Kitabı oxu: «Сашка», səhifə 8

4

Далеко порою забрасывает людей судьба. Иногда так намотает по свету человека, оторвав от родных, что многое стирается у него из памяти. Многое, но не главное.

Эдуард Трофимович, выпив стакан вина, руку положил на плечо брата и, избрав поучительный тон, сказал:

– Лёша, желаю тебе, как твой старший брат, добра. Оставь свой Север – что ты в нём хорошего нашёл?

– Эдик, – возразил Алексей Трофимович, – о чём ты? Ведь ничего не знаешь. Послушай…

– Нет! – перебил его Эдуард Трофимович. – Послушай меня, а потом уж расскажешь.

Алексей Трофимович устремил взгляд на брата.

– Конечно, не знаю, с кем ты, но… Одним словом, – махнул рукой Эдуард Трофимович, – был я в Ленинграде и встретил там Машу. – Он хитро улыбнулся.

У Алексея Трофимовича загорелся румянец на щеках, глаза засияли от желания узнать подробности.

– Где ты её встретил? – глухим голосом спросил он.

– В нашем Управлении, – ответил брат, улыбаясь. – Она стала умолять сообщить, где ты. И сказала, что понять не может, почему исчез ты, а ещё сказала, что жалеет, что не нашла тебя.

– И что ты ответил ей?

– Ну что я мог ответить? Я ничего не знал о тебе. Так и сказал. Она рыдать… Я на это сказал, что пора тебя забыть… Эх, Лёшка, Лёшка, меня бы такая женщина полюбила, птицей бы улетел к ней.

– И что дальше, брат?

– Дальше? Да она после этих слов моих так посмотрела на меня… И знаешь, что сказала? Что не забывала тебя никогда.

Алексей Трофимович, туманно глядя перед собой, сказал:

– У меня другая женщина… Мать этого ребёнка. – Произнося это, он мыслями был в Ленинграде. – Она мне выжить помогла, понимаешь? – Говорил, а мыслями был в Ленинграде.

– Конечно, всегда надо оставаться человеком…– согласился брат. – Но у тебя с Машей любовь…

– Эх, брат… – ответил Алексей Трофимович, скривив губы. – Что ты ещё сказал ей?

– Что я мог ещё сказать? – уже нехотя сказал Эдуард Трофимович. – Что ты исчез…

– Я исчез? Да меня арестовали… Теперь ты послушай. Арестовали, короче, и отправили на Север. Не успел дать весточку. Арестовали по политической статье, точнее, за мальчишество… – Он умолк, налил вина, выпил, и продолжил: – Представь, двести километров гнали нас по тундре… На тридцать шесть арестантов десять конвоиров. Шли под дулами автоматов, не веря, что будет конец пути.

Опьяневшему, ему хотелось говорить и говорить о тяжести лишений.

– Что здесь скажешь? – продолжил. – Только то, что плохого у меня много, а хорошего нет… Хотя, когда домик первый отстроили и перешли в него из дырявых палаток, конечно, радовались, пусть и был он из старых досок и продувался всеми ветрами. Потом проложили железную дорогу до Дудинки, поезда стали ходить. Я там остался – сначала стрелочником, обходчиком, потом старшим диспетчером станции. Теперь начальствую на станции второго Норильска. Зэков и сейчас везут. А жена моя, Ксения Семёновна, на Север сама приехала. Познакомились, поженились… Она призналась, что у неё два мальчика, пока живут у мамы. Я решил одного привезти на Север. Паренёк хороший. Эх, жизнь…– Он вздохнул, и, помолчав, продолжил. – Меня освободили, но без разрешения выезжать на Большую землю мне нельзя. Вот так, брат. Отпустили съездить за мальчиком.

– Это несправедливо, – пробасил дед, хмуря брови. – Тебя освободили, так чего? Что наверху глядят? Раз пятьдесят восьмая, так это на всю жизнь? И конца доброго человеку не увидеть?

– Будет конец извращенцам! – сжимая кулак, проговорил Эдуард Трофимович. – Придут люди, которые мракобесие осудят…

– Свершились бы думы твои! – выдохнул старик, наполняя вином стакан. – Лексей, ты мальчиком бренчал на гитаре, – на стенке вон висит, лет десять на ней не играли, ну-ка спробуй.

