День за днём, как в народе говорят, я начал приближаться к краю, наверняка, качество моих стихов от этого могло только улучшиться, и я продолжал их писать. Это была единственная моя радость тех дней, если не учитывать того, что мне нравилась Фая, и я питал надежду на знакомство с ней и взаимную любовь между нами.
В январе месяце, на уроке русского языка новый учитель, заменившая нам преподавателя Барбиджанову, женщина средних лет Алёна Александровна Воришкина вызвала меня к доске. Она дала задание по учебнику, исходя из него, я стал писать мелом текст на доске согласно изученным мной правилам русского языка.
В классе раздался смешок за ним второй, третий, пятый, седьмой… все шептались и посмеивались, а к концу, когда я завершил выполнение задания, атмосфера шушуканья за моей спиной переросла в громкий гул заливного смеха.
Я посмотрел на Алёну Александровну, она, пытаясь сдержать свой хохот, высмеялась и сказала, – Саша иди, садись за парту, четыре тебе. Почему Воришкина поставила Батурину четвёрку, волновало, тогда, меня меньше всего, хоть я и выполнил всё без единой ошибки.
Почему они смеются? – Спросил я Алёну Александровну.
Она молчала, улыбаясь, и тут же заорала на класс, – Ну всё хватит уже смеяться, а то за дверь буду выставлять.
Подходя к учебному месту, где Саша сидел на уроке помимо ответа у доски, он спросил у друзей Бойчухи и Мелковорова, – Что смеётесь? Почему смеётесь? Но они отнекивались и говорили, да так просто ничего.
Чуть позднее я понял, что ребята и девчата из класса, находившиеся за спиной Саши Батурина на уроке русского языка смеялись над видом его ягодиц, что имели небольшие неровности около шва моих штанов. А одет я был, тогда, в недавно купленные слегка большие мне по размеру джинсы, да рубашку и обычные мужские ботинки.
Вечером дома я перебирал одежду и заметил, смотря в зеркало, что в спортивном костюме и в брюках у меня нет никаких неровностей в области ягодиц. И в последующем я, не унывая, ходил в школу, учился и так сильно надо мной больше не смеялись, но иногда кое-кто похихикивали за спиной и распространяли сплетни, и слухи о Саше Батурине.
Формальное и неформальное уважение к Саше Батурину ещё не было исчерпано среди учащихся в школе, но частенько он теперь начал встречать насмешки и ухмылки в свой адрес и очень переживал по этому поводу.
Я почти, как и раньше в свободное время общался с Мелковоровым и Бойчухой, мы курили, выпивали на квартирных посиделках, ходили на дискотеки, правда, край и предел для меня становились всё ближе и ближе, начинали появляться бессонные ночи, жизнь переполнялась беспокойством, что отрицательно сказывалось на учёбе в восьмом классе.
С Аликом Барбиджановым я практически уже не общался, но как-то, раз зимним вечером он зашёл ко мне домой и попросил дать ему посмотреть аудио-плеер, что он видел однажды в моей комнате. Я без всяких подозрений в адрес Алика показал ему плеер, находившийся в полном рабочем состоянии, но без наушников.
– Какай же он хороший! Саша.
– Да нормальный, правда, старенький уже.
Алик любовался плеером и приговаривал при этом, – Как же… как же мне хочется такой же, это очень нужная и полезная вещь.
– А ты Саша им пользуешься?
– Давненько не слушал, а что?
– Дай мне его на время.
– Зачем тебе плеер Алик?
– Пожалуйста, ну пожалуйста, я очень тебя прошу, одолжи мне его на время.
Алик говорил эти слова таким жалобным голосом со слёзно-просящим видом, что мне показалось ещё немного, и он заплачет. Мне стало жалко Алика, и чтобы он не расстраивался, я ответил ему, – Ну, если сильно надо, могу дать плеер на время.
– Да Саша! Пойдём ко мне домой, покажем плеер моему отцу.
– А для чего?
– Идём! Скорее идём Саша! Я всё по дороге объясню.
Поведение Алика, в данном случае, походило, я бы сказал на некое бешенство или помешательство и по доброте души, дабы Алик не бесновался, я быстро собрался, и мы с Аликом направились к его отцу, взяв с собой аудио-плеер.
