Передняя кинематографического ателье. Справа, вдоль сцены, та же серая стена, как и в предыдущем действии. Левее – широкий проход, заставленный кинематографическими декорациями, что напоминает одновременно и приемную фотографа, и балаганные будни, и пестрые углы футуриста. (Среди этих углов очень заметны три купола – один побольше, другие поменьше – охряные луковицы лубочного храма. Тут же валяется балалайка и наполовину развернутая карта России.) В этих декорациях неровные лазейки и просветы (видны в глубине очертанья огромных ламп-юпитеров). Все это напоминает зрителю разноцветную складную картину, небрежно и не до конца составленную. Когда поднимается занавес, на авансцене толпятся русские эмигранты, только что пришедшие на съемку. Среди них – Люл я. Быстро и упруго протискивается на сцену через декорации, загромождающие проход, Помощник режиссера – рыжий, с брюшком, без пиджака и жилета, – и сразу начинает очень громко говорить.
Помощник режиссера. Гримироваться, господа, гримироваться! Дамы налево, мужчины направо. Что ж это Марианны до сих пор нет. Сказано было – в девять часов…
Сцена пустеет.
Затем двое голубых рабочих проносят лестницу.
Голос Помощника режиссера (уже за сценой). Курт, Курт! Во ист Курт? Манн мусс-11
Голос теряется.
Затем справа входят Марианна и Кузнецов.
Марианна (на ходу прижимает руки к вискам). Это так возмутительно… Это так возмутительно с твоей стороны!..
Кузнецов…в жизни только одно бывает интересным: то, что можно предотвратить. Охота вам волноваться по поводу того, что неизбежно?
Оба остановились.
Марианна. Ты, значит, своего решения не изменишь?
Кузнецов (осматривается). Забавное место… Я еще никогда не бывал в кинематографической мастерской. (Заглядывает за декорации.) Какие здоровенные лампы!..
Марианна. Я, вероятно, до гроба тебя не пойму. Ты, значит, решил окончательно?
Помощник режиссера (выбегает справа). Да что же это вы, Марианночка! Так нельзя, так нельзя… Хуш12 в уборную!
Марианна. Да-да, я сейчас.
Помощник режиссера. Не сейчас, а сию минуту. Курт! (Убегает.)
Марианна. Ты все же подумай… Пока я буду переодеваться, – ты подумай. Слышишь?
Кузнецов. Эх, Марианна Сергеевна, какая вы, право…
Марианна. Нет-нет, подожди меня здесь и подумай.
Уходит направо.
Слева выбегает Помощник режиссера.
Помощник режиссера. Пожалуйста, идите гримироваться. Ведь сказано было!
Кузнецов. Спокойно. Я – посторонний.
Помощник режиссера. Но тут посторонним нельзя. Есть правила.
Кузнецов. Пустяки.
Помощник режиссера. Если господин Мозер-
Кузнецов. Друг детства.
Помощник режиссера. Ну, тогда все хорошо. Извиняюсь.
Кузнецов. Фольклор у вас того – густоватый. Это что, купола?
Помощник режиссера. Да. Сегодня последняя съемка, сцена восстания. Мы очень спешим, так как к субботе фильм должен быть уже склеен. Пардон, я должен бежать. (Убегает.)
Кузнецов. Пожалуйста, пожалуйста.
Прогуливается, поднимает и разворачивает огромную карту, на которой грубо изображена Россия. Улыбаясь, разглядывает ее. Входит справа Таубендорф. Из-под пальто видны смазные сапоги, в руках чемоданчик.
Таубендорф. А, ты уже здесь, Алеша. Как тебя впустили?
Кузнецов. Очень было просто. Выдал себя за молочного брата какого-то Мозера. Тут Крым вышел совершенно правильным ромбом.
Таубендорф. Россия… Да. Вероятно, мои коллеги уже гримируются. Но это ничего. Тут всегда тянут… тянут… Алеша, я все исполнил, что ты приказал. Вернер уже уехал.
Кузнецов. Ух, какая пылища! (Бросает карту в угол. Она сама скатывается. Хлопками сбивает с рук пыль.)
Таубендорф. Алеша, когда ты устроишь и мне паспорт?
Кузнецов. Погодя. Я хотел тебя видеть вот почему: в субботу я возвращаюсь в Россию. Недели через две приедет сюда Демидов. Я тебя попрошу… Тут, однако, не очень удобно беседовать.
