показалось мне знакомым. Память на лица у меня слабовата, поэтому давно взял за обыкновение на всякий случай здороваться, если подозреваю знакомство, чтобы, как не однажды бывало, не пришлось запаздывать, когда женщина первой поприветствует меня. Но сейчас сомневаться не приходилось – она, высмотрев меня, радостно, узнающе улыбнулась. А я, соответственно, издалека кивнул ей. И тут же сообразил, откуда мне знакомо её лицо. Вылитая молодая Инна Чурикова в фильме «Начало»– те же блаженные глаза и, особенно, улыбка. Чурикова, поющая ля-ля-ля-ля с Куравлёвым, конечно, не в роли Жанны д’Арк.

А женщина, по-своему истолковав этот мой жест, засеменила ко мне, пристроилась на сиденье рядом, улыбнулась совсем уже восторженно:

– Вы меня тоже, значит, запомнили? Как это хорошо!

– Чего ж плохого, – нейтрально отозвался я.

– А я вас тоже сразу узнала, хоть вы и с бородой! – веселилась она во все свои розовые дёсны. – Это же вы, правда?

– Это действительно я, – признался.

– Вы ведь у нас раньше выступали, книжку мне подписали, правда?

– Не исключено, – и это не стал я отрицать. Опять же на всякий случай спросил – А какую книжку?

– Ой, сейчас прямо не вспомню! – игриво схватилась она за щёки. – Красивая такая книжка, цветная, с картинкой! Для бабушки!

– Почему для бабушки?

– Она вас знаете как любит! Она как узнала, что вы у нас будете, велела без книжки с вашей подписью, если продавать будут, домой не возвращаться! – Поспешно добавила – Но я вас тоже люблю, не думайте. У нас все вас любят, даже которые совсем ничего не читают и вообще, по телевизору вас видели! Надо же, в трамвае встретила! А вы куда едете?

Этого только не хватало. Ехать было ещё три остановки, а мне от одного лишь её голоса жить расхотелось. Сказал, что сейчас выхожу.

– Жалко как, – изобразила она мусиньку, – даже не поговорили ни о чём толком. – Вот буду рассказывать… О! – встрепенулась. – Сейчас чего-нибудь найду! – Раскрыла сумку, покопалась в ней, что-то досадливо бормоча себе под нос, затем вытащила какую-то, похоже, квитанцию, протянула мне. – Извините, ничего другого подходящего нет, вы уж тут на обороте, где чисто. Зато ручка, повезло, у меня как раз есть, подпишитесь мне, пожалуйста.

Я черканул, привстал, давая ей понять, чтобы посторонилась.

– Во, здорово! – восхитилась она, разглядывая мою закорючку. – Девки наши обзавидуются, когда увидят! А уж бабушка-то – слов нет! Как узнают, что я с Данилой Корецким вместе в трамвае ехала, что сразу узнали вы меня и сами к себе позвали, не поверят же!

Ангел

Любопытный услышал диалог девушки с парнем, севших на скамейку неподалёку от меня. Молодые, симпатичные ребята, особенно девушка была хороша – ясноглазая, улыбчивая. Она что-то сказала ему, он засветился, чмокнул её в щеку, сказал:

– Ты мой ангел.

Она – вдруг:

– Пожалуйста, никогда не называй меня так. Не хочу быть твоим ангелом.

– Почему не хочешь? – удивился он.

– Потому что ангел – бесполое существо. А я не хочу быть для тебя бесполым существом.

Надо же, мне это никогда не приходило в голову, хотя несчётно и читал, и слышал, как называют друг друга ангелами, желая тем выказать собеседнику своё восхищение, один из самых действенных комплиментов. Притом что, как и несчётное же количество других, знал, конечно, что ангелы, посланники Божьи, существа духовные, бесплотные.

