Она стояла в своей мастерской на Лиговском, перед старым зеркалом в тяжёлой дубовой раме — тем самым, которое купила на блошином рынке в Удельной. Зеркало было тёмное, с червоточинами, с амальгамой, потрескавшейся по краям, но Анна любила его за то, что оно не льстило. В нём всё выглядело чуть мрачнее, чуть старше, чуть честнее, чем в жизни.

В тот вечер она закончила витраж для детской больницы — «Сад с птицами», триптих. Стекло она плавила сама, в маленькой печи, которую Илья построил ей в углу мастерской. Она устала. Руки дрожали. Она подошла к зеркалу, чтобы поправить волосы, и вдруг поняла, что её отражение моргнуло не одновременно с ней.

Анна замерла.

Отражение тоже замерло. Но на полсекунды позже.

— Показалось, — сказала она вслух.

Отражение сказало то же самое. Но снова — с опозданием. Совсем крошечным. Таким, что можно было списать на усталость.

Анна отошла от зеркала.