Kitabı oxu: «Моя жизнь и приключения в годы американской революции», səhifə 3

ГЛАВА II

После нескольких дней поиска места на борту какого-то судна я, наконец, нашел его – у капитана Джозефа Манчестера, который работал на Натаниэля Ангьера. Меня наняли юнгой, с жалованьем двадцать один шиллинг в месяц, на рейс до Кап-Франсе, Сан-Доминго. А жалованье моряка составляло сорок два шиллинга в месяц.

Благодаря стараниям моей доброй тети, через несколько дней я был достаточно хорошо подготовлен к этому путешествию. Судно отчалило, и вскоре – на всех парусах – мы последовали к нашей цели. То был первый раз, когда я оказался в море, я испытал немало моральных и физических мук от того, что называется «морской болезнью», но спустя несколько дней я уже был привычен к судовой качке и восстановил свое обычное состояние здоровья и духа.

Будучи тем, кого называют «салагой», я должен был знать обо всем, что относилось к моим обязанностям и, конечно же, я совершил немало промахов, за которые получил больше проклятий, чем спасибо.

В списке историй о моих злоключениях есть и такая – однажды, на беду свою, я поставил горшок с маслом в шкафчик у левого борта, но не позаботился о том, чтобы закрепить его на месте. Ночью он вывалился из него и осколки горшка – в смешении с его содержимым – покрыли собой около фута пола – у подножья ведущей на палубу лестницы, недалеко от капитанской каюты. В сам момент катастрофы капитан находился на палубе, а потом, когда ему потребовалось сойти вниз, он сперва вступил в эту кашу, а потом во весь рост растянулся на полу. На масле остался потрясающей величины отпечаток капитанской головы, и хоть оно и спасло капитана от худшего исхода, все же не смогло защитить мою собственную от оглушительного залпа проклятий и угроз, порожденного крайней его раздраженностью из-за неловкости положения, в котором он оказался.

После спокойного и почти двухнедельного плавания, мы увидели пункт нашего назначения. Та часть Сан-Доминго, где находится Кап-Франсе, была тогда во власти французов, и на меновую торговлю некоторыми видами товаров между местными жителями и американскими колонистами они наложили строжайший запрет. Для получения требуемого нам пришлось предпринять кое-какие меры. Вечером – чтобы сообщить торговцам о нашем прибытии – была отправлена лодка. Утром к нам на помощь пришел лоцман, и вскоре мы уже стояли на якоре в порту Кап-Франсе.

Мы вытащили на палубу планки и кольца – им предстояло превратиться в бочки – я также усердно работал до тех пор, пока мы не были готовы принять наш груз. Наполнив бочки патокой, по-видимому, именно тем, за чем мы пришли, мы подняли паруса и чуть позже взяли на борт какое-то количество кофе – запрещенный товар, переданный нам специально нанятыми для этой цели судами.

По завершении погрузки мы направились в Провиденс, и примерно через пятнадцать дней прибыли в Стонингтон, штат Коннектикут.

Во время нашего отсутствия дома началась Американская революция, мы узнали о том, что англичане начали громить наши торговые и приморские города.

Мы покинули Стонингтон ночью – в надежде при благоприятном ветре попасть в Провиденс незаметно для британских крейсеров, которые, как мы знали, курсировали между Ньюпортом и Провиденсом.

Если бы бриз продолжал быть столь же благоприятным, мы наверняка достигли цели, но, к сожалению, незадолго до рассвета он немного ослаб, и утром мы очутились очень близко к врагу, представшему перед нами в виде небольшого флота, состоящего из двух военных кораблей и тендера, обеспечивавшего связь между ними и сушей. Американский командующий – коммодор Уиппл – со своей менее многочисленной командой, стоявший намного глубже в бухте и вне досягаемости английских ядер, сигналами призывал нас на всех парусах двигаться к нему. Но, к несчастью, мы не понимали сигналов и не знали, исходили они от друга или врага. Поскольку крейсеры находились с наветренной стороны, мы пошли зигзагом, надеясь, что нам удастся пройти бухту, но, увидев, что тендер вот-вот перехватит наше продвижение в одном направлении, в то время, как крейсеры уже перекрыли нам другое, и никаких шансов на спасение у нас нет, мы резко повернули к берегу.

Все приготовились покинуть судно, капитан разрешил всем, кто был готов рискнуть, попытаться уйти с корабля. Старший помощник и команда прыгнули за борт и поплыли к берегу – и прибыли к нему все целыми и невредимыми, хоть и обстрелянными британским тендером.