Арабские носки

Приходила М. У неё проблемы, жаловалась. Познакомились мы лет двадцать тому назад. Заявилась ко мне домой, принесла свои стихи, попросила не только почитать, но и посодействовать их публикации. Сначала, подивившись такой бесцеремонности, вознамерился я сказать, что не смогу ей быть полезным, затем вдруг передумал. Очень уж была она потешная. Не старше восемнадцати, больше на мальчишку похожа, худая, долговязая, заикается, на полыхавшем лице два таращившихся сливовых глаза. Стихи я взял, предупредил, что к публикациям никакого отношения не имею, но почитаю, пусть она через два-три дня позвонит, дал ей номер своего телефона. О дальнейшей её литературной судьбе умолчу, скажу только, что те стихи соответствовали автору, такие же неожиданные, взбалмошные, пестреющие восклицательными знаками. Общение же наше на том не прервалось, и по сей день. Стихи она давно не пишет, трудится сейчас в службе социальной защиты, мама двух девчонок, но по-прежнему заводная, заполошная, с неизбывными охами да ахами. Встречаемся мы нечасто, в большинстве своём по связанным со здоровьем поводам. Общение с ней всегда мне приятно, умница она и разумница, но на диво при всём при том доверчива и легковерна. Очень люблю её разыгрывать, подначивать, нести какую-нибудь ахинею, дабы поглядеть, как изумляется она, как пылко радуется или негодует.

В этот раз пожаловалась, что просто беда у неё со сном, снотворные принимает, но толку от них никакого. Поинтересовался я, зачем на запястье носит она красную нитку. Для того, сказала, чтобы давление не повышалось, знающий человек рекомендовал. На вопрос мой помогает ли, ответила, что не очень-то, но, как знать, вдруг без неё скакнуло бы ещё выше, верит она тому человеку. А что, – озаботилась, – не помогает такая нитка? Ответил ей, что, если верит, обязательно должна помочь. Нередко-де тут вовсе не в вере дело: такие есть из глубины веков к нам пришедшие, из поколения в поколение передающиеся целительные средства, которые не только помогают, но и жизнь порой сохранят. И тайну эту знают и хранят лишь избранные, передают её по наследству, из рода в род. Вот, например, та же бессонница. Я тоже раньше мучился ею. Но, когда в Израиле был, сказал мне такой же знающий человек, что живёт в Назарете один старый араб, который тайну эту ведает, излечивает от плохого сна. Попасть к нему очень трудно, люди месяцами дожидаются, но он того араба хорошо знает, договорится с ним. Спросил я, сколько это стоить будет, оказалось, что денег тот не берёт, а должен проситель спеть. Понравится пение – поможет араб. Нет – значит, нет. И не зависит это ни от красоты песни, ни от голоса поющего, ни от слуха его, у него какие-то свои непостижимые предпочтения. Но и это не всё. Если понравится ему пение— велит затем станцевать. Если и танец по душе придётся, тогда и дарит он эти носки. А если очень понравится, так и две пары.

– Какие носки? – глазами захлопала.

– С виду обыкновенные, – сказал ей. – Однако чудодейственно сон творящие. Я на себе испытал, действует безотказно.

– Значит, очень понравились вы ему, раз дал он вам такие носки?

– Даже две пары, – скромно погордился я.

– Здорово! – восхитилась ещё больше. – А зачем две?

– Особая заслуга. Чтобы этот его избранник сам мог, если пожелает, вторые тоже кому-нибудь подарить. Но тут уж не навсегда, на время. При условии, что и ему понравится, как споют и станцуют.

– А насколько другому дарит?

– Пока не захочет вернуть себе. Или когда тот, кому подарил, сам возвратит.

– Обалдеть можно! И вы теперь всю ночь спите, не просыпаясь?

– Всяко, конечно, бывает, но никакого сравнения с тем, что прежде было. А вот тот, кому я эти вторые носки подарил, как раз вчера вернул их, уже они ему без надобности.

– И вы… вы… теперь можете их кому-нибудь другому… – Не договорила, засмущалась.

– Могу, вообще-то, – затуманился я, – но ты же понимаешь как. Иначе пользы от них не дождаться.

– Я сначала должна спеть, а потом, если вам понравится, ещё и сплясать?

Я лишь безысходно развёл руками: не от меня сие зависит.

