Kitabı oxu: «Петр Великий – патриот и реформатор»

«О Петре ведайте, что жизнь ему не дорога, только бы жила Россия в благоденствии и славе»

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2021

© «Центрполиграф», 2021

Александр Половцов: путь к Петру Великому

Для каждого русского человека имя императора Петра Великого – знаковое: одержимый идеей служения Отечеству, царь-реформатор шел вперед, следуя выбранному принципу «О Петре ведайте, что жизнь ему не дорога, только бы жила Россия в благоденствии и славе». Историки писали о Петре I много и часто, по-разному оценивая его характер, жизненные принципы и методы управления. Жизнь и деяния Петра становились предметом научных исследований, художественной прозы, поэтических произведений, его облик отражен в изобразительном искусстве. Все это сделало образ Петра Великого еще более многогранным.

Обратился к нему и автор этой книги – Александр Александрович Половцов-младший (1867–1944), дипломат, этнограф, специалист по изучению языков и культуры Востока, историк искусства, собиратель и коллекционер. Значительную часть своей жизни он прожил вдали от родины, в эмиграции, и к изучению личности Петра Великого пришел в 1930-е годы, написав свое исследование на основе малоизвестного в то время дневника камер-юнкера Фридриха Вильгельма фон Берхгольца. Голштинский дворянин, приехавший в Россию вместе с герцогом Карлом-Фридрихом Гольштейн-Готторпским, женихом старшей дочери Петра I Анны Петровны, прожил здесь шесть лет и выступил обстоятельным бытописателем ранней истории Петербурга. С 1721 по 1726 год юноша подробно фиксировал все значительные события придворной жизни.

Сочинение А.А. Половцова о Петре Великом не было издано при его жизни, как другие исследования, посвященные русской истории и опубликованные в Лондоне и Париже¹. Рукопись книги хранится в его личном фонде в архиве Йельского университета в Соединенных Штатах Америки², куда документы и материалы попали после его смерти в 1944 году. В этот архив привел меня интерес к деятельности А.А. Половцова, стоявшего в первые послереволюционные годы у истоков новой жизни пригородных императорских дворцов: Царского Села, Гатчины, Петергофа, Павловска. Прочитав рукопись, которую, к сожалению, пока не удается точно датировать, я пришла к убеждению, что труд А.А. Половцова найдет сегодня своего читателя и будет ему интересен.

В преддверии 350-летия со дня рождения Петра I эта книга сможет занять свое достойное место как в петровской историографии, так и в обширном собрании литературы русского зарубежья. Рассказ о Петре Великом станет и своеобразным портретом его автора – Александра Александровича Половцова, судьба которого, полная поисков, открытий, противоречий и драматических событий, достойна отдельного рассказа.

Александр Половцов с детских лет рос ценителем искусства: любовь к прекрасному была заложена в нем на генном уровне. История его происхождения необычна: мать – Надежда Михайловна Июнева (Юнина, Юнева) – волею обстоятельств стала приемной дочерью одного из самых богатых людей России, барона Александра Людвиговича фон Штиглица: финансиста, управляющего Государственным банком России, промышленника, коллекционера, мецената и благотворителя. Существует распространенная версия, что ее родной отец – великий князь Михаил Павлович, младший сын императора Павла I. В июне 1844 года малышку в дорогом одеяле в плетеной корзине подкинули в кусты сирени в саду дачи А.Л. Штиглица. Записка содержала ее имя, отчество и дату рождения – «Надежда Михайловна, 10 декабря 1843 год», и барон Штиглиц, возможно, заранее подготовленный, принял девочку. Скоро император Николай I пригласил его для конфиденциального разговора, поведал о ее истинном происхождении, попросил скрыть грехи любимого брата и вырастить племянницу императора, как родную дочь. Отказаться от такого предложения вряд ли представлялось возможным…

