Kitabı oxu: «Мобилизация и демобилизация в России, 1904–1914–1941»

Name: Мобилизация и демобилизация в России, 1904–1914–1941
ISBN: 978-5-04-215576-5

Şrift:

Россия на переломе. Книги о поворотных моментах истории

А. А.Голубева – составление, комментарии (Глава 3)

Я. В. Карпенкина – составление, комменатрии (Глава 5)

Глава 1
Мобилизация 1904 г

Ключевые события¹ Русско-японской войны 1904–1905 гг.

В ночь на 27 января (9 февраля)¹1904 г. – Япония нападает на русский флот в Порт-Артуре.

27 января (9 февраля) 1904 г. – Россия объявляет войну Японии.

21 августа (3 сентября) 1904 г. – российские войска терпят поражение в битве при Ляояне.

20 декабря 1904 г. (2 января 1905 г.) – российские войска после длительной осады по приказу генерала Анатолия Стесселя² сдают Порт-Артур.

25 февраля (10 марта) 1905 г. – российские войска под командованием генерала Алексея Куропаткина³ терпят значительное поражение и сдают Мукден.

15 (28) мая 1905 г. – российский флот под командованием адмирала Зиновия Рожественского⁴ почти полностью уничтожен в битве у Цусимы.

23 августа (5 сентября) 1905 г. – Россия и Япония подписывают Портсмутский мирный договор, положивший конец войне.

Потери в войне: Россия – более 60 тысяч человек погибших, более 70 тысяч военнопленных; Япония – более 100 тысяч погибших, более 6 тысяч военнопленных и пропавших без вести.

Высочайший манифест императора Николая II о начале военных действий против Японии от 27 января 1904 г.⁵

Божиею Поспешествующею Милостию Мы, НИКОЛАЙ ВТОРОЙ, Император и Самодержец Всероссийский,

Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсонеса Таврического, Царь Грузинский, Государь Псковский, и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский, и Финляндский; Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода низовской земли, Черниговский, Рязанский, Полотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский, и всей Северной страны Повелитель; и Государь Иверский, Карталинской и Кабардинской земли и области Арменской; Черкасских и Горских Князей и иных Наследный Государь и Обладатель; Государь Туркестанский; Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский, и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всем Нашим верным подданным:

В заботах о сохранении дорогого сердцу Нашему мира Нами были приложены все усилия для упрочения спокойствия на Дальнем Востоке. В сих миролюбивых целях Мы изъявили согласие на предложенный Японским Правительством пересмотр существовавших между обеими Империями соглашений по Корейским делам. Возбужденные по сему предмету переговоры не были, однако, приведены к окончанию, и Япония, не выждав даже получения последних ответных предложений Правительства Нашего, известила о прекращении переговоров и разрыве дипломатических сношений с Россиею.

Не предуведомив о том, что перерыв таковых сношений знаменует собою открытие военных действий, Японское Правительство отдало приказ своим миноносцам внезапно атаковать Нашу эскадру, стоявшую на внешнем рейде крепости Порт-Артура.

По получении о сем донесения Наместника Нашего на Дальнем Востоке Мы тотчас же повелели вооруженною силою ответить на вызов Японии. Объявляя о таковом решении Нашем, Мы с непоколебимою верою в помощь Всевышнего и в твердом уповании на единодушную готовность всех верных Наших подданных встать вместе с Нами на защиту Отечества призываем благословение Божие на доблестные Наши войска армии и флота.

Дан в Санкт-Петербурге в двадцать седьмой день января в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четвертое, Царствования же Нашего в десятое.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

«НИКОЛАЙ».

Из книги писателя и библиографа Сергея Минцлова. «Петербург в 1903–1910 годах»⁶

4 марта. Вчера беседовал с сановниками медицинского мира и полюбопытствовал узнать – что значил сей сон – отправка почти сплошь одних евреев-врачей в действующую армию. Оказывается, как «неблагонадежный» элемент, на случай мобилизации они были зачислены в самый отдаленный и, как предполагалось недавно, не угрожаемый войной округ. Нежданно-негаданно все перевернулось, и евреи пошли в первые ряды. Правы заграничные остряки, выпустившие теперь открытые письма, на которых изображен отдыхающий Саваоф. К нему является архангел и сообщает, что на земле неблагополучно: война. Саваоф махает рукою и отвечает: «Пускай себе дерутся: сами помирятся!»

– Да русские это с японцами воюют, Ваше Божество!

– Русские? Давай, когда так, кушак и шапку: эти без меня не обойдутся!

Со всех сторон доводится слышать глухие толки о беспорядках и сопротивлениях властям на Руси. Где происходили они, как – никто объяснить не может. В Царстве Польском, передавали, были даже отказы солдат идти на войну и т. д.

Отмечаю вновь проснувшееся во всех ожидание чего-то изнутри России; к войне публика уже несколько поохладела; листки с телеграммами куда меньше стали находить покупателей, и теперь газетчики напрашиваются к равнодушно идущим мимо прохожим. Первая, острая стадия миновала… Что-то будет, когда все пресытятся и устанут от войны?..

Именной высочайший указ Правительствующему Сенату от 24 января 1904 г.⁷

Для скорейшего, в случае надобности, приведения на военное положение войск Наместничества, а также состава сибирского флота Мы признали необходимым предоставить Наместнику Нашему на Дальнем Востоке право:

1) призывать в районе Наместничества на действительную службу проживающих там офицерских и нижних чинов запаса армии и флота по действующим в этом районе частным мобилизационным расписаниям, и

2) распорядиться приобретением от населения потребного для пополнения войск Наместничества числа лошадей, согласно имеющихся на сей предмет особых соображений. Ближайшие по сему указания даны нами Военному Министру и Управляющему Морским Министерством.

Правительствующий Сенат не оставит сделать к исполнению сего надлежащее распоряжение.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

«НИКОЛАЙ».

В С.-Петербурге. 24-го января 1904 года.

26-го янв.

Именные высочайшие указы Правительствующему Сенату от 28 января 1904 г.⁸

<…> Признав необходимым привести на военное положение войска и учреждения сибирского военного округа, а также довести до полных военных составов тыловые части Наместничества, Мы повелели Указом Нашим, сего числа данным Военному Министру, сделать ныне же, по указаниям Нашим, все надлежащие по сему распоряжения.

Вместе с сим повелеваем:

1) Призвать на действительную службу нижних чинов запаса армии и флота, согласно ныне действующему мобилизационному расписанию, из всех областей и губерний сибирского военного округа, а также в потребном числе из уездов казанского округа: Вятской губернии – Котельнического, и Пермской губернии – Верхотурского, Ирбитского, Камышловского и Шадринского.

2) Призвать на действительную службу всех тех проживающих в пределах Империи офицерских чинов запаса, кои, согласно ныне действующим распределениям, предназначены поименно на укомплектование войск сибирского военного округа – и

3) Приобрести от населения потребное число лошадей, согласно соображениям, разработанным на сей предмет на местах.

Правительствующий Сенат не оставит сделать к исполнению сего надлежащее распоряжение.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

«НИКОЛАЙ».

В С.-Петербурге,

28-го января 1904 года.

Из книги историка и журналиста Сергея Ольденбурга «Царствование императора Николая II»⁹

Известие о начале войны поразило, всколыхнуло Россию. Почти никто ее не ждал; огромное большинство русских людей имели самое смутное представление о Маньчжурии. Но всюду почувствовали: на Россию напали. В первый период войны это настроение преобладало: на Россию напали и надо дать отпор врагу.

В Петербурге, а затем и в других городах, возникли сами собой давно не виданные уличные патриотические манифестации. Их необычной чертой было то, что в них участвовала и учащаяся молодежь. В университете состоялась сходка, завершившаяся шествием к Зимнему Дворцу с пением «Боже, Царя храни». Те, кто не сочувствовал – а их было немало, – в этот день примолкли, стушевались. Только Высшие Женские курсы выделились на общем фоне; курсистки на бурной сходке заявили чуть ли не единогласно протест против молебна о даровании победы, который хотел отслужить в здании курсов совет профессоров; по-видимому, в связи с этим возник – не подтвержденный и не опровергнутый – слух о приветственной телеграмме, посланной курсистками микадо. В Баку армянскими революционерами была брошена бомба в армянское духовенство, служившее молебен о победе; было два убитых и несколько раненых.

Оппозиционные круги, в начале января 1904 г. устроившие в Петербурге первый нелегальный съезд Союза Освобождения и выбравшие тайный руководящий комитет, оказались застигнутыми врасплох этими настроениями. Земские и дворянские собрания, городские думы принимали верноподданнические адреса. Земские конституционалисты, собравшиеся 23 февраля на совещание в Москве, приняли решение: ввиду войны всякие провозглашения конституционных требований и заявлений прекращаются, по крайней мере на первые месяцы; это решение мотивировалось патриотическим подъемом в стране, вызванным войной.

«Вестник Европы» писал: «Война, вызвавшая подъем духа во всех слоях русского народа, раскрывшая всю глубину их преданности государственному благу, должна – мы этому глубоко верим – рассеять множество предубеждений, мешавших широкому размаху творческой мысли. Общество, добровольно разделяющее правительственную заботу, будет признано созревшим и умственно, и нравственно. С такой надеждой легче переносить потери и жертвы, неразрывно связанные с войной». <…>

В литературных кругах – по признанию З. Н. Гиппиус – «война произвела мало впечатления… чему помогала, вероятно, и ее далекость. К тому же никаких внутренних перемен от нее не ждали – разве только торжества и укрепления самодержавия, потому что в первое время держалась общая уверенность, что японцев мы победим».

Настроение масс отчасти проявилось в усиленном спросе на лубочные военные картинки, на портреты героев войны. Революционеры-террористы, скрывавшиеся под видом странствующих торговцев, вынуждены были сами торговать этими картинками. «Гонят народ как на бойню и никакого протеста», – со злобным раздражением говорил террорист Каляев своему товарищу Сазонову. «Всех обуял патриотизм… Повальная эпидемия глупости… На героев зевают, разинувши рот…»

<…> Частные мобилизации сперва касались только немногих округов, и Россия очень мало ощущала войну. Внутренняя жизнь, после первой встряски, продолжала двигаться как бы по инерции… В обывательской массе, не имевшей никакого представления об огромных трудностях войны, считавшей японцев ничтожным врагом, «макаками», отсутствие русских успехов вызывало досаду и нарекания на власть…

Именной высочайший указ Правительствующему Сенату от 16 февраля 1904 г.¹⁰

Признав необходимым пополнить составы флотских экипажей Тихого океана, сверх уже призванных офицерских и нижних чинов запаса флота из районов Наместничества, сибирского округа и 5-ти уездов казанского военного округа, Мы повелели Указом Нашим, сего числа данным Управляющему Морским Министерством, сделать ныне же надлежащие по сему распоряжения.

Вместе с сим повелеваем призвать на действительную службу в порта Тихого океана из тех уездов Вятской и Пермской губерний, из коих чины запаса флота еще не призваны, равно из всей Уфимской губернии: офицерских и нижних чинов запаса флота.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

«НИКОЛАЙ».

В С.-Петербурге, 16-го февраля 1904 г.

Обращение императора Николая II к выпускникам Морского кадетского корпуса¹¹

<…> Вскоре после объявления войны Государь Император лично изволил посетить Морской кадетский корпус и обратился к выпускным воспитанникам – гардемаринам – со следующими словами:

«Вам известно, господа, что третьего дня нам объявлена война. Дерзкий враг в темную ночь осмелился напасть на нашу твердыню – наш флот – без всякого вызова с нашей стороны.

В настоящее время отечество нуждается в своих военных силах, как флота, так и армии, и Я сам приехал сюда к вам нарочно, чтобы видеть вас и сказать вам, что Я произвожу вас сегодня в мичманы.

Производя вас теперь на три с половиною месяца ранее срока и без экзамена, Я уверен, что вы приложите всю свою ревность и свое усердие для пополнения ваших знаний и будете служить, как служили ваши прадеды, деды и отцы в лице адмиралов: Чичагова, Лазарева, Нахимова, Корнилова и Истомина – на пользу и славу нашего дорогого отечества.

Я уверен, что вы посвятите все ваши силы нашему флоту, осененному флагом с Андреевским крестом. Ура!»

Валерий Брюсов «К Тихому океану»¹²

Снилось ты нам с наших первых веков
Где-то за высью чужих плоскогорий,
В свете и в пеньи полдневных валов,
Южное море.