– Но ведь я… я… – завздыхала она.

– Я же сказал, – пришёл ей на помощь, – голос и слух роли не играют, главное – впечатлить.

– А вам какие песни больше нравятся?

– Если откровенно, больше оперу люблю. Вот, к примеру, арию Ленского. Самая моя любимая, это уж наверняка будет. Знаешь такую?

– Ну, немного знаю. Так она же… мужская… и вообще…

Знала бы, чего мне всё это время стоило, чтобы не прыснуть со смеху, не выдать себя. Ограничился подобием гмыканья, изобразил покорность судьбе…

Да, вот такой я негодник, и шутки у меня, за что не устаёт попрекать меня жена, зачастую дурацкие, но, видать, горбатого могила исправит. Не стану описывать, как пела она, а затем, гикая, плясала лезгинку. После чего вынул я из ящика, где хранятся носки, два белых, которые ношу летом под светлые джинсы, вручил ей. Объяснил, что надевать их нужно, ложась в постель, побыть в них несколько минут, после чего можно снимать, до утра держать под подушкой. Стирать по мере надобности, волшебную силу свою они от этого не теряют. Пользоваться ими может она сколько потребуется, если мне понадобятся, скажу ей. И пусть сообщает мне о результатах.

Прошло с того дня три недели, звонит она, многословно благодарит, бывают ночи, когда она и засыпает быстро, и спит до утра. Всякий раз тревожно спрашивает, можно ли и дальше держать их у себя. Я соглашаюсь.

Багира

Прочитал сейчас у Виктора Шкловского, что Багира из «Книги джунглей» Киплинга была самцом. А в переводе на русский язык, кто ж того не знает, – дама она. Переводчик (глянул в Википедию) – некто Евгения Михайловна Чистякова-Вэр, 1893 год. Намеренно это было сделано или случайно, теперь уж не узнать. Сыграло ли тут какую-то роль, что переводила женщина? Какая, вроде бы, мне разница, что это меняет? Оказалось, меняет. Писал он эти свои рассказы для дочки, умершей в шесть лет. Редьярда Киплинга я не читал ни по-русски, ни, тем более, по-английски. Но мультфильм, замечательный мультфильм, наверняка один из лучших в истории нашего кинематографа, видел, и не однажды. Что по искусству художников, что по мастерству дублировавших его артистов – высочайшего класса. И там – Багира. Бархатно чёрная, как непроглядная южная ночь, пантера, прелестная, обольстительная, грациозная, лукавая, с колдовскими очами, олицетворение женской породы и природы. Говорящая чарующим голосом Людмилы Касаткиной… И вдруг – самец. Нечестно это…

Балбесы

Дождливый, слякотный выдался день, проходили мы мимо рабочих, кладущих асфальт в мокрый, прокисший грунт.

– Неужели не понимают, балбесы, вредность, бессмысленность этой возни? – сокрушалась жена. – Кому такое нужно?

Ответил ей, что вовсе они не балбесы: велели им тут сегодня работать – они и работают. Возможно даже, выгодно это: приплачивают им за производственную вредность, всё прочее не их забота. Кстати припомнили мы забавную, если, конечно, можно назвать её забавной, историю, свидетелями которой были летом. Сидели мы на Пушкинской аллее, неподалёку от нас смуглая женщина в коммунхозовской жёлтой жилетке поливала газон. Медленно водила длиннющим шлангом, тянувшимся от неблизкого, метрах в тридцати от неё, вентиля. Напор воды, определить это было несложно, был хорош, однако же сочилась из шланга вялая, слабенькая струйка. Зато из двух дырок в нём— одна вблизи выпуска, другая, тоже с пятак величиной, посредине— далеко, с фонтанной лихостью били куда им вдумается. Разливались лужи, шарахались люди. Понаблюдав немного за этим безумием, не выдержал я, спросил, почему не прекратит она эту нелепую, бессмысленную работу. Она, на плохом русском, со слезой в голосе, сказала, что докладывала обо всём начальнику, столько ж воды зря тратится, ужас, но тот велел продолжать, дожидаться замены шланга. И вообще пусть не лезет она куда не просят. На вопрос мой, давно ли с ним беседовала, ответила, что уже больше трёх часов прошло, тот куда-то делся и больше не появлялся, а она боится ослушаться. И помедлив немного, добавила:

– А может, у вас так надо, откуда мне знать?

