Kitabı oxu: «Дни хлеба, супа и котов»

Şrift:

Yoko Mure

Pan To Supu To Neko Biyori

* * *

1

Закончив уборку в кафе, Акико выдохнула и поднялась на третий этаж. Раздалось мяуканье ее полосатого кота Таро – он услышал ее шаги. В этом мяуканье одновременно звучало раздражение – ну скорей, скорей! – и нежность избалованного котика.

– Иду, иду!

Она прошла через одну комнату в другую, поменьше, – спальню, где стояла кровать. Таро поспешно спрыгнул с кровати и, громко мурлыча, потерся о ноги хозяйки, пристально глядя на нее. Затем раздалось протяжное: «Мя-ау, мя-ау!»

– Конечно, конечно, на ручки!

Акико села на кровать и, словно младенца, подхватила кота на руки. Таро закрыл глаза с выражением такого блаженства, будто не было для него большего счастья на свете. Затем, несколько раз проведя лапкой по ее лицу, фыркнул, на мгновение замер, но тут же спрыгнул на пол, подошел к миске с кошачьим кормом и снова замяукал.

У них было заведено, что каждый вечер, перед сном, Таро ел свежие кошачьи консервы. Акико вытащила из запасов самую дорогую банку и открыла ее так, чтобы кот видел. Животные, видимо, прекрасно различают цену корма – Таро абсолютно по-разному ел дешевые и дорогие консервы. Пока он со страшной скоростью поедал свою порцию, Акико поменяла ему воду и почистила лоток. В рабочие часы заведения она запирала Таро в комнатах, чтобы он не спускался вниз, – жалко его, но ничего не поделаешь, у нее предприятие общественного питания. Сначала он следовал за хозяйкой и царапал когтями дверь, но потом, видимо, понял, что ничего не изменить, и научился ждать ее спокойно.

Сразу после открытия кафе под названием «ä» Акико обнаружила Таро, свернувшегося в клубочек в щели у дома. За день до этого шел дождь, котик весь перемазался в грязи и уже не имел сил даже мяукать – она вспомнила, как перепугалась, не умрет ли он. Сначала она надеялась, что его кто-нибудь возьмет к себе, спросила хозяйку цветочного магазина на той же улице, но та сказала:

– Это наверняка «манэки-нэко» – кот, привлекающий клиентов!

Впрочем, он был такой хорошенький, что Акико и сама уже не хотела его никому отдавать, так что можно сказать, что слова соседки ее только убедили. И теперь задумчиво сидеть, держа на руках толстенького Таро, почти полностью зажмурившего глаза, было для нее наивысшим блаженством.

У пятидесятитрехлетней Акико не было никого, кроме кота, которому исполнилось три года. Единственная родственница, мать, скончалась шесть лет назад в возрасте шестидесяти семи лет – не страдала от долгих болезней, просто упала и умерла. Она с молодых лет была любительницей выпить и курила – так что, наверное, это было вполне ожидаемо. Отца своего Акико не знала. Сейчас детей, рожденных от внебрачной связи, так и называли – внебрачными, а раньше говорили: «незаконнорожденный». Это было и про Акико. В манге для девочек, которую она в детстве обожала и постоянно читала, похожие на нее героини-сироты сталкивались со всякими издевательствами и были обречены пережить множество злоключений. Однако в конце концов появлялись богатый отец и красавица-мать, и наступало счастье. Читая эти истории, Акико надеялась, что однажды и ее отец появится точно так же, но этот день так и не приходил, и, кроме реальной матери, хозяйничавшей в столовой (абсолютной ее противоположности – маленькой, темненькой, любительницы мужчин), других родителей у нее не было.

Сколько Акико себя помнила, она жила в этом доме, где на первом этаже было заведение, а на втором и третьем – жилые комнаты. Отсюда же она ходила в начальную школу. Мать управляла столовой, которую назвала своим именем – «Закусочная Каё». Эта закусочная была расположена на торговой улице, где в ряд располагались крохотные заведения, и в детстве мать говорила ей:

– Я хочу знать, когда ты приходишь, так что заходи не через черный ход, а через главный, которым пользуются посетители.

Когда она возвращалась домой с ранцем на спине, в закусочной был перерыв, однако, несмотря на это, там сидели дяденьки-завсегдатаи, курили и болтали с ее матерью.

– Аки, привет! – окликали ее и мать, и посетители.

– Мама, я дома. Здравствуйте, – кланялась она и бежала на третий этаж.

Она ненавидела, когда мать курила. И вечером, после закрытия кафе, выпившие завсегдатаи не уходили: они закрывали дверь, убирали внутрь норэн¹ у входа и продолжали попойку. Вид развеселившейся от выпивки матери, не выпускавшей из левой руки сигарету, она тоже терпеть не могла.

