– Эх, хотя бы кусочек засохшей лепешки сюда! – сокрушался дед. – Посмотри, Роберто, у меня в мешке. Там на дне должен быть маленький сухарик. Берег его для тебя… Да и котелки достань. Оба. И флягу. Надо обязательно взять с собой и воды, и бульона в дорогу. Кто знает, встретим ли мы по пути еще один такой благодатный и щедрый родник…
Совет был дельным. Однако сколько Роберто ни искал, мешка деда, как и своего, найти не смог. Не было возле противоположной ниши и тяжелого обушка Великого Белого Ирбиса. Осознав наконец всю бесполезность дальнейших поисков, Роберто в растерянности остановился перед загадочной машиной.
“Может быть, ее ловкие руки просто убрали с дороги посторонние предметы и спрятали их?”
Юноша решительно поднялся на широкий боковой выступ, чтобы через выпуклое переднее стекло заглянуть вовнутрь машины. Взявшись за короткую круглую штангу, на которой крепился боковой прожектор, он осторожно наклонился, вытянул шею и… резко отпрянул в сторону.
Из-за толстого стекла огромными раскосыми глазами на него смотрел лохматый черноволосый человек, вернее, его голова с вытянутым вперед, необыкновенно длинным носом и большим, уродливо приплюснутым лбом.
Из-за тонких светлых стенок машины не доносилось ни звука. Загадочная, омертвевшая, она стояла все так же неподвижно, будто древняя скала Ау неподалеку от входа в пещеру, от которой начинался подземный тоннель. Если бы Роберто всего час-полтора назад своими глазами не видел ее в движении, он никогда не поверил бы, что машина может мчаться по тоннелю, словно разъяренный дракон, извергать пламя, вытягивать вверх и вперед свои руки-щупальцы.
Неужели за этими тонкими стенами кто-то есть? Тогда почему этот кто-то прячется от них, почему не выходит, не поможет им, не объяснит наконец, куда ведет этот бесконечный тоннель?
А может быть, он просто боится их?…
Роберто ждал почти час. Преодолев страх, он снова поднялся на боковой выступ и заглянул в выпуклое стекло машины. Он делал это медленно, осторожно.
И с такой же медлительной осторожностью навстречу ему выдвигалась за стеклом уродливо приплюснутая голова.
Странно, но теперь Роберто не испугало ее появление. Черты ее безобразного лица напоминали ему кого-то, хотя чем больше приближал юноша свое лицо к стеклу, тем шире, уродливее становилась голова за стеклом. Удлинялись зрачки застывших в напряжении глаз, искривлялся в гримасе огромный рот. Даже волосы, темные и гладкие, как у самого Роберто, изогнулись возле подбородка в причудливый ореол.
Юноша невольно дотронулся правой рукой до своих волос и с удивлением заметил, что уродина за стеклом одновременно сделала то же самое. И еще он заметил, что на запястье ее неправдоподобно широкой правой руки сверкнул циферблат часов. Таких же, как у него, Роберто. Только намного больших размеров. Секундная стрелка на циферблате двигалась справа налево. Робкая догадка затеплилась где-то в глубине сознания юноши. Он тут же проверил ее, закрыв сначала левый, а потом правый глаз и одновременно дважды высунув изо рта кончик языка.
Сомнений больше не осталось. Помахав рукой кому-то там, в машине, Роберто спрыгнул с выступа и тихонько засмеялся.
– Что там? – спросил его Фредерико.
Он лежал в нише на стареньком своем пончо в приятной полудремоте, почти успокоенный, отдохнувший и какой-то просветленный.
– Зеркало, – спокойно ответил внук. – Большое выгнутое зеркало и толстое выпуклое стекло. Вместе так искажают отражение, что самого себя узнать невозможно, – опять тихо засмеялся он.
– Ты достал из мешка котелки и флягу? – напомнил ему дед. – Пора бы нам двигаться дальше… Если верить преданиям, то тоннель этот ведет прямо к морю. А путь туда совсем неблизкий. От озера по прямой не меньше трехсот километров будет… Мы же с тобой за сутки и десятой его части не одолели. А с нас теперь спрос особый. Мы стали кем-то вроде печальных герольдов, – в раздумье проговорил он. – И страшную эту весть должны донести до всех людей…
– Кем, кем? – не понял Роберто.
