В конце сырого, слякотного ноября, легко сдав, как и вся группа, экзамены, Вадим получил права. А в личное военкоматовское дело Вадима, после последней пометки «команда 300», усатый прапорщик внес новую запись: «Закончил ускоренные курсы военных водителей с получением удостоверения шофера категории «С». Написал и отложил папку в стопку весеннего призыва. Ангел-Хранитель следил, чтобы события четко ложились на линию Судьбы.
Теперь Вадим и Люда могли встречаться лишь по выходным, если только Люда не уезжала к родителям. Разлуки давили гнетом тоски, и однажды, в один из таких выходных, Вадим написал ей первое письмо. Писал долго, останавливаясь и погружаясь в воспоминания прошедшей осени, и этим плацебо лечил боль, что вдруг появилась в сердце, как в ту его шестнадцатую зиму. Слова ложились на белый лист легко, хотя слово «люблю» Вадим не посмел написать – для него это было еще, как бы, всуе.
И полегчало на душе, когда письмо Красовской Людмиле исчезло в щели почтового ящика. И в дальнейшем, уже в армии, он своими письмами будет спасать себя от отчаяния, когда количество месяцев до конца срока службы будет еще выражаться двухзначными числами. Будет писать одно за другим практически каждый день, милосердно предоставляя Люде возможность не поспевать с ответами. И этим спасет себя того – шестнадцатилетнего, замершего от вида капель первого весеннего дождя на оконном стекле.
В колхозе, где шоферов хватало, получить машину, даже на подмену, без блата надеяться было нечего, и Вадим пошел работать в мастерские автослесарем. Конечно, неплохо было бы хоть какую-нибудь водительскую практику заиметь до армии, но нет, так нет, – он не сильно расстраивался по этому поводу. Главное, перекантоваться эти месяцы до весны, ведь не работать не принято в Стране советов.
Работа убивала день, но оставались еще длинные зимние вечера, а их не заполнить ни друзьями, ни кино, ни танцами в клубе. Вадима тянуло в город, к Люде, а город был так рядом – всего десять километров. И однажды вечером, подходя к клубу, Вадим вдруг увидел в свете приближающихся фар фигурку на автобусной остановке, и в тот же миг игла яркой ассоциации уколом запустила короткий фильм про юношу чуть не влюбившегося во взрослую женщину. Фильм хотелось смотреть и смотреть, но добегали последние кадры, и Вадим бросился к остановившемуся автобусу, с каждым шагом ощущая все увеличивающийся ужас, что не успеет. Автобус стоял с работающим двигателем, и выхлопные газы на сильном морозе превращались в белое облако. Это был последний рейс в город, и водитель подождал запыхавшегося парня.
Вахтер тетя Маша была очень удивлена появлением Вадима в вестибюле общежития в восемь часов вечера. Она знала, что Люда Красовская с сороковой комнаты завела себе парня с села, где педучилище было на уборке урожая. Парень часто приходил после обеда и просил позвать Люду, и та выбегала сияющая.
– О! А ты откуда? А назад на чем? – Тетя Маша укоризненно покачала головой. – И охота тебе в такой мороз? Сейчас позову твою ненаглядную.
Было жарко от хорошо нагретых батарей. Вадим расстегнул пальто и присел на стул. Он смотрел свое кино дальше и был счастлив.
– Вади-им! Ты с ума сошел! – Люда прильнула к его груди и отстранилась слегка, стесняясь неожиданной публичности. Она была в ситцевом халатике, нижняя пуговица которого все норовила расстегнуться, и в тапочках на босу ногу.
– И я о том, – Тетя Маша уже распереживалась от беспечной неразумности этих детей. – Ты-то хотя бы пожалела его! В такой холод. – Она сердито смотрела на Люду.
– Нет-нет, тетя Маша! Это я сюрприз ей сделал. – Вадим неуклюже защищал Люду. – Меня знакомый на молоковозе заберет, – вдруг нашел он успокаивающий аргумент.