Топкая тундра, тугая тайга,
Страны шаманов и призраков бледных
Гордым грозили, закрыв берега
Вод заповедных.

Но нам вожатым был голос мечты!
Зовом звучали в веках ее клики!
Шли мы, слепые, и вскрылся нам ты,
Тихий! Великий!

Чаша безмерная вод! дай припасть
К блещущей влаге устами и взором,
Дай утолить нашу старую страсть
Полным простором!

Вот чего ждали мы, дети степей!
Вот она, сродная сердцу стихия!
Чудо свершилось: на грани своей
Стала Россия.

Брат-Океан! ты – как мы! дай обнять
Братскую грудь среди вражеских станов.
Кто, дерзновенный, захочет разъять
Двух великанов?¹³

Январь 1904 г.

Из автобиографического романа морского офицера Владимира Семенова «Расплата»¹⁴

Но вот осенью 1903 года в воздухе запахло войной, и, несмотря на весь интерес тогдашней моей службы, я заволновался и стал проситься туда, где родная мне эскадра готовилась к бою.

Адмирал с первого раза принял меня в штыки, но я тоже ощетинился и настаивал на своем. Адмирал пробовал убеждать, говорил, что если война разразится, то это будет упорная и тяжелая война, и за время ее «все мы там будем», а потому торопиться нечего: здесь тоже дела будет по горло, и в такой момент адъютант уходить не имеет права. Я не сдавался и возражал, что если во время войны окажусь на береговом месте, то любой офицер с успехом заменит меня, так как я вместо дела буду только метаться по начальству и проситься на эскадру. За такими спорами раза два-три чуть не дошло до серьезной размолвки. Наконец адмирал сдался, и 1 января 1904 г. последовал приказ о моем назначении старшим офицером на крейсер «Боярин». Еще две недели ушло на окончание срочных дел, сдачу должности, и прощание, с которого я начал эту главу, происходило уже 14 января.

В Петербурге, являясь перед отъездом по начальству, я был, конечно, у адмирала Р. и после обмена официальными фразами не удержался спросить: что он думает? будет ли война?

– Не всегда военные действия начинаются с пушечных выстрелов! – резко ответил адмирал, глядя куда-то в сторону. – По-моему, война уже началась. Только слепые этого не видят!..

Я не счел возможным спрашивать объяснения этой фразы – меня поразил сумрачный, чтобы не сказать сердитый, вид адмирала, когда он ее выговорил. Видимо, мой вопрос затронул больное место, и в раздражении он сказал больше, чем хотел или чем считал себя вправе сказать…

– Ну, а все-таки, к первым выстрелам поспею?

Но адмирал уже овладел собой и, не отвечая на вопрос, дружески желал счастливого пути.

Пришлось откланяться.

На тот же вопрос добрые знакомые из Министерства иностранных дел отвечали: «Не беспокойтесь – поспеете: до апреля затянем»… Я выехал из Петербурга с курьерским поездом вечером 16 января.

Кое-кто собрался проводить. Желали счастливого плавания. Слово «война» никем не произносилось, но оно чувствовалось в общем тоне последних приветствий, создавало какое-то особенное приподнятое настроение… Какие это были веселые, бодрые проводы, и как не похоже на них было мое возвращение…

<…> В вагоне первого класса оказалось только два-три инженера, ехавших по линии, полковник Л. и я. Завязалось знакомство. Говорили, разумеется, исключительно о положении дел в Маньчжурии и Корее. Мнения резко разделялись. Одни утверждали, что война неизбежна, что «не зря же японцы 10 лет создавали свою военную силу», выворачивая карманы населения, должны же они воспользоваться благоприятным моментом! Другие возражали, что «не зря же японцы 10 лет создавали свою военную силу», не для того же, чтобы все сразу поставить на карту и, в случае неудачи, снова и навсегда заглохнуть! Словом – из общего признания одного и того же факта выводы получались диаметрально противоположные.

Особенно горячий спор завязался у меня с полковником за обедом 27 января.

– Не посмеют! Понимаете: никогда не посмеют! Ведь это – ва-банк! Хуже! Верный проигрыш! – горячился он. – Допустим, вначале – успех… Но дальше? Ведь не сдадим же мы от первого щелчка? Я даже хотел бы их первой удачи! Право! Подумайте только о впечатлении этой их удачи! Вся Россия встанет как один человек, и не положим оружия, доколе… Ну, как это там говорится высоким стилем?

– Дай Бог, кабы щелчок, а не разгром…

– Даже и разгром! Но ведь временный! А там мы соберемся с силами и сбросим их в море. Вы только, с вашим флотом, не позволяйте им домой уехать!.. Да что! Никогда этого не случится, никогда они не решатся, и никакой войны не будет!..

– А я говорю: они 10 лет готовились к войне; они готовы, а мы нет; война начнется не сегодня-завтра. Вы говорите: ва-банк? Согласен. Отчего и не поставить, если есть шансы на выигрыш?

– Конечного шанса нет! Не пойдут!

– Вот увидите!

– Хотите пари? Войны не будет! Ставлю дюжину Мумма…

– Это был бы грабеж. Скажем так: вы выиграли, если войны не будет до половины апреля.

– Зачем же? Я говорю – ее не будет вовсе!

– Тем легче согласиться на мое предложение. К тому же – вы вина почти не пьете, и я всегда буду в выигрыше. Посмеялись и ударили по рукам…

– Все военные агенты европейских держав единогласно доносят, что Япония может выставить в поле не свыше 325 тысяч! – повторял он, словно читая лекцию. – Но ведь и дома надо что-нибудь оставить?

– Да как вы верите таким цифрам? Ведь в Японии народу больше, чем во Франции! Отчего же такая разница в численном составе армии?

– Не та организация! Нет подготовленного контингента!..

– Десять лет подготовляют! Мальчишек в школах учат военному делу! Любой школьник знает больше, чем наш солдат по второму году службы!

– Вооружение, амуниция – все рассчитано на 325 тысяч!

– Привезут! Купят!

– Вздор!..

Я потушил электричество и завернулся в одеяло.

– Это не доказательство… – ворчал полковник, тоже уходя к себе. (Согласно санитарному отчету о японской армии, в котором число больных, раненых, убитых и умерших приведено не только в абсолютных цифрах, но и в процентах, видно, что японская армия достигала полутора миллиона.) Около полночи мы пришли на станцию Маньчжурия. Я крепко спал, когда Л. ворвался в мое купе и крикнул:

– Вы выиграли!

Сначала я не понял.

– Что? Что такое?

– Мобилизация всего наместничества и Забайкальского округа!..

– Мобилизация – еще не война! Полковник только свистнул.

– Уж это – «ах, оставьте!» – у нас приказа о мобилизации боялись… вот как купчихи Островского боятся «жупела» и «металла». Боялись, чтобы этим словом не вызвать войны! Если объявлена мобилизация – значит, война началась! значит – «они» открыли военные действия!..

– Дай Бог, в добрый час! – перекрестился я.

– То-то… дал бы Бог!.. – мрачно ответил он. – Ведь я-то знаю: на бумаге и то во всем крае 90 тысяч войска, а на деле – хорошо коли наберется тысяч 50 штыков и сабель…

<…> В Артур прибыли только около 11 ч. вечера. Полковника встретил и увез кто-то из офицеров его формирующегося полка; путейца – встретили товарищи, а я оказался совсем на мели. Бывшие спутники обещали прислать первого встречного извозчика. На этом пришлось успокоиться. Неприятные полчаса провел я, сидя в углу станционной залы со своими чемоданами. Какая-то компания запасных нижних чинов, призываемых на действительную службу, но еще не явившихся, устроила здесь что-то вроде «отвальной».

Керосиновые лампы тускло светили в облаках табачного дыма и кухонного чада. На полу, покрытом грязью и талым снегом, занесенным с улицы, стояли лужи пролитого вина и пива, валялись разбитые бутылки и стаканы, какие-то объедки…

Обрывки нескладных песен, пьяная похвальба, выкрикивания отдельных фраз с претензией на высоту и полноту чувств, поцелуи, ругань… Общество было самое разнообразное – мелкие собственники, приказчики, извозчики… – рубахи-косоворотки и воротнички «монополь», армяки, картузы, пальто с барашковыми воротниками, шляпы и даже шапки из дешевого китайского соболя, окладистые бороды и гладко, «под англичанина» выбритые лица… Словно в тяжелом кошмаре, против воли, я смотрел, слушал, старался что-то понять, пытался уловить настроение этих будущих защитников Порт-Артура…

Как знать? – Может быть, это вовсе не пьяный угар, а богатырский разгул? – Раззудись, плечо, размахнись, рука!.. – Так, что ли?.. – не знаю… Во всяком случае, китаец, прибежавший сказать, что извозчик приехал, был встречен мною как избавитель. Одиссея моих ночных скитаний в поисках пристанищ мало интересна.

К утру пурга улеглась; ветер стих, и солнце взошло при безоблачном небе. К 10 часам, когда я отправился являться по начальству, улицы превратились в непроходимую топь. Пользуясь случаем, немногочисленные извозчики (большинство их было из запасных и теперь прекратило свою деятельность) грабили совершенно открыто, среди бела дня, беря по 5 рублей за 5 минут езды. Говорят, что первое время, пока для обуздания их аппетитов не были приняты решительные меры, они зарабатывали, благодаря невылазной грязи, по 100 и даже более рублей в день. Но это только так, к слову. Тогда, в охватившей всех горячке, на такие мелочи не обращали внимания.

Ныряя по выбоинам, пересекая лужи, похожие на пруды, жмурясь и прикрываясь, как можно, от брызг жидкой грязи, снопами вздымавшихся из-под ног лошадей и колес экипажей, я жадно всматривался, пытался уловить и запечатлеть в своей памяти общую картину, общее настроение города… Поминутно попадались обозы, отмеченные красными флажками; тяжело громыхали зарядные ящики артиллерии; рысили легкие одноколки стрелков; тащились неуклюжие туземные телеги, запряженные лошадьми, мулами, ослами; высоко подобрав полы шинелей, шагали при них конвойные солдаты; ревели ослы, до надрыва кричали и ссорились между собою китайские и корейские погонщики; беззастенчиво пользовались всем богатством русского языка ездовые; с озабоченным видом, привстав на стременах, сновали казаки-ординарцы; с музыкой проходили какие-то войсковые части; в порту – грохотали лебедки спешно разгружающихся пароходов; гудели свистки и сирены; пыхтели буксиры, перетаскивавшие баржи; четко рисуясь в небе, поворачивались, наклонялись и подымались, словно щупальца каких-то чудовищ, стрелы гигантских кранов; слышался лязг железа, слова команды, шипение пара; откуда-то долетали обрывки «Дубинушки» и размеренные выкрикивания китайцев, что-то тащащих или подымающих… А надо всем – ярко-голубое небо, ослепительное солнце и гомон разноязычной толпы.

«Какая смесь одежд и лиц, племен, наречий, состояний…» И тем не менее чувствовалось, что в этой суете, в этом лихорадочном оживлении не было ни растерянности, ни бестолочи. Чувствовалось, что каждый делает свое дело и уверен, что выполнит его, как должно. Огромная машина, которую называют военной организацией и которую в мирное время лишь по частям поверяют и «проворачивают вхолостую», – работала в настоящую, полным ходом.

Тяжелые впечатления вчерашнего дня – станция Дальнего, буфеты Нангалина и Порт-Артура, желчные речи путейца – все сгладилось, потонуло в чувстве солидарности с этой массой людей, еще так недавно почти чуждых друг другу, а теперь – живших одной жизнью, одной мыслью…

Мобилизация и перевозка войск на Дальний Восток¹⁵

Спокойно, отчетливо и вполне успешно выполняет наше военное ведомство весьма важную и сложную операцию постановки на военное положение войск, назначенных в состав Маньчжурской армии, и перевозки их к театру военных действий. Целесообразные распоряжения центральных управлений, толковое и быстрое исполнение их местными органами, горячее, сердечное отношение к делу войск и запасных побороли все громадные трудности операции и вселили уверенность в блестящем ее окончании.