Неизбывная беда наша. Вспомнился мне старый анекдот. Прибывшую в город иностранную делегацию повели гулять в парк. И там увидели они загадочную картину: один человек выкапывает ямы, другой, следуя за ним, засыпает их. Поинтересовались они смыслом этой работы. Оказалось, что проводилась посадка деревьев, выделили для неё троих. Тот, кто должен был вставлять в вырытую яму саженцы, не пришёл. Двое остальных исправно выполняли порученную им работу…

Белогрудова

Зашла у них речь о том, вольна ли девушка, выходя замуж, брать или не брать себе фамилию мужа. Одна доказывала, что если не брать— выказать, значит, неуважение к мужу, и вообще негоже начинать супружескую жизнь с такого недружеского акта. Другая возражала, что бывают причины, и немало таких, когда лучше и даже выгодней оставить свою. Вот она, к примеру, жалеет, что взяла мужнину фамилию. Только где назовётся— сразу все на грудь её пялятся.

– Это что же за фамилия такая? – заинтересовалась первая.

– Белогрудова я, – ответила другая.

– Так вы что, голая, что ли, её говорите? – того больше удивилась первая.

– Зачем же голая? – обиделась другая. – Скажете тоже! В том-то и дело, что одетая я, а они всё равно на неё пялятся, как магнитом их туда тянет! Думаете, приятно?

Меня, случайного свидетеля их диалога, очень всё это потешило. Но, каюсь, всё-таки тоже на грудь её глянул, не удержался.

Библиотекарша

Не стало К. Совсем немного не дожила до своего семидесятилетия. Если бы не возмутились, не засмеяли меня друзья-товарищи, сказал бы, что ушла вместе ней целая эпоха. И не менее шаблонный посыл: из «простой», учительской семьи, выглядела и вела она себя как родовитая аристократка. До последних дней, как и с первого начиная, работала она библиотекарем. Да не обидятся на меня труженики сего богоугодного дела, олицетворяла она собой такой же штампованный книжно-киношный типаж библиотечной закомплексованной, немного не от мира сего, затворницы. Которых, однако, нынче вряд ли встретишь. Я дружил с её дочерью, врачом-гинекологом, не однажды дома у них бывал. Общение с её мамой всегда доставляло мне удовольствие. В комплекте, правда, с немалым удручением: рядом с ней ощущал я себя недалёким, поверхностным, плохо образованным. Начитана она была немыслимо. Завидной обладала эрудицией, причём не в какой-либо одной-другой привлекавшей её сфере— широко и глубоко, чего ни коснись. В довершение ко всему уникальная досталась ей память, нисколько с годами не потускневшая. Она не просто огорчалась – едва ли не болезненно воспринимала, когда кто-то коверкал речь, неправильно ставил ударения. Выразиться перед ней даже не последними – предпоследними словами вообще было бы святотатством. А уж в вопросах морали, нравственности принципиальна была сверх всякой меры. Знал я, что с мужем рассталась она вскоре после рождения дочери. Та пошутила как-то: поражается-де, что могла её мама быть в близости с мужчиной, забеременеть. Столь же любопытно, что дочь при всём при том росла и выросла далеко не ангелочком, а её суровая, осторожно выражаясь, профессия к похвальной скромности и тщательному отбору слов не располагала. Мама, случалось, парочку таких слов ненароком услышав, не только дар речи— сознание едва не теряла. Вот такой образовался у них симбиоз. Не такая уж, кстати, и редкость. Об этом сейчас и говорили мы с дочерью, вспоминая маму. И, хоть и не к месту и не ко времени, посмеялись, припомнив одну из наших с мамой бесед. Речь тогда зашла о допустимости или недопустимости крепких выражений, когда обойтись без них— пожертвовать, значит, желаемым впечатлением, особенно в анекдотах. Заговорила об этом дочь, ссылаясь на знаменитых классиков. Мама же доказывала, что так оправдывается неумение изложить свою мысль цивилизованно, не переходя дозволенных границ. Для чего же тогда существуют эвфемизмы? Русский язык настолько богат, что всегда отыщется слово, подразумевающее другое, нехорошее. В конце концов, вполне достаточно намекнуть— умный человек как надо поймёт, на дурака же и слова тратить жалко. С чем тогда и обратилась она, рассчитывая на поддержку, ко мне. Дочь безнадёжно вздохнула:

– Ох, мама, ты непробиваема. – И мне: – А вот расскажи тот свой анекдот о трёх вдовах, пусть мама потешится.

Я, поколебавшись, всё же решился. Там делятся три вдовы, отчего ушли из жизни их мужья. Одна сказала:

– Мой пил, пил – и спился.

Другая:

– Мой курил, курил – и скурился.

Третья:

– Мой… ну, в общем, он скончался.

– Вот, – усмехнулась дочь, – теперь твоя душенька довольна?

– Довольна, естественно, – пожала та плечами. – Деликатная женщина, не стала посвящать их в личную жизнь своего покойного мужа. Может быть, так тяжело он хворал, что и вспоминать ей больно. Не пойму только, почему вы считаете это анекдотом…

Не стало К., и много чего вместе с ней не стало…

Биткоин

У каждого, наверное, есть люди, которые почему-то часто на пути встречаются. Причём, не обязательно это соседи по дому. Есть и у нас один такой встречный, впору даже подумать иногда, что преследует он то ли меня, то ли жену, больно уж часто нам попадается. Ну и пусть бы с ним, если бы не приставал он с разговорами. Тоже не велика беда, когда бы не был он не только назойлив, но и вообще мало приятен. Самодовольный, хвастливый, сомнений не ведающий, и всё-то он превзошёл, всё-то он разумеет. Трудно сказать, намеренно это делал или уродился таким, при каждом удобном и неудобном случае давая понять, что спорить с ним бесполезно, не учи учёного. И, главное, не так-то легко было от него при всём желании отделаться, цеплялся как репей. Более всего любил он порассуждать о ценах на нефть и курсе доллара, предрекая их взлёты и падения, в чём конечно же тягаться с ним, человеком опытным и дальновидным, попросту бесполезно. Работал он, знал я, администратором в небольшом продовольственном магазине, вроде бы не было оснований особенно пыжиться, и тем не менее. Все эти его выпендривания мало меня заботили, старался лишь поскорей от него избавиться, но жена совсем плохо его выносила, маялась. Вплоть до того, что, бывало, прятались мы, издалека завидев его, спасались бегством, детство какое-то.

Однажды, недели две тому назад, никуда мы не делись, и был он особенно трескуч, надоедлив; жена, повздыхав, не выдержала, отошла.

– Что-то, гляжу, супруга ваша не в духе сегодня, – покрутил он головой. – Случилось чего?

– Случилось, – затуманился я. – Кажется, прогадали мы. – И, тоже вздохнув, прибавил: – Биткоин-то съехал вдруг, уж вы-то, конечно, наверняка в курсе…

Получал сейчас немалое удовольствие, глядя на него. Куда что девалось. Можно было не сомневаться, что понятия не имеет ни об этом биткоине, ни с чем и зачем его едят. Насторожился он, напрягся, осторожно полюбопытствовал:

– И это… что же вы теперь с ним?

– Неужто не знаете, сколько стоит сейчас один биткоин? – подивился я. И добил: – Три миллиона восемьсот восемнадцать тысяч с копейками, между прочим, будешь тут не в духе. – И сразу же, не дав ему, обалдевшему, посопеть, подхватил жену – и пошли мы от него…

С того дня попадался он нам дважды. И оба раза при встрече лишь здоровался, интересовался, живы ли мы здоровы. Не докучал. Проникся, однако, по всему было видать. Правду сказать, о биткоине этом знал я не многим больше него.