Алексей Трофимович стал настраивать гитару, и она запела, словно плохое настроение сменила на хорошее.

– Давай-ка ту, которую любил твой батя, – попросил дед.

Алексей Трофимович заиграл старую мелодию.

– Трофим Трофимович говаривал, что они пели её с Федей Шаляпиным и другом Тришкой, – изрёк дед, вылив остаток вина в стакан. – Помню, скажет твой родитель: «Тришка, запевай!» Тот и начинал драть глотку, да так драл, что стаканы со стола на пол падали. И где только не певали – на гулянках, дома, и церковного прихода не избежали. Но всегда говорили: «когда для себя поёшь, горло не болит». А эту песню всегда пели. – Он прищурил глаз, вспоминая слова. – Её звали шаляпинской, она отцу твоему особенно нравилась. Раз ей соседских поросят так напужали, что они поносили неделю.

Сашка проснулся от баса деда, которым тот пытался попадать в такт музыке: «Бим-бом, бим-бом, слышен стук кандальный…». «Бим-бом, бим-бом, – к нему присоединился тенор Алексея Трофимовича, – слышно там и тут, нашего товарища на каторгу ведут…». Сашке стало жаль товарища, которого на каторгу повели, у него заслезились глаза; ему стало жалко и себя, потому что он тоже поехал далеко, где нет ни бабушки, ни Вовки.

5

Солнце светило ярко, словно не прошло лето, но прохладный ветер у реки всё же подсказывал, что настала осень. К полудню тучи нависли полосой у горизонта.

Обогнав Скачковых, Сашка направился к реке, чтобы глянуть, на чём предстоит им плыть.

– Дядя Лёша, а почему нет парохода? – спросил он, обернувшись.

– Так вон он, курс прямо к нам держит, – ответил дядя, всматриваясь вдаль, где с правой стороны, между баржами, показался плавучий дом.

Прозвучал гудок.

– Как причалит – посадка начнётся, – сказал Эдуард, глянув на часы.

«Что-то они грустные», – подумал Сашка, глядя на дядю Алёшу с братом. А ему хотелось поговорить с кем-нибудь из них о пароходе, о веренице барж, о качающемся на волнах понтонном мосте, разъединённом посредине. Но дяди увлечённо разговаривали. Сашка подался к воде.

– Далеко не ходи, скоро посадка, – предупредил его дядя Лёша.

А Сашка и не собирался далеко уходить от плоских камешков, которые валялись на берегу. Он стал их пускать над водою так, что они скользили. Этому он научился, когда жил у тёти Поли. Увлёкшись, Сашка не увидел, как подошли к нему три мальчика. Один из них был выше других. Его глаза уставились на Сашку из-под козырька офицерской фуражки. Растянув в улыбке большой рот, он задал вопрос:

– И ты на пароходе поплывёшь?

Сашка закивал и спросил:

– И вы?

– Да, да! – на разные голоса ответили пацаны.

– Я с брательником, а эти с матерью, – пояснил большеротый.

Двое мальчишек были похожи друг на друга – оба с хитрыми рожицами и утиными носами.

– Далеко плывёте? – спросил Сашка.

– Далеко, – ответил большеротый. – До Туруханска – это до половины Енисея. А ты?

– Не знаю… – смутился Ерёмин.

– Эх ты… – прищурил глаза один из братьев.

Сашка увидел, что губа верхняя у него раздвоена. «Двухгубый, – подумал он, – а вякает». Он посмотрел на дядю, который стоял с братом у причала.

– Дядя Лёша! – закричал Сашка. – Мы с тобой докуда поплывём?

– До самого конца, нам на поезде ещё трястись, Саня, – приложив руку ко рту, ответил дядя Лёша.

– Слыхали? – гордо сказал Сашка.

– Да… – позавидовал двухгубый. – Это на Север.

Сашка, удовлетворённый разговором, швырнул гальку.

– Всего два блина съел, – с издёвкой протянул большеротый. – Смотри…

Он взял камень, но мальчиков позвали. И Сашка поспешил к дяде, так как объявили посадку. У трапа стоял усатый матрос в белой фуражке, он успокаивал напиравших на трап пассажиров.

– Граждане! – кричал он. – Не прите, как быки, опомнитесь, трап не выдержит!