Призванные под знамена чины запаса соревновались друг перед другом в быстроте явки на сборные пункты, куда многие прибыли ранее положенных сроков¹⁶. На сборных пунктах все было своевременно готово к приему запасных: приспособлены помещения, заготовлено продовольствие, образованы запасы теплой одежды. Некоторый недостаток оказался местами лишь в теплых вещах, но он был вызван недобросовестностью отдельных чинов запаса, которые, узнав, что воинские начальники неимущим выдают казенную одежду, продавали свою собственную, хотя за каждый принесенный полушубок люди получали по четыре рубля вознаграждения от казны. <…>

По общим отзывам очевидцев, наблюдавших войска в различных пунктах громадной коммуникационной линии, люди едут весело, бодро и вполне оценивают проявляемую о них заботливость. Никто не наблюдал ни упадка духа, ни даже значительного утомления. Войска в полной мере сохраняют высокую энергию, вызванную желанием отомстить коварному врагу, и донесут ее до встречи с противником, легкомысленно вызвавшим на бой великий русский народ. <…>

Ни в одну войну и ни одному народу не приходилось еще разрешать такой грандиозной задачи по перевозке войск на театр военных действий, как та задача, которая в настоящее время выпала на долю России. И с каждым днем крепнет уверенность, что она разрешит эту задачу блистательно.

Критические трудности в организации доставки войск и начального военного руководства¹⁷

Мы уже говорили раньше, что предпринятые непосредственно перед войной в Приамурском военном округе новые формирования не были вполне закончены, когда пришлось приступить к мобилизации. В это же время как старые, так и вновь формируемые стрелковые бригады было решено развернуть в стрелковые дивизии с придачей им соответственных артиллерийских бригад. Дело это встретило большие затруднения.

Прежде всего дивизии эти должны были развертываться на счет запаса Сибири, которого, между прочим, не хватило, почему пришлось прибегнуть к развертыванию их путем присылки целых частей войск из европейской России. Это ускоряло организационную работу, но оставалась главная данная – это трудность и медленность перевозки.

Одноколейная железная дорога, при тогдашних своих средствах, не могла пропускать более 11–12 поездов в сутки, вследствие недостатка в подвижном составе, что, принимая во внимание удовлетворение многих других неотложных нужд мобилизации, оставляло для перевозки войск, по крайней мере в первое время, не более как от трех до четырех поездов в сутки. При этом немалую роль играла и продолжительность передвижения, отзываясь как на быстроте мобилизации, так и на своевременности доставки войск и всего для них необходимого.

Если принять во внимание, что от Урала до Мукдена воинские поезда находились в пути от 15 до 20 суток, то на перевозку, например, корпуса нужно было не менее как от 28 до 30 дней; в действительности же это время доходило даже до 54 дней. Это крайне тяжело отзывалось на мобилизации и сосредоточении наших войск.

Кроме слабой провозоспособности единственного нашего коммуникационного пути, большое значение в отрицательном смысле имела еще и разорванность его озером Байкалом. Недостаток подвижного состава устранялся снятием товарных вагонов с других линий наших железных дорог, устройством приспособлений для перевозки живого груза и отправкой их на сибирскую железную дорогу. До Байкала это не представляло никаких трудностей, но передача их на другой берег, в особенности зимою, требовала особых приспособлений и много времени.

Пробовали перевозить вагоны по проложенным по льду озера рельсам при помощи легких локомотивов, но этому мешали образующиеся на льду трещины в несколько сажен шириною и в несколько верст длиною. Лучшим средством оказалась перевозка вагонов по рельсам при помощи лошадей. Тяжелые локомотивы разбирались, перетаскивались по частям и потом на том берегу вновь собирались. Нетрудно представить, сколько это брало времени. Летом, когда озеро очищалось ото льда, для перевозки частей войск служил ледокол «Байкал» – единственный пароход, приспособленный для перевозки больших грузов.

Настроения среди мобилизованных и населения в декабре 1904 г.

<…> Настроение среди призываемых запасных и их приехавших родственников унылое. Женщины, неся мешки и узлы за своими мужьями, заливаются слезами. Мужья стараются утешить своих жен тем, что их не на войну «погонят», а куда-нибудь в город заменять солдат, находящихся на действительной службе¹⁸.

<…> Запасные не японцы, не воевать нам с ними, а хлебом-солью да добрым словом встретить и проводить следует¹⁹.

<…> На вокзале народу была такая масса, что полиция едва успевала отстранять от вагонов. Плачу и крикам не было конца. Перед отходом поезда многие жены просто цеплялись и лезли под вагоны, но были удерживаемы родными и публикой²⁰.

<…> Некоторые [добровольцы] просят немедленно посылать их в действующую армию и нередко огорчаются, если эта отправка замедляется²¹.

Из книги Викентия Вересаева «Записки врача. На японской войне»²²

В конце апреля по нашей губернии была объявлена мобилизация. О ней глухо говорили, ее ждали уже недели три, но все хранилось в глубочайшем секрете. И вдруг, как ураган, она ударила по губернии. В деревнях людей брали прямо с поля, от сохи. В городе полиция глухою ночью звонилась в квартиры, вручала призываемым билеты и приказывала немедленно явиться в участок. У одного знакомого инженера взяли одновременно всю его прислугу: лакея, кучера и повара. Сам он в это время был в отлучке – полиция взломала его стол, достала паспорты призванных и всех их увела.

Было что-то равнодушно-свирепое в этой непонятной торопливости. Людей выхватывали из дела на полном его ходу, не давали времени ни устроить его, ни ликвидировать. Людей брали, а за ними оставались бессмысленно разоренные хозяйства и разрушенные благополучия.

Наутро мне пришлось быть в воинском присутствии – нужно было дать свой деревенский адрес на случай призыва меня из запаса. На большом дворе присутствия, у заборов, стояли телеги с лошадьми, на телегах и на земле сидели бабы, ребята, старики. Вокруг крыльца присутствия теснилась большая толпа мужиков. Солдат стоял перед дверью крыльца и гнал мужиков прочь. Он сердито кричал:

– Сказано вам, в понедельник приходи!.. Ступай, расходись!

– Да как же это так в понедельник?.. Забрали нас, гнали, гнали: «Скорей! Чтоб сейчас же явиться!»

– Ну, вот в понедельник и являйся!

– В понедельник! – Мужики отходили, разводя руками. – Подняли ночью, забрали без разговоров. Ничего справить не успели, гнали сюда за тридцать верст, а тут – «приходи в понедельник». А нынче суббота.

– Нам к понедельнику и самим было бы способнее… А теперь где ж нам тут до понедельника ждать?

По всему городу стояли плач и стоны. Здесь и там вспыхивали короткие, быстрые драмы. У одного призванного заводского рабочего была жена с пороком сердца и пятеро ребят; когда пришла повестка о призыве, с женою от волнения и горя сделался паралич сердца, и она тут же умерла; муж поглядел на труп, на ребят, пошел в сарай и повесился. Другой призванный, вдовец с тремя детьми, плакал и кричал в присутствии:

– А с ребятами что мне делать? Научите, покажите!.. Ведь они тут без меня с голоду передохнут!

Он был как сумасшедший, вопил и тряс в воздухе кулаком. Потом вдруг замолк, ушел домой, зарубил топором своих детей и воротился.

– Ну, теперь берите! Свои дела я справил.

Его арестовали.

Телеграммы с театра войны снова и снова приносили известия о крупных успехах японцев и о лихих разведках хорунжего Иванова или корнета Петрова. Газеты писали, что победы японцев на море неудивительны, – японцы природные моряки; но теперь, когда война перешла на сушу, дело пойдет совсем иначе. Сообщалось, что у японцев нет больше ни денег, ни людей, что под ружье призваны шестнадцатилетние мальчики и старики. Куропаткин спокойно и грозно заявил, что мир будет заключен только в Токио.

* * *

В начале июня я получил в деревне телеграмму с требованием немедленно явиться в воинское присутствие.

Там мне объявили, что я призван на действительную службу и должен явиться в Тамбов, в штаб 72-й пехотной дивизии. По закону полагалось два дня на устройство домашних дел и три дня на обмундирование. Началась спешка – шилась форма, закупались вещи. Что именно шить из формы, что покупать, сколько вещей можно с собою взять – никто не знал. Сшить полное обмундирование в пять дней было трудно; пришлось торопить портных, платить втридорога за работу днем и ночью. Все-таки форма на день запоздала, и я поспешно, с первым же поездом, выехал в Тамбов.

<…> В мирное время нашего корпуса не существовало. При мобилизации он был развернут из одной бригады и почти целиком состоял из запасных. Солдаты были отвыкшие от дисциплины, удрученные думами о своих семьях, многие даже не знали обращения с винтовками нового образца. Они шли на войну, а в России оставались войска молодые, свежие, состоявшие из кадровых солдат. Рассказывали, что военный министр Сахаров сильно враждует с Куропаткиным и нарочно, чтобы вредить ему, посылает на Дальний Восток самые плохие войска. Слухи были очень настойчивы, и Сахарову в беседах с корреспондентами приходилось усиленно оправдываться в своем непонятном образе действий.

Я познакомился в штабе с местным дивизионным врачом; он по болезни уходил в отставку и дослуживал свои последние дни. Был это очень милый и добродушный старичок – жалкий какой-то, жестоко поклеванный жизнью. Я из любопытства поехал с ним в местный военный лазарет на заседание комиссии, которая осматривала солдат, заявившихся больными. Мобилизованы были и запасные самых ранних призывов; перед глазами бесконечною вереницею проходили ревматики, эмфизематики, беззубые, с растяжением ножных вен. Председатель комиссии, бравый кавалерийский полковник, морщился и жаловался, что очень много «протестованных». Меня, напротив, удивляло, скольких явно больных заседавшие здесь военные врачи не «протестуют». По окончании заседания к моему знакомцу обратился один из врачей комиссии:

– Мы тут без вас признали одного негодным к службе. Посмотрите, – можно его освободить? Сильнейшее varicocele.

Ввели солдата.

– Спусти штаны! – резко, каким-то особенным, подозревающим голосом сказал дивизионный врач. – Эге! Это-то? Пу-устяки! Нет, нет, освободить нельзя!

– Ваше высокородие, я совсем ходить не могу, – угрюмо заявил солдат.

Старичок вдруг вскипел.

– Врешь! Притворяешься! Великолепно можешь ходить!.. У меня, брат, у самого еще больше, а вот хожу!.. Да это пустяки, помилуйте! – обратился он к врачу. – Это у большинства так… Мерзавец какой! Сукин сын!

Солдат одевался, с ненавистью глядя исподлобья на дивизионного врача. Оделся и медленно пошел к двери, расставляя ноги.

– Иди как следует! – заорал старик, бешено затопав ногами. – Чего раскорячился? Прямо ступай! Меня, брат, не надуешь!

Они обменялись взглядами, полными ненависти. Солдат вышел.

В полках старшие врачи, военные, твердили младшим, призванным из запаса:

– Вы незнакомы с условиями военной службы. Относитесь к солдатам построже, имейте в виду, что это не обычный пациент. Все они удивительные лодыри и симулянты.

Один солдат обратился к старшему врачу полка с жалобою на боли в ногах, мешающие ходить. Наружных признаков не было, врач раскричался на солдата и прогнал его. Младший полковой врач пошел следом за солдатом, тщательно осмотрел его и нашел типическую, резко выраженную плоскую стопу. Солдат был освобожден. Через несколько дней этот же младший врач присутствовал в качестве дежурного на стрельбе. Солдаты возвращаются, один сильно отстал, как-то странно припадает на ноги. Врач спросил, что с ним.

– Ноги болят. Только болезнь нутряная, снаружи не видно, – сдержанно и угрюмо ответил солдат.

Врач исследовал, – оказалось полное отсутствие коленных рефлексов. Разумеется, освободили и этого солдата.

Вот они, лодыри! И освобождены они были только потому, что молодой врач «не был знаком с условиями военной службы».

Нечего говорить, как жестоко было отправлять на войну всю эту немощную, стариковскую силу. Но прежде всего это было даже прямо нерасчетливо. Проехав семь тысяч верст на Дальний Восток, эти солдаты после первого же перехода сваливались. Они заполняли госпитали, этапы, слабосильные команды, через один-два месяца – сами никуда уж не годные, не принесшие никакой пользы и дорого обошедшиеся казне, – эвакуировались обратно в Россию.

* * *

Город все время жил в страхе и трепете. Буйные толпы призванных солдат шатались по городу, грабили прохожих и разносили казенные винные лавки. Они говорили: «Пускай под суд отдают, – все равно помирать!» Вечером за лагерями солдаты напали на пятьдесят возвращавшихся с кирпичного завода баб и изнасиловали их. На базаре шли глухие слухи, что готовится большой бунт запасных.