Мать то притаскивала, улучив момент, для Акико еду из закусочной, то заставляла ее есть в самом кафе. Когда маленькая Акико ужинала в уголке кухни, подвыпившие посетители заговаривали с ней о том о сем. Что учила в школе, какие были мероприятия, кем хочешь стать в будущем. Если Акико не понимала, что имел в виду собеседник, она вопросительно смотрела на него, если могла ответить – вежливо отвечала.

– Какая умничка! Вот бы посмотреть на нее в будущем! – хвалили ее, и мать очень радовалась.

– Вот увидите, куда это яблочко от яблоньки покатится! – говорила она с улыбкой.

Классе в третьем или четвертом Акико страшно надоело все, что было связано с закусочной, и она упросила мать отправить ее на курсы «соробан», где упражнялись на традиционных японских счетах, и на каллиграфию – не сказать, что ей это особенно нравилось. Чтобы оттянуть возвращение домой, можно было проводить время в библиотеке или наблюдать за курочками и кроликами, которых держали при школе, но ей все-таки хотелось общаться с ровесниками. Некоторым девочкам в классе родители запрещали играть с ней, так что она не могла просто так пойти к кому-то в гости. Мать, не говоря ни слова, оплатила курсы. Благодаря занятиям счетами и каллиграфией теперь можно было поздно возвращаться, и курсы, которые должны были стать для нее просто убежищем, внезапно пригодились, когда она стала взрослой, – это было приятно.

Мать рассказала ей об отце, когда Акико уже перешла в среднюю школу. В этой школе ученики были дисциплинированными, и баллы у всех были выше среднего. Отсюда можно было без экзаменов перейти в старшие классы, так что больше всех поступлению радовалась мать. Во время экзаменов устраивали собеседование и с родителями, и она, видимо, волновалась: ведь у них семья не из тех, что называют «обычными», сможет ли дочь попасть в эту школу? Мать сказала:

– Мы им всем показали!

Но Акико не понимала, кому и что она показала. Матери удалось избавиться от чувства вины, но одновременно с этим она, видимо, решила, что должна рассказать дочери всю правду, и сразу после церемонии поступления заявила:

– Твой отец – буддийский монах!

Услышав это, Акико была потрясена. Она задумалась, почему же родители не поженились, но мать спокойно добавила:

– У него уже была жена.

Акико рано научилась читать и с детства читала взрослые произведения, а иногда заглядывала и в мамины женские журналы, так что понимала, что это значило. Удивилась она и тому, что мать, оказывается, была младше него на тридцать лет. Ей тогда было тридцать три, значит, отцу – шестьдесят три. Вот это дедуля! Узнав, что ее отец – дедушка-монах, Акико упала духом. Она отождествляла себя с героинями манги и отца, которого никогда не видела, представляла себе совсем иначе. В манге отцы появлялись эффектно – с длинными волосами, в элегантных костюмах, а ее настоящий отец – лысый дед?! У нее просто сердце упало. Она потупилась, а мать, видимо поняв это по-своему, сказала, словно утешая:

– Он был отличным человеком! Я вообще-то его уважала.

Да разве дело в этом?

Акико продолжала молчать, глядя в пол.

– Очень хороший, великодушный человек – вот только по части женского пола слаб почему-то. Тебя, правда, не признал, но зато денег давал более чем достаточно. Благодаря ему у нас и дом, и эта закусочная.

Сколько мать ни убеждала ее, Акико лучше не становилось, она безучастно слушала мамины воспоминания о том, как она никогда, даже в детстве, не спрашивала, почему у нее нет папы.

– Это было так трогательно! – плакала она.

Акико такого не помнила, поэтому слушала молча. Мать говорила со слезами в голосе:

– А ведь он тоже, хоть и не назвал себя отцом открыто, наверняка хотел бы с тобой встретиться.

Акико заметила, что она говорила в прошедшем времени.

– А отец жив?

– Два года назад мне сказали, что он умер от сердечного приступа. Я тоже не знала.

Она покачала головой и вытерла слезы.

– То есть его все равно нет?

Акико почувствовала почти что облегчение.

Рассказ матери, сопровождавшийся слезами, продолжался и продолжался. Хозяин столовой, где мать работала, был прихожанином храма, где служил отец, так они и познакомились. Акико, слушая это, подумала: «Но так ведь нельзя».

Так и оказалось в реальности. Узнав, что будет ребенок, мать не смогла никому признаться, как все было на самом деле, оставила работу, соврав, что уезжает домой. А отец, который не мог на ней жениться, пообещал:

– Всю жизнь буду о вас заботиться, только ты меня прости.