Таубендорф. Пройдем вон туда: там сзади есть пустая комната. Я заодно загримируюсь.
Кузнецов. Э-ге! Ты в смазных сапогах…
Оба проходят налево. Через сцену пробегает Помощник режиссера и юркает за декорации. Рабочие проносят расписные ширмы. Загримированные статисты (в русских рубахах) и статистки (в платочках) выходят справа и слева и постепенно скрываются за декорациями. Помощник режиссера выбегает опять, в руке – огромный рупор.
Помощник режиссера. Господа, поторопитесь, поторопитесь! Все в ателье! Как только будут готовы Гарри и Марианна, мы начнем.
Люля (в платочке). Гарри давно уже готов. Он пьет пиво в кантине13. (Уходит с остальными.)
Помощник режиссера. Он этим пивом себе испортит фигуру. (Двум замешкавшимся статистам.) Поторопитесь, господа!
Справа входит Марианна: резко загримированная, в папахе, револьвер за поясом, кожаная куртка, на папахе – звезда.
Помощник режиссера (к Марианне). Наконец-то!..
Марианна. Вы не видали? Тут был господин… с которым я приехала…
Помощник режиссера. Да что вы в самом деле!.. Ведь мы тут делом занимаемся, а не глупостями. Пожалуйте в ателье!
Он убегает.
Слева входит Кузнецов.
Марианна. Алек, тут такая суматоха… Мы так с тобой и не договоримся… Алек, ты передумал?
Кузнецов. Я вас сразу не узнал. Хороши! Желтая, лиловая.
Марианна. Ах, так нужно. На экране получается совсем иначе… Алек!
Кузнецов. И звезда на папахе. Кого это вы изображаете?
Марианна. Ты меня с ума сведешь!
Вбегает Помощник режиссера.
Помощник режиссера. Съемка начинается! Господи, да идите же! Ведь уже в субботу все это должно быть на экране. Марианна! (Орет в рупор прямо в нее.) На съемку!!
Марианна. Вы отвратительный груби<я>н. Алек, умоляю, подожди меня… Я сейчас…
Марианна и Помощник режиссера уходят.
Слева появляется Таубендорф: он с приклеенной бородой, в русской рубахе и картузе.
Таубендорф. Ну вот я и готов.
Кузнецов. Хорош, хорош. Там, кажется, уже началось. Ваш командир очень волнуется.
Таубендорф. Так всегда. Сперва будут бесконечные репетиции этой самой сцены восстания. Настоящая съемка начнется значительно позже. (Закуривает.) Алеша, мы обо всем поговорили? Больше ничего? (Говоря, прислоняется к стене, на которой большой плакат: «Rauchen verboten!»14;
продолжает курить.)
Кузнецов. Больше ничего. Остальное ты сам знаешь.
Таубендорф. Остальное?
Кузнецов. Да. Насчет Ольги Павловны. Ты заботься о ней, как и в прежние разы. Навещай ее изредка, да помогай ей, если что нужно.
Таубендорф. Алеша, я…
Кузнецов. Что с тобой?
Таубендорф (очень сильно волнуясь). Дело в том…
Кузнецов. Валяй.
Таубендорф. Алеша, умоляю тебя, я хочу с тобой! Слышишь, я хочу с тобой! Тут я пропаду…
За сценой жужжанье юпитеров, затем голос Помощника режиссера в рупор.
Голос в рупор за сценой. Господа, вы в России! На площади! Идет восстание! Группа первая машет флагами! Группа вторая бежит от баррикады налево! Группа третья двигается вперед!
Кузнецов. Ты мне, брат, надоел. Я тебе уже все сказал.
Таубендорф. Я не смею спорить с тобой. Ты как, уходишь сейчас? Я тебя еще увижу?
Голос в рупор за сценой. Ахтунг!15
Кузнецов. Нет, не думаю. Эти последние несколько дней у меня будет мало досуга. К Ольге Павловне зайду ненадолго сегодня, а потом уже только в субботу перед отъездом. Я хотел тебя еще спросить: ты что – будешь продолжать служить в кабаке?
Таубендорф. Да нет. Он завтра закрывается. И съемка сегодня тоже последняя. Я уж что-нибудь найду.
Кузнецов. Ну-с, – по-немецки – орех, по-гречески – надежда, – давай простимся. (Целуются.)
Таубендорф. Храни тебя Господь…
Когда Таубендорф уходит к двери, Кузнецов выхватывает браунинг и целится в него.
Кузнецов. Стой!