Народу было много, у всех в руках узлы и корзины, а один мужик бочонок тащил на плече, оглядываясь и сдувая чуб, лезший ему на глаза. Матрос с трудом сдерживал толпу. Но скоро ему надоело уговаривать одурелых, как выразился он, пассажиров, и, сняв фуражку и смахнув со лба пот, он гаркнул, перекричав гул людской:

– А пропадите пропадом, дурные головы, будете тонуть – колеса не брошу!

Он покинул трап и, оказавшись на палубе, облокотился на перила и поглядывал на толпу. Загудел теплоход.

– Дядя Лёша, мы остались? – заволновался Сашка, держась за ручку чемодана.

– Успокойся, Саша. Усядутся все, до последнего.

«Это мы последние, – подумал Сашка. – За нами никого, дядя успокаивает, а сам волнуется».

Услышав гудок, задние пассажиры стали толкать передних, на трапе получилась свалка. Чей-то узел упал в воду.

– Ой-ой! – заголосила толстая женщина. – Сейчас утонет, помоги, родимый! – Она подбежала к усачу, который спокойно взирал, как узел поплыл по воде.

– Ну что стоишь, как истукан! – потянула она матроса за руку.

Матрос, неспешно покрутив усы, пошёл за багром. Алексей Трофимович и Сашка ступили на палубу. Сашка увидел лестницу, которая уводила вниз. По ней они и спустились. Тётенька в белом кителе, белокурая, красивая, отперла дверь.

– Ваша каюта, – сказала она, улыбнувшись дяде.

6

Каюта показалось малышу красивей, чем купе вагона. Он увидел шторы на ребристом, округлом окне, белую скатерть на столике, на стене картину и постели, расположенные по сторонам. Раздался гудок.

– Дядя Лёша, глянем, как мы начнём отплывать? – предложил Сашка.

– Сходи один, только запомни каюту, скоро пойдём обедать.

Сашка вылетел из каюты и побежал по коридору. В конце его располагалась лестница с металлическими поручнями, она вела вниз. Сашка спустился по ней. И увидел большой, как на железнодорожном вокзале, зал, с лавками. На них расселись пассажиры; но иным мест на лавках не досталось, и они сели прямо на пол. На другой стороне зала вела вверх похожая лестница. Сашка стал пробираться к ней мимо чемоданов и подозрительно посматривающих на него владельцев вещей. Вдруг пол толчками задрожал под ногами. «Значит, отплыли, и спешить не надо» – подумал Сашка. На него отовсюду шикали, как на цыплёнка, а одна тётя пообещала ему уши открутить, если он ещё раз перелезет через её корзину, которую она прикрыла тряпкой, как будто в ней спал дитё. Сашка хотел было возразить ей, но догадался, что в случае чего дёру дать некуда: всюду узлы и подозрительные взгляды. И он оставил тётю в покое, с мыслями, что если доверит ей уши, то они вспухнут.

Выбравшись на палубу, он увидел, как вдоль берега тянутся дощатые сараи, штабеля брёвен, огороды, упирающиеся в обрыв. Массив больших домов остался позади, уступив место окраине с домиками и пристройками, на которых лежало сено. Он побрёл по палубе, отыскивая место у перил, чтобы прислониться к ним, но нигде не было даже щёлки. Лишь на корме людей было меньше, они стояли парами или одиноко. Наконец целый пролёт перил оказался свободным. Сашка, опёрся на них, и стал смотреть на берег. Вдруг вдалеке увидел башенку. И обрадовался ей.

К нему подошли три знакомых мальчика. Они разговаривали, щёлкали семечками и плевались. Дунул ветер, и скорлупа попала Сашке в глаза.

– Чего расплевались! – крикнул он.

– Это ты! – хмыкнул большеротый. – В каком классе едешь?

– Во втором, – ответил Сашка: он слышал это от дяди Лёши.

– На этаж выше трюма, – заметил двугубый.

– Пошли, посмотрим на пену около винта, – предложил его брат.

Мальчишки дали семечек Сашке, он ссыпал их в карман нового пальто, и все отправились на корму, плюясь.

– Подумаешь, пена, – ничего особенного, – скривил губы большеротый, глядя на бурлящую около винта воду. – Вот если что-нибудь кинуть, то закрутит!