Чета Штиглиц была бездетной, новые родители к дочке привязались, подарили ей семейное тепло, а со временем определили Надежде Михайловне хорошее приданое и выдали замуж за Александра Александровича Половцова. Высокопоставленному правительственному чиновнику, статс-секретарю Александра III, этот брак принес серьезные богатства и владения на заводах и шахтах Урала. Сын Половцова-старшего Александр стал наследником барона Штиглица, его семье в Петербурге принадлежали два роскошных дома и дача на Каменном острове. Когда Александру исполнилось пять лет, отец, отправлявшийся в Лондон, спросил, что привезти сыну в подарок. Услышав в ответ: «Слона», понял, что мальчик с детства умеет мыслить масштабно. Правда, слона он не получил, но понимание необъятности мира стало основой его жизненного восприятия.

Родители много времени проводили в Париже, где, бывая в театрах и музеях, посетив Всемирную Парижскую выставку 1878 года, Половцов много понял и впоследствии писал: «Когда они увидели мой интерес к музею, они взрастили во мне эту склонность; даже когда я был ребенком, мой отец брал меня с собой для просмотра частных коллекций». Внутренний мир Александра Александровича сформировало положение семьи в обществе, достойное окружение друзей и соратников и интерес к искусству. Природный дар к языкам и возможность далеких путешествий со временем тоже сделали свое дело.

Александр учился в Императорском училище правоведения, затем стал курсантом Конной гвардии, поступил на службу, но вскоре отказался от военной жизни. Вместе с тем, эта жизнь ввела его в круг влиятельных людей, многие из которых в будущем оказались ему весьма полезны как любители и коллекционеры произведений искусства. В 1876 году на средства А.Л. Штиглица в Петербурге было создано Центральное училище технического рисования, в 1885 году по проекту М.Е. Месмахера при нем появилось здание музея, в отделке интерьеров которого приняли участие студенты училища. Торжественное открытие экотозиции состоялось в мае 1896 года в присутствии членов императорской семьи.

В основу музейного собрания были положены коллекции самого барона А.Л. Штиглица и старших Половцовых. В дальнейшем их огромные средства позволили построить роскошное здание галереи со стеклянной крышей в стиле эпохи Ренессанса, в котором хранилась одна из самых масштабных коллекций декоративного искусства в России. Рано поняв, что реализовать себя хочет в мире искусства, Половцов-младший в 1898 году стал членом правления музея, занялся выставочной деятельностью и продолжил формирование семейной коллекции.

К этому времени он служил в Министерстве внутренних дел и по долгу службы много путешествовал: в Сибири записывал наблюдения о жизни местного населения, в Туркестане знакомился с бытом русских поселенцев, работал как этнограф и выполнял дипломатические миссии. Он настолько полюбил этот край, что построил для себя в Ташкенте дом, любил ходить по местным базарам, посещал службы, учил язык. Здесь Половцов начал общаться с великим князем Николаем Константиновичем, старшим сыном великого князя Константина Николаевича, высланным из Петербурга в 1882 году после ряда семейных скандалов. Внук императора Николая I, племянник Александра II и кузен Александра III жил уединенно, занимался предпринимательством и собрал значительную коллекцию изобразительного и декоративного искусства, каталог которой издали при участии Половцова и на его средства³.

Судьба свела молодого Половцова с Уинстоном Черчиллем, который помог организовать его первую поездку в Англию, где Александр познакомился с влиятельными людьми из мира искусства и стал убежденным англофилом. В 1907 году он получил назначение генеральным консулом России в Бомбее, до 1914 года много путешествовал по Ближнему Востоку и Европе. Обладая общительным характером, всюду легко заводил контакты. Он постоянно покупал произведения для Музея Штиглица, множил свои знания, посетил Артура Эванса на его раскопках в Кноссе и даже посидел на троне царя Миноса.