– Правда?! – с молящей вопросительностью глядели карие глаза Люды, и Вадим так поспешил успокоить ее, что и сам поверил:
– Ну, конечно, правда! Мы договорились – он заберет меня возле молокозавода.
– А во сколько? – Люда ловила его глаза.
– После десяти, – уверенно ответил Вадим. В десять вечера общежитие закрывалось.
Она засияла, успокаиваясь:
– Подожди минутку, я оденусь и выйду.
Этот вечер был великолепен! И хрустящий под ногами снег, и большущая луна, ровным светом покрывающая вечерний город, и бриллиантовые россыпи звезд – природа выпрашивала снисхождения за мороз. Вадим грел поцелуями ее замерзший носик и пальчики, а кристаллы инея от застывшего на воротнике ее шубки дыхания покалывали щеку.
– Тебе пора, наверное. – Они оба замерзли, и Люда избавляла его от инициативы. – Вадим! Иди, а то вдруг он не дождется!
– Да-да, надо идти. – Его закоченелому телу сейчас позарез было нужно движение.
Прощальный поцелуй был лишь касанием заиндевелых губ. Когда Люда юркнула в тепло общежития, Вадим ощутил облегчение избавления от переживаний за нее. За себя он не боялся.
Дорога была пустынна. Вадим вышел из города, и быстрый размеренный шаг вскоре разогнал застылую кровь, и телу стало тепло. Только руки в тонких перчатках все никак не согревались, но он и не замечал этого. Вадим полной грудью вдыхал морозную ночь, где красивая женщина, с зелеными глазами девочки с августа подала ему руку из ожидающего автобуса и увезла с собой.
Так они теперь и будут встречаться. Вадим вычислит час движения молоковозов, и водители почти всегда будут подбирать одинокого ночного путника, уже знакомого им. А тетя Маша пожалеет бедные, опьяненные светлым чувством души и будет давать ключ от подсобки, где возле теплой батареи Вадим и Люда будут упиваться поцелуями – вершиной, в их понимании, счастья. Как это прекрасно, когда любовь идет впереди инстинкта!
Однажды, когда Вадим приехал с симптомами простуды, Люда не выдержала:
– Вадим, так нельзя! Я каждый раз страшно переживаю, как ты доедешь, не зацепят ли тебя местная шпана, да и холод этот. Вон ты опять простужен. Не надо приезжать пока, – она с мольбой посмотрела ему в глаза. – Послушай! Я на эти выходные съезжу домой, а на следующие укатят мои девчонки, и у нас будет целый день в тепле, тетя Маша как раз будет дежурить. А ты пока вылечишься хорошенько, идет?
– Но это же почти две недели?
– А если ты заболеешь? – Люда добивала его аргументами. – На следующие выходные девчонки разъезжаются по домам, а ты дома с температурой – оно нам надо? – Она улыбнулась игриво, и Вадим сдался.
Зима помалу отступала. Февральское солнце нагревало темные проплешины в осевших снегах и остро пахло весной. Двойственные чувства, разбуженные в душе Вадима этими запахами, не давали покоя. С одной стороны хотелось, чтобы время притормозило, и это «а для тебя родная, есть почта полевая» отодвинулось куда-то, неизвестно куда. А с другой стороны, осознавая, что армия неизбежна, Вадим хотел как-то так рвануть туда, прямо сию минуту, чтобы сразу чуть ли не дембель. Разлука с Людой в два года не укладывалась в сознание. Как было все просто и ясно в конце лета!
Он снова написал ей письмо, и легче стало на душе. Люда ответила, что вся в учебе, что скучает и ждет, не дождется запланированной встречи. Так проходили дни.