С востока приходили все новые известия о крупных успехах японцев и о лихих разведках русских сотников и поручиков. Газеты писали, что победы японцев в горах неудивительны, – они природные горные жители; но война переходит на равнину, мы можем развернуть нашу кавалерию, и дело теперь пойдет совсем иначе. Сообщалось, что у японцев совсем уже нет ни денег, ни людей, что убыль в солдатах пополняется четырнадцатилетними мальчиками и дряхлыми стариками. Куропаткин, исполняя свой никому не ведомый план, отступал к грозно укрепленному Ляояну. Военные обозреватели писали: «Лук согнулся, тетива напряглась до крайности, – и скоро смертоносная стрела с страшною силою полетит в самое сердце врага».

Наши офицеры смотрели на будущее радостно. Они говорили, что в войне наступает перелом, победа русских несомненна, и нашему корпусу навряд ли даже придется быть в деле: мы там нужны только как сорок тысяч лишних штыков при заключении мира.

В начале августа пошли на Дальний Восток эшелоны нашего корпуса. Один офицер, перед самым отходом своего эшелона, застрелился в гостинице. На Старом Базаре в булочную зашел солдат, купил фунт ситного хлеба, попросил дать ему нож нарезать хлеб и этим ножом полоснул себя по горлу. Другой солдат застрелился за лагерем из винтовки.

Однажды зашел я на вокзал, когда уходил эшелон. Было много публики, были представители от города. Начальник дивизии напутствовал уходящих речью; он говорил, что прежде всего нужно почитать бога, что мы с богом начали войну, с богом ее и кончим. Раздался звонок, пошло прощание. В воздухе стояли плач и вой женщин. Пьяные солдаты размещались в вагонах, публика совала отъезжающим деньги, мыло, папиросы.

Около вагона младший унтер-офицер прощался с женою и плакал, как маленький мальчик; усатое загорелое лицо было залито слезами, губы кривились и распускались от плача. Жена была тоже загорелая, скуластая и ужасно безобразная. На ее руке сидел грудной ребенок в шапочке из разноцветных лоскутков, баба качалась от рыданий, и ребенок на ее руке качался, как листок под ветром. Муж рыдал и целовал безобразное лицо бабы, целовал в губы, в глаза, ребенок на ее руке качался. Странно было, что можно так рыдать от любви к этой уродливой женщине, и к горлу подступали слезы от несшихся отовсюду рыданий и всхлипывающих вздохов. И глаза жадно останавливались на набитых в вагоны людях: сколько из них воротится? сколько ляжет трупами на далеких залитых кровью полях?

– Ну, садись, полезай в вагон! – торопили унтер-офицера. Его подхватили под руки и подняли в вагон. Он, рыдая, рвался наружу к рыдающей бабе с качающимся на руке ребенком.

– Разве солдат может плакать? – строго и упрекающе говорил фельдфебель.

– Ма-атушка ты моя ро-одненькая!.. – тоскливо выли бабьи голоса.

– Отходи, отходи! – повторяли жандармы и оттесняли толпу от вагонов. Но толпа сейчас же опять приливала назад, и жандармы опять теснили ее.

– Чего стараетесь, продажные души? Аль не жалко вам? – с негодованием говорили из толпы.

– Не жалко? Нешто не жалко? – поучающе возражал жандарм. – А только так-то вот люди и режутся, и режут. И под колеса бросаются. Нужно смотреть.

Поезд двинулся. Вой баб стал громче. Жандармы оттесняли толпу. Из нее выскочил солдат, быстро перебежал платформу и протянул уезжавшим бутылку водки. Вдруг как из земли перед солдатом вырос комендант. Он вырвал у солдата бутылку и ударил ее о плиты. Бутылка разлетелась вдребезги. В публике и в двигавшихся вагонах раздался угрожающий ропот. Солдат вспыхнул и злобно закусил губу.

– Не имеешь права бутылку разбивать! – крикнул он на офицера.

– Что-о?

Комендант размахнулся и изо всей силы ударил солдата по лицу. Неизвестно откуда вдруг появилась стража с ружьями и окружила солдата.

Вагоны двигались все скорее, пьяные солдаты и публика кричали «ура!». Безобразная жена унтер-офицера покачнулась и, роняя ребенка, без чувств повалилась наземь. Соседка подхватила ребенка.

Поезд исчезал вдали. По перрону к арестованному солдату шел начальник дивизии.

– Ты что это, голубчик, с офицерами вздумал ругаться, а? – сказал он.

Солдат стоял бледный, сдерживая бушевавшую в нем ярость.

– Ваше превосходительство! Лучше бы он у меня столько крови пролил, сколько водки… Ведь нам в водке только и жизнь, ваше превосходительство!

Публика теснилась вокруг.

– Его самого офицер по лицу ударил. Позвольте, генерал, узнать – есть такой закон?

Начальник дивизии как будто не слышал. Он сквозь очки взглянул на солдата и раздельно произнес:

– Под суд, в разряд штрафованных – и порка!.. Увести его.

Генерал пошел прочь, повторив еще раз медленно и раздельно:

– Под суд, в разряд штрафованных – и порка!

Из книги публициста Антона Керсновского «История русской армии»²³

<…> Была произведена частичная мобилизация Киевского и Московского военных округов, где объявлен поход Х и XVII корпусам. Поведено было торопиться скорейшей отправкой этих двух корпусов – и эта торопливость отразилась на их укомплектовании: в строй попали запасные преимущественно старших сроков, 39–43 лет, что не должно было способствовать повышению их боевых качеств. Воинским начальникам было предписано отправлять в части первых явившихся. Таковыми оказались исполнительные и степенные «бородачи», являвшиеся в присутствия сразу по получении повестки. Молодые запасные, как правило, загуливали и являлись через несколько дней, когда штатные нормы оказывались заполненными. «Бородачи» – все отцы семейств и люди, отвыкшие от строя, – видели в этом несправедливость, и это печально отражалось на их духе. <…>

Из воспоминаний писателя Николая Вороновича²⁴

Еще в начале 1904-го года, тотчас после объявления русско-японской войны, я решил во что бы то ни стало принять участие в этой войне. Но так как все мои попытки поступить в одну из частей действующей армии кончились неудачей, то в декабре месяце, воспользовавшись рождественскими каникулами, я «самовольно отлучился» из Пажеского корпуса и, имея на руках заблаговременно припасенное свидетельство об успешном окончании шести средних классов, которое давало права вольноопределяющегося 1-го разряда, определился канониром (рядовым) в предназначенную к отправлению в действующую армию 16-ю артиллерийскую бригаду.

Корпусное начальство узнало об этом слишком поздно: я принял присягу, числился в списках мобилизованной части и вернуть меня на школьную скамью без нарушения военных законов было уже невозможно.

За этот «проступок» я был исключен из списков «пажей высочайшего двора», а через год, когда по приказу Государя я был снова принят в Пажеский корпус, то, несмотря на полученные мной за боевые отличия нашивки старшего фейерверкера (взводного унтер-офицера) и представление к Георгиевскому кресту, попал в карцер, в котором обиженное моим побегом начальство продержало меня 30 суток. <…>

К концу 1904 года, после ряда военных неудач, наше военное министерство поняло, наконец, что война с японцами дело не шуточное, что противник наш не только хорошо вооружен, но и достаточно многочислен и что для одержания над ним победы необходимо подкрепить манджурскую армию первоочередными частями. Поэтому в виленском, киевском, московском и одесском военных округах были мобилизованы 4-й, 9-й, 13-й и 2-й сводно-стрелковый корпуса. С этими корпусами состав манджурских армий доводился до 32-х пехотных дивизий, т. е. до 500 тысяч штыков, что признавалось тогда нашими военными авторитетами совершенно достаточным для одержания решительных успехов над японцами.

Но русское военное министерство не могло отрешиться от своего излюбленного метода всяких импровизаций и несоблюдения основных начал военной организации. И если в первую половину японской войны на театр военных действий посылались наспех сколоченные, состоявшие исключительно из запасных старших возрастов, второочередные части, то во вторую половину кампании, при мобилизации первоочередных корпусов, как будто умышленно старались перетасовать части этих корпусов. <…>

Поэтому все наше высшее начальство – командир корпуса, начальник артиллерии и начальник дивизии – оказалось совершенно незнакомым офицерам и солдатам нашей бригады и, в свою очередь, также не знало своих новых подчиненных. Им приходилось наскоро знакомиться с состоянием и обучением личного состава бригады. Знакомство это происходило на ускоренных смотрах, весьма поверхностно. <…>

Три четверти нижних чинов были запасные и притом самых старших сроков службы, по десяти и более лет не призывавшиеся на повторительные сборы, позабывшие все, чему их учили на действительной службе, и совершенно не знавшие материальной части новых скорострельных пушек, которыми была вооружена бригада. <…>

Из двух прапорщиков запаса налицо был лишь один – 40-летний московский купчик Сахаров, принявший заведывание артельным довольствием (продовольствием солдат). Должность эта привлекала прапорщика по двум причинам: во‑первых, избавляла его от опасностей строевой службы, во‑вторых, давала возможность скопить во время похода изрядную «экономию».

Сахаров оказался большим трусом и нытиком. При всяком удобном и неудобном случае он уверял собеседников, что непременно погибнет в Манджурии, если не от японской шимозы, то во всяком случае – от сердечной болезни. Весельчак Митрофанов предсказывал ему более прозаический конец на рогах «порционного» быка. Прапорщик отвечал на шутки Митрофанова сердитыми взглядами и продолжал охать, заранее оплакивая горькую участь своих детей, которым суждено остаться сиротами.

Но предстоящие опасности не помешали Сахарову быстро сойтись с угрюмым командиром, с которым он вместе выпивал и сообща заведывал хозяйством батареи, деля с Деггелером «экономические остатки».

Еще задолго до погрузки батареи Деггелер и Сахаров, запершись в канцелярии, высчитывали возможности наиболее выгодных закупок фуража и продуктов. Они достали «справочные цены» из лежавших по нашему маршруту городов. Цены эти оказались намного выше существовавших в Волковыске, и закупка овса, сена и мяса на месте могла принести большую «экономию». Поэтому в батарее началось лихорадочное заготовление фуража. Количество вагонов и платформ, предназначенных для перевозки батареи, было точно определено и рассчитано на самый минимальный запас фуража и продуктов. Деггелеру предстояла трудная задача: либо выхлопотать для заготовленных им громадных запасов добавочные вагоны, либо умудриться втиснуть их в теплушки, конские вагоны и на орудийные платформы. Но Деггелеру удались обе комбинации. Начальник станции прицепил к эшелону лишний вагон под канцелярию, а фельдфебель, каптенармусы и взводные не только потеснили, в угоду командиру, людей в теплушках, но даже оставили в Волковыске часть так называемого «неприкосновенного артиллерийского запаса».

День отправки батареи был известен за две недели. Подвижной состав был подан за два дня, и оба эти дня батарея свозила на вокзал и грузила обоз, фураж и продукты.

Погрузка орудий и лошадей происходила поздно вечером, перед самым отправлением эшелона. Наконец, к 10 часам вечера погрузка была закончена.

На платформе собрались провожающие семьи и знакомые офицеров, представители города и гарнизона. Было подано шампанское, произнесены подобающие случаю речи, а солдатам розданы кисеты с подарками – папиросами, махоркой и мылом. Раздалась команда «по вагонам», прозвенел третий звонок, паровоз протяжно свистнул, и эшелон, поскрипывая обмерзшими буферами, тронулся в далекий путь.

Из записок генерала Алексея Куропаткина²⁵о Русско-японской войне²⁶

В результате запоздалой мобилизации головные эшелоны 10-го армейского корпуса (9 дивизий), прибывшие на театр военных действий к 17 июня, явились, по отзыву начальствующих лиц сего корпуса, в большом некомплекте, особенно в офицерском составе, а запасные из Полтавской губернии не только не слились со срочнослужащими, но после первых боев между срочнослужащими и запасными в некоторых ротах готовы были возникнуть серьезные беспорядки. Мне передавали, что срочнослужащие упрекали запасных за оставление рядов во время боя, а те отвечали им: «Вы солдаты, так и деритесь, а мы мужики». Раздоры доходили до того, что едва в дело не было пущено оружие. Прибавлю, что эти «мужики» в последующих боях под командою своего спокойного и мужественного начальника дивизии генерала Гершельмана постепенно обращались в закаленных солдат и особенно под Мукденом сражались молодецки. <…>

Располагая огромным числом запасных, мы мобилизовали подкрепления, посланные на Дальний Восток, не младшими призывными возрастами запасных, а взяли в некоторых уездах различных губерний запасных всех возрастных сроков, а в соседних уездах тех же губерний не брали даже самых младших возрастов. Тотчас по прибытии на театр военных действий подкреплений было обнаружено, что старшие возрастные сроки запасных в возрасте 39–43 лет и по физическим, и по духовным качествам были наименее надежными и по отзыву начальствующих лиц не усиливали, а ослабляли боевую стойкость частей. Наибольший процент из уходящих во время боя в тыл падал, по отзывам начальствующих лиц, на запасных старших возрастных сроков. Были, конечно, и отрадные исключения, но масса запасных старших сроков стремилась на нестроевые назначения в тыл, на этапы, в лазаретную прислугу, обозные.

