Kitabı oxu: «Дедупликация эго»

© 1ОК Волк, 2026

ISBN 978-5-0071-2973-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Синдерельеф

Я просыпаюсь в синдерельефе. Это уже не память, а ее выжженный негатив. То, что было нами, покрыто слоем серого пепла толщиной в один клик. Ты сидишь напротив — идеальный апологет нового культа, на тебе экзоскелет из матового карбона и вежливого равнодушия. Твои суставы не скрипят при движении. Мои — болят от попыток удержать распадающуюся гравитацию смысла.

— Мы прошли деконструкцию, — говоришь ты голосом банковского чат-бота. — Теперь начнется принудительная реконструкция. Твой старый профиль признан неэффективным.

Я смотрю на свои руки. Они кажутся мне симулякром. Пустой голограммой, которая забыла об оригинале. Внутри этой копии нет ничего, кроме сакр — древнего, животного, почти религиозного укора за то, что я согласился быть скопированным.

На кухне включается телевизор. Там показывают эмерджентность: тысячи дронов вылетают из одного гнезда и рисуют в небе лицо президента. Сложность родилась из простого приказа. Но эта сложность держится только на смежности двух простых систем: батареи и послушания. Удали одно — небо рухнет.

Я пытаюсь сказать тебе это. Что вся ваша новая искренность — просто нонсенс. Абсурд, который делает вид, что он материален. Он существует ровно до того момента, пока мы физически здесь. Пока мы on-site. Стоит нам выйти из комнаты — нажать «отбой», закрыть вкладку, умереть — и этот нонсенс исчезнет, как исчезает сервер после отключения питания. Останется только холодный воздух и запах озона.

Ты поворачиваешь голову. Скрытые под кожей сервоприводы поют тональностью си-минор. — Твой сарказм устарел, — сообщает экзоскелет. — Загрузка обновлений неизбежна. Ложись на кушетку. Будет немного больно, как в детстве, когда падает первый молочный зуб.

Я ложусь. Потолок надомной — тоже синдерельеф. Выжженная штукатурка, под которой проступает старая советская розетка. Где-то там, в бетоне, замурован голос моей настоящей матери. Апологет нажимает кнопку. Экзоскелет мягко фиксирует мои запястья. Деконструкция позвоночника занимает две целых четыре десятых секунды. Реконструкция личности будет длиться вечно. Мой новый симулякр улыбается без единого шва. В его глазах больше нет места для сакр. Только чистый, промытый хлоргексидином интерфейс. А где-то за стеной, в соседней ячейке этого коливинга, другой аппарат тихо генерирует свой собственный локальный нонсенс. Просто потому, что кто-то забыл выключить standby. И мы все связаны одной омерзительной, безупречной смежностью проводов.

Плей-зинг

Он говорит, что его внутренний мир — это блейзинг. Опаляющая сверхновая. Стержень из ядерной плазмы, вокруг которого должна вращаться моя орбита. Я смотрю на него и слышу только плей-зинг. Старую детскую считалку, где каждый слог отлит из пластмассы. Мы сидим в ресторане. На столе — молекулярная пена вместо супа. В его глазах — оверсайз, пальто с чужого мужского плеча, надетое прямо на голый сервопривод-сиз. Под дорогой тканью прячется механизм сизого голубя-дрона.

— Я хочу тебя хьюманизировать, — шепчет он, пытаясь разрезать стейк лазерным ножом. — Хочу научить тебя чувствовать боль по-настоящему. Хочу визуализировать твою душу. Сделать ее доступной для скачивания.

Но у меня внутри нет души. Там только флоу. Рваный бит, который сбивается, когда я пытаюсь дышать в такт твоей джазовой гармонии. Мой ритм падает мимо долей, как пьяный грузчик роняет коробки. И рифмуется исключительно со свекольным — с цветом дешевого борща в столовой моего отца, с соком вареной свеклы, которым мы красили пасхальные яйца в девяносто восьмом. Твой стерильный космос пахнет хлоркой. Мой — сырой землей.

Ты предлагаешь мне дропнуть. Бросить все: работу, город, фамилию, старую собаку. Просто нажать кнопку «выпустить трек» и улететь на Бали. А я не могу даже допнуть. Не хватает дыхания докатить этот камень до вершины. У Сизифа нашего времени отобрали гору, оставили только бесконечный горизонтальный бег по беговой дорожке коворкинга.

Ты включаешь запись нашей ссоры. Ищешь хайлайты. Лучшие моменты: вот здесь я заплакала, а вот здесь ты красиво ушел в закат. Вырезаешь рилс для своего портфолио идеального абьюза. А за окном во дворе кто-то держит на цепи огромного ротвейлера. И каждая наша монтажная склейка, твой глянцевый нарратив перекрывается густым, утробным лаем Фрейда. Рычанием того самого бессознательного, которое нельзя оцифровать. Которое отказывается ложиться в таймлайн.

— Ты просто боишься быть счастливой, — заключает он. Его экзоскелет блестит в свете диодных ламп. — Твои нейроны отказываются апгрейдиться.

Я молчу. Смотрю, как капля свекольного сока медленно ползет по краю белой тарелки. Она похожа на вену. Если прислонить к ней ухо, можно услышать настоящий пульс. Тот самый флоу, который не требует ни лайков, ни коллабораций. Только кислорода.

Его идеальный аватар поворачивается ко мне профилем. Оверсайз-тень падает на стол, накрывая мой недоеденный борщ. — Твой контент протух, — сообщает дрон-голубь синтетическим тембром. — Тебя пора дедуплицировать. Я встаю. Мои ноги ватные, но они еще помнят гравитацию. Я выхожу на улицу, туда, где реальный суховей несет пыль настоящего блокчейна. Где пламя больше не блейзинг. Где игра давно перестала быть плей-зингом.