Он купил матери маленький домик подальше от храма и ушел.

Положившись на мужчину, которого любила, мать с помощью его родственницы, которой он доверял, родила и до тех пор, пока Акико не исполнилось три года, жила в том доме, а потом продала его, добавила к этой сумме деньги от отца и построила здесь, на пустыре, дом с закусочной.

– Представляешь, – в голосе матери, которая все это время говорила, подпуская слезу, вдруг зазвучал интерес местной сплетницы, – я потом узнала, что эта родственница, которая так обо мне заботилась, на самом деле была папиной женщиной, – ох, я и удивилась! К тому же, когда я тебя родила, у него уже была другая! В общем, от этой болезни ему было не излечиться.

Однако дети у него были только от официальной жены и от матери Акико, причем в своей семье – двое сыновей, так что к Акико он наверняка питал особые чувства. Мать кивала сама себе, продолжая рассказ. В жизни матери, видимо, было много бурь, но Акико воспринимала их безучастно, как будто к ней они не имели отношения. У матери была лишь одна фотография с отцом, и она жалела, что при переезде случайно выбросила ее вместе с мусором.

Для Акико было естественным жить вдвоем с матерью, хотя они и отличались от большинства других семей. Пусть над ней смеялись или жалели, она с рождения жила так, поэтому пропускала все мимо ушей – других вариантов ведь не было. Хорошо, что теперь она узнала о своих корнях, но вслух об этом говорить было нельзя, так что ей иногда казалось, что лучше ей было этого и не знать.

Подруги в средней и старшей школе, в отличие от тех, что были у нее в младших классах, не стали расспрашивать, когда увидели в списках родителей имя ее матери среди множества мужских имен, и просто посочувствовали:

– Наверное, ей нелегко пришлось.

Когда Акико как-то вернулась в своей форме старшеклассницы домой, постоянные посетители, во время перерыва от нечего делать сидевшие в закусочной, похвалили ее:

– В форме ты выглядишь еще умнее!

Ей оставалось только смущаться от этих слов, она вымученно улыбнулась и поклонилась, а мать, сидевшая среди них, сказала:

– Хочу отправить ее учиться за границу. Сделаю для дочки все, что смогу.

Поскольку об этом разговор никогда не заходил, Акико удивилась, а мужчины обрадовались:

– Вот это да! Непременно надо поехать!

Она кивнула и ушла в свою комнату на третьем этаже, ненавидя мать, которая рассказывает завсегдатаям все об их личной жизни. Вот всегда она так: то, что надо сначала сказать дочери, прежде всего сообщает им. Акико к этому времени уже надоело доедать непопулярные в закусочной блюда, поэтому она стала готовить себе на кухне сама. Стала даже покупать кулинарные книги и пользоваться ими.

Когда к ней заглянула перед началом ночного веселья мать, она сказала:

– Первый раз слышу про обучение за границей. Не говори такие вещи при чужих!

Та вдруг засуетилась, неловко притворяясь:

– Ой, куда же я это запрятала? Тут нет… – и ушла вниз.

При дорогом долларе – курс тогда составлял 360 иен – студентов, уезжавших учиться за границу, почти не было. Если ты не был из очень богатой семьи или выдающимся учеником, такое тебя не касалось. Акико была дочерью владелицы обычной закусочной в торговом районе, и ей было неприятно, когда мать, чтобы похвастаться, начинала строить грандиозные планы.

После этого мать, возможно решив эти планы реализовать, вдруг стала предлагать: «Английский тебе пригодится, давай возьмем репетитора?», или «Нужна такая работа, чтобы поехать за границу», или «На такие семьи, как наша, смотрят с предубеждением: работа с финансами где-нибудь в банке тебе не светит». В конце концов Акико просто послушно поступила туда, куда предлагала пойти школа, – в женский колледж на факультет японской литературы.

– И какой тогда толк в твоем высшем образовании? Ты теперь сможешь быть только учительницей в школе! Надо было выбирать английскую литературу! – заявила мать.

Тогда Акико рассердилась:

– Учительница в школе – прекрасная профессия! Не говори так!

– Сама знаю. Я-то ведь бросила школу, пошла работать. Может, у меня и нет образования, но мне понятно, к чему ты клонишь.

Мать тоже повысила голос, что случалось с ней редко. С того момента их отношения стали ухудшаться.

Из-за того, что Акико с детства как-то чувствовала ситуацию в семье, она никогда не говорила громко – такой у нее был характер. Она как будто сознательно избегала столкновений с матерью, которая была, наоборот, общительна и болтала обо всем подряд. Даже после поступления Акико в колледж мать не изменилась: продолжала пить и курить в своем заведении. Акико аккуратно просила:

– Это ведь вредно – оставь что-то одно: либо сигареты, либо выпивку.