Вадим приехал в город первым автобусом, вышел возле универмага и зашел в отдел украшений. Он хотел купить Люде цепочку или колечко в подарок. Долго выбирал. Золото было не по карману, и, наконец, остановился на небольшом колечке с камнем цвета рубина. Три гвоздики, купленные на соседнем базаре у грузина с кепкой-аэродромом на голове, потянули дороже, чем колечко. Вадим бережно спрятал их за пазуху.
– А, кавалер! – тетя Маша улыбнулась, явно радуясь в душе за них. – Иди, иди быстрей, а то ждет тут, не дождется. Да сидите там, как мыши, чтобы я вас не слышала.
– Спасибо, тетя Маша! – Вадим заспешил на второй этаж, доставая на ходу цветы из-за пазухи.
Попадавшиеся в коридоре девушки с любопытством оглядывались. Вадим смущался, и хотелось быстрей спрятаться. Он остановился перед комнатой с номером 40, постучал и, не дожидаясь ответа, легонько толкнул дверь.
– Да, да! – Люда обернулась и увидела замершего на пороге комнаты раскрасневшегося, то ли от морозного утра, то ли от смущения, Вадима с букетом. Она была в знакомом ситцевом халатике, в комнате было жарко.
– Здравствуй. Это тебе. – Вадим первый раз в жизни дарил цветы девушке.
– Ой, Вадим, милый! Спасибо! – Она легким поцелуем коснулась его губ, – Где ты их достал? Какие красивые! Раздевайся, у нас очень жарко.
– А еще вот это тоже. – Вадим разжал ладонь, и красным лучиком сверкнула грань камешка на колечке с ценником. – Ох, извини. – Он зубами перекусил нитку и протянул колечко Люде.
– Спасибо. – Люда слегка смутившись, взяла колечко и примерила. На безымянный палец оно было велико, а на средний мало. Она оставила на безымянном и вытянула руку, рассматривая. – Красивое! Спасибо, мой хороший. – Обняла за шею и поцеловала уже долгим поцелуем.
Вадим снял пальто. В шерстяном свитере, с воротником под шею, было жарко.
– Ты свитер сними, у нас топят невыносимо.
– Под ним только майка. – Вадим смутился.
Люда подошла к двери и закрыла ее на защелку:
– Снимай, сюда никто не зайдет. И можешь разуться. Располагайся, как тебе удобно, а я сейчас покормлю тебя. – Она вышла, закрыв дверь на ключ.
«Да-а, в майке и в ботинках, как-то не того», – усмехнулся про себя Вадим. Он не стеснялся своего тела. Занятия спортом оставили свой след в рельефе мышц его фигуры, но Вадима смущала какая-то провокативность, что ли, ситуации. Все в этой ситуации было с ним впервые, и Вадим боялся вдруг показаться смешным, неловким и этим как-то ненароком обидеть Люду.
Повернулся ключ в замке, дверь отворилась, Люда с накрытым подносом осторожно ступила на порог:
– Вадим, возьми, пожалуйста, а я сейчас еще чайник и чашки принесу. Ты чай или кофе?
– Лучше чай. – Он осторожно принял поднос, на котором горкой возвышались несколько бутербродов с сыром и колбасой, два апельсина, два яблока и три пирожных.
– Вот теперь все. – Люда поставила на стол горячий чайник и две чашки с кубиками сахара. – Можем пировать, нам никто не помешает. – Она немного смутилась от вида какого-то домашнего Вадима и себя ситцевом домашнем халатике – роль хозяйки выполняла впервые.
– Ну, бери, Вадим, не стесняйся. Ты же не завтракал, наверное?
Вадим взял бутерброд с докторской колбасой и откусил с аппетитом. Докторская или любительская колбасы до сельских магазинов не доходили, поэтому такой стол можно было считать роскошным даже, и Вадиму было приятно осознавать, что Люда ждала его, готовилась. И этот ее, все время открывающий коленки халатик, и его майка на мускулистом теле, лишь подчеркивали естественность происходящего – муж пришел с работы домой.