Бывая в Италии, Половцов особо обращал внимание на произведения искусства эпохи Ренессанса. Во Флоренции произошло его сближение с великим князем Павлом Александровичем и его супругой, которых он консультировал при покупке художественных ценностей. Прочные партнерские отношения связали Половцова с европейскими коллекционерами и антикварами, которые знали его особый интерес к культуре России. В начале Первой мировой войны при его участии в Музее Штиглица была организована выставка церковных древностей, в которой приняли участие императрица-мать Мария Федоровна и четыре ее внучки – дочери императора Николая II. Весь доход от работы выставки пошел в пользу «Татьянинского комитета», созданного великой княжной Татьяной Николаевной для оказания помощи пострадавшим от военных действий.

Дипломатическая деятельность Половцова продолжалась до 1916 года. После обострения политической ситуации, отречения императора от престола и образования Временного правительства жизнь в Петербурге, ставшем теперь Петроградом, резко изменилась. Война продолжалась, полиция разваливалась, рабочие бастовали, солдаты массово дезертировали, толпы голодных и безработных грабили и громили все вокруг. Дворцы и художественные коллекции оказались в опасности. А.В. Луначарский, первый нарком просвещения, намеревался в своей деятельности опереться на вновь образованные творческие организации, объединившие деятелей культуры («Союз деятелей искусств» и другие), однако не встретил поддержки. Временное правительство сформировало Художественно-исторические комиссии, которые сыграли важнейшую роль в деле сохранения культурного наследия, организовав учет и охрану хранившихся во дворцах Петрограда и пригородов ценностей.

В этот момент Половцов оказался в числе немногочисленных людей, занимавшихся становлением новой музейной системы и сохранением памятников. «Эти люди захотели и смогли взять на себя ответственность возглавить на местах охранительные аппараты этих дворцов, превратившихся в музеи. Имена их – Верещагина, Надеждина, Половцова, Зубова, Ятманова, Ерыкалова, Вейнера, Вл. Макарова, Яковлева, Беренштама, Телепоровского – останутся памятными в истории русского музейного дела, ибо все они (и почти в одинаковой степени) оказались на высоте поставленной задачи», – напишет впоследствии А.Н. Бенуа⁴.

Пригородные дворцы, ранее находившиеся в ведении Министерства Императорского двора и управлявшиеся дворцовыми управлениями, теперь были национализированы и должны были стать музеями. На первом этапе их возглавили представители творческой интеллигенции Петрограда, не имевшие профессионального музейного опыта, но обеспокоенные судьбой дворцов и коллекций. Первым директором Петергофских музеев стал Ф.Г. Беренштам, музеи Царского Села возглавил Г.К. Лукомский, ответственность за Гатчину взял на себя граф В.П. Зубов, близкий друг Половцова (их семьи познакомились в 1887 году, когда граф П.А. Зубов продал Половцовым дом под № 47 на Большой Морской улице).

В ноябре 1917 года пятидесятилетний А.А. Половцов получил должность комиссара Павловского дворца по художественной части. Инициатива этого назначения принадлежала А.В. Луначарскому, который тогда получил возможность поставить на важные должности в культуре истинных интеллигентов, невзирая на их классовую принадлежность. Движимый любовью и интересом к культуре, Половцов, как представитель высшей аристократии, не нуждался в содержании, которое обеспечивала новая должность. Правнук императора Павла I, товарищ министра иностранных дел, дипломат, директор и член Совета Центрального училища технического рисования барона А.Л. Штиглица, он пришел в Павловск, чтобы охранять свое потомственное владение.

В сложнейший исторический момент Половцов и его единомышленники придерживались общей идеи: «Политическую платформу мы не разделяем, потому что мы не социалисты и не буржуи, а просто деятели искусства»⁵. Их удивляло, что победивший пролетариат в лице руководителей культуры не желает понять природу музея и законы его существования. По свидетельству Н.К. Крупской, музеи В.И. Ленина не интересовали, и она писала, что «ни Эрмитаж, ни Лувр не могли его отвлечь от мечтаний о мировом пожаре»⁶.