Он порылся в кармане, но ничего не нашёл. Сашка достал из кармана пальто носовой платочек, который ему надоел. Большеротый повертел его в руке, вздохнул и возвратил. Стало скучно. Тогда решили пойти на нос. Двугубый предложил отправиться туда бегом, и мальчишки понеслись, крича. Только большеротый задержался, потому что развязался шнурок у его ботинка. Все остановились, поджидая. Тут их отчитал проходивший мимо пассажир, сказав, что бегать по палубе нельзя. Но за ребят заступилась полная тётя, та, у которой падал в воду узел; она возмутилась, мол, отчего мальчикам нельзя порезвиться. В это время большеротый понёсся, сломя голову, и наскочил на неё, едва не опрокинув. Женщина, забыв о заступничестве, заорала:

– Бессовестный, кто тебе разрешил бегать?

На крик её спустился сверху дядя, с блестящими погонами; глянув на происходящее, он улыбнулся и прошёл мимо. Но полная женщина его приметила, и стала кричать ещё громче, и всё кричала, пока детвора не отошла подальше от неё. Но вот нашли они место у троса, намотанного на барабан лебёдки. Сашка облокотился на якорную цепь. На стене висел ящик с кнопками, под ним находился другой ящик, с белым песком. Большеротый предложил:

– Кто достанет кнопку?

– Я, – вызвался Сашка.

– Давай, – кивнул большеротый.

Сашка залез на ящик с песком и ткнул пальцем в кнопку. Что-то затарахтело, якорная цепь поползла вниз. Сашка, спрыгивая, упал на пол палубы. Рядом оказался матрос; якорная цепь, с грохотом, поползла вверх. Взглянув на Сашку, матрос сказал:

– Сейчас к капитану отведу, он уши драть, может, не будет, но родителей взгреет.

Отовсюду подходили люди. Справа от Сашки оказалась толстая тётя, та самая, слева – матрос. Сашка, наклонив голову, прошмыгнул меж пассажирами. Матрос за ним не побежал, и Сашка скатился по лестнице. Изрядно поколесив, он нашёл знакомую каюту и, прикрыв за собой дверь, присел за столик. Так прошёл первый день плаванья Сашки Ерёмина на теплоходе «Иосиф Сталин».

7

Сашке надоело шататься по палубе. Дядя Лёша сидел в ресторане, где потягивал пиво. На нижней палубе и на палубе второго этажа прогуливались пассажиры, любуясь берегами. И Сашка глядел на камни и ели, но ничего в них интересного уже не находил. Зато его внимание привлекли клетки с лисами, которые стояли у будки рулевого. Он попытался угостить их хлебом, но одна, рыжая, его укусила. Рулевой, тоже рыжий, как лисы, сказал Сашке, когда он заглянул в будку к нему, что зверей на Севере выпустят в лес. Вдруг в будку вошли капитан, толстый, с энергичным лицом, и дядя Леша. Сашка испугался за рулевого, подумав, что капитан его отругает за то, что он впустил постороннего, но капитан, улыбаясь, протянул Сашке руку и сказал: «Будем знакомы!» Дядя Лёша, заметив замешательство Сашки, подбодрил взглядом его. А капитан, с любопытством глянув на Сашку, дяде Лёше сказал:

– Хороший мальчуган. – И, наклонившись к Сашке, спросил: – Наверное, хочешь стать капитаном?

– Нет, – закраснелся до ушей Сашка, – хочу рулевым быть, чтоб рулить пароходы, как этот.

Капитан сказал:

– Это теплоход. Значит, хочешь порулить?

Сашка кивнул, глаза его заблестели, и всем стало видно, как велико у него это желание.

– Так что, может, доверим будущему рулевому руль? – спросил капитан у рулевого.

– Конечно, товарищ капитан, – заулыбался тот, – можно доверить.

– Тогда будь смелее, держи руль! – воскликнул капитан.

Сашка с увлечением вцепился в штурвал. Нос теплохода полез влево. «Видели бы пацаны!» – закружилось в голове у Сашки; грудь его распирало от гордости. Он благодарно посмотрел на капитана.

После тёплой будки на палубе Сашке показалось холодно. Дядя Лёша усмехнулся и сказал, прикрыв его плащом:

– Привыкай, теперь ты северянин.

