Kitabı oxu: «Экономическая эволюция. Новый взгляд на мальтузианство, этнический отбор и теорию системной конкуренции», səhifə 6

Какую долю экономики занимает сектор полезных продуктов?

Мы нашли биологическую основу полезных продуктов. Какова же их доля в древней экономике?

Вопрос сформулирован недостаточно точно. Полезность – понятие относительное. Говядина – полезный продукт по сравнению с картофелем, но продукт для выживания по сравнению с бриллиантами. Однако если нам достаточно интуитивного понимания степени полезности в сельскохозяйственном обществе, этот вопрос остается целесообразным. Следующее открытие может обеспечить такое интуитивное понимание.

Когда экономисты проверяют мальтузианскую теорию, они обычно используют эконометрическую регрессию, чтобы увидеть, насколько реальный доход на душу может объяснить уровень рождаемости, смертности или темпы роста населения. Под реальным понимается номинальный доход на душу населения, разделенный на индекс цен – а тот включает широкий спектр товаров.

Я внес небольшое изменение. Я использовал индекс цен на отдельные продукты или секторы экономики для определения номинального дохода на душу населения. Например, если я разделю доход на душу населения на цену говядины, то получу реальный доход, измеренный покупательной способностью говядины: сколько человек может приобрести, если использует весь свой средний доход на говядину. Реальный доход на душу населения в этом подсекторе можно использовать для сравнения «коэффициента эффективности» в разных секторах производства. Когда продуктивность говядины повышается, цены на нее снижаются, а покупательная способность увеличивается. Наблюдая за изменениями рождаемости и смертности в зависимости от покупательной способности на говядину, мы можем видеть, насколько та относится к продуктам для выживания.

Профессор Кларк собрал данные о ценах и номинальном заработке рабочих в основных промышленных секторах Великобритании за три столетия до 1800 г. Годовой ряд реального заработка, полученный на основе его данных, не имеет тенденции к увеличению в течение 300 лет, поэтому британское общество в этот период рассматривается как классический случай мальтузианского. В этот период продукция животноводства и растениеводства составляла равные доли в ВВП Великобритании.

С помощью эконометрической регрессии я обнаружил, что при увеличении покупательной способности продуктов животноводства изменение темпов роста населения меньше, чем при увеличении покупательной способности сельскохозяйственных культур, и эта разница огромна. Это подтверждает гипотезу двух секторов, указывая на то, что в Великобритании в то время продукты животноводства были полезными по сравнению с сельскохозяйственными.

Что до последних, профессор Кларк также располагает индексами цен на различные зерновые культуры, такие как ячмень, овес и пшеница. Из них ячмень и овес были основными продуктами питания низших классов Британии того времени: бедняки готовили из них кашу, а богатые ели пшеничный хлеб. Итак, я сравнил соотношение запасов и эффективности ячменя, овса и пшеницы. Хотя производственная стоимость ячменя и овса намного меньше, чем у пшеницы, я выяснил, что покупательная способность на ячмень и овес гораздо сильнее влияет на рост населения, чем у пшеницы. Поэтому среди сельскохозяйственных культур ячмень и овес – скорее продукты для выживания.

Меня особенно поразил тот факт, что покупательная способность ячменя и овса почти полностью объясняет влияние реальной заработной платы на темпы роста населения, хотя на них приходится всего около 10% ВВП Великобритании: когда я подставляю покупательную способность ячменя и овса в уравнение регрессии, объясняющая способность реальной заработной платы в отношении роста населения полностью исчезает и перестает быть значимой, тогда как покупательная способность продукции животноводства никак не влияет на объясняющую способность реальной заработной платы³⁷.

Судя по результатам этих измерений, хотя Великобритания с 1500 по 1800 г. считалась типичным мальтузианским обществом, мальтузианский эффект в основном ограничивался сектором, на долю которого приходилось лишь 10% экономики. Остальные 90%, включая пшеницу, говядину, свечи, одежду, постройки и т. д., оказывали минимальное предельное влияние на рост населения. Если бы технологический прогресс произошел в этих 90%, больше бедных людей смогли бы перейти от потребления каши к хлебу и говядине³⁸, а благосостояние на душу населения возросло.