<…> Наш крестьянин в возрасте свыше 35 лет часто тяжелеет, становится, как говорят, сырым, обрастает бородою, теряет солдатский вид, труднее молодежи переносит тяжести походной жизни. Особенно малороссы Полтавской губернии старших возрастных сроков, попав с равнин Малороссии в горы Манчжурии, оказывались слишком грузными, чтобы карабкаться по сопкам. Маленькие, живые, подвижные, выросшие в горах японцы имели большое над нами преимущество в июльских и августовских боях. Необходимо также принять во внимание, что сельские жители в возрасте свыше 35 лет уже являлись домохозяевами, часто многосемейными. Все их интересы и помыслы, даже по прибытии в Манчжурию, были дома. Эти заботы отнимали у них веселость, бодрость, необходимые для солдата. А тут еще самая война казалась непонятною, а с родины, вместо призыва к подвигу, присылались прокламации, подговаривавшие не сражаться с японцами, а бить своих офицеров. Характерен следующий случай: во время отступления из-под Мукдена некоторые части отходили в беспорядке, и встречались нижние чины, бросившие свое оружие. Один из чинов моего штаба, подъехав к такому безоружному, услышал от него вопрос: «А где тут идет дорога в Рассею?» А на упреки в трусости получил ответ: «Какой-такой я сражатель – у меня за плечами шестеро детей».

<…> Раненые и больные, находившиеся на театре военных действий, возвращались, хотя и медленно, в свои части, но многие из вывезенных в Европейскую Россию офицеров застревали там и, несмотря на выздоровление, не ехали в армию. Были случаи, что командиры отдельных частей, лечившиеся в России, давно поправившиеся, почти год времени не возвращались в армию, числясь во главе полка и получая присвоенное этой должности жалованье. Большое число офицеров, прибывшее в Европейскую Россию из армии по болезни или для излечения ран, проживали в столицах или больших городах месяцами, фланировали по улицам, и ни общество, ни военное начальство не находили такое поведение предосудительным…

Прощание императора Николая II с войсками, отправляемыми на фронт²⁷

8-го мая. Прощание Его Императорского Величества с войсками, отправляемыми на театр войны, носило торжественно-трогательный характер. После смотра каждой части Государь Император обращался к офицерам и нижним чинам с задушевным напутственным словом и благословлял части образом святого Николая от имени Государыни Императрицы и Своего. Батареям 31-й артиллерийской бригады Его Величество изволил выразить уверенность, что они в бою с сильным и храбрым противником поддержат славу и честь русского имени, и пожелал им полного успеха. В Харькове Государь Император изволил вспоминать боевые заслуги представившихся Ему полков, выражал уверенность, что они поддержат их старую боевую славу, и благодарил за прежнюю службу. В Кременчуге Его Величество, въехав в середину строя, обращался к каждому батальону Севского и Брянского полков отдельно, высказывая уверенность, что, памятуя боевые предания полков и славную оборону Шипки, они в предстоящем трудном походе сломят упорство врага, и пожелал им возвратиться невредимыми на родину…

26-го июня. Прощание Его Императорского Величества с войсками носило торжественно-трогательный характер. После смотра каждой части Государь Император обращался к офицерам и нижним чинам с задушевным напутственным словом и благословлял части иконами от имени Государыни Императрицы Александры Феодоровны и Своего. Его Величество в милостивых словах изволил выражать уверенность, что все войска с рвением, доблестно послужат за честь и достоинство родины. Офицеров вновь сформированных частей Государь Император благодарил за энергию и любовь к делу, проявленные во время работы по формированию, а нижних чинов за их рвение и труд, благодаря чему части эти оказались в блестящем состоянии, что и служит порукою исполнения ими в походе своего долга до конца.

Доставив войскам счастье видеть и приветствовать обожаемого Монарха, влив в них Своим Царским Словом несокрушимую энергию для борьбы с врагом на жизнь и смерть, Его Величество осчастливил вместе с тем и все сословия населения посвященных Им местностей, повсюду встречавшего и провожавшего Государя Императора восторженными кликами…

Милости Высочайшего Манифеста 11 августа 1904 г.²⁸

I Общие:

1) Отменены телесные наказания для сельских обывателей и инородцев, а также в сухопутных и морских войсках. 2) Сложены все накопившиеся с течением времени на крестьянских надельных землях недоимки в выкупных, земских и других окладных сборах. 3) Его Величество почитает священною обязанностью Своею всемерно озаботиться изысканием способов надлежащего призрения и воспитания осиротевших детей офицерских и нижних чинов, запечатлевших кровью на далекой окраине пламенную преданность их России. 4) Сложены разного рода штрафы и недоимки, прощены мелкие преступления, смягчены наказания за крупные преступления…

Из статьи Льва Толстого «Одумайтесь!»²⁹

<…> Царь, главное ответственное лицо, продолжает делать парады войскам, благодарить, награждать, поощрять, издает указ о сборе запасных. Верноподданные вновь и вновь повергают к стопам называемого ими обожаемым монарха свои имущества и жизни, но на словах только. Сами же, желая отличиться друг перед другом на деле, а не на словах, отрывают отцов, кормильцев от осиротевших семейств, приготавливая их к отправке на бойню. Газетчики, чем хуже положение русских, тем бессовестнее лгут, переделывая постыдные поражения в победы, зная, что никто их не опровергнет, и спокойно собирают деньги за подписку и продажу. Чем больше идет на войну денег и трудов народа, тем больше грабят всякие начальники и аферисты, зная, что никто их не обличит, потому что все грабят. Военные, воспитанные для убийства, проведшие десятки лет в школе бесчеловечности, грубости и праздности, радуются, несчастные, тому, что, кроме прибавки содержания, убитые открывают вакансию для их повышения. Христианские пастыри продолжают призывать людей к величайшему преступлению, продолжают кощунствовать, прося у Бога помощи делу войны, и не только не осуждают, но оправдывают и восхваляют того из таких пастырей, который с крестом в руках поощрял людей к убийству на самом месте преступления. И то же происходит в Японии. Еще с большим рвением, вследствие своих побед, набрасываются на убийство подражающие всему скверному в Европе, заблудшие японцы. Так же делает парады, награждает Микадо. Так же храбрятся разные генералы, воображая себе, что они, научившись убивать, научились просвещению. Так же стонет несчастный рабочий народ, отрываемый от полезного труда и семей. Так же лгут и радуются подписке газетчики, и так же, вероятно (так как там, где убийство возведено в доблесть, должны процветать всякие пороки), так же, вероятно, наживают деньги всякие начальники и аферисты, и японские богословы и религиозные учителя, не отстающие, как их военные в технике вооружения, и в технике религиозного обмана и кощунства от европейцев, извращают великое буддийское учение, не только допуская, но оправдывая запрещенное Буддой убийство.

Буддийский ученый, начальствующий над 800 монастырями, Сойен Шакю объясняет, что, хотя Будда и запретил убийство, он сказал, что он не будет спокоен до тех пор, пока все существа не будут соединены в бесконечном, любящем сердце, а потому, чтобы привести находящиеся в беспорядке вещи в порядок, нужно воевать и убивать людей.

И как будто никогда не существовало христианского и буддийского учения о единстве человеческого духа, о братстве людей, о любви, сострадании, о неприкосновенности жизни человеческой. Люди, уже просвещенные светом истины, и японцы и русские, как дикие звери, хуже диких зверей, бросаются друг на друга с одним желанием уничтожить как можно больше людей. Тысячи несчастных уже стонут и корчатся от жестоких страданий и мучительно умирают в японских и русских лазаретах, с недоумением спрашивая себя, зачем сделали над ними это ужасное дело, и другие тысячи гниют в земле и над землей или плавают по морю, распухая и разлагаясь. И десятки тысяч жен, отцов, матерей, детей оплакивают своих ни за что погубленных кормильцев. Но всего этого мало, и готовятся все новые и новые жертвы. Главная забота начальников убийства в том, чтобы с русской стороны поток пушечного мяса – трех тысяч человек в день, обреченных на погибель, – ни на минуту не прерывался. И о том же озабочены и японцы. Пешую саранчу не переставая гонят в реку, чтобы задние ряды прошли по тем, которые затонут…

Да когда же это кончится? И когда же, наконец, обманутые люди опомнятся и скажут: «да идите вы, безжалостные и безбожные цари, микады, министры, митрополиты, аббаты, генералы, редакторы, аферисты, и как там вас называют, идите вы под ядра и пули, а мы не хотим и не пойдем. Оставьте нас в покое пахать, сеять, строить, кормить вас же, дармоедов». Ведь сказать это так естественно теперь, когда у нас в России идет плач и вой сотен тысяч матерей, жен, детей, от которых отбирают их кормильцев, так называемых запасных. Ведь эти самые люди, большинство запасных, знают грамоте: они знают, что такое Дальний Восток; знают, что война идет не из какого-нибудь сколько-нибудь нужного русским людям дела, а за какую-то чужую, арендовую, как они говорят, землю, в которой выгодно было строить дорогу и делать свои дела каким-то гадким аферистам; знают или могут знать и то, что их будут бить, как овец на бойне, потому что у японцев последние усовершенствованные орудия убийства, а у нас нет их, так как русское начальство, которое посылает их на смерть, не догадалось вовремя завести таких же орудий, как у японцев. Ведь так естественно, зная все это, сказать: да идите вы, те, кто затеял это дело, все вы, кому нужна война и кто оправдывает ее, идите вы под японские пули и мины, а мы не пойдем, потому что нам не только не нужно этого, но мы не можем понять, зачем это кому-нибудь может быть нужно.

Но нет, они не говорят этого, идут и будут идти, не могут не идти до тех пор, пока будут бояться того, что губит тело, а не того, что губит тело и душу.

«Убьют ли, искалечат ли в этих каких-то Юнампо, куда гонят нас, – рассуждают они, – еще неизвестно, может быть, и целы выйдем, да еще с наградами и торжеством, как те моряки, которых так чествуют теперь по всей России за то, что бомбы и пули японцев попали не в них, а в других; а отказаться, наверное, посадят в тюрьму, будут морить голодом, сечь, сошлют в Якутскую область, а то и убьют сейчас же». И с отчаянием в сердце, оставляя добрую, разумную жизнь, жен, детей, они идут.

Вчера я встретил провожаемого матерью и женой запасного. Они втроем ехали на телеге. Он был немного выпивши, лицо жены распухло от слез. Он обратился ко мне:

– Прощай, Лев Николаевич, на Дальний Восток.

– Что же, воевать будешь?

– Надо же кому-нибудь драться.

– Никому не надо драться.

Он задумался.

– Как же быть-то? Куда же денешься?

Я видел, что он понял меня, понял, что то дело, на которое посылают его, дурное дело.

«Куда же денешься?» Вот точное выражение того душевного состояния, которое в официальном и газетном мире переводится словами: «За веру, царя и отечество». Те, которые, бросая голодные семьи, идут на страдания и смерть, говорят то, что чувствуют: Куда же денешься? Те же, которые сидят в безопасности в своих роскошных дворцах, говорят, что все русские готовы пожертвовать жизнью за обожаемого монарха, за славу и величие России.

Вчера я получил от знакомого мне крестьянина одно за другим два письма.

Вот первое:

«Дорогой Лев Николаевич.

– Ну вот, сегодня я получил явочную карту о призыве на службу, завтра должен явиться, на сборный пункт. Вот и все, а там дальше на Дальний Восток под японские пули.