– Герольд – это вестник, глашатай могущественного бога Христа, которому подчиняется даже сам великий солнцеликий Виракоча. Так учил меня монах Антонио… Теперь я понимаю, что он был прав. Этот бог подал нам знак о грозящей опасности. Он сделал нас герольдами, чтобы мы передали печальную весть людям… Пусть они все спокойно готовятся без страха перейти в мир иной, пусть замолят перед господом грехи свои…
Роберто не стал дальше слушать молитвенных причитаний деда. Он твердо знал, что дело тут вовсе не в боге, а в чем-то реально великом, подчиненном могучему разуму, что разум этот где-то совсем рядом и нужно как можно быстрее найти к нему путь. Возможно, еще не поздно, может быть, этот сильный и добрый разум поможет людям найти путь к спасению, сделать так, чтобы не разорвалась голубая земля на кусочки, не запылала огромным костром. В одном дед прав: надо спешить, надо двигаться вперед.
Самым тщательным образом он еще раз оглядел все вокруг.
“В самом деле, куда могли подеваться мешки? И обушок?…”
Он снова поднялся на широкий светлый выступ машины и пошел вдоль ее кузова, стараясь отыскать в нем хоть маленькую щелку. Возле ажурной решетки, опоясывающей седловину, Роберто остановился.
“Не забраться ли мне на верх седловины?… Что, если там находится входной люк, куда механические руки вполне могли забросить и оба мешочка, и обушок?…”
Юноша легко дотянулся до верхнего переплета ажурной решетки, ухватился за него руками, чтобы сильным рывком подтянуться и бросить тело вверх, на седловину, но совсем неожиданно для него решетка под его тяжестью вместе с частью стены кузова плавно пошла вниз, открывая довольно широкий проход. В то же мгновение внутри машина осветилась спокойным ровным светом. В лицо Роберто пахнуло влажным прохладным воздухом.
На внутренней площадке машины, сразу за входом, лежали оба их мешка и обушок.
Заглянув вовнутрь, справа от себя, в центре нижней части большой сферы Роберто увидел три кресла. Мягкие сидения каждого из них крепились к довольно толстым металлическим трубам, которые были как бы цельным нераздельным продолжением пола машины.
Перед креслами на наклонном столике-щите, почти полностью опоясывавшем нижнюю часть сферы, светились какие-то приборы. Стены сферы были гладкими и совершенно белыми. Но сквозь их стерильную белизну хорошо просматривался тоннель – сверкающие прожилки его стен, темный квадратный выступ, который плотно облегала нижними боковыми выступами машина, светящийся свод… Только сияние его здесь, в машине, не слепило глаза. Оно было как бы нарисованным, как и стены самого тоннеля, хотя четко передавался и рисунок, и цвет, и объем каждой детали.
Полупрозрачными изнутри были и боковые стены кузова, в центре которого стояла длинная тумба-столик, а за ней, с противоположной от входа стороны, такая же длинная тумба поменьше высотой, которая вполне могла служить дорожной постелью.
В малой сфере, как и в большой, перед столиком-щитом с приборами также стояли три мягкие кресла. Среднее было чуть выдвинуто вперед. Роберто сел в него. На столике прямо перед креслом среди кнопок и маленьких рычажков выделялся сравнительно большой рычаг, синяя рукоятка которого очень удобно уместилась в ладони юноши. А прямо перед правой ногой оказалась широкая педаль…
“Попробовать?…” – мелькнула мысль.
Но усилием воли он одолел искушение. Разве можно оставить деда одного? Ведь потяни он рычаг – и эта загадочная громадина вдруг возьмет да и умчится бог знает куда…
Он поднялся с кресла, пошел по машине к выходу. Увидев мешки, развязал один из них, достал обтянутую буйволовой кожей толстую глиняную флягу и оба металлических солдатских котелка с плотно закрывающимися крышками, неизвестно как и откуда попавшие четверть века назад в дом к Фредерико.