Разгадка тайны слабости мальтузианского эффекта

В главе 1 я рассказал о наиболее важном сомнении в мальтузианской теории со стороны историков экономики: мальтузианский эффект эмпирически слаб. Ученые выяснили, что из трех составляющих этого эффекта – богатые рожают, бедные умирают, перенаселение ведет к бедности – более значима только последняя, а первые две могут быть то сильнее, то слабее. Особенно слабыми они были в Англии Нового времени, данные по которой наиболее полны. Теория полезных продуктов частично объясняет эту загадку.

Например, в Цзиндэчжэне изобрели более популярный узор для росписи фарфора. Как своего рода технологический прогресс в производстве полезных продуктов, это способствовало росту дохода на душу населения, но экономика увеличилась ненамного. Используя это колебание доходов для оценки мальтузианского эффекта, мы видим, что корреляция между темпами роста населения и доходом на душу недостаточна, что заставляет нас судить о слабом мальтузианском эффекте.

Величина мальтузианского эффекта в эмпирических исследованиях во многом зависит от того, какая часть изменения дохода в выборке приходится на полезные продукты. Первоначально ученые полагали, что они составляют лишь малую часть мальтузианской экономики, поэтому с удовлетворением приравнивали мальтузианский эффект предполагаемого дохода к эффекту продуктов для выживания в биологическом смысле. Но, судя по результатам моих подсчетов, и в мальтузианской экономике, даже если доход на душу населения очень низкий, подавляющее большинство продуктов следует классифицировать как полезные, а продукты для выживания составляют очень малую долю экономики. В этом случае, если волатильность полезных продуктов сопоставима или даже превышает волатильность продуктов для выживания, то очевидно, что бо́льшая часть колебаний дохода на душу населения в реальном мире будет связана с изменениями в полезных продуктах. Влияние таких перемен на чистые темпы прироста населения должно быть очень слабым.

Это объясняет загадку слабости мальтузианского эффекта.

Некоторые ученые рассматривают слабость эмпирических эффектов как инструмент для критики мальтузианской теории, что неверно. Конечно, она неверна, но на более глубоком уровне, чем утверждение «Мальтузианского эффекта не существует», поскольку эти эмпирически оцененные мальтузианские эффекты на доход по-настоящему не являются таковыми.

Мальтузианский эффект, которого ожидают ученые, возникает в результате такого мысленного эксперимента: если из общества внезапно исчезнут 10% населения, сколько времени потребуется, чтобы восстановилась половина от пропавшего количества? Это концепция мальтузианского «периода полураспада», предложенная Рональдом Ли. В этом мысленном эксперименте увеличение дохода на душу вызвано исключительно сокращением населения, но на самом деле колебания дохода часто обусловлены другими причинами. Доля полезных продуктов в колебаниях будет явно не такой, как в первом случае, и оценочные параметры станут отклоняться от истинного эффекта. Когда в модели есть только один сектор, ученые не могут выяснить разницу между реальным и расчетным эффектом и смешивают их, что на практике и создает загадку слабого мальтузианского эффекта.

Сделаем шаг назад: даже если кто-то не согласен с этим мысленным экспериментом и настаивает на определении того, что он считает мальтузианским эффектом, его оценка не может отражать его определение.

Например, если ученые хотят исследовать взаимосвязь между силой человеческого тела и мышечной массой, но при этом у них есть только данные о весе и никаких данных о мышцах. В рамках целесообразности они будут оценивать только взаимосвязь между силой и весом – более слабую, чем ожидалось. Эта связь непрочна оттого, что в организме человека есть еще жир, который не увеличивает силу. Если ученые ошибочно посчитают, что жира слишком мало и им можно пренебречь, они будут рассматривать предполагаемую взаимосвязь между силой и весом как взаимосвязь между силой и мускулатурой, оказываясь перед загадкой слабой корреляции. Если бы эти ученые позже утверждали, что хотели оценить именно корреляцию между силой и весом, это было бы понятно, но только если бы все население было одинаково толстым или худым. В ситуации, когда люди бывают и толстые, и худые, а в вашей выборке есть только один человек (Великобритания), на основании данных о наборе и потере веса испытуемого за последние несколько лет вы хотите получить закономерность для всего населения. Будет ли она надежной? В последние годы сила Великобритании оставалась стабильной, а ее вес то увеличивался, то уменьшался. Потому ли, что человеческая сила обычно не имеет ничего общего с мышцами, или изменение веса госпожи Великобритании в основном связано с жиром?