Уверенный в том, что я не смогу доплыть до берега, капитан Манчестер любезно посоветовал мне остаться с ним и попасть в плен. После недолгого размышления я все-таки решил пойти на риск стать утопленником, и, не имея ничего кроме рубашки и пары штанов, я погрузился в море и поплыл к берегу, на который я вышел цел-целехонек, хотя страшно измотанный усталостью и немного подпитанным свистом направленных в мою голову пуль, пока я плыл, страхом. В страхе быть пойманным, я, оказавшись на кукурузном поле и обнаружив, что мокрая одежда стесняет меня, сбросил ее и во весь дух помчался по полю.

Потом – недалеко от себя – я заметил нескольких человек, как вскоре выяснилось, то были матросы нашего корабля, которые вышли на берег раньше меня. Мое появление среди них в совершенно голом виде никак не развеселило их. «Holloa, мой мальчик! – воскликнул один из них. – Ты прекрасен, но ты не из райского сада, могу поклясться в этом, поскольку у тебя даже фигового листика нет, ты не утонешь, это я вижу, хотя вполне возможно, будешь жить ради петли». Тем не менее, после еще пары-тройки шуток по моему адресу, старший помощник снял одну из двух своих рубашек, которой он предусмотрительно запасся перед тем, как покинуть судно, и отдал ее мне. Как одежда, она полностью соответствовала своему предназначению, так как фактически она вобрала в себя всего меня – от плеч до пальцев ног. Пройдя еще примерно полмили, мы посетили один дом, добрая хозяйка которого, видя, в каком я оказался нелепом и очень необычном состоянии, пожалела меня и подарила мне очень приличный костюм.

Я немедленно отправился в Провиденс, куда я прибыл в тот же день, и, не теряя времени, тотчас навестил мою любимую тетю, хотя имел большие сомнения и страхи относительно приема, который она могла мне оказать. Она была очень рада вновь увидеть меня, но не упустила возможности прочесть мне длинную лекцию о безрассудстве моего поведения – касательно побега из дома – и призвала мою совесть признать справедливость ее обличений, сравнив мое нынешнее состояние с тем, каким оно было прежде. Тревога и скорбь моих родителей также мне были поданы – во всем красноречивом понимании женской любви – как дополнительное побуждение к возвращению к ним.

Она утверждала, что несчастья, которые я пережил, должно считать наказанием и предостережением против любых моих попыток расстаться с моими родными, и, под конец, она со всей ласковостью посоветовала мне вернуться домой и обещала помочь мне и сделать все необходимо для моего с ними примирения, если в ее помощи будет такая надобность.

Я признаю – результат моего первого путешествия не позволял мне ни слова сказать в пользу второго. Я ушел вполне сносно, даже хорошо одетым, а вернулся совершенно голым, но все же я не смог в полной мере оценить силу ее доводов и должным образом применить ее к моим нынешним обстоятельствам.

Умы старых и молодых устроены по-разному, их способы мышления и ход рассуждений, которыми они пользуются, совершенно отличны друг от друга. Первые рассматривают действия совокупно с их последствиями и видят в будущем либо добро, либо зло, в то время как последние обращают внимание лишь на текущий ход событий, не учитывают его изменения в будущем и вполне равнодушны к тем бедствиям, которым они могут подвергнуться в дальнейшем. Молодые несутся прямо навстречу опасности и не обращают не нее внимания, а люди пожившие и опытные, уклоняются и стараются избежать ее. Видя, что я твердо решился еще на одно путешествие, чтобы получить, как я думал, хоть какое-то вознаграждение за те беды, которые случились со мной в первом, моя тетя выявила склонность помогать мне – так же легко, как и раньше, и вскоре я просто великолепно был подготовлен ко второму плаванию.

Через четыре дня после моего прибытия в Провиденс, я, к счастью своему, познакомился с капитаном Томасом и нанялся к нему на рейс до Кап-Франсе – порта, в котором я побывал во время своего первого плаванья. Мы прибыли в него в очень короткий сроки без всяких достойных упоминания происшествий.

Мы взяли тот же груз, что и тот, который был загружен на мой корабль во время моего первого путешествия, и вернулись в Провиденс, куда мы прибыли после приятного перехода в восемнадцать или двадцать дней. Несколько дней после этого я помогал при разгрузке, а затем получил заработанное мною жалованье, которое было установлено из расчета четыре доллара в месяц.

Звеня своими деньгами в кармане, – величайшей из когда-либо бывавших в моих руках сумм – и очень воодушевленной своим успехом, я снова посетил мою добрую тетю, которая очень тепло встретила меня. Она помогла мне советами по части приобретения некоторых предметов одежды, чтобы я мог достойно выглядеть в кругу своих родных.