Таубендорф. Алеша, ведь могут увидеть. (Уходит.)
Кузнецов. Молодец… Не дрогнул… А ты, господин хороший, не подведи. (Обращается к <браунингу>16, целится в публику.) Если что придется – не подведи. Детище мое, пистолетище… (Кладет его обратно в карман.)
Пробегает рабочий, уносит карту и балалайку. Кузнецов смотрит на часы. За сценой жужжанье ламп. Быстро входит Марианна. Скидывает папаху, встряхивает волосами.
Кузнецов. Марианна Сергеевна, я, к сожалению, должен уходить.
Марианна. Алек!
Кузнецов. Вы что, – уже отыграли свою роль?
Марианна. Нет-нет… Я только сейчас начну. У меня сцена с героем. Но не в этом дело. Алек, ты все-таки решил в субботу ехать?
Кузнецов. Да.
Марианна. Я не могу этому поверить. Я не могу поверить, что ты меня оставишь. Слушай, Алек, слушай… Я брошу сцену. Я забуду свой талант. Я уеду с тобой. Увези меня куда-нибудь. Будем жить где-нибудь на юге, в Ницце… Твои глупые коммерческие дела подождут. Со мной происходит что-то ужасное. Я уже заказала платья, светлые, чудные, для юга… Я думала… Нет, ведь ты не уедешь от меня! Я буду тебя ласкать. Ты ведь знаешь, как я умею ласкать. У нас будет вилла, полная цветов. Мы будем так счастливы… Ты увидишь…
Голос в рупор за сценой. Все назад, все назад! Ни к чорту не годится! Слушать: когда я скажу «раз!», группа первая поднимается. Когда скажу «два!», группа вторая бежит влево. Смирно! Ахтунг!
Кузнецов. Мне было приятно с вами. Но теперь я уезжаю.
Марианна. Алек, да что ж это такое!
Голос в рупор за сценой. Раз!
Кузнецов. Я, кажется, никогда не давал вам повода думать, что наша связь может быть долгой. Я очень занятой человек. По правде сказать, у меня нет даже времени говорить, что я занятой человек.
Марианна. Ах, ты, значит, вот как…
Кузнецов. Полагаю, что вы понимаете меня. Я не ваш первый любовник и не последний. Мелькнули ваши ноги, мне было с вами приятно, – а ведь больше ничего и не требовалось.
Марианна. Ты, значит, вот как… Так позволь и мне сказать. С моей стороны это все было комедией. Я только играла роль. Ты мне только противен. Я сама бросаю тебя, – а не ты меня. И вот еще… Я знаю – ты большевик, чекист, Бог знает что… Ты мне гадок!
Голос в рупор за сценой. Два!
Марианна. Ты – большевик! Уходи. Не смей ко мне возвращаться. Не смей мне писать. Нет, все равно, я знаю, ты напишешь… Но я буду рвать твои письма.
Голос в рупор за сценой. Три!
Кузнецов. Да нет же, Марианна Сергеевна, я писать не собираюсь. И вообще вы сейчас только задерживаете меня. Мне пора.
Марианна. Ты понимаешь, – ты больше никогда меня не увидишь?
Кузнецов. Ну да, ну да, охота вам все повторять то же самое. Проститесь со мной.
Марианна (отвернулась). Нет.
Кузнецов кланяется, не спеша уходит направо. Навстречу рабочие несут знамена, связку ружей. Он замедлил шаг, глядя на них с беглой улыбкой. Затем уходит. Марианна осталась стоять у декорации налево.
Голос в рупор за сценой. Назад. Все назад! Никуда не годится! Господа, последний раз прошу слушать: группа первая-
Занавес
Комната Ошивенских. Налево дверь в прихожую, в задней стене дверь поменьше, в соседнюю комнату, справа окно во двор. У задней стены слева от двери голый металлический костяк двуспальной кровати с обнаженными пружинами; рядом ночной столик (прислоненный к стене – очевидно из-за того, что одна ножка отшиблась) с широко открытой дверцей; перед кроватью коврик лежит криво, и один угол загнулся. Справа от двери несколько чемоданов (один открыт), русский баул со скрепами, корзина, продавленная картонка, большой тюк. Пол около чемоданов испещрен белыми и коричневыми лоскутами бумаги; голый стол отодвинулся к окну, а мусорная корзина осталась там, где он стоял раньше (посредине комнаты), и, лежа на боку, извергает всякую дрянь. Стулья стоят как попало, один приставлен к шкапу (у задней стены, справа от двери), с верхушки которого, видимо, кое-что поснимали, так как с края свесился цельный газетный лист. Стены комнаты в подозрительных потеках, и чудовищная люстра, свисающая с потолка (баварское изделье: Гретхен с дельфиновым хвостом, от которого исходят, загибаясь вверх, оленьи рога, увенчанные лампочками), укоризненно глядит на пыль, на нелепое положенье стульев, на чемоданы переезжающих жильцов.