По дороге до квартиры Барбиджановых Алик предложил мне продать ему плеер, я категорически возражал, не соглашаясь продавать аудио-плеер, хотя бы потому, что он был куплен моими родителями.
– Саша, ты подумай, он же тебе не нужен, а я всегда мечтал о таком плеере.
– Вот ты хочешь, чтобы твой отец через тебя купил у меня плеер, – сказал я.
– Да, хочу, продай, пожалуйста, умоляю тебя Саша.
Алик опять захныкал.
– Дело даже не в том, что плеер не мой, а моих родителей и продавать его некрасиво и неэтично с моей стороны, но и в том, что наши с тобой отцы встретятся на работе, и мой папа узнает, будто бы я продавал плеер из его дома тебе.
– Саша, мой отец старый склерозник, и он всегда всё забывает, отвёртку дома куда-нибудь положит, потом два дня её ищет, он всегда всё забывает, склерозник старый! И ничего он твоему папе про плеер не скажет, а я буду говорить, что плеер ты выиграл на соревнованиях по дзюдо и что он твой.
Слова Алика не убедили меня, и я хотел только ненадолго в пользование дать ему плеер, тем временем мы уже подошли к квартире Барбиджановых, где в дверях стоял отец Алика.
– Папа, Саша плеер продаёт, давай купим!
Алик держал в руках плеер из моего дома и назвал небольшую цену в денежном эквиваленте.
– Он его на соревнованиях выиграл, теперь продаёт, давай купим!
Я хотел было сказать, что ничего я не продаю, и Алик врёт, но отец Алика сразу и резко ответил Алику, что у них есть магнитофон и никаких аудио-плееров им не надо.
Саша Батурин забрал у Алика плеер и ничего не говоря, в досаде, ушёл к себе домой, а позднее, анализируя поведение Алика, я понял, что Алик пытался создать ситуацию с плеером, чтобы, как ему, думалось, отомстить Саше Батурину. За что? Ответ был очевиден. Ведь ещё не так давно Алик утащил у родителей приёмник «Вега» и продал его мне. Отец Алика узнал об этом и хорошо наказал сына. Видимо, исходя из этого Алик захотел доказать своим родителям, что Саша Батурин ни чем не лучше Алика и тоже может взять вещи из дома, и как Алик Барбиджанов продать их.
В школе наша параллель начала учиться во вторую смену и через несколько дней, как Алик бессовестно выставлял Сашу Батурина с аудио-плеером, я узнал от ребят, что Барбиджанов, как и прежде, задирается на учащихся, и что хулиган по прозвищу Ларик хочет его проучить.
Ларик подошёл ко мне, мы поздоровались.
– Слушай Саня, Барбиджан уже давно всех достал.
– Да, этакое подлое создание – сыночек завуча.
– Я ему подраться предложил со мной, чтобы он хоть как-то ответил за оклеветанных им и подставленных пацанов.
– И что?
– Барбиджан согласился, говоря, что изуродует меня в драке так, что мало не покажется… Я ему за всё отомщу, вечером после уроков вашей смены.
– Будь осторожен, несмотря на то, что Алик по возрасту старше тебя, он наверняка, как обычно, захочет убежать и проблем только наделать с помощью мамы – завуча.
– А я нисколько не боюсь! Мне все равно. Сегодня в пять тридцать хапнет горя Барбиджан!
На перемене в этот же день я увидел Алика и спросил его, вправду ли он собирается сегодня драться с Лариком, на что Алик с величавым видом твердил, – Да я буду Ларика избивать! Но после уроков.
Когда уроки закончились, и Барбиджанов с Лариком должны были идти драться, в школу пришёл отец Алика. Он схватил каких-то двух старшеклассников, сидящих на лавочке у школьной раздевалки, и повёл их в учительскую. Увидев это, я разыскал в школе Алика.
– Зачем ты нажаловался отцу и позвал его в школу?
В ответ на мой вопрос Алик молчал. Ларик и другие ребята подошли к нам.
Я вновь спросил Барбиджанова, опередив Ларика, – Ты будешь драться?
– Нет, не буду, – вымолвил Барбиджанов и начал пятиться по направлению к учительской.
– А зачем обещал и выделывался? Трус! Подлый трус! – сказал я и не больно, а скорее для обозначения слегка пнул Алика.