– Тебе два, а один мне. Ты любишь пирожные? – Люда обладала неоценимой чертой простыми вопросами, иногда даже банальными, сглаживать неловкость ситуации.
– Люблю. А еще больше торт. – Вадим допивал вторую чашку чая.
– Смотри, растолстеешь, перестану любить, – улыбнулась она.
– А ты вправду меня любишь? – неожиданно для себя спросил Вадим, и взгляд его умолял пожалеть и не обидеть.
Люда опустила взгляд, слегка покраснев, но быстро сгладила неловкость:
– Ну, разве непонятно! Глупенький мой! – Нежно чмокнула его в щеку. – Ну, иди ко мне. – Она села на койку, подогнув ноги и прикрыв коленки халатиком.
Вадим был так благодарен ей за это милостивое повеление, что лишь уткнулся в ее волосы. Он и от этого был счастлив. Она взяла в ладони его лицо и прошептала теплым шепотом: «Мальчик мой маленький!..» И целовала его молчащие поначалу губы, а Вадиму хотелось плакать то ли от счастья, то ли от сладкой еще неизведанной боли.
«Я те-бя лю-блю!» – силился он прошептать, изнемогая от нежности, а она зажимала ему рот губами: «Не надо. Молчи. Молчи». И целовала недетскими поцелуями, и Вадим отвечал, вдруг переступив какой-то барьер, и сознание улетало. Разбуженный инстинкт звал обоих в манящий рай, где ни он, ни она еще не были, но они останавливались на полпути, не тратя силы и время на поиск еще неизведанной дороги, а пьянели от одних лишь поцелуев, несмелых касаний пальцев, ощущения тел.
А когда уставали губы, Вадим и Люда замирали, утонув в глазах друг друга, покуда несмелая поступь пальцев вновь не разжигала страстный огонь. И вновь застывали тела в безумном касании, когда казалось и они, и весь мир слились воедино, но опять сил хватало только на поцелуи.
Они были по-настоящему счастливы в тот день. Счастливы даже от того, что, каждый раз растратив силы на полпути, так и не пошли не вершину. Романтическая душа Вадима не вынесла бы разочарования, и умная, рассудительная Люда понимала это. Она ценила его именно такого.
Весна в том году не опоздала и уже в конце февраля согнала остатки снега, как бы намекая, что нечего расслабляться в зимней дремоте, готовься Вадим к переменам. Да он хоть сейчас готов. Хотелось быстрее начать отбывать эту повинность, радуясь каждому зачеркнутому дню в календаре. Он чувствовал, что внутренне настроился на неизбежную разлуку с Людой. Они как то спокойно коснулись этой темы, даже без полного драматизма, банального «ты будешь меня ждать?» обошлось. Для Люды впереди еще был год учебы, потом распределение неизвестно куда – обычный путь молодого специалиста того времени. Получит диплом, а Вадим, тем временем, уже отслужит год, осмотрится, приедет в отпуск. Полагается же отпуск после года службы? Может, решит остаться на прапорщика, а там уже можно и жену привозить.
Они не стояли перед выбором. Вопрос женитьбы не был актуальным для Вадима и Люды. У них не было страха потерять друг друга в этой неизбежной двухлетней разлуке. Микроб ревности не проник в их чистые отношения. Вадим и Люда были первые друг у друга в этом взаимном влечении, которое не то чтобы не решались назвать любовью, нет. Они, каждый по-своему, где-то глубоко-глубоко прятали сомнение, что именно их – каждого в отдельности, судьба наградила любовью взаимной и равноценной. Они интуитивно ощущали, как это важно – взаимная и равноценная. Сколько отдал – столько и получи. Но эти размышления были так сложны для юных душ, что Люда и Вадим осторожно обходили эти пороги на спокойном плесе их взаимности. Им было хорошо вдвоем, а от добра – добра не ищут.