Ошивенский (кончая укладывать чемодан). Труха…
Ошивенская. Хорошо бы еще веревочку…
Ошивенский. Нету больше веревок. Труха.
Ошивенская. И куда это мы теперь денемся? Господи ты Боже мой…
Ошивенский. Прямо в Царство небесное переедем. Там, по крайней мере, не нужно платить вперед за квартиру.
Ошивенская. Страм, Витя, говорить так. Стыд и страм. Помоги-ка этот сундучок запереть.
Ошивенский. Эх, грехи наши тяжкие… Нет уж, – довольно!
Ошивенская. Только ты, Витя, будь осторожен, – когда станешь говорить-то с ним… Сундучок можно пока к стенке.
Ошивенский. К стенке… К стенке… Нет уж, довольно, натерпелись. Всё лучше. И за стенку спасибо.
Ошивенская. Ты его так, больше расспрашивай – что, мол, как, мол…
Ошивенский. И чести не жалко. Довольно. О чем ревешь-то?
Ошивенская. Васиной могилки все равно не найдем. Нет могилки. Хоть всю Россию обшарь…
Ошивенский. Ты лучше посылочку приготовь. Чорт побрал бы эти газеты – так и шуршат под ногами… Я и сам сейчас зареву. Брось, Женя…
Ошивенская. Не верю я ему. Такой и украсть может.
Ошивенский (селу стола). Чепуху мелешь; не в том дело. И зачем халву посылаешь, – тоже неизвестно.
Ошивенская. Да халва – это так. Главное, чтобы материю довез…
Ошивенский. А вот где денег взять, чтобы с хозяйкой разделаться, – ты вот что скажи мне! (На слове «денег» сильно бьет ладонью по столу.) Крик ее попуга<и>чий так мне все и слышится…
Ошивенская. Еще бы веревочку…
Стук в дверь, входит Марианна.
Она в скромном темном костюме, словно в трауре.
Ошивенский (без энтузиазма). А, добро пожаловать…
Марианна. Простите… вы укладываетесь… я вам помешаю…
Ошивенская. Входите, голубушка, ничего, мы уже кончили.
Марианна. Да… Если можно…
Ошивенский. Погребок-то мой помните? А? Хороший был погребок, а? Проходящие ноги, а? Вот и допрыгались. Четвертым классом к праотцам.
Ошивенская. Бледная вы какая. Голубушка, да что с вами? Лица на вас нет.
Марианна. Ах, не надо так на меня смотреть. Пожалуйста, не надо.
Ошивенский (встает). Ну, Женя, благослови. Пойду с хозяйкой разговоры разговари<ва>ть. Может быть, сжалится.
Ошивенская. Иди, иди. Мы здесь с Марианночкой чайку попьем. Ах, забыла я – простите – посуда-то вся уложена. (Ошивенскийушел.)
Марианна. Евгенья Васильевна, со мной случилось несчастье.
Ошивенская. То-то я смотрю, душенька, вы такая вялая, тихая, узнать нельзя.
Марианна. Да, большое несчастье. Я только что была на первом представлении.
Ошивенская. Какое такое представленье, душенька?
Марианна. Ах, вы же знаете. Я играла для кинематографа. И вот вчера в первый раз показывали фильм.
Ошивенская. Так какое же несчастье? Пожар, что ли, был?
Марианна. Да, пожар. У меня все сгорело: мои мечты, моя вера в себя, моя жизнь. Полный банкрот.
Ошивенская. А я как раз хотела вас кое о чем попросить, моя дорогая. Но это после, после. Говорите.
Марианна. Я увидела себя на экране. Это было чудовищно. Я так ждала минуты, когда увижу себя, и вот дождалась. Сплошной ужас. В одном месте, например, я лежу плашмя на диване и потом встаю. И вот пока снимали, мне казалось, что я такая легкая, такая живая. А тут… Евгения Васильевна, я встала, простите, задом, – выпятила зад и грузно повернулась. И все было в таком же духе. Жесты фальшивые, убийственные. А тут эта гадина, Пиа Мора, плывет, как лебедь. Стыдно…
Ошивенская. Не беда, голубушка. Вот посмотрели бы вы, как я выхожу на паспортных карточках. Бог знает, какая морда.