– Слава Виракоче! – радостным возгласом встретил его возвращение дед. – Я уже думал, не мандинг ли снова опутал тебя своими злыми чарами?
Вдвоем с Фредерико они быстро наполнили котелки холодной водой, а флягу – крепким горячим мясным бульоном. Роберто помог старику взобраться на широкий светлый выступ машины и буквально силой втолкнул его в открытый проход.
Они уселись в кресла малой сферы. Здесь, пожалуй, было как-то уютней. Да и путь их лежал вперед, туда, откуда примчалась в минуту смертельной опасности для них обоих эта загадочная машина. Возможно, именно там, впереди, находились те, кто послал ее устранить неисправность, вызванную грубой попыткой Роберто вскрыть настил пола, кто знает… Во всяком случае, позади них – Роберто был в этом совершенно уверен – остался только мертвый тоннель, что вел их в неизвестность под снежными вершинами Анд от такой же безжизненной пещеры у скалы Ау. Даже за стеной ниши – этого воистину благодатнейшего из живительных родников – даже там их страшную ненасытную жажду терпеливо утоляли автоматы. Пусть более совершенные, более исполнительные и точные, чем многочисленные их собратья, стоявшие в их шахтерском поселке вокруг асфальтированного пятачка для танцев и возле входа в административное здание рудника, но все-таки автоматы. Живых людей или очень похожих на них удивительных большеглазых существ, то печальное, то таинственно улыбающееся изображение одного из которых он много раз видел на светящейся торцевой части старинного амулета аймара ни в пройденном ими части тоннеля, ни за белыми нишами не было. Иначе они давно вышли бы из своих укрытий, чтобы помочь двум обессиленным, напуганным таинственностью происходящего, измученным голодом и жаждой путникам.
В том, что большеглазые существа были добры, Роберто не сомневался. Иначе они не стали бы предупреждать людей о грозящей Земле опасности…
Минута проходила за минутой. Всем существом своим ощущал Роберто на запястье левой руки ритмичный и неумолимо безостановочный ход часов молодого кечуа. Надо было на что-то решаться, но каждое новое движение секундной стрелки почему-то все больше сковывало его, вносило непонятное смятение в душу, заставляло то тревожно замирать, то учащенно стучать его сердце.
Он смотрел на многочисленные рычажки и кнопки на столике перед собой и силился осмыслить, догадаться наконец, какая же из них главная, самая нужная сейчас, могущая вдохнуть жизнь в эту изящную и сильную машину, помочь вывести их из каменной ловушки туда, где на чистом голубом небе светит ласковое солнце…
Слева от него в удобном кресле, свободно откинув большую седую голову на высокий мягкий подголовник, неподвижно застыл Фредерико, и сразу трудно было понять – сон это или голодный обморок сморил старика.
Нет, дед теперь ему не советчик. Все надо спокойно обдумать и решить самому за двоих… Решить и сделать. Пусть вся ответственность ляжет на него. И если, не дай бог, что-то случится с ними нехорошее, то виновным перед людьми будет он, молодой аймара, а не убеленный сединами старейшина рода.
Впрочем, какие люди? Кто узнает о них, об их роковой судьбе? Тайна гор уйдет вместе с ними, а помнить о них будут разве что мать с сестренками…
Как там им приходится теперь у чужих людей? Как хотелось бы их увидеть!
Нет, пропадать им нельзя. Люди земли, его мать и сестренки, друзья с рудника, все аймара, все кечуа, те далекие белые гринго из страны победившей свободы, братья освобожденной Кубы – все честные люди земли должны узнать о грозящей беде. Должны! И он не имеет права на ошибку…
Часы на руке – он видел это краем глаза, – отсчитали еще одну минуту. Обе большие стрелки – короткая и длинная – приближались к двенадцати. Вот уже тридцать долгих часов они в тоннеле. Пора что-то делать, пора.