В слезах Алик убежал в учительскую, а на следующий день во время уроков Сашу Батурина вызвали к завучу Барбиджановой.
Рахиль Валентиновна сидела за столом индивидуального кабинета завуча и предложила мне присесть в мягкое кресло. Сама она уселась рядом со мной на точно такое же шикарное и удобное мебельное сидение.
– Саша, хорошо, что ты пришёл.
– А разве мог я не прийти?
– Я позвала тебя для разговора. Для вас, для ребят Алик стукач, а ты бы представил на мгновение, как тяжело ему живётся.
– Я вам так скажу, что Алика без повода никто и никогда не трогал, он, как правило, сам на всех задирается, а потом прикрывается вами, да в кусты убегает.
– Саша ты никто! Слышишь никто! Ты вообще никто!
Я не стал отвечать колкостью на унизительные слова Рахили Валентиновны в мой адрес, а она продолжала,
– Поверь, что я жизнь любого из этой школы могу сделать невыносимой, невыносимой и мучительной!
Барбижданова улыбнулась, зная, что при произношении шипящих звуков у Саши Батурина поднимается верхняя губа. Подосланная змея даёт о себе знать физическому телу Батурина, – с радостью думала она.
– Ты болен Саша! Слышишь болен! И я хотела рекомендовать Елене Михайловне показать тебя психиатру.
Я промолчал. Рахиль Валентиновна и дальше стала унижать и оскорблять меня, вдруг она заревела и всю её затрясло.
Мне подумалось, что у Барбиджановой начались истерические припадки, тем более что в школе многие говорили, якобы, она временами болеет и уже не раз ложилась в клинику для душевнобольных на лечение.
Саша Батурин, сострадательно, сочувствуя Рахиле Валентиновне и не желая увеличивать её расстройство, вежливо ушёл, сказал до свидания и отправился на урок литературы.
Я хорошо понимал, что теперь завуч – Барбиджанова будет стараться досадить мне, делая различные гадости на территории школы как сама, так и с помощью преподавательского состава, что находился практически весь под её полным влиянием. Надо быть осторожнее и не давать повода для различного рода негативных склонений имени Саши Батурина, – думал я. Но теория и правильное, примерное поведение это одно, а практика жизни, к сожалению, не всегда её подтверждает, бывая зачастую местами необъяснимой и непредсказуемой.
Ближе к концу января мне исполнялось четырнадцать лет. И очень хотелось отметить день рождения в кругу друзей. За друзей, прежде всего, я тогда считал Мелковорова и Бойчуху. Хома предложил мне посидеть у него дома перед учебным днём, исходя из того что мы учились во вторую смену это было актуально. Я попросил у мамы денег на газировку и печенье, чтобы угостить друзей по случаю моего дня рождения. И часа за три до начала уроков мы купили с Бойчухой водки, газировку и пришли домой к Хоме. Мы сидели, курили и выпивали, я принимал поздравления, а чуть позднее к нам присоединился Пеша Зиндалин.
Время подходило к началу уроков.
Вся компания из четырёх человек была в слегка одурманенном состоянии от алкоголя.
– Саша, зачем нам сегодня идти в школу? Давайте не пойдём, – сказал Хома.
– Да, можно не ходить, – вымолвил Пеша.
– Ты пойдёшь на уроки? – Спросил Мелковоров Бойчуху.
Бойчуха боялся, что если он прогуляет учебный день в школе, то наш классный руководитель нажалуется его родителям, и так как Бойчуха пытался быть учеником примерного поведения в глазах окружающих, он не поддался на уговоры Мелковорова прогулять в тот день уроки и оправился в школу.
Я же с Пешой и Мелковоровым продолжали употреблять спиртные напитки запас коих уже завершался.
Прошло около получаса, в прихожей раздался звонок.
Мы с Хомой открыли двери и увидели Сережу Кустикова с его другом по стакану Петиным. Кустиков и Петин перед школой уже частенько попивали пиво. И в этот раз после пропущенных нескольких бутылочек пива на улице возле школы встретили Бойчуху, он рассказал им про моё день рождение и местонахождение Хомы, Пеши и меня, пригласив их к нам. Зачем Бойчуха позвал Петина и Кустикова на наше вместо учебное мероприятие, ведь его самого там уже не было? Наверное, только потому, что хотел казаться многим в классе лучше всех, как перед ребятами, так и перед учителями, думая пусть они все пьянствуют, а я на их фоне буду очень даже неплохо выглядеть.