Марианна. И это еще цветочки: фильм показывали только своим. Но теперь он пойдет по Берлину, а потом по всему миру, и вместе с ним мои дурацкие жесты, мои гримасы, моя невероятная походка…
Ошивенская. Я вот что хотела попросить вас, моя дорогая. Нам нужно переезжать, и нет ни гроша. Не могли бы вы – ну, так марочек пятьдесят – одолжить?
Марианна. Одолжить? Ах, вы вот о чем?.. Да… Я сегодня как в тумане. Нет, Евгения Васильевна, у меня тоже ничего нет. Весь мой заработок я потратила на платья.
Ошивенская. Ах вы, модница. Ну, ничего не поделаешь…
Марианна. На платья! Я себе купила дивное, белое, – модель. И знаете для чего? Чтобы… Ах, да что говорить!..
Ошивенская. Говорите, говорите; я, знаете, гроб-могила, никогда не сплетничаю.
Марианна. Наплевать мне на фильм. Вовсе не в нем дело. А дело в том, что я полюбила, полюбила, как дура. Попалась, значит. И он меня бросил. Вот и все.
Ошивенская. Кто же это, немец, что ли?
Марианна. Пускай будет немец, китаец – не все ли равно… Или американец.
Ошивенская. Перемелется, душенька. Всем не сладко живется. Марочку, вашу тезку и мою внучку, тоже вот муж бросил. Значит, за то, что гражданским браком венчались. Да, житье не сладкое. Куда мы вот денемся с моим стариком, куда денемся, – просто не знаю.
Марианна. Евгения Васильевна, можно по телефону поговорить?
Ошивенская. А вы в эту комнату пройдите. Там съехал жилец, а телефон остался. Не бойтесь, не бойтесь, пустая комната.
Марианна уходит в дверь, что в задней стене. Ошивенская, кряхтя, придерживая рукой подол, отпихивает ногой чемодан в угол. Нагибается, пробует замок. Стук в дверь.
Ошивенская. Войдите – херайн17.
Входит поспешно Кузнецов.
Кузнецов. Однако и катавасия у вас!
Ошивенская. Вот спасибо, что зашли… Вот спасибо…
Кузнецов. Мне жена передала вашу просьбу. Я пришел за пакетом.
Ошивенская. Как же, как же… большое вам спасибо. Кузнецов. Я спешу.
Ошивенская. Ах да, ведь муж хотел с вами побеседовать. У него очень важный к вам разговор.
Кузнецов. Мой поезд уходит в семь часов. Мне до отъезда еще нужно побывать в одном месте.
Ошивенская. Муж внизу, он сию минутку придет. Обождали бы, батюшка?
Кузнецов. Сейчас не могу. А пакетик ваш не легкий. Если хотите, могу еще раз заглянуть – по дороге на вокзал?
Ошивенская. Вот уж было бы хорошо! Тут вот адрес записан, разберете?
Кузнецов. Да, конечно. Только теперь не Морская, а улица Герцена.
Ошивенская. Куды нам знать: Герцен, Троцкий, не разберешь их… Посылочку не потеряйте. Привет милой Ольге Павловне.
Кузнецов. Да нет, – я уж с ней простился. До свиданья. Зайду через полчаса.
Он уходит.
Марианна возвращается, вяло переходит через комнату, вяло опускается на стул.
Марианна. Он уехал.
Ошивенская. Вы о ком, голубушка?
Марианна (злобно). Ну и скатертью дорога!
Ошивенская. Много на свете дорожек. В мое время одна дорога была – прямая, широкая, а теперь видимо-невидимо развелось – и вкривь и вкось. Треплет нас, ох как треплет! И вот хотите, я вам скажу, откуда все зло берется, откуда зло выросло…
Входит Ошивенский.
Ошивенский. Ничего не вышло. Заговорила о полиции. (Садится, стучит пальцами по столу.)
Ошивенская. Что-то теперь будет, Господи ты мой…
Ошивенский. Только не хнычь.
Марианна. Я пойду.
Ошивенская. Грустная вы сегодня, душенька. Ну, идите, Бог с вами. И у нас не весело.
Ошивенский. Всего доброго, всего доброго. В раю небесном, дай Бог, увидимся.