Историки экономики озабочены универсальными законами человеческого общества. Если бы в мире не было полезных продуктов или структура производства в каждом обществе оказалась одинаковой, то мальтузианский эффект дохода, оцененный с использованием данных временных рядов Англии, конечно, имел бы смысл. Но на самом деле структура производства каждого общества «и толстая, и тонкая». Насколько репрезентативно изучение так называемого мальтузианского эффекта в отдельно взятом обществе?

Возьмем оценки относительно передовых экономистов Николаса Крафтса и Теренса Миллса. Они разделили исторический период с середины XVI по середину XIX в. в Англии на три этапа и оценили силу воздействия трех основных компонентов мальтузианского эффекта на каждом из них (табл. 3.2).

Таблица 3.2. Мальтузианский эффект, оцененный Крафтсом и Миллсом (2009) после выделения в истории Великобритании периода Нового времени (информация взята из табл. 7 указанной статьи)

Хотя Крафтс и Миллс заявили, что их самым важным открытием было подтверждение слабости мальтузианского эффекта (его было практически невозможно обнаружить после 1646 г.), странно то, что на начальном этапе, за 105 лет с 1540 по 1645 г., мальтузианский эффект был настолько силен, что его «период полураспада» составил всего 19 лет. А с 1646 по 1799 г. «период полураспада» растянулся бы до 431 года. Мальтузианский эффект может сильно колебаться в пределах одной выборки, так что же произойдет в разных странах с различными обществами?

По мере накопления данных в ближайшие десятилетия в эмпирической литературе о мальтузианском эффекте будет появляться все больше исследований, посвященных другим странам. Мы можем предвидеть, что эта серия исследований покажет множество диаметрально противоположных выводов. В некоторых эффекты будут очевидны, а в некоторых их вовсе не появится. Боюсь, что существуют и случаи обратного мальтузианского эффекта, когда богатые умирают, а бедные живут. Но настоящий мальтузианский эффект – при изобилии продуктов для выживания ты живешь, при недостатке умираешь – тихо скрывается за всеми делами и примерами, никогда не появляясь и не исчезая.

Отталкиваясь от теории полезных продуктов, вот как я понимаю перемены, вызванные мальтузианским эффектом в Англии. С 1540 по 1645 г. изменения в доходе на душу населения, зафиксированные в данных, скорее сводились к колебаниям в продуктах для выживания, а после 1645 г. больше касались полезных продуктов либо колебания продуктов для выживания были сдержаны какими-либо факторами. Это и привело к вышеуказанным результатам.

Историки экономики Морган Келли и Кормак Града считают, что повсеместное облегчение условий жизни людей в соответствии с английским Законом о бедных привело к ослаблению эффекта «бедные умирают» после XVII в. «Только в 1720-х правительство начало активно принуждать приходы к помощи… К концу XVII в. расходы в рамках Закона о бедных составляли 1% от общего национального дохода, чего было достаточно, чтобы обеспечить 5% населения продовольствием, необходимым для выживания… Именно этим можно объяснить окончание чумы в 1660-х» [Kelly, Grаda, 2014].

Конечно, благотворительность не может повлиять на биологические свойства человека и невозможно изменить мальтузианский эффект в биологическом смысле. Каждый по-прежнему будет жить в богатстве и умирать в нищете, продовольственные пайки только чуть облегчат положение. Однако филантропия, которая потребляет всего 1% валового национального дохода, может устранить мальтузианский эффект в масштабах макроданных страны. Действительно ли ученые хотят оценить именно этот эффект, который исчезает при малейшем возмущении? Если бы Закон о бедных действительно привел к исчезновению нуждающихся и последние смогли преодолеть свои трудности благодаря помощи, не стал бы этот инцидент иллюстрацией крайней зависимости благополучия человека от продуктов для выживания?