Мы посадили Петина и Кустикова за стол, правда вся выпивка к их приходу закончилась. Видя это, Кустиков достал деньги из кармана.
– Вот Саша, это моя сдача, я сегодня отдавал печатать фотографии, и у меня осталась сдача.
– И чего? – Ответил я Кустикову.
Серёжа утверждал, что на его сдачу надо купить водки, а если кто-либо спросит, то Саша Батурин должен будет сказать, что Кустиков подарил Саше деньги на день рождения ту самую сдачу с фотографий. Я особо не возражал, Пеша сбегал в магазин, принёс водку, впятером мы выпили по рюмочке. Всем курить в небольшой квартире Мелковорова Хома не разрешал, Кустиков с Петиным и Пешой ушли покурить на лестничную площадку. Я же с Хомой закурили в квартире, и опять раздался дверной звонок.
– Кого ещё там чёрт несёт? Хома ты кого-то ждёшь?
– Да это эти олухи чего-нибудь забыли.
– Пойду, открою, да так, чтоб больше неповадно было забывать сигареты с зажигалками, – сказал я Хоме и подошёл к входной двери.
– Кто там?! – Грозно крикнул я басом.
– Х-х-х-… озяин, – неуверенно ответил мужской голос.
Я поглядел в дверной глазок.
– Хома у тебя батя пришёл.
– Да не гони Саня, он только через два дня должен приехать.
– Иди, сам открывай.
Хома открыл дверь, я поздоровался с его отцом и, понимая, что далее оставаться у Мелковоровых неэтично, мы с Хомой вышли на лестничную площадку, где увидели валяющегося без сознания Серёжу Кустикова. Пеша рассказал, что Кустиков лишь два раза затянулся табачным дымком и сразу упал. Мы все надели верхнюю одежду с зимней обувью и понесли Серёжу к нему домой. Необходимо передать Кустикова его родителям, – думал я, волоча Серёжу по тридцатиградусному морозу, а Петин тем временем бесшумно убежал никому ничего не сказав, остались только я, Мелковоров и Зиндалин, да самостоятельно не стоявший на ногах Серёжа.
Дорога к дому Кустиковых проходила мимо школы. В тот день, когда мы с Мелковоровым и Пешой тащили перепившего товарища, под окнами учительской нас заметили преподаватели. Алевтина Юрьевна Пономарёвская – завуч по воспитательной работе среди учащихся с подачи Барбиджановой молниеносно сделала вывод, что мы избили Серёжу и куда-то его несём. Пономарёвская отправила вослед нам хулигана по кличке Татарин, чтобы он остановил изверга Батурина в устроенной Сашей сегодня кровожадной драке и вернул всех в школу. Татарин бегом догнал меня и ребят, я с ним поговорил, и он сказал, что проинформирует Пономарёвскую будто бы не смог добежать до нас, и мы скрылись из его поля зрения. Когда до квартиры Кустикова оставалось буквально двести-триста метров Хома начал пытаться убедить меня в том, что Серёжу нужно оставить под дверью его жилища, затем позвонить в дверной звонок и убежать.
– Хома, а зачем убегать? Принесём его и сдадим родителям.
– Саша, ты подумай, нас же заругают.
– А если убежим? Думаешь, лучше будет.
– Конечно, никто же не узнает тогда, что мы выпивали у меня дома.
Эти слова Хомы воспринимались мной крайне неубедительно, но я понимал, что Мелковоров очень не хотел, чтобы кто-либо узнал, про пьянство устроенное им в квартире его родителей.
– Ладно, Хома, если дверь откроют и Серёжу заберут с лестничной площадки его отец или мать, то мы не станем им показываться.
Мы принесли Кустикова к дверям квартиры, где он жил, аккуратно положили на пол, позвонили в звонок, дверь начала открываться, и Серёжу забрала его мать, а мы с Мелковоровым и Пешой остались незамеченными ей.