Марианна (безучастно). Да, да, как-нибудь созвонимся. (Уходит.)
Ошивенский. Фря.
Ошивенская. Витя, я не хотела при ней сказать, а то весь Берлин узнал бы, что к нам большевики ходят. Он приходил за посылочкой.
Ошивенский. Что же ты его не задержала. Ах, ты, право, какая!
Ошивенская. Да ты постой… Он обещал, что еще зайдет до отъезда. (Стук в дверь.) Войдите – херайн.
Входит Федор Федорович.
Он в костюме цвета хаки, с кушачком, в руке тросточка.
Федор Федорович. Я Марианну Сергеевну встретил, у самых дверей вашего дома, и, представьте, она не узнала меня. Прямо удивительно!
Ошивенская. Ну, что слышно, Федор Федорович? Нашли?
Федор Федорович. Нашел. ParadiserstraBe, пять, bei Engel18; это во дворе, пятый этаж. Комнатка непрезентабельная, но зато крайне дешевая.
Ошивенская. Сколько же?
Федор Федорович. Двадцать пять. С газовым освещением и пользованием кухни.
Ошивенский. Все это праздные разговоры. Мы все равно не можем выехать отсюда, не заплатив. А денег – нема.
Федор Федорович. Да вы не беспокойтесь, Виктор Иванович. У меня, правда, тоже нет, но я, пожалуй, соберу к завтрашнему вечеру.
Ошивенский. Выехать нужно сегодня. (Стукнул по столу.) Впрочем, это не важно. Не тут подохнем, так там.
Ошивенская. Ах, Витя, как это ты все нехорошо говоришь. Вы как сказали, Федор Федорович, – с пользованием кухни?
Федор Федорович. Так точно. Хотите сейчас пойдем посмотреть?
Ошивенская. Давайте, голубчик. Что ж время терять попусту.
Федор Федорович. А я сегодня в ужасно веселом настроении. Один мой приятель, в Париже, купил четыре таксишки и берет меня в шоферы. И на билет пришлет. Я уже хлопочу о визе.
Ошивенский (сквозь зубы, тряся в такт головой). Ах, как весело жить на свете, не правда ли?
Федор Федорович. Конечно весело. Я люблю разнообразие. Спасибо коммунизму – показал нам белый свет. Увижу теперь Париж, новый город, новые впечатления, Эйфелеву башню. Прямо так легко на душе…
Ошивенская. Ну вот, я готова. Пойдем же.
Ошивенский (Федору Федоровичу). Эх вы… впрочем…
Федор Федорович. Да вы не беспокойтесь, Виктор Иванович. Все будет хорошо. Вот увидите. Комнатка чистенькая, очень даже чистенькая.
Ошивенская. Ну, поторопитесь, голубчик.
Федор Федорович. До свиданьице, Виктор Иванович.
Федор Федорович и Ошивенская уходят.
Ошивенский сидит некоторое время неподвижно, сгорбившись и распялив пальцы отяжелевшей руки на краю стола. Затем под окном начинают петь звонкие переливы очень плохой скрипки. Это тот же мотив, что слышала Ольга Павловна в начале II действия.
Ошивенский. Ух, музычка проклятая! Я бы этих пиликанов… (С крепким стуком быстро входит Кузнецов с двумя чемоданами. Ставит их в угол. Он тоже услышал скрипку и, опуская чемодан, на секунду подержал его на весу. Музыка обрывается.) Вас-то я и ждал. Присядьте, пожалуйста.
Кузнецов. Забавно: я этот мотив знаю. (Садится.) Да. Я к вашим услугам.
Ошивенский. Вы меня видите в ужасном положении. Я хотел вас попросить мне помочь.
Кузнецов. Я слыхал, что ваш кабачок лопнул, не так ли?
Ошивенский. В том-то и дело. Я вложил в него свои последние гроши. Все пошло прахом.
Кузнецов. Эта мебель ваша?
Ошивенский. Нет. Сдали мне с комнатой. У меня своего ничего нет.
Кузнецов. Что же вы теперь намерены делать?
Ошивенский. То-то оно и есть. Вы мне не можете дать какой-нибудь совет? Мне очень хотелось бы <у>слышать от вас совета.
Кузнецов. Что-нибудь практическое, определенное?
Ошивенский. Я хочу вас спросить вот что: не думаете ли вы, что в самой затее кроется какая-нибудь ошибка?
Кузнецов. К делу, к делу. В какой затее?