Большинство коллег Половцова не были согласны с идеологией победившего пролетариата, но ради спасения художественных ценностей и спасения собственных жизней они оставались в распоряжении новой власти. «У нас было только два принципа: первый – полностью отойти от политики, второй – объединить усилия профессионалов, готовых посвятить себя сохранению художественных сокровищ, которые два столетия хранились в столице и ее ближайших окрестностях», – писал Половцов в эмиграции.

Осенью 1917 года он не одобрил эвакуацию художественных коллекций из Петрограда в Москву, убежденный, что для произведений искусства, являющихся общечеловеческими ценностями, будет лучше оказаться в целости в руках неприятеля, чем погибнуть в пути на разрушенных железных дорогах. Тем не менее, он вынужден был принять участие в подготовке собраний к перевозке и оказался прав: «мирная» позиция привела к тому, что дворцы Петрограда были сохранены, а количество музеев возросло за счет бывших царских резиденций.

Однако постепенно руководство структурами охраны памятников перешло к людям совершенно нового склада. Отдел по делам музеев и охране памятников искусства и старины Петрограда возглавил Г.С. Ятманов – малообразованный человек, к которому деятели искусства должны были обращаться с просьбами о помощи в защите культурных ценностей. В 1918 году в прессе начала нагнетаться истерия по поводу продажи художественных ценностей за границу – в Европу, а особенно – в Америку. Распространились сведения, что мировые цены на антиквариат резко подскочили, и специально созданные американские корпорации выделяли миллионы долларов на покупку произведений искусства в России.

Подобная информация была недостоверной: в 1918 году вывоз ценностей из России не носил масштабного характера, поскольку представители крупных аукционных домов боялись ехать сюда, и создание сети иностранных агентов было невозможно. Массовые распродажи начались в середине 1920-х годов, когда многие владельцы произведений искусства начали продавать их, чтобы обеспечить свое существование. Тогда же появились люди, пристально следившие за процессом эмиграции, которые стремились захватить коллекции, брошенные владельцами.

В январе 1918 года на заседании Центральной художественной комиссии А.А. Половцов выступил с предложением преобразовать покинутые хозяевами дворцы в музеи и хранить в них оставшиеся бесхозными частные собрания. Идея понравилась, ее поддержал А.В. Луначарский и пообещал содействие Наркомпроса. Срочно образованная комиссия определила состав дворцов, которые должны были получить статус «музеев дворянского быта».

К концу года система управления пригородными дворцами-музеями изменилась. Отдел имуществ Наркомпроса учредил новый порядок: во главе каждого дворца ставился комиссар, ведавший административно-хозяйственной деятельностью музея. Одновременно с ним назначался хранитель, занимавшийся научной, хранительской и экспозиционной работой. Вполне понятно, что это были люди разной классовой принадлежности, и в каждом музее фактически образовывалось двоевластие: комиссары осуществляли руководство, не понимая специфики музейной работы, а компетентные хранители не имели никаких прав. Это решение стало началом краха музейной политики первых послереволюционных месяцев.

А.В. Луначарский, размышляя о будущем памятников, обсуждал его с А.А. Половцовым. «Почему эти дворцы привлекают? Почему они тешат? Почему в них устремляются толпы обывателей, в особенности же рабочих? Потому что они грандиозны и в грандиозности своей художественно закончены. Когда народ сам создаст свои приемные залы, свои залы для танцев молодежи, свои народные дворцы, и создаст их, конечно, еще грандиознее и во многом совершеннее в другом типе. Но он ни у кого другого не научится той ослепляющей шири, тому художественному размаху, которые именно дворянство дало во время своего апогея», – писал нарком⁷.

Надеясь на достойное решение судьбы императорских и великокняжеских дворцов и аристократических особняков, Половцов был взволнован судьбой частных коллекций. Он понял, что позитивная работа с большевиками и А.В. Луначарским позволит ему сохранить и свое, и другие собрания. В этом ему должны были помочь опыт собирателя и, что гораздо важнее, дипломатические навыки. Добиваясь необходимой помощи от Луначарского, он при этом признавался: «Я никогда не понимал, как такой прекрасный многогранный человек, обладающий развитой эстетической культурой, добровольно стал членом труппы диких орангутанов, узурпировавших и злоупотребляющих властью, уничтожающих все, что делает жизнь приемлемой»⁸.