Вечером мне домой звонила, завуч Пономарёвская и говорили моей матери, что якобы я устраивал днём драку возле школы, где до потери сознания избили Серёжу Кустикова. Я сказал маме, что это не правда и скорее всего непристойные информационные происки Барбиджановой, мечтающей унизить Сашу Батурина перед его окружающими людьми.
Проспавшийся Серёжа Кустиков протрезвел и стал говорить своим родителям, что его били, качали алкоголем, и что он ничего не помнит. Его мать вызвала полицию, Сережу свозили на медицинскую экспертизу, и она опровергла следы каких-либо физических побоев, подтвердив лишь достаточное алкогольное опьянение.
В следующий день Серёжа рассказал полицейским, что выпивал в компании сверстников и очень не хотел пить алкоголь, но Батурин его заставил и силой забрал его деньги – сдачу с фотографий. К этим показаниям по просьбе Барбиджановой и её сына Алика приплюсовали слова Серёжи о том, что он очень сильно боится Сашу Батурина, Петин также добавил, будто бы его вообще тошнит от запаха спиртного, и если бы Саша не заставлял, то Петин никогда бы не попробовал алкоголь.
Зачем Петин и Кустиков врали в данном случае? Наверно потому, что испугались и боялись честно признаться, что уже не первый раз прогуливают уроки и выпивают, решив оклеветать Батурина, что он принуждает их употреблять спиртное, прогуливать учебные занятия, а то, что Кустиков сказал про сдачу лежит вне рамок совести и элементарной порядочности Серёжи. Точно так же как и то, что Петин и Кустиков боятся Батурина. Они клеветали на меня забыв обмолвиться словом, о том, что всегда хотели дружить с Сашей. И ещё недавно Батурин заступался за Кустикова перед его обидчиком по просьбе Серёжи, не говоря о том, что Кустиков регулярно заходит за Сашей и зовёт гулять, как и было, к примеру, в минувшие выходные дни.
Этим же учебным днём меня и Мелковорова со строевой подготовки урока основ безопасности жизнедеятельности вызвали к директору школы.
Барбиджанова с учителями, на коих практически всегда оказывала колоссальное влияние, на протяжении двух недель дёргала меня с уроков в кабинет директора школы и унизительно требовала признать, что я держу в страхе всех ребят в классе и не только. Будто бы я забрал деньги у Кустикова, а ещё устраиваю гладиаторские бои средь учащихся и заставляю пить сверстников алкоголь, и вообще, что я просто очень кровожадный изверг.
Помимо этого мать Кустикова, Бойчухи, Петина, Мелковорова, Пеши и мою вызывали в школу, и перед ними Рахиль Валентиновна закатывала свои циничные концерты, где выставляла Сашу Батурина психически нездоровым подростком.
После надуманного инцидента с моим днём рождения многие учителя в школе, наверное, желая выслужиться перед завучем Рахилью Валентиновной и угодить ей, что она приветствовала и одобряла, порою требуя от них, если они и дальше хотели работать в этой школе, стали пытаться укусить меня либо как-то высмеять перед классом, опозорить, упрекнуть или как минимум оскорбить в учебном процессе на уроках.
Помню, только что начавшая работать в школе преподаватель биологии по фамилии Губастая вела у нашего класса урок, она меня не то чтобы не знала, а вообще первый раз видела, как и я её. Губастая стала говорить, всем в классе на уроке, что Батурин подлый, бессовестный человек, высокомерный хам, и что она с удовольствием выгнала бы меня с урока, но боится, что если со мной что-нибудь случится во время её учебного занятия, то Губастую могут привлечь к ответственности. Поэтому она не будет удалять Батурина с урока. Чуть позднее к ней пришла преподаватель химии Авакумова, и они вдвоём продолжили свои унижения и оскорбления в мой адрес перед всеми присутствующими учащимися.
Ещё, к примеру, на уроке алгебры преподаватель Мансурова, с ехидным и надменным видом говорила мне, – Ты позоришь не только себя, но и всю свою фамилию! Подобные реплики учителей повторялись всё чаще, а ещё завуч по воспитательной работе Пономарёвская и Барбиджанова устроили нашему классу встречи с психологом, наверняка, для того чтобы внушить Саше страх, боязнь, неуверенность в себе и пошатнуть его психическое состояние здоровья.