Поднявшись с сидения, Роберто прошел на площадку, где оставил котелки, и плотно закрыл их, проверил зажимы крышек. Потом возвратился в малую сферу, снова уселся в кресло и, наклонившись немного вперед, правой рукой решительно взялся за большую синюю рукоятку. Нога легла на педаль. Сейчас он нажмет ее, потянет рукоятку к себе и… будь что будет!
“Смелее, смелее, парень!” – приказывал он себе, все сильнее нажимая на, синий рычаг. И вдруг резко отдернул руку. Синяя рукоятка не сдвинулась ни на миллиметр. И вместе с тем внутри машины что-то произошло.
Затаив дыхание, Роберто вслушивался в тишину. Да, он не ошибся… Ну конечно же! Вот оно! Опять!
Где-то совсем близко, на этот раз громче, снова зазвучала нежная, мягкая и вместе с тем волнующая мелодия. Неповторимые ритмы ее были ему знакомы. Он уже слышал их однажды… Совсем недавно. Только где?
И сразу же вспомнил – амулет! Амулет Тупак-Амару с добрым большеглазым существом на маленьком экране в торце золотистой пирамидки. Как он мог забыть о нем, открывшем им путь сюда, в это сверкающее подземелье!
Мгновение – и заветная пирамидка уже у него в руках. Да, он не ошибся: знакомые волнующие звуки исходят именно от нее.
– Здравствуй, таинственный незнакомец, – тихо прошептал юноша. – Как своевременно ты всегда идешь нам на помощь.
Повернув к лицу маленький экран, он застыл в изумлении и растерянности. Приветливая улыбка медленно сползала с его губ. Большеглазого человека не было на экране. Вместо него на голубом фоне четко выделялись какие-то рычаги и кнопки…
С напряжением Роберто всматривался в них. Мозг его лихорадочно работал в поисках решения новой непредвиденной задачи.
Что означали эти рычажки, эти бесчисленные разноцветные кнопки? Для чего они? Ну хотя бы вот эта синяя рукоятка?
И в ту же, секунду вздох облегчения вырвался у него из груди: рычажки и кнопки на экране были точно такими, как те, что находились прямо перед ним на чуть наклоненной плоскости столика-щита. Он хотел уже было снова ухватиться за синюю рукоятку, но изображение на экране почему-то ушло вправо от нее и, увеличив коричневый рычажок в нижнем ряду, замерло на нем, словно выжидая.
Роберто встрепенулся. Протянул руку, передвинул рычажок справа налево и одновременно со слабым щелчком услышал скользяще-лязгающий звук за спиной.
Оглянувшись, он увидел, что ажурная решетка, опоясывающая седловину машины, поднялась вверх, плотно закрыв полупрозрачной стенкой проход, которым они с Фредерико вошли сюда. Роберто повернул тот же рычажок вправо, и проход снова открылся. Опять влево – и с характерным лязгающим звуком часть боковой стены кузова снова послушно поднялась вверх, плотно закрыв входной люк.
Изображение на маленьком экране, между тем, передвинулось еще правее. Теперь в центре его была высокая желтая кнопка. Не раздумывая больше, юноша плавно надавил ее указательным пальцем правой руки. На столике-щите это, пожалуй, была единственная кнопка такого цвета.
По машине из конца в конец неслышно пробежал легкий ветерок. В малой сфере сразу как-то посвежело, воздух стал чистым и прохладным. Казалось, что его можно просто пить, и с каждым глотком его благодатная струя, наполняя легкие, все больше вызывала чувство необыкновенной приподнятости, ощущение легкости, полета. Пахло грозой, ароматом душистых трав, хвойным лесом предгорий, раздольем альпийских лугов…
Снова взглянув на торец золотистой пирамидки, Роберто увидел, что изображенные на нем рычажки и кнопки поплыли вниз, одновременно смещаясь влево. Вот уже и самый дальний от него – верхний ряд. Правый край его замыкает довольно большая зеленая кнопка. Она-то и попала точно в центр мерцающего экранчика. Чтобы дотянуться до нее, Роберто пришлось развернуть свое кресло вправо. Кнопка легко поддалась. Что-то мягко щелкнуло под ней, а кресло Роберто без всяких усилий с его стороны само развернулось в прежнее положение. И в этот миг белые стены полупрозрачной сферы окрасились голубизной. Все больше наполняясь сочностью и яркостью бескрайнего, освещенного солнцем, поднебесья, они одновременно стали как бы расширяться, отдаляться от Роберто и Фредерико.