Чем сильнее истинный мальтузианский эффект, тем слабее оценки ученых. В экстремальных случаях, когда продукты для выживания становятся товарами Гиффена, доход может даже снизиться, а население увеличиться – это эмпирический обратный мальтузианский эффект (см. приложение). С этой точки зрения разве нельзя считать эмпирическую слабость мальтузианского эффекта в рамках двух секторов доказательством его силы в биологическом смысле?

В заключение подытожим ошибки, допущенные в эмпирической литературе.

Во-первых, на основе существующих оценок ученые обычно считают, что мальтузианский эффект слаб. Это неверно. Когда полезные продукты существуют и занимают значительную часть экономики, предполагаемый эффект – не истинно мальтузианский.

Во-вторых, некоторые ученые полагают, будто слабый мальтузианский эффект указывает на то, что мальтузианская теория ошибочна или определенная экономика избавилась от этого эффекта. Это, конечно, тоже неверно, поскольку предпосылка о слабом эффекте неверна.

В-третьих, в академической среде господствует мнение, что, даже если мальтузианский эффект слаб, в долгосрочной перспективе он все равно может завести в ловушку. Это тоже неверно. Идея о том, что капля камень точит, живет лишь в воображении ученых без каких-либо доказательств, а загадка сбалансированного роста уже разгадана. Даже если мальтузианский эффект очень силен, его недостаточно, чтобы создать мальтузианскую ловушку.

Но мы не можем отрицать ценность этого направления эмпирической литературы. Любая оценка в эконометрике, независимо от ее качества, безусловно, что-то показывает. Однако это не обязательно то, что исследователи хотят оценить. Если посмотреть на это с другой точки зрения, разве слабый эмпирический эффект не напоминает нам о существовании и важности сектора полезных продуктов? Это тоже основная идея данной главы.

Краткие итоги

• Коренная причина различия между двухсекторной и односекторной моделями в том, что двухсекторная предполагает противоречие в репродуктивных интересах между индивидами и коллективом, а в односекторной его не существует.

• Мальтузианская односекторная модель – частный случай при предельных допущениях.

• Конфликты репродуктивных интересов между индивидами и коллективом широко проявляются в половом отборе.

• Два разных механизма полового отбора создают гонку «полезных» вооружений среди биологических особей: «сигнальный» механизм и механизм «сексуального сына».

• Конфликт репродуктивных интересов между индивидами и коллективом стал основной причиной появления полезных продуктов. С точки зрения выживания и воспроизводства это своего рода потеря «мертвого груза» в форме «дилеммы заключенного», но с точки зрения экономического благосостояния это благословение, биологическая основа экономического благосостояния.

• При количественной регрессии британское общество в первые три столетия промышленной революции демонстрировало двухсекторные характеристики. Сектор продуктов для выживания, на долю которого приходится лишь около 10% экономики, может объяснить почти весь мальтузианский эффект. Сектор полезных продуктов огромен, важен, его нельзя игнорировать.

• Теория полезных продуктов может объяснить загадку слабости мальтузианского эффекта в эмпирических данных.

Глава 4. За деревом леса не видать

Путеводитель

С помощью теории полезных продуктов мы можем ясно увидеть, какие доказательства, приведенные в главе 1 в подтверждение мальтузианской ловушки, – данные Мэддисона о ВВП на душу населения, данные о росте в древности и ожидаемой продолжительности жизни – неверны.

Искажение данных цветными очками

Психологи Кристофер Шабри и Дэниел Саймонс провели эксперимент, сняв минутное видео (если вы его еще не смотрели, рекомендую поискать в Сети по запросу invisible gorilla). Объект – не актеры, а вы, зрители. На видео присутствуют черная и белая команды по три игрока в каждой, которые бегают вместе и пасуют друг другу баскетбольный мяч. Вас просят посчитать, сколько раз белая команда отдаст пас. Весь процесс занимает меньше минуты. В ролике внезапно появляется актер, одетый в костюм гориллы, и неторопливо проходит по полю между игроками, пару раз бьет себя в грудь кулаком и так же медленно уходит. Более половины зрителей (включая меня) были настолько сосредоточены на подсчете передач, что не заметили обезьяну [Simons, Chabris, 1999].

Проверка и принятие учеными доказательств также обусловлены вниманием, а оно направляется теоретическими рамками. В умах экономистов мальтузианская теория укоренилась настолько глубоко, что ученым трудно осознать явление, несовместимое с ее моделью.