С начала 1918 года Луначарский работал над документами, запрещающими торговлю произведениями искусства⁹. «Проект этот имеет целью устранить возможность поднятия цен на художественные произведения и скопления их в богатых руках. Предполагается, что все антикварные художественные произведения должны быть признаны народной собственностью и что они должны быть сконцентрированы в музеях, доступных всему народу», – писали газеты в январе 1918 года.

В июле коллегия Г.С. Ятманова учредила одну комиссию для контроля вывоза произведений за границу, а другая, во главе с В.П. Зубовым, начала проверку оставленных домов, торговых складов и рынков, где пыталась обнаружить оставленные владельцами картины, фарфор и бронзу. Члены этой комиссий, известные деятели культуры, были воспитаны в уважении к личности и частной собственности, и в оставленные хозяевами дома они входили с волнением, но все-таки шли туда, участвовали в отборе предметов, имеющих историческую и художественную ценность, составляли их описи. Все они хорошо понимали, что коллекции, брошенные на произвол судьбы, непременно погибнут, и не боялись упреков в превышении полномочий.

«Мы можем с гордостью и уверенностью отвести от себя это обвинение и сказать, что мы совершили чудеса в деле охраны таких памятников. Конечно, я отнюдь не хочу этим сказать, что за время революционных восстаний и боев не погибли отдельные художественные ценности. Мы знаем о некоторых сожженных барских усадьбах, разрушенных библиотеках, раскраденных коллекциях и т. п. Но ведь надо же понять, что такое великое потрясение, как революция, не может не сопровождаться отдельными эксцессами. (…) Что касается музеев, то они находятся в самом образцовом порядке под руководством лучших музейных деятелей, они весьма обогатились благодаря перевозу в них произведений искусства и старины из барских особняков и усадеб», – писал Луначарский¹⁰.

В деле спасения художественных ценностей Половцову принадлежала особая, малоизвестная до настоящего времени роль: предложив Луначарскому превратить конфискованные в пользу государства частные дворцы в хранилища ценностей, свою должность директора музея в Павловске он хотел использовать для вовлечения профессиональных искусствоведов и реставраторов в процесс сохранения их коллекций, движимый чувством горечи от того, что его собственный дом был ограблен и подвергнут вандализму.

В декабре 1917 года по мандату, выданному А.А. Половцову А.В. Луначарским, в музей Штиглица перевезли собрание прикладного искусства из дворца великого князя Николая Николаевича – фарфор, хрусталь, резную кость и камень. В 1918 году он передал в музей часть своего личного художественного собрания и имущество с его дачи на Каменном острове.

А.А. Половцов беспокоился о коллекциях великого князя Павла Александровича, казненного в 1919 году в Петропавловской крепости. Павлу Александровичу и его супруге Ольге Валериановне Палей Половцов в Италии помогал формировать собрание и хорошо знал его уровень. Как член Комиссии изящных искусств Половцов добился, чтобы дворец Палей в Царском Селе, названный А.Н. Бенуа «элегантным осколком Парижа», после национализации стал «народным музеем». В парадных залах первого этажа появилась новая музейная экспозиция, а жилые помещения верхних этажей занял склад музейного фонда, куда определили царскосельские коллекции Кочубея, Вавельберга, Остен-Сакена, Стенбок-Фермора, Куриса, Ридгер-Беляева, Мальцева, Серебряковой и других. Первые экскурсии, устраивавшиеся два раза в неделю, проводила сама хозяйка, О.В. Палей, но впоследствии музей закрыли, некоторые коллекции возвратили прежним владельцам, часть предметов поступила в музеи, но большинство распродали.