Дрогнула и покачнулась сфера. Нет, не она!
Роберто почувствовал, что ноги его отделились от пола, и оба кресла, его и Фредерико, одновременно поплыли вверх, расширяя вокруг них сектор обзора. Теперь они как бы парили в воздухе под ярко-голубым небом, и все же в эти секунды Роберто еще знал и видел собственными глазами, что загадочная их машина стоит, как и раньше, на своем прежнем месте в тоннеле, ни на метр не отодвинувшись от ниши, безотказный автомат которой совсем недавно так щедро утолял их жажду.
Он еще раз хотел взглянуть на котелки и флягу – целы ли? – но в это время сферу вновь немного качнуло, накренило влево, и панорама, развернувшаяся прямо под ними, сразу же заставила его забыть и о котелках, и о фляге, и о самой машине, полностью завладев сначала его вниманием, а потом превратив его, Роберто, как бы в непосредственного участника последовавших удивительных – загадочных и вместе с тем понятных событий.
“Юлия”, как назвала новый тримаран Таня в память об их первом паруснике, взяла старт от давно знакомого причала. Судно доставили туда на рассвете в сопровождении эскорта автомашин и мотоциклов службы безопасности.
– Ну, теперь у нас впереди простор, наконец-то отдохнем от провожатых, – не то в шутку, не то всерьез кивнул Олег Аксенову.
– Да, – согласно подморгнул глазом Андрей Иванович, – теперь вокруг нас не пять, пятьдесят или даже целых сто метров простора, а иногда и больше. От нас самих зависит, – словно специально подзадоривая Олега, добавил он, показывая рукой на выплывающие из утреннего тумана катера.
Их было восемь. Легкие, изящные и довольно вместительные – в каждом находилось по пять-шесть человек команды, – с мощными моторами ЦАГИ, они парами окружили тримаран с четырех сторон. В сопровождении этого почетного эскорта “Юлия” сказочным видением мчалась над гладью Днепра, унося свою команду все дальше и дальше к морю.
Днем яркой стремительной “Юлией” издали любовались пассажиры встречных теплоходов, рыбаки, пляжники. С причалов и речных вокзалов люди приветливо махали кораблю, паруса которого вдруг все разом изменяли свой угол без участия команды, которой не было даже видно на палубе, а то и вовсе исчезали вместе со снастями и мачтами.
Но странный корабль охранялся. Это было понятно и по флагам на корме каждого из сопровождавших его катеров, и по знакам служащих охраны завода, стоявших за их штурвалами. Люди воспринимали это как необходимую, вызванную интересами государства, меру и вполне довольствовались возможностью посмотреть на красавец корабль издали. Гораздо сложнее избежать нелепого столкновения с лодкой, катерком или любознательным пловцом становилось в сумерки и поздним вечером. Появлялось вдруг перед изумленными людьми светящееся чудо, выплывало из темноты, и каждому хотелось тогда увидеть его поближе, получше рассмотреть, потрогать руками. И гребли тогда к тримарану изо всех сил. Но вспыхивали на катерах мощные прожектора, а над рекой из динамиков звучало строгое:
– От фарватера вправо и влево! Идут испытания! Всем, всем, всем! К берегу!
Они начали ходовые испытания, определив тримарану первоначальную скорость в пять узлов. Но уже первые минуты плавания по основному руслу показали, что возможности “Юлии” гораздо выше. На фок-мачте сперва поднялся всего один парус, а через несколько секунд после того, как на фарватере в корму тримарана подул свежий фордевинд 16, почти половина его сегментов приняла положение “левентих” – то есть раскрылась, стала поперек, пропуская “лишний” для заданной скорости ветер вдоль своих плоскостей.