Возьмем, например, данные Мэддисона (2003). Ашраф и Галор использовали их для проверки мальтузианской теории. Почему бы нам не взглянуть повнимательней (табл. 4.1)?

Таблица 4.1. ВНП* на душу населения в мире, долл. США по курсу 1990 г.

Согласно этим данным, доход на душу населения при династии Хань в Китае в 1 г. н. э. и при династии Сун в 1000 г. составлял 450 долл., а в 1500 г. (13-й год правления под девизом Хунчжи династии Мин), в 1600 г. (28-й год правления под девизом Ваньли), в 1700 г. (39-й год правления под девизом Канси династии Цин) и в 1820 г. (25-й год правления под девизом Цзяцин) – 600 долл. Откуда взялись эти цифры?

Исследовательский метод Мэддисона называется «предполагайка» (guesstimate), где на три части приходится расчет и на семь – предположение, либо на одну часть расчета – девять частей предположения. Мэддисон понял, что если бы можно было составить сводную таблицу по населению и экономике, охватывающую тысячи лет и включающую все регионы мира, то это серьезно повлияло бы на исследования в области социальных наук. Но когда он собирал и структурировал данные, ему не хватило результатов исследований, чтобы заполнить пробелы, поэтому он решил просто добавить цифры, надеясь, что они смогут положить начало дискуссии, побудить других ученых провести более надежные исследования и внести правки. Работа Мэддисон действительно имела взрывной эффект. Однако пользователи данных не стали вникать в его намерения. Многие исследования и отчеты рассматривают эти данные как объективный факт и используют их для разных расширений. На самом деле Мэддисон только запланировал огромный проект и набросал его предварительный план, не более того.

Раз уж это всего лишь «предполагайка», как мог Мэддисон исключить влияние мальтузианской теории? В конце концов, когда он собирал данные, он не знал теории полезных продуктов и в качестве теоретического руководства мог использовать только классическую односекторную модель. Хотя он субъективно пытался избавиться от влияния Мальтуса, какова была вероятность того, что его усилия увенчаются успехом? В дебрях исторических данных, где не видать ни зги, стоит покинуть существующую теоретическую платформу, как под ногами разверзнется пропасть.

Следовательно, на данные Мэддисона должны влиять предубеждения мальтузианской теории. Если вы изучите его оценку дохода на душу населения в древнем обществе, то увидите, что он был в основном одинаковым во всех регионах в один и тот же период. На 1 г. он составил 450 долл. в Западной Европе, 450 долл. в Китае, 450 долл. в Индии и почти столько же в Африке, 430 долл.; данные были явно сфабрикованы, да еще и ущемили Африку на 20 баксов! Ашраф и Галор использовали эти данные, полученные под мальтузианской установкой, чтобы проверить теорию, равен ли доход на душу населения в странах с разным уровнем развития. Но с тем же успехом можно сначала выпустить стрелу, а потом нарисовать мишень. Куда попал – там и начертил, и как же тут не получить стопроцентный результат?

«Предполагайку» Мэддисона оспорили и скорректировали многие экономисты и историки на одном только примере Древнего Рима и сунского Китая.

Когда речь заходит о процветании Древнего Рима, пожалуй, первое, что вспоминает современный человек, – грандиозные руины былых построек. Когда-то римляне освоили технологию изготовления «цемента» на основе вулканического пепла, благодаря чему могли возводить высокие и красивые здания. Но некоторые могут сказать, что руины, которые мы до сих пор видим, по сути, места, где когда-то отдыхала аристократия, совершались религиозные жертвоприношения и проходили общественные собрания. Они не могут отражать жизнь простых людей, поэтому их нельзя считать доказательствами.