В центре внимания Половцова все это время оставался Павловск с его неповторимым расположением, архитектурой и убранством. «Это не типичная резиденция монарха, великолепно обрамленная показной роскошью, а олицетворение вкуса хозяйки, интеллигентной и образованной. Я хотел бы уберечь этот особый дух прошлого в этом доме, полностью сохранить эту атмосферу, чтобы дух этот мог усилиться, если благочестивый и ревностный священник смог бы разжечь священный огонь и спасти этот чудесный аромат, исходящий от Павловска, для других поколений», – писал Половцов в эмиграции, считая себя наследником Павловска по крови.

Во дворце-музее за короткое время проделали огромную работу. В обстановке анархии, голода и холода Половцов, проведя часы за чтением бумаг Марии Федоровны, с ноября 1917 года занялся составлением описи собрания, боясь, что в случае «вторжения народных масс» уникальные произведения могут быть погублены или украдены. С наступлением весны он задумался о восстановительных работах в парке и необходимой во дворце реставрации, которую начал проводить на собственные деньги. В июне месяце 1918 года дворец открыли для публики.

Все это время директор музея испытывал огромные трудности. «Едва лишь я устроился в Павловске, как начались экскурсии „товарищей“, желавших что-то от меня получить. Им казалось, что до сей поры им ничего не принадлежало, а сейчас дворец, наполненный диковинами, принадлежит только им, и достаточно протянуть руку, чтобы взять все что угодно», – писал он впоследствии. Визитеры требовали отдать «для народа» фарфор, мебель и книги, которые на самом деле попадали в семьи «руководителей» культурой. Выданный Луначарским мандат не улучшал его положение, хотя свидетельствовал о его официальном назначении на должность директора музея.

Непонимание новой властью значимости музейных собраний и отсутствие закона, ограждающего культурное наследие России от любых посягательств, стало непреодолимым препятствием, которое вело любую деятельность Половцова в тупик. Он понял, что все задуманное им и его единомышленниками в Петрограде на деле оказалось «благим порывом» энтузиастов. «Многим из нас не повезло, – писал он позже, – или не хватило хитрости, чтобы избежать тюрьмы, где некоторые умерли или продолжали умирать, когда я уезжал. И все-таки многие из них отлично поработали…».

Александр Александрович Половцов, которому в жизни неизменно сопутствовала «любовь к тому, что прекрасно», чувствовал свою ответственность за произведения искусства, но никак не за народное достояние, и это усугубляло его душевное состояние. К концу осени 1918 года он понял, что оставаться в Петрограде для него стало опасно. Цель была достигнута, Павловск открыт для публики, его собственный дом разграблен, он побывал в тюрьме, жене постоянно угрожали. В такой обстановке назрело решение покинуть Россию. «Без паспортов и каких-либо документов, с очень небольшим багажом, обманывая слуг, чтобы они не сообщили о нас; одним словом, как обычные преступники, мы пересекли границу Финляндии», – писал Половцов.

Его пеший путь из России шел из Петрограда в Финляндию, потом по железной дороге – через Швецию и Норвегию, оттуда на корабле – в Великобританию. Александр Александрович свободно говорил по-французски и по-английски, у него было достаточно друзей и знакомых в обеих странах, многие занимали высокие посты. Трудная дорога привела его в Европу, и в 1919 году он оказался в Лондоне.

Вскоре Половцов обратился в известный английский искусствоведческий журнал «Burlington Magazine» с просьбой опубликовать свое обращение к читателям, среди которых было много его соотечественников. Небольшое письмо «Спасение произведений искусства в России», обращенное к просвещенным читателям журнала, стало свидетельством из первых рук о том, что и как происходило с художественными сокровищами во время революции 1917 года.

В это время новости из России, достигшие Лондона, были случайными и ненадежными, а судьба произведений искусства – непонятной. К моменту издания письма на Западе знали только о казни царя, а история его семьи не была обнародована до 1926 года. О происходящем в России ходили мрачные и противоречивые слухи, поэтому письмо Половцова оказалось весьма важно для читателей. Охватывая краткий период событий в Петрограде в первый послереволюционный год, оно повествовало об эвакуации коллекций из Петрограда в Москву и найденных властью путях сохранения художественных ценностей.