Батурин же учился, успевал не ниже пределов нормы по предметам и, конечно же, в свободное время продолжал писать стихи, и как ему думалось песни, твёрдо решив со следующего учебного года пойти в музыкальный кружок, дабы научиться игре на гитаре.
Наступила вторая половина февраля учебного года восьмого класса. Вульфа я уже давно не видел, не общался с ним и нисколько не переживал по этому поводу. Всё было казалось бы хорошо, мирно, тихо и перспективно, правда, иногда я стал испытывать неуёмное нахлынувшее времена чувство тревоги, частенько беспокойно спал по ночам и продолжал думать, мечтать о Фае Малопузовой, как о идеале красоты противоположного пола, одна только мысль о её образе будоражила Сашу Батурина и добавляла будто бы керосина в уже пылающий в его груди огонь симпатии к ней. Но этот февраль нёс в себе не только радость и перспективу. С Хомой Мелковоровым, Ниной Щербаковской и ещё пятью-шестью ребятами из класса мы записались во внеурочное время на посещения платных курсов по информатике, наши родители заплатили за своих детей деньги, и мы ходили, занимались на компьютерных курсах в утреннее время, потому что всё также учились в школе во вторую смену.
В этом месяце нервы мои стремительно натягивались словно тетива лука или арбалета перед выпуском стрелы. Утром, собираясь на курсы по информатике, я думал, – А может сегодня не ходить? Я уже настолько нуждался в покое и отдыхе, что часто просто хотел посидеть или полежать в одиночестве и тишине, врачуя тем самым своё состояние предкрайности, но хорошо знал, что за курсы были заплачены деньги и регулярно посещал их, как и занятия в школе. И вот вдруг я начал попадать в напряжённость. Казалось, будто бы это делает кто-то извне и не имеет ни ко мне, ни к окружающим меня никакого отношения. Что это такое? Почему так происходит? Я не знал и не понимал, но напряжённость эта доходила до того, что я не мог смотреть в сторону рядом стоящих или сидящих вокруг меня людей и даже просто говорить с ними. Начался твориться настоящий ужас и кошмар для Саши Батурина, и самое страшное было в том, что он был абсолютно бессилен превозмочь эту напряжённость, заставляющую его страдать, но помимо этого походка Батурина времена становилась безобразной, а верхняя его губа теперь уже очень сильно поднималась при произношении шипящих звуков. От Саши стали отворачиваться сверстники, он стремительно терял уважение и авторитет в школе, да и вообще среди всех, кто его уважал. А те, из ребят, кто буквально вчера заискивали перед ним, ныне смеялись и хихикали над Сашей, плевали в его сторону и распускали различные сплетни про Батурина, представительницы противоположного пола теперь, как Саша мог не раз замечать, относились уже к нему с холодком и прохладцей.
Каждый день, несмотря, на состояния крайности и напряжённости я находил в себе силы ходить в школу и учиться, всё больше и больше надеясь на поддержку и помощь бога. Для меня стало абсолютно верным изречение, – Дойдя до края и предела последней черты, все мы обращаемся к господу и верим, что нам помогут. У Саши был образ спасителя и одна из молитв, к сожалению, в неполном её содержании, и он регулярно читал её перед тем, как выходил на улицу. Спокойствие сил Батурина молниеносно иссякало, а нервенный запас всё больше давал знать о своём минимуме. Друзья Саши Хома и Бойчуха тоже похихикивали над Батуриным, но исходя из прежнего его авторитета, всеобщего уважения, что растворялись на глазах и оставались лишь кое у кого в памяти, посещали вместе с ним дискотеки. На дискотеках в выходные дни я видел и понимал, что мне становится трудно удерживать лидерство в неформальных общениях и даже в танцах, в отчаянии, находясь в дискотечном зале, я приседал на мебельный пуфик и смотрел на танцующих окружающих из темноты, где практически меня не было видно. Фая Малопузова тоже посещала эти дискотеки и пускалась в пляс, казалось бы, не обращая на Сашу внимания, но похоже, что в душе по старой памяти всё же симпатизировала мне. Я мечтал к ней подойти и познакомиться, но в тех эмоциональных состояниях и физической форме сделать это и не опозориться было очень сложно и практически нереально, и дело было не в каких-либо комплексах Батурина, а просто в его безобразном внешнем виде и испытываемой им уже повседневно напряжённости. Саша смотрел на Фаю всё чаще, а когда она танцевала в хороводе подруг, не сводил с неё глаз. Фая и её подруги заметили, что Малопузова частенько попадает в поле зрения подростка Батурина и, наверное, не понимали, почему он всё смотрит и смотрит, а подойти, хотя бы завести разговор не решается.