Ошивенский. Ладно. Если вы не хотите понять меня с полслова, буду говорить без обиняков. Я, Иванов, да Петров, да Семенов решили несколько лет тому назад прозимовать у раков, иначе говоря, стать Божьей милостью эмигрантами. Вот я и спрашиваю вас: находите ли вы это умным, нужным, целесообразным? Или это просто глупая затея?
Кузнецов. Ах, понимаю. Вы хотите сказать, что вам надоело быть эмигрантом.
Ошивенский. Мне надоела проклятая жизнь, которую я здесь веду. Мне надоело вечное безденежье, берлинские задние дворы, гнусное харканье чужого языка, эта мебель, эти газеты, вся эта труха эмигрантской жизни. Я – бывший помещик. Меня разорили на первых порах. Но я хочу, чтоб вы поняли: мне не нужны мои земли. Мне нужна русская земля. И если мне предложили бы ступить на нее только для того, чтобы самому в ней выкопать себе могилу, – я бы согласился.
Кузнецов. Давайте все это просто, без метафор. Вы, значит, желали бы приехать в Триэсэр, сиречь Россию?
Ошивенский. Да. Я знаю, что вы коммунист, – поэтому и могу быть с вами откровенен. Я отказываюсь от эмигрантской ф<а>наберии. Я признаю Советскую власть. Я прошу у вас протекции.
Кузнецов. Вы это все всерьез говорите?
Ошивенский. Сейчас такое время… Я не склонен шутить. Мне кажется, что если вы мне окажете протекцию, меня простят, дадут паспорт, впустят в Россию…
Кузнецов. Раньше всего отучитесь говорить «Россия». Это называется иначе. Затем должен вам вот что объявить: таких, как вы, Советская власть не прощает. Вполне верю, что вам хочется домой. Но вот дальше начинается ерунда. От вас на тысячу с лишком верст пахнет старым режимом. Может быть, это и не ваша вина, но это так.
Ошивенский. Да позвольте, как вы смеете говорить со мной таким тоном? Что вы, поучать меня собираетесь?
Кузнецов. Я исполняю вашу просьбу: вы ведь хотели знать мое мненье.
Ошивенский. Да наплевать мне на ваше мненье. У меня тут тоска, то<щ>ища, а вы мне про какие-то старые режимы. Извольте, все вам скажу. Вот хотел на старости лет подлизаться – ан, не умею. Смертельно хочу видеть Россию, правильно. Но кланяться Советской власти в ножки… нет, батенька, не на такого напали. Пускай… если позволите, заполню анкету… да и поеду, а там возьму и наплюю в глаза вашим молодчикам, всей этой воровской шушере.
Кузнецов (смотрит на часы). Ну, теперь вы, по крайней мере, искренни. Можно считать наш разговор оконченным.
Ошивенский. Эх, много бы я вам еще наговорил. Да вы у меня в доме, неловко…
Кузнецов. Разрешите откланяться?
Без стука входит Ольга Павловна, останавливается в дверях.
Кузнецов. Не думал, что еще тебя увижу до отъезда. Ошивенский. Что вы, Ольга Павловна, как вкопанная остановились. Входите, входите…
Ольга Павловна. Да, Алеша, я тоже не ожидала. (К Ошивенскому.) Собственно говоря, я зашла, потому что мне недавно звонила Марианна и сказала, между прочим, что вы собираетесь переезжать – ах, твои чемоданы тоже здесь с тобой – и… да… я подумала, что вам очень трудно, что у вас совсем денег нет…
Ошивенский. Нет, ничего. Где-нибудь раздобудем. Это большого значенья не имеет.
Ольга Павловна. Все-таки. У меня есть немного свободных денег.
Ошивенский. Ну, если так… Благодарствуйте. Да, да, вполне достаточно. Через три дня отдам.
Ольга Павловна. Вот и хорошо. Чудно. Мне не к спеху. Ошивенский. Я вас покину. Спасибо за приятнейшую беседу, господин Кузнецов. Я должен пойти вниз, кое о чем переговорить с хозяйкой. (Быстро уходит.)
Ольга Павловна. Алеша, прости, что мы опять увиделись. Ты сейчас должен ехать на вокзал, да? Отчего ты так молчишь?
Кузнецов. Это сиянье на твоем лице… Эх, Оля, Оля…
Ольга Павловна. Конечно, я рада, что так вышло. Какой ты смешной. Тебе сейчас нужно ехать?