Про мое и горе моей семьи я вам не говорю, вам ли не понять всего ужаса моего положения и ужасов войны. Всем этим вы давно уже переболели и все понимаете. А как мне все хотелось у вас побывать, с вами поговорить. Я было написал вам большое письмо, в котором изложил муки моей души, но не успел переписать, как получил явочную карту. Что делать теперь моей жене с четырьмя детьми? Как старый человек, вы, разумеется, не можете интересоваться судьбой моей семьи, но вы можете попросить кого-либо из ваших друзей, ради прогулки, навестить мою осиротелую семью. Я вас прошу душевно, что если моя жена не выдержит муки своего сиротства с кучей ребят и решится пойти к вам за помощью и советом – вы примите ее и утешьте: она хоть вас и не знает лично, но верит в ваше слово, а это много значит.

Противиться призыву я не мог, но я наперед говорю, что через меня ни одна японская семья сиротой не останется. Господи, как все это ужасно, как тяжко и больно бросать все, чем живешь и интересуешься».

Второе письмо такое:

«Милый Лев Николаевич,

Вот, миновал только день действительной службы, а я уже пережил вечность самой отчаянной муки. С 8 часов утра до 9 часов вечера нас толкли и канителили на казарменном двору, как стадо животных. Три раза повторялась комедия телесного смотра, и все, заявлявшие себя больными, не получили к себе и по 10 минут внимания и были отмечены: «годен». Когда нас, этих годных, 2000 человек, погнали от воинского начальника в казармы, по улице чуть ли не в версту длиной стояла толпа – тысячи родственников, матерей, жен с детьми на руках, и если бы вы слышали и видели, как они цеплялись за своих отцов, мужей, сыновей, и, тащась на их шеях, отчаянно рыдали. Я вообще веду себя сдержанно и владею своими чувствами, но я не выдержал и также плакал…»

(На газетном языке это самое выражается так: подъем патриотизма огромный.)

«Где та мера, чтобы измерить все это огульное горе, которое распространится теперь чуть ли не на одну треть земного шара? А мы, мы теперь пушечное мясо, которое в недалеком будущем не замедлят подставить жертвами богу мщения и ужаса…

Я никак не могу установить внутреннего равновесия. О, как я ненавижу себя за эту двойственность, которая мешает мне служить одному господину и Богу…»

Человек этот недостаточно еще верит в то, что страшно не то, что погубит тело, а то, что погубит и тело и душу, и потому и не может отказаться; но, покидая семью, вперед обещается, что через него не осиротится ни одна японская семья. Он верит в главный закон Бога, закон всех религий: поступать с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой. И таких людей в наше время, более или менее сознательно признающих этот закон, не в одном христианском, но и в буддийском, магометанском, конфуцианском, браминском мире не тысячи, а миллионы.

Есть истинные герои – не те, которых чествуют теперь за то, что они, желая убивать других, сами не были убиты, а истинные герои, сидящие теперь по тюрьмам и в Якутской области за то, что они прямо отказались идти в ряды убийц и предпочли мученичество отступлению от закона Христа. Есть и такие, как тот, который пишет мне, которые пойдут, но не будут убивать. Но и то большинство, которое идет, не думая, стараясь не думать о том, что оно делает, в глубине души уже чувствует теперь, что делает дурное дело, повинуясь властям, отрывающим их от труда и семьи и посылающим их на ненужное, противное их душе и вере смертоубийство; но идут только потому, что они так опутаны со всех сторон, что «куда же денешься?»

Те же, которые остаются, не только чувствуют, но знают и выражают это. Вчера я встретил на большой дороге порожнем возвращавшихся из Тулы крестьян. Один из них, идя подле телеги, читал листок.

Я спросил:

– Что это, телеграмма?

Он остановился.

– Это вчерашняя, а есть и нынешняя.

Он достал другую из кармана. Мы остановились. Я читал.

– Что вчера на вокзале было, – начал он, – страсть. Жены, дети, больше тысячи; ревут, обступили поезд, не пускают. Чужие плакали, глядучи. Одна тульская женщина ахнула и тут же померла; пять человек детей распихали по приютам, а его все же погнали… И на что нам эта какая-то Манчжурия? Своей земли много. А что народа побили и денег загубили…

Да, совсем иное отношение людей к войне теперь, чем то, которое было прежде, даже недавно, в 77 году. Никогда не было того, что совершается теперь.

Газеты пишут, что при встречах царя, разъезжающего по России гипнотизировать людей, отправляемых на убийство, проявляется неописуемый восторг в народе. В действительности же проявляется совсем другое. Со всех сторон слышатся рассказы о том, как там повесилось трое призванных запасных, там еще двое, там оставшаяся без мужа женщина принесла детей в воинское присутствие и оставила их там, а другая повесилась во дворе воинского начальника. Все недовольны, мрачны, озлоблены. Слова: «за веру, царя и отечество», гимны и крики «ура» уже не действуют на людей, как прежде: другая, противоположная волна сознания неправды и греха того дела, к которому призываются люди, все больше и больше захватывает народ…

Из книги русского и советского военачальника Александра Свечина «Эволюция военного искусства»³⁰

Борьба за географические пункты, с которой должна была начаться война, утрачивала все предпосылки проявления войсками упорства, начальниками – решимости; а без этих предпосылок победы каждое боевое столкновение обязательно являлось нашим поражением. Даже не слишком углубленный анализ политического состояния России позволял предусмотреть, что стратегическое напряжение России не будет непрерывно нарастать, что кульминационная его точка не слишком удалена, что первые же неудачи разлагающе подействуют на нашу государственность, минированную с разных сторон; революционное брожение должно было неминуемо скоро начаться и отразиться прежде всего на боеспособности посылаемых на Дальний Восток войск. Действительно, мы наблюдаем наибольшую боеспособность в гарнизоне Порт-Артура, который еще до начала процессов распада был отрезан от России. Затем очень боеспособными показали себя сибирские полки, мобилизованные в первую очередь и не связанные слишком тесно с настроениями русских европейских губерний. Чем позднее мобилизовались части, тем менее удовлетворительно настроенных запасных получали они³¹.

Война для России имела колониальный характер; воинская повинность вообще изобретена не для ведения колониальных войн; во всяком случае, резервные части по своей организации отнюдь не приспособлены к дальним экспедициям. Нужно было оставить резервные части в покое; нужно было обратить особое внимание на мобилизацию отправляемых на Дальний Восток; для этого следовало использовать только три-четыре младших возрастных класса запаса; надо было смело идти на то, что такой отбор лучшей части запаса ухудшит условия мобилизации против Тройственного союза. Корпуса следовало мобилизовать последовательно, за 3 месяца до посадки в вагоны; войска следовало предварительно заставить отбыть трехмесячный лагерный сбор; они должны были бы тщательно, в полном составе провести усиленный курс стрельбы и повысить свои тактические качества учениями и малыми маневрами в полном составе военного времени; следовало войска перед отправкой на Дальний Восток экзаменовать и отчислять негодный командный состав; последний прием употреблялся лишь генерал-инспектором артиллерии по отношению к командирам батарей, не умевшим стрелять, а таковые оказывались в изрядном числе. Лучше, конечно, было бы расходовать наши средства в организованном виде, чем мобилизовать негодную резервную часть и пополнять ее затем командирами, солдатами, материальной частью за счет разрушения лучших полков.

Нужно было готовиться к энергичному ведению военных действий с самого начала; конечно, надо было готовить сразу же и соответствующие укомплектования. От болезней и боев, не считая порт-артурского гарнизона, отрезанного от пополнений, армия понесла 230 тыс. потерь; для устройства тыловых учреждений и потребностей Приамурского военного округа требовалось 175 тыс., а всего нужда в пополнении достигала 405 тыс., или 22 тыс. человек в месяц войны. Возложение подготовки этих пополнений на 19 сибирских запасных батальонов, частично отвлеченных другими задачами, являлось насмешкой. Через 7 месяцев войны некомплект в армии оказался в 30 тыс., а через 9 месяцев некомплект возрос до 80 тыс. Только после ляоянского поражения военное ведомство сообразило добавить к существовавшим 19 запасным батальонам еще 123. Подготовленные ими укомплектования, исключительно запасные, двинулись в Манчжурию зимой 1904/05 г. Отбора запасных не производилось; на отдаленную войну призывались и сорокалетние крестьяне, физически ослабевшие, оставившие дома по шесть человек детей, отнюдь не воинственно настроенные и плохо подготовленные; 10 % их дезертировали в пути. Они прибыли до решительной операции под Мукденом и испортили состав армии: в начале войны кадровых солдат в Манчжурии было 70 %, а запасных – 30 %; к Мукдену отношение стало обратным – 28 % кадровых и 72 % запасных; и все же некомплект в армии оставался в 50 тыс.

Когда судьба войны была уже решена под Мукденом, мы приступили к борьбе за качество; в составе 210 тыс. посланных после Мукдена укомплектований запасных было только 17 %, срочнослужащих 27 % и 56 % представляли подготовленные в европейских полках молодые солдаты для манчжурских армий. Сколько бед от непредусмотрительности. Управлять без предвидения нельзя.

Из воспоминаний³²российского государственного деятеля Сергея Витте³³

На другой день после того, как я имел счастье быть у Государя, я был у Великого Князя Николая Николаевича. Великий Князь мне сказал, что он, со своей стороны, отказывается высказать какое бы то ни было мнение относительно того, следует ли окончить войну миром и какие условия могут быть приняты; что он, со своей стороны, ограничится только передачей мне того положения, в котором находится наша действующая армия в настоящее время, и затем уже он предоставляет мне вывести из этого те или иные заключения, причем он мне указал, в каком положении находится действующая армия, на что можно надеяться и на что можно рассчитывать, передав, что эти заключения не есть его личные мнения, а что они истекают из тех заключений, к которым пришло совещание из военных, бывших под его председательством.

Великий Князь мне довольно обстоятельно объяснил положение дела со свойственной ему определенностью речи, которая сводилась к следующему:

1. Наша армия не может более потерпеть такого крушения, какое она потерпела в Ляояне и Мукдене;

2. при благоприятных обстоятельствах с возможным усилением нашей армии имеется полная вероятность, что мы оттесним японцев до Квантунского полуострова и в пределы Кореи, т. е. за Ялу, что для этого вероятно потребуется около года времени, миллиарда рублей расхода и тысяч 200–250 раненых и убитых, и

3. что дальнейших успехов без флота мы иметь не можем;

4. что в это время Япония займет Сахалин и значительную часть (Вариант: некоторые части.) Приморской области.

Великий Князь выражал мнение, что во всяком случае невозможно соглашаться на отдачу Японии хотя пяди исконно-русской земли. Управляющий морским министерством Бирилев мне сказал, что вопрос с флотом покончен. Япония является хозяином вод Дальнего Востока. Что же касается мирных условий, то невозможно соглашаться на какие бы то ни было унизительные условия; что касается уступок территориальных, то, по его мнению, возможно уступить часть того, что мы сами в благоприятные времена награбили.

<…> Уже будучи в Париже, я почувствовал чувство патриотического угнетения и обиды. Ко мне, первому уполномоченному русского Самодержавного Государя, публика уже относилась не так, как она относилась прежде только как к русскому министру финансов, когда мне приходилось бывать в Париже, и даже не так, как она относилась прежде ко всякому русскому, занимающему более или менее известное общественное или государственное положение.

<…> Нравственно тяжело быть представителем нации, находящейся в несчастии, тяжело быть представителем великой военной державы России, так ужасно и так глупо разбитой!

И не Poccию разбили японцы, не русскую армию, а наши порядки, или правильнее, наше мальчишеское управление 140-миллионным населением в последние годы.

Это я написал графу Гейдену в письме для Его Величества, о котором сказано ранее. Конечно, меня ненавидели, такую правду Цари редко когда слышат, а Царь Николай совсем не привык слышать…

Глава 2
Демобилизация 1905 г

Из Портсмутского мирного договора³⁴

Императорские Правительства Российское и Японское взаимно обязуются начать вывод своих военных сил из территории Маньчжурии одновременно и немедленно по введении в действие Мирного Договора; и в течение восемнадцати месяцев с того дня войска обеих Держав будут совершенно выведены из Маньчжурии, за исключением арендной территории Ляодунского полуострова.

Войска обеих Держав, занимающие фронтальные позиции, будут отведены первыми.

Высокие Договаривающиеся Стороны предоставляют себе право сохранить стражу для охраны своих железнодорожных линий в Маньчжурии. Количество этой стражи не будет превышать пятнадцати человек на километр; и, в пределах этого максимального количества, командующие русскими и японскими войсками установят, по обоюдному соглашению, число стражников, которые будут назначены в возможно меньшем количестве, согласно действительным потребностям.