Олег увеличил показатель заданной скорости сперва до восьми, а затем и до десяти узлов, и лишь тогда только на обеих мачтах расцвел весь букет парусов белых, как крылья чайки, грота; алых, как на сказочной бригантине, топселя, стакселя и кливера; оранжевого, словно диск расплавленного солнца, бизаня.
Система управления кораблем в эти первые часы плавания работала безотказно. Получив от приборов наблюдения через их датчики информацию об очередном изменении окружающей ситуации – перемене ветра, ослаблении или увеличении силы его давления на паруса и всю надводную часть судна, учтя скорость течения, силу сопротивления волны, плотность воды, мгновенно установив оптимальный вариант смещения центра парусности и центра тяжести, блок “ЭВМ-ПРАКТИКА” в доли секунды давал команду на необходимые поправки и изменения, одновременно подключал в слаженную синхронную работу десятки и сотни кибернетических устройств, приспособлений, микродвигателей, автоматических приводов. Судно послушно, быстро откликалось на эти команды, разворачивало под нужным углом паруса, фиксируя их в наиболее благоприятном на данный момент положении. И только на поплавках даже десятиметровые мачты недвижимо покоились в своих пазах. Они пока были не нужны.
– Полную силу эоловых движителей “Юлии” опробуем в море, – мягко, но настойчиво остановил Олега Аксенов, когда тот хотел еще на несколько делений передвинуть вверх фиксатор заданной скорости. Здесь, на фарватере Днепра, сильное превышение скорости парусника по сравнению с привычной для окружающих может привести к беде. Сам видишь, – кивнул он на водную гладь, – любопытных много. Ну откуда им знать, что скорость у нашей “Юлии”, как у крылатого “Метеора”? – снова показал он рукой на Днепр, по сверкающей глади которого мчался встречный корабль на подводных крыльях.
Огромная серебристая торпеда стремительно летела над водой, оставляя за собой пенистый бурун и высокую волну, почти поперек пересекающую русло Днепра от одного его берега к другому. Все, что плыло в этот миг по реке – лодки, катера, баржи, речные трамваи, – что неминуемо должно было соприкоснуться с возникшим вдруг воистину “девятым валом”, торопливо разворачивалось, становясь носом к волне. Все, кроме тримарана.
“Юлия” не изменила курса. Что-то защелкало в ее электронной начинке, где-то далеко тонко запели невидимые моторчики, и в тот же миг задняя штанга, держащая левый поплавок, вытянулась на восемь метров вперед – до отказа, а передняя – на пять метров. Сам же поплавок, накренившись на полных девяносто градусов на правый борт, нацелился прямо в набегавшую волну тяжелым килем. И эта в секунды созданная искусственная преграда не только защитила тримаран от удара, но и мгновенно сломала, погасила волну. Средняя часть судна и правый поплавок спокойно прошли над ее остатками.
– Здорово! – невольно вырвалось у восхищенной Татьяны. – Правда, Андрей Иванович?
Аксенов не ответил, думая о чем-то своем, молча глядя на маленькие лодочки, что совсем рядом под их килем ловко скакали с волны на волну, не то в шутку, не то всерьез грозя веслами и сжатыми кулаками промчавшейся мимо серебристой сигаре. И вдруг его словно что-то толкнуло.
– Послушай, Олег Викторович, – в первый раз назвал он своего ученика по имени-отчеству, – нельзя ли такую штуку придумать, чтобы “Юлия” останавливалась сама при нежелательной встрече, а точнее – при угрозе столкновения с человеком, лодкой, бревном или, скажем, с льдиной, словом, с тем, что держится над водой, на ее поверхности и неожиданно попадает в опасную зону перед судном?
– И не только на поверхности, – вмешалась в разговор Таня. – Под водой возле киля тоже. Чтоб какой-нибудь увлекшийся аквалангист-подводник не получил удар в голову.
– Пусть и под водой, – охотно согласился Андрей Иванович. – Главное, чтобы судно могло мгновенно остановиться или изменить курс, чтобы не случилось по нашему недосмотру и людскому неведению какой беды.
Олег согласно кивнул головой.