Приносила ли развитая цивилизация Древнего Рима пользу простому народу? В наше время на берегу реки Тибр в Риме находится «маленький холм» окружностью 1 км и высотой примерно с десятиэтажный дом, который называется Монте-Тестаччо. Он состоит из 53 млн фрагментов амфор древнеримского периода. Эти глиняные сосуды, каждый около полуметра высотой, до того, как их разбили, использовались для хранения оливкового масла, которое доставляли по морю. С точки зрения стандартизации хранения и транспортировки эти унифицированные глиняные сосуды эквивалентны контейнерам 2000-летней давности. После того как судно выгружало масло в Риме, импортеры не утруждали себя утилизацией амфор, а местные жители брезговали ими пользоваться, поэтому их разбивали и выбрасывали рядом с портом; со временем из осколков и образовался холм. Подсчитано, что на тот момент в амфорах перевезли в общей сложности 1,6 млрд галлонов (около 6 млн м³) оливкового масла. Это не тот объем, который может потребить небольшая прослойка элиты. Не кажется ли современному читателю смутно знакомой дальнобойная, стандартизированная и крупномасштабная бизнес-модель, отраженная в этих глиняных сосудах?

Возьмем другой пример. Археологи обнаружили, что даже у самых ветхих домов в беднейших римских сельских районах обычно имелись черепичные крыши, а в Европе после падения Римской империи такой крыши не было даже у знати [Ward-Perkins, 2005]. Черепичные крыши очень важны для домашнего комфорта – кто хочет жить в вечно протекающем соломенном сарае, который нужно обновлять каждый год?

Сегодня мы говорим о керамических изделиях и черепичных крышах не потому, что только их и можно было достать в Древнем Риме, а потому, что годы стерли с лица земли почти все руины, за исключением осколков керамики и черепицы. Только эти свидетельства позволяют нам заглянуть в прошлое и охватить взглядом картину величия тех лет.

Профессор Питер Темин, историк экономики с экономического факультета Массачусетского технологического института, обобщил исследования экономической истории Древнего Рима в своей книге 2012 г. «Римская рыночная экономика» (The Roman Market Economy). Он считает, что ВВП Италии на душу населения в древнеримскую эпоху был эквивалентен ВВП Нидерландов в 1600 г., который составлял более 1500 долл., а ВВП всей Римской империи составлял более 1000 долл. Хотя на оценку Темина также могла повлиять мальтузианская предвзятость, она сильно отличается от оценки Мэддисона.

С точки зрения мальтузианцев, доход на душу населения в Древнем Риме не мог быть намного выше – их модель исключала такую возможность. Как только появились признаки процветания – остатки предметов роскоши, – мальтузианцы причисляли их к продуктам потребления для редких аристократов. Когда у них перестали сходиться концы с концами, они начали утверждать, что это процветание недолговечно: технический прогресс в краткосрочной перспективе приводит к росту населения, и со временем Рим рухнет. С их точки зрения, даже гибель Древнего Рима была вызвана мальтузианским демографическим давлением. Как только Рим падет, численность населения в ходе войны резко сократится и доход на душу восстановится.

Но на самом деле Древний Рим явно процветал несколько столетий. Экономический упадок сопровождался распространением чумы, крахом правительства и вторжением вестготов. Вначале римские правители пригласили вестготов поселиться в стране и помочь охранять границы. Если бы демографическое давление в Риме было значительным, кому бы пришло в голову приглашать чужаков из-за нехватки людей на границе?

Еще абсурднее утверждать, что резкое сокращение численности населения после гибели Древнего Рима привело к восстановлению дохода на душу. Потребовалась по меньшей мере 1000 лет, чтобы европейская экономика вернулась к древнеримскому уровню; она пришла в себя только накануне промышленной революции. Освоенная римлянами технология «цементирования» также была утрачена с падением Древнего Рима. Произошло это прежде всего из-за коллапса торговой сети, разрушенной войной, перебоев с поставками сырья, сокращения рынка и регресса материально-бытового обеспечения. Никто уже не мог позволить себе такую технологию. Несколько десятилетий спустя, естественно, никто больше не использовал «цемент». Говорят, что когда европейцы в Средние века увидели высокие архитектурные руины Древнего Рима, они подумали, что в доисторические времена существовала цивилизация гигантов. Как мог доход на душу населения в постримскую эпоху быть таким же или даже выше, чем в римскую?