Сашка сжал зубы, чтоб перестали стучать, и стал привыкать. Зато в кубрике было тепло. Монотонный стук двигателей доносился до Сашки. И стук, и дрожание пола его убаюкало, он свернулся калачиком. А Алексей Трофимович стал рассуждать шёпотом, что остался один день плаванья, а дальше предстоит поездка на поезде. Сквозь сон Сашка слышал голос дяди Леши, который усыпил его.

Утром малыша разбудил шум в коридоре – стук многочисленных шагов. Утро отметилось слабым светом, в каюте повис полумрак, а ещё – к стеклу окна прилипли снежинки. Когда Сашка вышел на палубу, то обратил внимание на белый берег, на котором высокий лес сменили маленькие деревья. На перилах и на полу палубы тоже лежал снег. Теплоход шёл приличным ходом, тёмные, как вечернее небо, волны гнались за ним, пока независимые от холода.

После завтрака Сашка вышел на палубу. Ветер щипнул его за нос. И тогда Сашка опечалился, вспомнив, что дома не копали картошку, а зима пришла рано. Он представил, как горюет бабушка. На глазах его появились слёзы, и, растирая их кулаками, он поспешил в каюту. Узнав о его горе, Алексей Трофимович засмеялся и объяснил, что зима здесь приходит раньше. Сашка всё понял и успокоился.

– Пойди, умойся, – сказал дядя Лёша. – Потом отправим маме телеграмму, чтобы встретила нас.

Телеграмму отправляли в комнате, расположенной у ресторана, куда вкатывали бочки с пивом. Потом дядя Лёша повёл Сашку в ресторан. «Свежего пивка попить хочет» – понял Сашка. Они сели за крайний столик. Официантка принесла и поставила на него кружки с пивом. Дядя Лёша обсыпал край стеклянной кружки солью и потягивал блаженно жидкость. Сашка попытался хлебнуть, как дядя, с солью, но она или падала в кружку, или попадала в рот впереди пива.

– Ну, как пиво? – спросил дядя Лёша. – Сегодня оно, вроде, лучше.

Сашка закивал важно, хоть пиво было вчера и сегодня горьким. В первый день их пути Сашка осиливал лишь стакан этого тёмного напитка, зато теперь мог выпить кружку.

– Мы опять накачались, – сказал дядя, расплатившись с официанткой.

Потемнело. Вернувшись в каюту, малыш сел около окна. Снег валил хлопьями, которые бились о стекло и таяли, стекая струями.

– Здесь настоящая зима! – сказал Алексей Трофимович и добавил. – А сколько ещё таймырских зим придётся пережить…

Сашка посмотрел на дядю, который лёг на спину и рукой возился в волосах. Он не раз замечал эту привычку у дяди и всё хотел спросить, отчего, когда думает он о чём-то, то так делает. Ему же хотелось думать о маме, но думалось о бабе и Вовке.

8

– Вставай, пора! – разбудил малыша Алексей Трофимович.

Сашка встал, а дядя, заправляя ему рубашку в штанишки, сказал, что не стоит спешить, потому что пассажирам, сошедшим на берег, придётся ждать поезд. Сашка обратил внимание на тишину. На палубе было темно, пришлось на ощупь наступать. Сон у Сашки пропал. Дышалось легко. Погода была тёплой, мокрый снег лип к обуви.

Одинокая женщина вглядывалась в темь, откуда выросли две фигуры – большая несла чемодан, и маленькая была с ношей. Она рывком подалась вперёд, и уже через минуту обнимала по очереди малого и Алексея Трофимовича.

– Наконец прибыли, – проговорила. – Ах, вы, мои путешественники!

Сашка понял, что это мама. Он растерялся и стал сумку перебрасывать из руки в руку. Но мама забрала её. Потом, глянув в сторону, сказала:

– Нельзя терять ни минутки: скоро отправится товарный состав с теплушкой, в ней можно будет добраться, чтобы не ждать пассажирский. Я об этом попросила начальника станции, и он согласился, узнав, кто мой муж. – Последнее сказала, с гордостью глянув на супруга.