«Когда все дворцы были объявлены общенародной собственностью, и толпа смогла ворваться и жить в чужих гостиных, нам удалось добиться того, что некоторое число лучших дворцов было объявлено общенародной собственностью. В них стали привозить на хранение произведения искусства с соседних улиц. Так были спасены дома графа Шереметева и графа Бобринского¹¹. (…) Около семидесяти человек по доброй воле к концу прошлого лета разделили город на несколько частей. Они убедили местные советы дать им свободу в выборе произведений, которые следует считать „национальным достоянием”, и сумели спасти немало произведений искусства. Конечно, это было возможно только в больших городах. В провинции, где были великолепные вещи, многие из них погибли», – свидетельствовал Половцов¹².

Текст письма заканчивался словами, что большевики, «желая казаться просвещенными», осознали, сколь необходима им помощь «своих людей», и Половцов сумел стать таким человеком. Наделенный полномочиями, он ездил по разным дворцам и, если не мог защитить памятники сам, давал советы представителям власти, помогал найти компетентных специалистов, которые могли следить за сохранностью собраний и составляли их описи.

Письмо 100-летней давности сегодня порождает много вопросов. Зачем Половцов писал этот текст? Что и кому хотел объяснить? Что в тот момент понимал сам? Ответы на них крайне непросты. Скорее всего, имея на Западе большое количество знакомых и друзей-эмигрантов, он хотел заверить их, что многие частные художественные коллекции целы и находятся в безопасности, стремился обнадежить владельцев, что их собрания, введенные в состав государственный музеев, смогут к ним вернуться. Возможно, как многие другие, он рассчитывал на скорую смену режима и верил, что ему, очевидцу событий и эксперту с европейской репутацией, поверят, и это свидетельство поднимет его авторитет в антикварном мире Европы, с которым он готовился сотрудничать…

Однако пройдет менее 10 лет, и Половцов получит возможность убедиться в своих заблуждениях. Из Парижа он узнает о закрытии в Царском Селе музея во дворце Палей, часть произведений из него поступила в музеи города, но многие – проданы. В 1928 году на аукционе в Лондоне вещи Павла Александровича были распроданы, и скоро О.В. Палей обнаружила принадлежавшие ей произведения искусства в Англии. Она подала иск к их новому владельцу Норману Вейсу, но ответчик отрицал их незаконное присвоение, доказав, что приобрел коллекцию у Российского правительства, которое в 1924 году признано Британским правительством де-юре.

Протесты О.В. Палей и попытки вернуть свое собрание успеха не возымели, и Половцов ничем не смог ей помочь. Созданный юридический прецедент после дела «Вейс – Палей» привел к тому, что никто из бывших владельцев коллекций не смог требовать возврата своих вещей, продаваемых с аукционов. Княгиня Палей истратила на судебные процессы последние силы: печальная история стоила ей денег, здоровья и, в конечном итоге, жизни.

Впоследствии сам Половцов был обвинен в продаже в Европу уникальных ценностей: ему приписали кражу из Гатчинского дворца двух уникальных ювелирных изделий – яиц, изготовленных фирмой «Фаберже». Информация об этом до сих пор встречается в различных публикациях, хотя компетентные исследователи истории фирмы «Фаберже» давно аргументировано доказали несправедливость обвинения: А.А. Половцов на деле привлекался только в качестве эксперта для определения подлинности произведений, которые американский промышленник Джон Уолтерс пожелал приобрести для своей галереи. Став одним из самых важных клиентов Половцова, с его помощью Уолтерс в Париже в конце 1920-х – начале 1930-х годов сформировал свое собрание, которое хранится сегодня в Художественном музее Уолтерса в Балтиморе.