Теперь я полагал, что у меня есть основания вернуться в родной дом и, удовлетворяя и желание моей тети и собственные побуждения, я был готов навестить своих родителей, кои, как я точно знал, очень беспокоились за меня, странника, о месте нахождения которого они ничего не знали, и в то время, когда страна пребывала в таком волнения, что таким юным как я, было бы весьма небезопасно оставаться без какого-либо друга или защитника.

Увязав свою одежду в небольшой узелок, я, забросив его на спину, отправился пешком домой, вне стен которого я прожил около шести месяцев. Это было во второй половине ноября 1775 года.

Мои денежный припас был довольно мал – подсчитав расходы на одежду, я счел необходимым быть экономным и не баловать себя роскошествами таверн и гостиниц. Я нашел приют и стол у встречавшихся мне по дороге фермеров – меня угощали хлебом и молоком без какой-либо платы. Первую ночь путешествия я провел в доме гостеприимного и очень уважаемого фермера, а вторую – в лагере американцев в Роксбери. Узнав, что мои родители во время моего отсутствия переехали в Дорчестер, примерно на три мили далее, я, чувствуя слишком сильную усталость, чтобы приступить к поиску их дома тем же вечером, весьма удобно устроился до утра в одной из казарм.

Рано утром в воскресенье я отправился в Дорчестер, и вскоре, к своей великой радости и удовлетворению, нашел своих родителей в добром здравии, только вот отец мой болел простудой и спал в ту минуту, когда я вошел дом. Моя милая мама так изумленно смотрела на меня, словно призрака увидела. Она уже давно оставила все надежды когда-либо увидеть меня снова, не получая обо мне никаких новостей за все минувшее время и, поскольку она хорошо знала о моей тяге к жизни моряка, она решила, что я ушел в море, что, по ее мнению, было равносильно моей полной утрате. ⁶

Едва оправившись от вызванного моим внезапным и неожиданным появлением потрясения, и вновь вернув свое самообладание, она разбудила моего отца криком радости и восторга: «Наш сын вернулся!» Радость моего отца была не меньшей, чем моей матери, но в силу меньше возбудимости, внешне он выказал меньше удивления при виде меня, хотя испытал такое же удовольствие, как и моя мама. А также он не поддался тем страхам за мою безопасность, которые настолько сильно овладели разумом моей матери, а может, он просто пытался скрывать их ради ее успокоения, постоянно подбадривая ее надеждой на то, что со мной «несомненно, все в порядке».

Моя мама собралась было положить начало бесконечной веренице вопросов о моих приключениях, но после моего намека на то, что я еще не завтракал и очень хотел есть, она отложила удовлетворение своего любопытства на потом – ради удовлетворения моей плотской нужды.

В то время как я, с нетерпением наблюдая за успехами моей мамы в ее кулинарных манипуляциях, мой отец с большой серьезностью сказал мне: «Сын мой, я был так удивлен и опечален тем, что ты покинул дом именно таким образом, не дав нам никаких средств, чтобы знать о твоей судьбе или намерениях. Если у тебя были какие-либо основания для недовольства, и ты думал, что с тобой плохо обращаются, почему ты не сказал мне, я бы восстановил справедливость?» С чувством обиды, реальной или мнимой, все еще трепетавшей в моей груди, я ответил, что неоднократно выражал свои жалобы, но на них никто не обращал внимания, и что я очень часто говорил матери, что намерен отправиться в мир с целью улучшения своего положения. «Ну, а раз все закончилось хорошо, – продолжил мой отец, – и ничего плохого, что могло бы стать следствием проявленных тобой беспечности и неосторожности, не случилось, я надеюсь, что ты не будешь пытаться снова так поступить в будущем. Ты можешь оставаться дома до тех пор, пока не станешь достаточно взрослым, чтобы освоить профессию, а затем выбрать какую-нибудь из них для себя».

В это время мой отец очень энергично занимался бизнесом среди солдат-американцев. Зимой я с пользой проводил время в школе и всячески помогал родителям по хозяйству. Я часто посещал полевой лагерь и в беседах пытался узнать у солдат о дальнейших военных планах. Семья моего отца была достаточно большой, чтобы держать на плаву его дело, я чувствовал себя обузой, мне хотелось самому устроить свою жизнь. Мой брат Джеймс, который был на два года старше меня, также жил дома в течение всей зимы, и тогда было решено, что было бы очень разумно, чтобы мы оба освоили какое-нибудь полезное и доходное ремесло.