Шли долго. Сашка наступал на снег, и он попал ему в ботинки. Теплушка расположилась посредине состава пустых и загруженных платформ. Из трубы, что выходила из окна вагона, плыл дымок, пронизанный искрами, над землёй тёк запах гари. В вагоне по бокам стояли деревянные скамеечки, и вокруг железной печки стояли такие же. Две из них оказались свободными. Алексей Трофимович и Сашкина мама сняли с себя одежду и соорудили постельку на одной из скамейки. Когда Сашка лёг, мама разула его, тепло от печки согрело ему ноги. Он стал рассматривать огоньки, которые видны были через щели в железной дверце печи. А мама принялась разговаривать с дядей Лёшей. Сашка подумал: «Какая красивая!»

Он не помнил её: был маленьким. Впрочем, перед ним сидела другая Ксения Рязанцева, чем та, с которой читатель познакомился в начале романа. Это была зрелая дама. Лоб, обрамлённый локонами волос, прорезала чёрточка – над тонкими бровями; мелкие морщинки просматривались и на переносице; взгляд глаз был быстрым; выразительные губы меняли выражение – то были твёрдыми, чёрточкой, то смачивались кончиком языка и становились пухлыми; голова её порой вскидывалась гордо, а порой опускалась до картинной позы.

Заметив, что Сашка смотрит на неё, она нагнулась и спросила:

– Что, сынок, не спится? Может, кушать хочешь? – Она положила бумажный свёрток перед ним.

Сашка достал из бумаги пирожное и с удовольствием съел.

– Боюсь, воспитывать придётся заново, – шепнула Ксения мужу.

– Дай человеку отдохнуть с дороги, – улыбнулся Алексей Трофимович.

– Дорога дорогой, но он, кажется мне, грубоват, – серьёзно сказала Ксения.

Малыш скоро управился с пирожным, и лёг удобней, но его глаза не хотели закрываться.

– Усни же, милый! – улыбнулась Ксения. – Наверняка утомился.

Паровоз засвистел, вагон качнуло, колёса заскрипели. Сашка приподнялся и посмотрел в щёлку, где выходила дымовая труба. Вдалеке виднелись огни порта. Вагон освещала керосиновая лампа, она висела на гвозде и качалась, кидая лучики на стены.

– Книжку бы ему почитать, но свет тускл, – вздохнула Ксения.

Алексей Трофимович встал и принёс откуда-то из угла железнодорожный фонарь, с красными и жёлтыми стёклышками; сдвинув стекло, он зажёг фитиль, стало светлей. Ксения присела на край Сашкиной скамейки. В руках у неё оказалась книга с красочной обложкой.

– Здесь, – сказала она Сашке, – написано про мальчиков, которых зовут Чук и Гек.

Она стала читать, наклонившись. Сашка с удовольствием слушал, представляя дорогу, по которой ехали Чук и Гек к папе. Увидев, что малыш закрыл глаза, Ксения, наклонившись, коснулась губами его щеки. Сашка, засыпая, почувствовал её поцелуй. А Ксения, прикрыв шалью малыша, перешла к мужу.

– Ну, скажи, – прижалась к нему, – соскучился? Ну, хоть чуть-чуть?

– Конечно, Ксения, – ответил тот, – ведь мы столько вместе. – Он прикоснулся щетиной к щеке Ксении.

– Такой колючий, но милый! – прошептала она.

– Правда, милый? – допустил он иронию.

– Зачем так? Что за тон? – вздёрнулся у неё подбородок, губы задрожали. – Почему недоверие? Я ждала, беспокоилась…– Тугая грудь её уткнулась в плечо мужа.

Он голосом виновного ответил:

– Прости, я скучал. А что не спросишь о втором сыне и о родителях?

– Ах, да, – открыла глаза Ксения. – Ты ещё не рассказал, как там?

– Плохо там… – отвёл он взгляд.

– Лёшенька, – сказала она, – немного пусть потерпят, а через год-два вызовем их. Только последнее слово за тобой…

– Я согласен, – сказал Алексей Трофимович искренне, хоть и подумал, что трудно будет прокормить большую семью.

Скрипел и постукивал вагон. Останавливались часто, ехали долго. Малыш, глядя в щелочку, видел снег и маленькие деревца, согнувшиеся, как больные, с редкими, голыми ветками, на которых снежный пух не держался, хоть и непрерывно летел с просторов облачного неба.