Кузнецов. Да, через десять минут. Чорт меня подрал прийти к этому старому хрычу. Кстати, знаешь, будь он моложе, он, пожалуй, мне пригодился бы для какой-нибудь мелкой работы. Совместно с Таубендорфом, что ли.
Ольга Павловна. Слушай, не будем сейчас говорить о пустяках. Когда мы прощались нынче, я сдержалась. А теперь мне хочется побунтовать.
Кузнецов. Ты называешь мою работу пустяками? Так неужели правда? Неужели ты меня все-таки обманывала?
Ольга Павловна. Алеша, ты отлично знаешь, что я тебя обманывала. Если ты не хочешь видеть – твое дело. Я, может быть, завтра пожалею, что тебе все это выпаливаю. Но сейчас я не могу иначе.
Кузнецов (улыбается). Оля, пожалуйста, не надо выпаливать.
Ольга Павловна. Нет, нет, постой. Ведь мы с тобою уже простились. Ты уехал. Представь себе, что ты уехал. А сейчас ты меня только вспоминаешь. Ничего нет честнее воспоминанья…
Кузнецов. Оля, я тебе еще раз скажу. Моя работа для меня… Это… впрочем, ты знаешь. Но вот чего ты не знаешь: я делал вещи, после которых никакая личная жизнь – жизнь сердца и так далее – для меня невозможна.
Ольга Павловна. Ах, Алеша, это все глупости. Мне надоело. Раз уж так судьба решила, что мы сейчас встретились, так я знаю, чего судьба хочет.
Кузнецов. В прошлом году, когда я был в России, произошел такой случай. Советские ищейки что-то пронюхали. Я почувствовал, что если не действовать решительно, то они постепенно докопаются. И знаешь, что я сделал? Сознательно подвел под расстрел трех человек, мелкие пешки в моей организации. Не думай, я нисколько не жалею. Этот гамбит спас все дело. Я хорошо знал, что эти люди возьмут всю вину на себя, скорее чем выдать хоть какую-нибудь деталь, относящуюся к нашей работе. И следы канули в воду.
Ольга Павловна. Это все очень страшно. Но я не вижу, как это может что-нибудь переменить. Если бы ты стал рисовать деньги, то и это ничего бы не изменило. Правда, Алеша, будем говорить по-человечески.
Кузнецов. Но как ты хочешь, чтобы при такой жизни я имел бы еще какие-нибудь душевные привязанности? А главное – и я тебе это уже говорил, – мне не хочется их иметь; мне не хочется, чтобы кто-нибудь боялся за меня, думал обо мне, ждал бы меня, убивался бы, если по какой-нибудь дурацкой случайности… Что же ты улыбаешься, Оля, это ведь глупо.
Ольга Павловна. Если бы ты меня не любил, то тебе было бы все равно, что я боюсь за тебя и жду тебя. И, понимаешь, я буду гораздо меньше бояться, если ты уедешь, зная, что я тебя люблю. Это очень смешно: я тебя в тысячу раз больше люблю, чем вначале, когда мы жили вместе.
Кузнецов. Мне нужно ехать. Оля, так и быть, я признаюсь тебе: некоторыми чувствами мне жертвовать нелегко. Но до поры до времени нужна жертва. А теперь пойдем. Проводи меня до автомобиля.
Ольга Павловна. Но постой, сперва сядем. Мы в прошлое время всегда садились перед каким-нибудь отъездом. (Садятся на корзину.)
Кузнецов. Хорошо. Только не улыбайся так. Ведь нужно молчать.
Ольга Павловна. Ты тоже улыбаешься…
Кузнецов. Нет, молчи…
Часы бьют семь.
Кузнецов (встает). Ну-с, мне пора.
Ольга Павловна (бросается к нему). А если я тебя не отпущу? Как мне жить без тебя?
Кузнецов (кладет руки ей на плечи). Оля, я еду в С. С. С. Р. для того, чтобы ты могла приехать в Россию. И все будут там… И старый Ошивенский доживет, и Коля Таубендорф, и этот смешной Федор Федорович. Все.
Ольга Павловна (к нему прижимается). Аты, Алеша, а ты?
Кузнецов (одной рукой берет свой чемодан, другой обнимает жену, и оба тихо идут к двери, причем Кузнецов говорит – мягко и немного таинственно). А ты слушай. Жил да был в Тулоне артиллерийский офицер, – и вот этот самый артиллерийский офицер-
Уходят.
Занавес