– Да я бы и хотела, а смотрю – в руках и то и другое! Хе-хе, – смеялась мать.

Для завсегдатаев она была щедрой и понимающей теткой из забегаловки, а для Акико – проблемной матерью.

Она вдруг стала доставать Акико по поводу бойфрендов. Говорила, что на свидание можно будет пойти только после того, как представит парня матери. А если он производил плохое впечатление – заявляла, что с ним встречаться нельзя. В женский колледж парни-студенты приходили, чтобы найти себе девушку, и с Акико тоже знакомились. Некоторые из них, выслушав ее, переставали с ней общаться, решив, видимо, что это будет слишком хлопотно, но некоторые были не против встретиться с матерью и приходили в закусочную. Акико нравились современные ребята, все они носили длинные волосы и ходили в джинсах. После того как очередной парень уходил, мать кривилась:

– Длинные волосы – это неопрятно, а джинсы выглядят бедно.

Они снова ссорились – зачем же говорить такое о парне, который потрудился прийти с ней познакомиться? Акико, которой длинные волосы нравились, подозревала, что мать, нашедшая себе лысого монаха, просто завидовала, так что пропускала ее слова мимо ушей. И правило вернуться домой к семи часам тоже стала игнорировать, чтобы не было так, как мать хочет. Закусочная работала до девяти, так что, даже если задержаться, мать не сможет ругать ее перед клиентами. Да и после закрытия мать все равно не поднималась сразу наверх, продолжала болтать с завсегдатаями, а если и поднималась, была пьяная, так что Акико решила просто делать вид, что ничего не было. Мать, глядя на нее, кривилась, но ничего не говорила.

Окончив колледж, Акико пошла работать в издательство. Мать, сроду не прочитавшая ни одной книги, не очень понимала, зачем туда идти, и оценивала эту работу примерно так:

– А куда сложнее попасть: в издательство или на телевидение?

Она спрашивала об этом у своих завсегдатаев, и, когда ей ответили, что одинаково сложно, она загордилась. Акико собиралась, устроившись на работу, жить самостоятельно, но дом был удобно расположен, и как-то так получилось, что она продолжала жить с матерью. Иногда приходилось поздно возвращаться, и тогда она потихоньку открывала черный ход и, стараясь не шуметь, поднималась в свою комнату на третий этаж. Проходя мимо второго, слышала громкий храп матери. Видимо, та, как обычно напившись, сладко спала. С одной стороны, это успокаивало Акико, но с другой – заставляло ее вздыхать.

С одним из длинноволосых в джинсах, с которым Акико познакомилась в колледже, она продолжала встречаться и через три года после начала работы. Он постригся, переоделся в костюм и работал в компании «первого эшелона». Глядя на его ставший таким обыденным вид, Акико чувствовала, что ее любовь слабеет. С длинными патлами и в джинсах он был привлекателен, производил впечатление бунтаря, а теперь, в обычной одежде, стал каким-то банальным. В студенческие годы он рьяно критиковал общество, но, стоило ему устроиться на работу, стал говорить только о карьере, акциях, и она почувствовала, что их ценности расходятся. Однако он хотел жениться на Акико и желал, чтобы она ушла с работы и стала домохозяйкой. Когда она уклонялась от ответа – ведь только начала работать редактором, – он говорил:

– Ты ведь женщина, все равно тебе не доверят ничего важного.

– Еще чего! – возражала она. – Мне уже поручили нескольких авторов, я их книги выпускаю!

Однако он фыркал:

– И сколько ты собираешься работать? Все равно ведь когда-нибудь бросишь, так лучше пораньше. Или ты и детей рожать не собираешься, а хочешь до пенсии работать, состариться и жить в одиночестве?

Может, в карьере он и преуспел, но какой же он дурак! Акико была разочарована. В ее компании мужчины так не считали. Некоторые женщины были уже замужем и имели детей, но все равно работали, а некоторые, по слухам, так же как и в семье Акико, завели ребенка, не выходя замуж. И все равно в ее компании искали лучшие кадры для создания лучших книг – неважно, мужчин или женщин. Акико тоже случалось чуть не плакать после жесткой выволочки, но ей этот случай запомнился как естественный ход событий для самостоятельного члена общества. После пребывания в таком окружении она, слушая высказывания своего парня, уже не могла считать его человеком, с которым вместе проведет жизнь.

1.Норэн – традиционный японский занавес, который вешают при входе в магазин или ресторан, часто с названием или эмблемой заведения.

Pulsuz fraqment bitdi.