Люди – это животные, у которых есть абстрактное мышление. Нам нужны рамки, чтобы «укомплектовать» любые факты, с которыми мы сталкиваемся. Например, в прошлом мы использовали мифы для объяснения восхода и захода солнца и смены времен года. Теперь мы применяем научные теории для систематизации разрозненной информации. Независимо от того, верны они или нет, они оказывают очень глубокое влияние на наше познание. Приведем пример. Пол Самуэльсон в своем учебнике «Принципы экономики» (1961) утверждал, что, хотя валовой национальный продукт на душу населения в СССР вдвое меньше, чем в США, поскольку в СССР более высокая норма сбережений, валовой национальный продукт будет расти быстрее, поэтому СССР в 1984–1997 гг. перегонит США. К 1980 г. СССР на самом деле еще больше отстал от США, но Самуэльсон цеплялся за свою теоретическую базу и в переизданном учебнике все еще предсказывал, что СССР перегонит США, только отложил это событие до 2002–2012 гг. – на привычные «через 20 лет». Самуэльсон был одним из величайших экономистов ХХ в., но из-за отсутствия надлежащей теоретической базы он мог допускать ошибки в таких важных вопросах, как экономическое сравнение США и СССР. То же верно и для мальтузианской экономики. В отсутствие теории полезных продуктов каждый может принять лишь мальтузианский взгляд на историю, а он искажает признание и оценку исторических фактов.

Например, Питер Темин потратил много времени на изучение истории древнеримской экономики, чтобы продемонстрировать, что доход на душу населения в Древнем Риме был намного выше минимального уровня потребностей – это основная тема его работ. Очевидно, что он успешно опроверг мальтузианские стереотипы об экономике Древнего Рима, но в заключении к книге внезапно заявил: «…однако процветание Древнего Рима было вре́менным, потому что индустриальная эпоха еще не началась и процветание угасало по мере роста населения». Простой и грубый, типичный мальтузианский фатализм. И он выиграл битву, потому что ученый добровольно сложил оружие. Из теории мальтузианство превратилось в набор убеждений.

Я вовсю критикую абстрактных мальтузианцев, и кто-то может спросить: о ком же вы говорите? Подменяете тезисы и атакуете пугало?

На самом деле я имею в виду всех, включая себя до открытия теории полезных продуктов. Без нее у нас остается только два подхода к древней экономической истории: либо мальтузианский, либо агностический. Естественно, ученые отвергают агностицизм в своих профессиональных областях, поэтому почти всех их можно считать мальтузианцами. Без соответствующего теоретического руководства мы можем понять историю только таким способом, который кажется непогрешимым, хотя на самом деле он полон ошибок.

Хватит о Древнем Риме, посмотрим на сунский Китай. Я впервые поставил под сомнение мальтузианскую теорию, потому что доля промышленности и торговли при Сун была выше, чем при Мин. Так что же это за соотношение? Нам никак не получить данные о стоимости промышленного и торгового производства. К счастью, профессор Лю Гуанлинь, специализирующийся на экономической истории династии Сун, предоставил доказательства по налогообложению [Liu, 2005; 2015a].

За пример он взял 1077 г. В том году только 1/3 налогов поступила от сельского хозяйства, а остальные 2/3 – от промышленности и торговли, в то время как подавляющее большинство налогов при династии Мин давало сельское хозяйство (табл. 4.2).

Таблица 4.2. Подушевой земельный и косвенный налоги в Китае (1077–1578 гг.)*

Была ли эта разница обусловлена низкими поступлениями сельскохозяйственного налога во времена династии Сун? Нет. Если сравнить 1077 и 1407 гг., сельскохозяйственные налоги при династии Сун как раз стоили серебром больше, чем при Мин. Тогда минское правительство смягчало налоговую повинность для промышленности и торговли, чтобы стимулировать их развитие? Очевидно, тоже нет. Приведем в качестве примера систему провозных свидетельств (аналогичную рекомендательным письмам и пропускам), в «Своде законов Великой Мин» записано: «Всякий гражданский и военный чин может перемещаться на равных, но у того, кто проезжает дальше ста ли, надлежит проверить подорожную грамоту. Всякий гражданский или военный, не имеющий подорожной грамоты, а также гражданский чин или евнух неизвестного происхождения, кто скрылся в стенах храма, должен быть схвачен и передан властям. Любому разрешается сообщать об этом, выявивших истину – вознаграждать, а потворствовавших – считать соучастниками преступления». Для поездок по стране также требовались рекомендательное письмо и паспорт, что явно шло вразрез с потребностями развития промышленности и торговли.