Очень трудно было Батурину, и только мысль о возможной взаимной любви с Малопузовой грела его и питала в нём силы жизни.
Весенний месяц март сменил апрель, а в мае месяце во дворце культуры, где проходили дискотеки, было объявлено, что скоро состоится последняя дискотека и до осени их больше не будет. – Это мой шанс! Быть может один из последних шанс подойти и познакомиться с Фаей, – думал Саша Батурин, правда, он замечал, что за Малопузовой ухаживает её сверстник, и она временами с ним гуляет.
В тот день, когда до дискотеки оставалось несколько часов, Хома позвал меня в центр города на квартиру своего друга, где собиралась шумная компания из ребят и девчат для выпивки и разговоров, а также потенциальных занятий сексом. Саша не желал ехать с Хомой, всей душой мечтая оказаться на дискотеке, но знал, что Бой-чуха в этот день на дискотеку не пойдёт, и одному идти во дворец культуры Батурину представлялось крайне неловким и, быть может, даже невыносимым без подстраховочного дружеского плеча. Хома всё убеждал Сашу, – Поехали со мной! Интересно там! Зачем тебе эта дурная дискотека? И вспомнив, что вчера вечером Фая из соседнего подъезда обнималась со своим новоиспечённым другом прямо на глазах у Саши. Батурин махнул рукой и поехал с Мелковоровым на посиделки к людям, коих ещё ни разу не видел и даже не слышал, забыв о том, что накануне предстоящей дискотеки весь его подъезд был изрисован губной помадой – красными сердечками с надписями: «Я тебя люблю!» Когда Саша первый раз увидел эти рисунки и надписи, ему хотелось думать, что это для него сделала Фая, как намёк на предстоящее знакомство, но, конечно же, не знал этого точно, потому что в подъезде было много квартир и надписи с рисунками вполне могли не иметь к нему никакого отношения.
В квартире друга Хомы я познакомился с его другом и весёлой компанией, мы немножко выпивали, курили, в общем, хорошо проводили время, я вполне прилично вписался в этот круг общения. По истечению примерно полутора часика молодая девушка постарше Саши позвала его в ванну, понимая её намёки, Саша не мог ей отказать в физических ласках, но думал тогда только о Фае. Мы зашли в ванную комнату, она принялась целовать и обнимать меня. Но видно не суждено нам с ней было заняться сексом в тот день, потому как у неё начались месячные, и я, слегка, испачкал свои светлые брюки. Вернувшись за стол, Батурин выпил пару рюмок водки и твёрдо решил покинуть это общество, чтобы успеть к концу дискотеки, что полным ходом шла во дворце культуры. Попрощавшись с легкомысленной и необязательной компанией, я на автобусе приехал в родной микрорайон.
Батурин подошёл к входным дверям дворца, прекрасно понимая, что на дискотеку его не пустят, потому что у него нет входного билета. Билеты уже не продавали, а дискотека вот-вот должна была закончиться. У дверей стоял знакомый Саше старшеклассник с подругой Фаи Малопузовой.
– Ну чего Санёк, за девочками пришёл? – Сказал мне старшеклассник.
Я растерялся, они вдвоём смотрели на меня в упор.
– Да я сейчас из города приехал, сегодня уже отработался, – сказал я. И тут же подумал, – Зачем? Словно бестия мной завладела в тот миг.
При произнесённом слове сейчас, верхняя моя губа так оттопырилась и поднялась вверх, что они поглядели на меня будто бы я не от мира сего. Мне стало не по себе, вновь ударила ошеломляющая напряжённость, сущий ад продолжался. Я ещё подождал, но так и не встретил в тот день Фаю и в полноте разочарований отправился домой, где мои родители сообщили мне, что в новом учебном году, я, скорее всего, буду учиться в лицее в соседнем микрорайоне города.
Pulsuz fraqment bitdi.