– Я вас понял, Андрей Иванович. И тебя, Танюша, тоже, – улыбнулся он ей, давая улыбкой понять, что случай с увлекшимся аквалангистом и удар в голову легким килем первой “Юлии” он помнит очень хорошо. – Я согласен с вами обоими. Не только можно, но и нужно, обязательно нужно усилить безопасность движения тримарана, как для экипажа, так и для окружающих. Непременно сделаем это, когда вернемся домой.
Часами сидели они все вместе в рубке наблюдения, что на метр возвышалась над палубой впереди фок-мачты. Ее прозрачный пластиковый купол, защищенный от солнца тонкой зеркальной пленкой, позволял любоваться красотой проплывающих мимо берегов, ясным безоблачным небом, в котором то плавно парили за кормой корабля, то стрелой уносились в голубую высь белые чайки.
Деловито перемигивались крохотные лампочки в маленьких каютах-глазках на широкой панели ручного щита управления и контроля, а внизу, под рубкой, в зеленых пластиковых ящиках, установленных по центру носовой и средней части гондолы, выполняя команды ЭВМ, щелкали послушные реле и фиксаторы и сразу же, синхронно подчиняясь им, начинали работать механизмы блока “ПРАКТИКА” – включались реостаты, плавно двигались тросы и тросики, вращались колесики блоков, срабатывали микроэлектромагниты, а затем разворачивались паруса, подставляя свои плоскости ветру.
Здесь, на Днепре, они не рискнули сразу полностью отдать управление судном автоматам. Берега реки часто изгибались, ее фарватер каждую сотню метров менял направление, что на первых порах требовало постоянного вмешательства человека в управление кораблем.
На “Юлии” их было два, а если точнее, то даже три вида. Весельные, которые всерьез в расчет не брались, парусные, подчиняющиеся силе ветра, и механические, приходящие в движение от трех моторов, расположенных в кормовой части гондолы и поплавков. Соединенные со всей автоматизированной системой управления блока “ЭВМ-ПРАКТИКА”, они имели самостоятельные источники питания, запасы которого были рассчитаны на три тысячи километров пути. Энергия же малогабаритных водородных реакторов гондолы и поплавков была в основном рассчитана для обеспечения работы механизмов системы управления и жизнеобеспечения, хотя при необходимости ее вполне бы хватило для работы всех моторов.
– Выйдем в море, – в который уже раз мечтательно повторял Аксенов, и глаза его начинали как-то по-особому блестеть, – опробуем одновременно мощь всех движителей. Думаю, узлов до тридцати выжмем из этой посудинки… Как считаешь, капитан? – спрашивал он Олега, и в голосе его слышалась нотка мечтательности, неодолимого желания во что бы то ни стало добиться почти нереального. – Там простор, крепкий ветер… Часами курс менять не надо. Всем тогда личного времени хватит. И почитать, и поразмыслить можно, и фильм хороший посмотреть, и рыбку половить. Ты иди пока, отдыхай, – отправлял он Олега в кубрик, где в это время готовила ужин Таня. – Ночью-то тебе больше бодрствовать придется. Я могу ненароком и буй проворонить, – он настойчиво выпроводил Олега из рубки наблюдения, чтобы дать молодежи возможность побыть вдвоем.
Отношения между Таней и Олегом в эти первые дни на тримаране, как ни странно, вдруг усложнились. В ее привычную манеру общения с ним как-то сами собой вкрались нотки почтительности. В какой-то степени оправдались первоначальные опасения Олега: несколько раз еще там, в зимнем бассейне Института кибернетики, в период оснащения тримарана она неожиданно для самой себя называла его по имени и отчеству или вдруг, робея, запинаясь, отвечала на его обычные вопросы, словно спрашивал ее не Олег, а старый университетский профессор. Ей почему-то было неловко от того, что совсем еще недавно – каких-нибудь десять месяцев назад – она запросто командовала этим замечательным парнем, с мнением которого и тогда уже считались видные ученые, руководители предприятий и министерств.
Тем не менее она любила, – уже это-то Таня хорошо знала, – любила, вернее продолжала любить именно того, ее Олега, вынырнувшего так неожиданно в самом центре Русановского залива. Сейчас, на Днепре, он был почти такой же, каким узнала и полюбила она его минувшим летом. Полюбила сразу и навсегда, безраздельно соединив мысленно свою жизнь с его жизнью.