Когда Вадим пригласил Люду домой, чтобы познакомить с родными, она восприняла это, как естественный алгоритм в их отношениях. И вполне естественным было для Вадима познакомиться с родителями Люды. Когда она предложила съездить в ближайшие выходные к ней на родину, Вадим воспринял это как обещание Люды ждать его эти месяцы (слова «годы» Вадим сторонился) предстоящей армейской службы. Обещание без клятв и лишних слов.
Но была одна мысль, что гвоздем сидела в мозгу Вадима. Даже не мысль, а страх – страх получить вдруг по каким либо причинам отсрочку от призыва этой весной. Когда в марте, как обычно, вышел приказ Министра обороны об очередном призыве на действительную военную службу, не заставила себя долго ждать повестка Вадиму на призывную медкомиссию, которая проводилась на Киевском сборном пункте.
В автобусе, который вез призывников на комиссию, Вадим встретил ребят, с которым прошел курсы военных водителей. Обрадовались друг другу, разговорились. Некоторые успели поработать на автомобилях, некоторые уже даже знали род войск, где придется служить, а Вадиму похвастать в этом плане было нечем. Даже то, что есть кому провожать его, и, главное, – есть кому ждать, ребята комментировали как лишнюю бодягу – все равно никто никого не дождется. И навалилась тоска. И полтора часа дороги молча просидел Вадим, погрузившись в невеселые мысли. И, может, именно это состояние было причиной того, что терапевт, измерив ему артериальное давление, вдруг удивленно поднял глаза:
– Что, уже проводы вчера отмечали?
– Нет. Какие проводы? – Вадим не сразу понял, о чем речь.
– Давление повышенное. Жалобы есть? На сердце там, или боли головные? – терапевт листал его личное дело.
– Да нет никаких. Это я переволновался немного. – Вадим разволновался еще больше.
– Ну, посиди минут десять в коридоре, потом зайдешь. – Доктор отложил папку с его делом в сторону.
Ну, какое тут, к черту, успокоение! Вадим сел в коридоре на стул. В висках стучало. По коридору от кабинета к кабинету носился в трусах призывной контингент с папками личных дел, куда доктора в погонах вносили записи, что впоследствии предопределят векторы многих судеб.
Когда манжета тонометра повторно сжала выше локтя руку Вадима, от волнения холодная струйка пота заструилась из подмышки. Он следил за рывками опускающегося столбика серебристой ртути на шкале, и в унисон где-то в пятки опускалось сердце.
– Что ж ты так распереживался-то, Вадим Бут? – Доктор бросил взгляд на титульный лист дела с фамилией призывника. – В аптеке возьмешь траву пустырника, попьешь. И никакого алкоголя на проводах, понял?
– Так точно! – Погоны под халатом доктора уже действовали на сознание соответственно.
Вадим схватил папку, куда терапевт размашистым почерком внес запись: «А/Д повторно. Годен. К.300», и выскочил в коридор, как бы, боясь, чтобы врач не передумал.
И вот сидела эта мысля-заноза в мозгу и не давала покоя, даже Люда заметила какую-то озабоченность Вадима, но воспринимала ее, как переживания от предстоящей разлуки.
– Я обязательно приеду к тебе, – успокаивала и целовала легким касанием губ.
А Вадим рисовал в воображении апокалиптические картины. Его стриженого возвращают назад, или не берут в армию совсем! Это была бы катастрофа. Не служивший в армии – заведомый изгой. Он попивал чаек с пустырника и ожидал повестки на повторную медкомиссию, а пришла повестка третьего мая к восьми часам явиться, так сказать, с вещами. И ощущение, чуть ли не счастья, охватило Вадима – его, таки, забирают! Люда была слегка удивлена такой переменой настроения, и Вадим ей все рассказал.