Командующие русскими и японскими войсками в Маньчжурии условятся обо всех подробностях относительно выполнения эвакуации, согласно вышеуказанным началам, и примут, по обоюдному соглашению, меры, необходимые для осуществления эвакуации в возможно скорейший срок и во всяком случае не позднее как в течение восемнадцати месяцев³⁵.

Из книги В. В. Вересаева³⁶«На японской войне»

– Ура-а!! – повсюду гремело в напоенном солнцем воздухе.

По дороге ехали в фурманке два солдата-артиллериста, высоко поднимали развевавшийся по ветру полулист «Вестника» и кричали:

– Мир! Мир!

– Ура-а!! – неслось в ответ.

Солдаты бросали в воздух фуражки, обнимались, пожимали друг другу руки. Все жадно читали телеграмму Витте к царю:

Япония приняла Ваши требования относительно мирных условий, и таким образом мир будет восстановлен благодаря мудрым и твердым решениям Вашим…

И опять, и опять перечитывали. За телеграммою шла передовая статья редакции в обычном напыщенном фальшивом стиле:

Ближайшая вероятность заключения мира смутит в некоторой степени наших воинов, кои ожидали боев грядущих, дабы победою снять тяжесть бывших боевых неудач. Всем этим достойным воинам Русской Земли да будет ведомо, что в силу настойчивого их стремления к победе для России создалась возможность, как и до днесь, оставаться Великой державой на Дальнем Востоке.

И опять глаза перебегали к драгоценной телеграмме. Везде было ликование, слышался веселый смех, «ура». «Вестник» с телеграммою Витте рвали друг у друга из рук, в Маймакае платили за номер по полтиннику.

Рассказывают, когда в Харбине была получена телеграмма о мире, шел дождь. В одном ресторане офицер обратился к присутствовавшим, указывая на густо сыпавшиеся с неба капли:

– Господа, посмотрите! Вы думаете, это идет дождь? Нет, это не дождь идет, это льются слезы интендантов, генералов и штабных!

Закончилась великая борьба Христова воинства с «драконом». Ханжи-публицисты могли и теперь еще говорить о святом подвиге, взятом на себя Россией, – солдаты качество этого подвига оценивали совсем иначе. Они облегченно говорили:

– Буде по полям шататься, греха копить. А то, слава богу, сколько греха накоплено!

Ждали ратификации договора. Перемирия заключено не было. На передовых позициях все продолжались стычки, каждый день приходили вести об убитых. Для чего теперь эти ненужные жертвы? Офицеры в ответ посмеивались:

– Спешат все дополучить награды, которых не успели получить. Как только мир будет ратификован, – конец: командующие армиями теряют право собственною властью давать ордена… Вы бы посмотрели, что делается, – ни одного теперь генерала не застанешь дома, все торчат на передовых позициях.

Штабы осаждались офицерами, приезжавшими отовсюду хлопотать об утверждении наград.

Из книги³⁷«Русско-японская война. 1904–1905 гг. Работа военно-исторической комиссии» Число подлежащих увольнению в запас

По сведениям, собранным к началу эвакуации, в рядах армий состояло запасных всех трех категорий 458 700 чел., в Приамурском военном округе 63 491 чел. и в тылу армий 51 499 чел., итого 573 690 чел.; срочно служащих 1900 и 1901 гг. – в армиях – 71 476 чел., в Приамурском военном округе 7415 чел. и в тылу армий 16 020 чел., итого 94 911 чел.; а всего подлежало увольнению в запас 668 601 чел.

Недостаток вагонов для перевозки демобилизованных

Полковник Захаров, командированный для восстановления движения во время первой забастовки, 5 ноября рапортовал главнокомандующему, что Сибирская железная дорога совершенно не подготовлена к массовой эвакуации: вместо 4000 теплушек, которые числились в распоряжении дороги по документам, фактически были доступны для ежедневных перевозок только 132 теплушки.

* * *

Во время войны недостаток вагонов не служил причиной понижения провозной способности железных дорог, связывавших армию с империей, вследствие того, что все силы и средства государства были направлены к достижению военных целей в ущерб прочим потребностям государственной жизни. После заключения мира естественно произошла переоценка важности и неотложности требований, при которой многие из требований военного ведомства, в том числе и быстрота эвакуации, должны были уступить место более насущным потребностям экономической жизни государства. Угроза экономического кризиса, вызванного постепенным угоном подвижного состава с Европейской сети и обостренного Бакинскими погромами и другими искусными ударами революционеров, заставила отказаться от ускорения эвакуации…

Перевозка морем

Главнокомандующий русской армией на Дальнем Востоке сообщал в Санкт-Петербург в Генеральный штаб и военное министерство, что ослабить напряжение, в котором находятся массы военнослужащих, возможно только «скорейшим отправлением в Россию запасных», для чего просил к ненадежным железнодорожным перевозкам добавить отправку демобилизованных морем на арендованных пароходах, в том числе везти русских пленных из Японии (более 72 000 человек) на судах прямо в Одессу.

* * *

Перевозки морем с Дальнего Востока в Европейскую Россию были значительно дороже железнодорожных, однако ради скорейшей отправки власти были готовы к серьезным расходам, потому что:

• опасались волнений среди демобилизованных;

• рассчитывали, что возвращение значительного числа рабочих и земледельцев к своим занятиям успокоит революционные настроения по всей стране;

• хотели снизить гигантские расходы и задолженности казны на содержание армии.

Беспорядки среди демобилизованных и запасных во Владивостоке

30 октября во Владивостоке совершенно неожиданно разразились беспорядки в громадных размерах, с участием нижних чинов. Около 12 ч. дня разнородная толпа, к которой присоединились матросы и нижние чины, главным образом запасные, которых во Владивостоке было до 30 тысяч, начала громить китайские лавки на базаре. Были высланы офицерские патрули, затем дежурные роты, но беспорядок разрастался с поразительной быстротой. В течение дня для подавления беспорядков было вызвано 12 батальонов 8-й строевой дивизии, и к вечеру был вызван еще один полк 10-й строевой дивизии, стоявшей на Русском острове. Но пока собирались эти части, разбросанные по отдаленным фортам, буйствовавшая толпа успела разбить винные магазины, перепилась, окончательно обезумела, принялась грабить магазины и поджигать дома. С наступлением темноты начались вооруженные столкновения с войсками. Значительная часть города пылала.

Волнения среди запасных в Сибири и в эшелонах

Весть о Владивостокском погроме и одновременных с ним волнениях в Кронштадте с быстротой молнии облетела всю Сибирь и Дальний Восток. В Иркутске, в Чите и в действующей армии запасные заволновались. Для деятельности революционных агитаторов открылось широкое поле и благодатная почва. Ближайший результат Владивостокского погрома – немедленное не в очередь увольнение на родину погромщиков – сбивало с толку даже трезвые головы. В Пограничной и в Мысовой вспыхнули беспорядки с человеческими жертвами. В Харбине циркулировали настойчивые слухи о готовящемся побоище. По улицам ходили разнузданные толпы запасных…

* * *

Вследствие вполне понятного желания всех скорее отделаться от слабодисциплинированных и даже бунтующих запасных, Харбинский сборный этап оказался совершенно неисчерпаемым; из Владивостока, Хабаровска и Никольска-Уссурийского³⁸ тоже высылали наиболее беспокойных; прибывавшие из Японии пленные, еще более развращенные, чем запасные, без малейшего промедления, из опасения заразы, везлись на запад. Кроме того, особенно неудачные последствия для Харбина создал приказ главнокомандующего 20 ноября 1905 г. № 2564. Этим приказом было разрешено увольнять в запас всех запасных и признанных неспособными к службе, пожелавших остаться на постоянное или временное жительство на Дальнем Востоке, с предоставлением бесплатного проезда по железным дорогам от места расположения своей части до места, избранного для жительства по увольнении в запас… Уже к 1 декабря в Харбине скопилось более 6000 таких запасных. Прибыв в Харбин, в большинстве случаев с единственной целью раньше товарищей попасть на родину, без всякой работы и не стремясь найти ее, они продавали все, что у них было, голодали и являлись истинным бичом для населения… 20 декабря приказом № 2798 было разъяснено, что увольнение на временное жительство может быть производимо независимо от общей очереди увольнения запасных. С этого времени в Харбин ежедневно начало прибывать с юга 800–900 запасных, стремившихся одиночным порядком раньше очереди попасть в Россию. Пассажирские поезда переполнялись этим безнадзорным, пьяным и буйным людом, еще более опасным, чем эшелоны запасных.

* * *

Спасаясь от угрожавших погромов и вместе с тем стремясь расшатать в конец правительственную армию, революционеры энергично распространяли среди ожидавших эвакуации войск, что забастовочный комитет может предоставить для перевозки сколько угодно поездов и что единственная причина медленности эвакуации заключается в противодействии военного начальства. Тут же объяснялась и цель подобного рода действий властей. В России, по уверению агитаторов, шла кровавая расправа с народом, у которого власти хотели отобрать дарованные царем свободы. По деревням будто бы хозяйничали казаки, избивали мужиков, насиловали баб, жгли крестьянское добро. Начальство потому-де и задерживает запасных, чтобы дать время в России расправиться с народом.

* * *

Командующий войсками Сибирского военного округа генерал Н. Н. Сухотин: «Трудно описать, до чего буйно идет движение эшелонов запасных с востока, особенно на тех многочисленных мелких станциях и разъездах, где, за совершенным отсутствием войсковой и жандармской охраны… Несмотря на все убеждения, призванные из запаса явно переходили в бунт под влиянием пропагандистов и за совершенным отсутствием всякого доброго влияния офицеров и начальства».

* * *

Начальники эшелонов начали выдавать нижним чинам на руки порционные деньги… в размере 50 коп. в сутки. Этот кормовой оклад… давал возможность часть денег тратить на водку, тайная продажа которой процветала вдоль линии железной дороги во все время войны и эвакуации. Истратив выданные порционы, распущенный до невменяемости люд принимался за продажу мундирной одежды и теплых вещей…

* * *

Между тем в конце декабря к главнокомандующему со всех сторон стекались самые тревожные вести о брожении среди запасных, прорывавшемся в некоторых случаях открытым бунтом. Испытывать покорность людей, у которых страстное стремление на родину, при отсутствии всяких других стимулов, перешло в своего рода душевную болезнь, делавшую их положительно невменяемыми, представлялось далеко небезопасным. Ввиду этого главнокомандующий остановился на среднем решении: приказано было… включать в состав каждого эшелона роту срочнослужащих из частей, подлежащих возвращению в Европейскую Россию… На каждой остановке на станциях рота выставляла караульные посты. Ротный командир назначался в то же время комендантом поезда и был обязан поддерживать всеми мерами порядок среди запасных и не допускать каких-либо насилий, пьянства и продажи запасными одежды и вещей. Для поддержания внутреннего порядка эшелонам запасных была придана ротная организация.

Прекращение волнений среди демобилизованных и запасных

Подавление революции, прекращение почтово-телеграфной забастовки и восстановившийся постепенно порядок в железнодорожном движении имели ближайшим следствием успокоение среди запасных. Ко времени приезда (4 февраля) на Дальний Восток вновь назначенного командующего всеми сухопутными и морскими силами Дальнего Востока, генерала от инфантерии Гродекова, почти всё успокоилось, жизнь вошла в нормальную колею, и дальнейшая эвакуация прошла совершенно спокойно.

Из книги Викентия Вересаева «На японской войне»

Мир был ратификован. В середине октября войска пошли на север, на зимние стоянки. Наш корпус стал около станции Куанчендзы.

Когда же домой? Всех томил этот вопрос, все жадно рвались в Россию. Солдатам дело казалось очень простым: мир заключен, садись в вагоны и поезжай. Между тем день шел за днем, неделя за неделею. Сверху было полное молчание. Никто в армии не знал, когда его отправят домой. Распространился слух, что первым идет назад только что пришедший из России тринадцатый корпус… Почему он? Где же справедливость? Естественно было ждать, что назад повезут в той же очереди, в какой войска приходили сюда.

Наконец вышел приказ главнокомандующего, в нем устанавливалась очередь отправки корпусов. Очередь была самая фантастическая. Первым, действительно, уходил только что прибывший тринадцатый корпус, за ним следовали – девятый, несколько мелких частей и первый армейский корпус. На этом пока очередь заканчивалась. Когда пойдут другие корпуса, в какую, по крайней мере, очередь, – приказ не считал нужным сообщить.