Здесь, на тримаране, это снова был ее Олежка веселый, сильный, жизнерадостный парень, полный энергии и мальчишеского задора, отчаянно смелый и покоряюще робкий.
Но именно здесь, на скользящем по темной глади Днепра тримаране, она впервые увидела его за работой. Нет, таким она никогда не знала его. Это был совершенно другой парень – сосредоточенный, отрешенный от всего окружающего, полностью ушедший в себя, в свои расчеты.
…Темнота за бортом с каждой минутой становилась все гуще. Они подходили к широкой прорези в пересекающей Днепр многокилометровой дамбе, за которой открывался рукотворный простор Кременчугского моря.
Поставив на столик тарелки с едой, Таня увлеченно рассказывала Олегу об этом изумительном уголке Украины – крае Шевченко и Чайковского, декабристов и Пушкина. И вдруг поняла – Олег не слушает ее. Смотрел куда-то в сторону, нервно комкая листок бумаги. Из аккуратной стопки на полочке над столом он взял второй лист, быстро стал писать что-то, смешно шевеля губами.
Таня замолкла, тихо уселась в уголке – в противоположной от входа стороне кубрика. Машинально листая странички попавшего под руку журнала, она время от времени робко поглядывала на Олега. Может, ей лучше выйти из кубрика?
Но он вдруг стремительно поднялся, широко и радостно улыбнулся ей.
– Так что ты рассказывала о Пушкине? Ну ладно, потом доскажешь. И поужинаем немного позже, – посмотрел он на полные тарелки. – А теперь пошли в рубку наблюдения. Андрей Иванович, наверное, заждался.
В рубке сразу торопливо защелкал тумблерами.
Плавно развернул “Юлию” от фарватера к берегу, затем и вовсе застопорил ее ход.
– Андрей Иванович, передайте катерам сопровождения, – ничего не объясняя, тихо попросил Аксенова, сделаем остановку на полтора часа. Отдохнем, мол, перед морем.
И, услышав через минуту, что на катерах их поняли и не возражают, наконец пояснил:
– Будем на ходу внедрять ваше предложение. Иначе, чего доброго, действительно возможна авария. Вон какая длинная громадина впереди, – кивнул он на чернеющую дамбу.
Нажав на какую-то кнопку, Олег легко приподнял прозрачный купол. Свежий влажный ветер ворвался в рубку. С берега пахнуло дымком. Над отлогим невидимым левым берегом поднимался большой красноватый диск луны, светлый след от которого протянулся через широкую гладь воды.
– Прошли бы, пожалуй, сегодня. Светло-то как, нарушил тишину Аксенов. – Впрочем, пусть ребята передохнут часок. Видишь, как жируют. Для них это большая радость. Сам таким был, помню.
Четыре катера уткнулись носами в довольно крутой правый берег. Остальные, образовав полукруг в сотне метров от берега, противоборствовали течению почти неслышными двигателями. Их мощные прожектора освещали подходы к берегу и часть суши. В их свете было хорошо видно, как с катеров у берега прыгали в воду крепкие загорелые ребята. Всплески воды, смех, веселая возня. Кто-то на берегу уже развел яркий костер.
– Лет десять назад, – повернулся к Аксенову Олег, – отдыхал я неподалеку отсюда в пионерском лагере возле Сосновки. На берегу Кременчугского моря, у самой воды. Хорошо помню: август, жарища, а ночью от воды туман на берег ползет. Как молоко, в метре ничего не видно! Так что попробуем, друзья, усилить наше надводное и подводное зрение дополнительными локаторами. Есть у нас они в запасе. Подключим их к ЭВМ, – протянул он Аксенову заполненный еще в кубрике ровными строчками цифр и математических знаков листок бумаги, – а уж она быстро сориентируется обходить препятствие или дать немедленную команду “стоп!”. Для этого нам много времени не понадобится. За какой-нибудь час управимся. Может, чуть больше.