– Какой же ты глупый! – Глаза ее смотрели с грустью и нежностью. Люда не совсем понимала такой порыв Вадима служить (про мальчика, отдающего честь проносящимся боевым машинам, Вадим Люде не рассказывал, стеснялся), но понимала неизбежность армии для мужчин и принимала принцип: «Раньше сядешь – раньше выйдешь».
Проводы в армию в брежневский застой! Только свадьба могла затмить их по размаху. Была в разгаре, так называемая, «холодная война» с западным миром, но вряд ли кто-нибудь допускал, что заполыхает всерьез. Армия воспринималась народом, как место для мужания юнцов – этакая точка старта во взрослую жизнь. Так оно фактически и было. После двух лет «перековки» молодой человек возвращался на «гражданку» обязательно другим. Лучше или хуже – это уже иной вопрос. Кто их них мог представить себе, как там будут «ковать» и что, или кто после из этого получиться? Надо отслужить и все. Все служат. Не служивший – заведомый изгой в собственных глазах в первую очередь.
Так думал и Вадим. И когда, наконец, прочитал сухую, казенную бумажку, где «согласно Закону о всеобщей воинской обязанности приказываю явиться и т. д.», то ощутил прилив радости, гордости и облегчения – гора свалилась с плеч. Вот только разлука с Людой омрачала легонькой тучкой ясный небосвод эйфории. Ну, что же, прими неизбежность, как данность, и живи вперед!
И день, и вечер проводов Вадим и Люда могли побыть уединенно только мельком – всем нашлось дело в приготовлении к вечернему застолью. Лишь поздно ночью, когда уже убирали со столов, и помалу затихали пьяные песни, они пошли пройтись, или присесть где-нибудь уединенно. Слова все были сказаны и, уставшие, молча сидели они на лавочке, прижавшись друг к другу, а вокруг чародей май пробуждал мир к жизни.
– Пойдем. Тебе надо хоть немного поспать, – голос Люды прозвучал тихо и обреченно.
Им, в эти оставшиеся несколько часов, Судьбой разрешалось все. За благоразумие и терпение, за умение утолять любовную жажду лишь смачиванием губ, не жадничая выпить сосуд одним глотком до дна. За эту своеобразную жертву даже Ангелы-Хранители не смели бы остановить их льнущие друг к другу тела. И постель им постелили одну на двоих, и были сброшены одежды до ничего не способных остановить лоскутков белья, и страсть разгоняла кровь уже, но завязли они в поцелуях и ласках – лишь в том, чему научились в эти короткие месяцы их любовной хвори.
Где-то глубоко в подсознании интуитивно ощутили Вадим и Люда опасность разочарования в эти последние убегающие часы. Разочарования от вдруг несбывшегося ожидания чего-то еще более неземного, чем они уже ощущали. С этим разочарованием невозможно было пережить предстоящую разлуку – это прекрасно знали те, кто контролировал линии их судеб.
И помогли им Ангелы-Хранители. Остановилась несмелая поступь пальцев, убавили разгоняющийся ритм сердца, замедляя ток крови, и уснули Вадим и Люда лишь с ощущением легкой, сладкой боли на вспухших от безумных поцелуев губах…
… «Вот, черт. Кажется, простыл», – подумал Вадим, ощущая нарастающий озноб в теле. Метель не утихала. Автобус осторожно полз в белой пелене, и выйти в эту холодную мглу посреди дороги казалось безумием. Но и звонка не было. Вадим в очередной раз кинул взгляд на дисплей мобильника, которого не выпускал из рук, боясь пропустить ее крик. А это должен быть крик, он уверен! Крик боли с мольбой вернуться! И Вадим сможет сорвать пленку обиды с сердца, и сердце взорвется от жалости к ней – любимой своей женушке! Своему солнышку! И остановит Вадим автобус, и полетит на чем угодно назад – в родное тепло ее тела. И тепло это вылечит его от озноба.
Но бездушный кусок умной пластмассы молчал…
Pulsuz fraqment bitdi.