Настроение солдат было негодующее и грозное.

А в России и Сибири все железные дороги уже стали. В Харбине выдавались билеты только до станции Маньчжурия. Вскоре прекратилось и телеграфное сообщение с Россией. Была в полном разгаре великая октябрьская забастовка. Слухи доходили смутные и неопределенные. Рассказывали, что во всех городах идет резня, что Петербург горит, что уже подписана конституция.

* * *

Армии стояли на зимних квартирах, изнывали в безделье. Шло непрерывное, жестокое пьянство. Солдаты на последние деньги покупали у китайцев местную сивуху – ханьшин. Продажа крепких напитков в районе стоянки армий была строго запрещена, китайцев арестовывали, но, конечно, ханьшину было сколько угодно.

Все томились одним неотвязным, жадно ждавшим ответа вопросом: когда же, наконец, домой? Но сверху было все то же равнодушное молчание. В солдатах кипело глухое, злобное раздражение, им хотелось сделать что-нибудь такое, чтобы заставить, наконец, поскорее везти их домой. Они грозили «забастовкой». Но какая забастовка могла быть там, где люди все равно ничего не делали?.. Она могла выразиться только в одном, – в избиении офицеров. И этим пахло в воздухе. А тут еще пошли слухи, что правительство боится везти домой возмущенную неудачами и непорядками армию, что решено всю ее оставить здесь. Солдаты зловеще посмеивались и говорили:

– Держат тут, боятся, – домой приедем, бунт устроим. Сколько ни держи, а домой, все одно, приедем, свое дело сделаем.

Линевич назначил смотр войскам нашей армии. Солдаты оживились, они считали дни до смотра. Все ждали, что Линевич объявит, когда домой. Смотр произошел. Линевич благодарил войска за «молодецкий вид» и сказал речь. Солдаты жадно, с горящими глазами, вслушивались, ловили неясные, шамкающие слова. Но перед взорами главнокомандующего были не живые массы измученных, истосковавшихся по родине людей, а официально-молодецкие полки «воинов, кои, ожидая боев грядущих» и т. д. И Линевич говорил, что не понимает, зачем батюшка-царь заключил мир; с такими молодцами он, Линевич, погнал бы японцев от Сыпингая, как зайцев…

После смотра Линевич дал, для распределения между наиболее отличившимися солдатами, по 800 Георгиев на каждый корпус. Шутники объясняли это пожалование тем, что Линевич не ждал мира, заказал двадцать тысяч Георгиев и теперь не знает, куда их девать.

– Восемьсот Георгиев за молодецкий вид! – острили офицеры. – Раньше Георгия давали за воинский подвиг, а теперь вот оно как: за молодецкий вид!

Настроение солдат становилось все грознее. Вспыхнул бунт во Владивостоке, матросы сожгли и разграбили город. Ждали бунта в Харбине. Здесь, на позициях, солдаты держались все более вызывающе, они задирали офицеров, намеренно шли на столкновения. В праздники, когда все были пьяны, чувствовалось, что довольно одной искры, – и пойдет всеобщая, бессмысленная резня. Ощущение было жуткое.

Наконец, и начальство увидело положение дел. Пока было тихо, оно не думало о справедливости, высокомерно игнорировало интересы подчиненных. Делалось то же, что и в России. Каждым шагом начальство внушало своим подвластным одно: если ты что-нибудь хочешь от нас получить, то требуй и борись, иначе ничего не дождешься. 10-го ноября вышел приказ главнокомандующего, отменявший прежнюю несправедливую очередь отправки корпусов.

1.В скобках указаны даты по старому стилю, или по юлианскому календарю, который использовался в России до 1918 г. Датировка в российских документах того времени отличается от современной. Во всех цитируемых документах даты приведены по старому стилю.

2.Генерал Анатолий Михайлович Стессель (1848–1915) за сдачу Порт-Артура был отдан под суд, обвинен в бездействии и нарушении служебных обязанностей и, несмотря на то, что крепость Порт-Артур «выдержала под руководством Стесселя небывалую по упорству в летописях военной истории оборону», был лишен всех чинов, наград и приговорен в феврале 1908 г. к расстрелу. Через некоторое время Николай II смягчил приговор и затем помиловал Стесселя.

3.Генерал Алексей Николаевич Куропаткин (1848–1925) после поражения при Мукдене подал в отставку с поста главнокомандующего и был назначен на новую должность с понижением.

4.Вице-адмирал Зиновий Петрович Рожественский (1848–1909) во время Цусимского сражения был тяжело ранен и попал в плен. После возвращения в Россию в 1906 г. настоял на привлечении себя к суду и использовал процесс для публичной защиты, личной и своих подчиненных, от обвинений в поражении; в суде был оправдан.

5.«Летопись войны с Японией», 1904, № 1. Полное издание. / Издатель полковник Дубенский. – СПб.: Товарищество Р. Голике и А. Вильборг, 1904–1905. С. 2.

6.Минцлов С. Р. Петербург в 1903–1910 годах. Salamandra P. V.V., 2012. С. 59.

7.«Летопись войны с Японией», 1904, № 1. Полное издание. СПб.: Товарищество Р. Голике и А. Вильборг, 1904–1905. С. 2.

8.«Летопись войны с Японией», 1904, № 1. Полное издание. / Издатель полковник Дубенский. – СПб.: Товарищество Р. Голике и А. Вильборг, 1904–1905. С. 2

9.Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. Белград, 1939. С. 232–242.

10.«Летопись войны с Японией», 1904, № 1. Полное издание. / Издатель полковник Дубенский. – СПб.: Товарищество Р. Голике и А. Вильборг, 1904–1905. С. 3.

11.«Летопись войны с Японией», 1904, № 4. Полное издание. / Издатель полковник Дубенский. – СПб.: Товарищество Р. Голике и А. Вильборг, 1904–1905. С. 65–66.

12.Брюсов В. Я. Венок. Стихи 1903–1905 годов. М.: Скорпион, 1906.

13.Примечание Валерия Брюсова к публикации 1906 года: «Будущее, уже пережитое нами, жестоко опровергло последние слова стихотворения. Я не счел, однако, необходимым исключить его из сборника, и должен сознаться, что, подобно многим, ошибался, ожидая конечного торжества России в начинавшейся войне».

14.Семенов В. И. «Расплата» (трилогия «Трагедия Цусимы»). Глава I.

15.«Летопись войны с Японией», 1904, № 3. Полное издание. / Издатель полковник Дубенский. – СПб.: Товарищество Р. Голике и А. Вильборг, 1904–1905. С. 42–44.

16.«Первые дни призывные пункты в Енисейской губернии обеспечили хорошую явку. Конец войны виделся скорым и победным. По воспоминаниям очевидцев тех лет, многие военные, особенно офицеры, ехали на фронт спокойно, а некоторые рвались в надежде на победные реляции и скорое продвижение по службе. Однако основная масса запасных шла на войну без энтузиазма, если не считать небольшую группу сибирских крестьян, считавших, что после нее всем мобилизованным дадут землю в Маньчжурии». – Комарова Т. С. Мобилизация в Енисейской губернии во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. // Военно-исторический журнал. № 12, 2012.

17.История Русско-японской войны. Том I. Редакторы-издатели М. Е. Бархатов и В. В. Функе. СПб.: Т-во Р. Голике и А. Вильборг, 1911. С. 80–82.

18.Болховские письма // Орловский вестник. 1904. 19 дек. № 232. С. 3. – Цит. по: Холодов В. А. Русско-японская война 1904–1905 гг. в восприятии населения Орловской губернии (по данным орловской прессы).

19.Областной отдел. Елец // Орловский вестник. 1904. 22 дек. № 235. С. 3. – Цит. по: Холодов В. А. Там же.

20.Областной отдел. Карачев // Орловский вестник. 1904. 23 дек. № 236. С. 3. – Цит. по: Холодов В. А. Там же.

21.Местная хроника // Орловский вестник. 1904. 23 дек. № 236. С. 3. – Цит. по: Холодов В. А. Там же.

22.Вересаев В. В. Записки врача. На японской войне.

23.Керсновский А. А. История русской армии. Том третий (1881–1915). М.: Голос, 1994. С. 60–61.

24.Воронович Н. В. Русско-японская война. Воспоминания. Нью-Йорк, 1952.

25.Алексей Николаевич Куропаткин (1848–1925) – военный министр с 1898 по 1904 г., командующий российскими вооруженными силами во время Русско-японской войны 1904–1905 гг.

26.Куропаткин А. Н. Записки генерала Куропаткина о Русско-японской войне. Итоги войны. Берлин, 1911. С. 256–258, 267.

27.«Летопись войны с Японией», 1904, № 9, 17. Полное издание. / Издатель полковник Дубенский. – СПб.: Товарищество Р. Голике и А. Вильборг, 1904–1905. С. 162, 306.

28.«Летопись войны с Японией», 1904, № 23. Полное издание. / Издатель полковник Дубенский. – СПб.: Товарищество Р. Голике и А. Вильборг, 1904–1905. С. 431.

29.Статья датирована 30 апреля 1904 г. Толстой Л. Н. ПСС. Т. 36. М., 1936. С. 141–147.

30.Свечин А. А. Эволюция военного искусства. Том II. М. – Л.: Военгиз, 1928.

31.«Отрезвление для многих, ожидавших скорой победы, началось уже после первых двух месяцев войны, когда с дальневосточного фронта пошли “скверные новости” о неудачах русской армии. Общая нервозность усилилась и в тылу. Жены лесорубов, отправленных на Дальний Восток, под разными предлогами стали требовать от воинских присутствий возвращения своих мужей на прежние места работы. Увеличилось число уклонистов от мобилизации. 14 июня минусинский и ачинский уездные жандармы отправили в адрес красноярского начальника Енисейского губернского жандармского управления донесения о том, как проходил призыв нижних чинов на действительную службу в городе Ачинске. Присланная для медицинского освидетельствования комиссия забраковала более тысячи человек. При повторной проверке половина из них оказалась совершенно здоровой». – Комарова Т. С. Мобилизация в Енисейской губернии во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. // Военно-исторический журнал. № 12, 2012.

32.Витте С. Ю. Воспоминания. Царствование Николая Второго. Том 1. Берлин: Слово, 1922. С. 357–358, 369–370.

33.Сергей Юльевич Витте (1849–1915) – министр, премьер-министр, государственный и политический деятель, подписал Портсмутский мир, завершивший Русско-японскую войну 1904–1905 гг.

34.Портсмутский договор завершил Русско-японскую войну 1904–1905 гг. Он был заключен 23 августа (5 сентября) 1905 г. в городе Портсмут в США.
Ранее император Николай II известил главнокомандующего российской армии о результатах мирных переговоров в Портсмуте и, в частности, рекомендовал главнокомандующему не нарушать боевой готовности армии. В своей телеграмме Николай указывал: «Политические события не всегда поддаются предвидению, а потому будьте готовы на все, не давая, однако, повода с нашей стороны к международным осложнениям. Намеченные и исполняемые для армии меры будут идти своим чередом. Не оставляйте войска праздными и неподвижными в местах, что порождает упадок духа и болезненность. Не ослабляйте военных мер, которые должны поддерживать знание обстановки; напротив, усильте их, ибо, желая отечеству мира, мы должны быть готовы ко всяким неожиданностям. Будьте во всеоружии…» (Русско-японская война. 1904–1905 гг. СПб., 1910. С. 404.).
В сентябре 1905 года командование русской армии готовилось к демобилизации в запас более 600 тысяч военнослужащих. Однако революционные волнения по всей стране, общая неразбериха, забастовки на транспорте и неготовность властей к решению столь масштабных задач создали значительные проблемы: волнения и недовольство в армии росли, и возник риск, что часть демобилизованных присоединится к восстаниям в городах Дальнего Востока, Сибири и Европейской части России.

35.Сборник договоров России с другими государствами. 1856–1917. – М.: Гос. изд-во полит. литературы, 1952. – С. 343.

36.Викентий Викентьевич Вересаев – врач, журналист, писатель, участник Русско-японкой войны 1904–1905 гг.

37.«Русско-японская война 1904–1905 гг. Том VI. Сыпингайский период. Работа военно-исторической комиссии по описанию Русско-Японской войны. СПб., 1910. С. 425–488.

38.Современный город Уссурийск.

Pulsuz fraqment bitdi.