Остаток своей жизни Половцов провел в Париже, здесь написал книгу о работе во дворцах Павловска и Гатчины, с которыми был непосредственно связан. Его мемуары не дают представления о двадцати шести годах, проведенных в эмиграции, однако упоминают о его поездке в Копенгаген в 1929 году на похороны императрицы Марии Федоровны.

Половцов всю жизнь был чрезвычайно деятелен и сохранял интерес к русскому искусству, работал как профессиональный эксперт-искусствовед, владел антикварным магазином в Париже. Дважды его привлекали к созданию выставок произведений русского искусства в Брюсселе и Лондоне. «Выставка русского искусства старого и нового»¹³ прошла в 1928 году во Дворце изящных искусств в Брюсселе, став одним из первых показов русского искусства в Европе. На ней было представлено более тысячи произведений русских художников – от иконописцев до театральных декораторов, а сам Половцов во время работы выставки прочел лекцию о создательнице Эрмитажа и покровительнице искусств – императрице Екатерине II. Скорее всего, именно в это время он задумал свои книги о Петре Великом и Екатерине Великой.

Вторая выставка состоялась в Лондоне в 1935 году, и ее устроители, возглавлявшие выставочный комитет, писали во введении к каталогу: «В трудной задаче выбора произведений для выставки комитету посчастливилось опираться на мнение непревзойденного знатока и преданного энтузиаста месье А. Половцова»¹⁴.

Половцов умер в Париже в 1944 году и был похоронен на кладбище Сент-Женевьев де Буа. Он не был профессиональным историком, хотя интересовался историей всю жизнь. Его отец стал одним из основателей, а затем председателем Императорского Русского исторического общества, при его инициативе и финансовой помощи выходил «Русский биографический словарь». В эмиграции занятия историей не стали для Половцова-младшего основным видом деятельности, его привлекла работа эксперта на аукционах русского искусства и антикварный бизнес. Научными исследованиями он не занимался – он по-житейски смотрел на биографии своих героев: Петра I, Екатерины II, Г.А. Потемкина, Г.Г. Орлова и других. Размышлял о роли личности в истории, он, вполне вероятно, думал и о себе…

Книга о Петре Великом – живое подтверждение связи Александра Александровича Половцова с родиной. В ее основе – взгляд человека «издалека» на свою страну, которым он был готов поделиться с западными читателями, мечтал, чтобы они обрели Россию, которую он утратил.

Елена Кальницкая,

генеральный директор ГМЗ «Петергоф»,

доктор культурологии, профессор

Образ императора Петра Великого в печатной графике

Во время первого пребывания в Голландии Петр, поступивший на работу на корабельную верфь, пользовался необыкновенным вниманием как у представителей высших сословий, так и у простого народа: публика ходила на него смотреть. Современники отмечали, что это ему не нравилось. Портретировался он только потому, что необходимо было дарить портреты по дипломатической необходимости, и нельзя утверждать, что он проявлял особенные усилия для распространения своих портретов среди широкой публики. Но жажда увидеть необычного русского царя с той поры в Европе никогда не иссякала. Его образ, настолько разнообразный, что порой неузнаваемый, постоянно присутствовал в западной культуре. В России потребность в распространенении портретов Петра Великого актуализировалась после того, как русские императрицы, определяя себя его преемницами, мифологизировали представление о предшественнике и четко определили историческую взаимосвязь между его правлением и своим. Образ был переосмыслен и обрел в русской печатной графике черты идеальные в сфере высокого искусства и сказочные – в сфере народного. Огромное количество умелых (и не очень) граверов, а в XIX столетии – литографов, брались за изображение Петра Великого и истории его жизни.

Для России всегда оставался важным вопрос репрезентативного представления первого императора. При этом именно у нас сложился самый «народный» образ Петра, такой, каким его хотели видеть простые горожане и крестьяне. В русских портретах мы видим Петра I в каноничном образе императора, победителя врагов и устроителя России. Хотя официальные портреты уже в середине XVIII века отличались друг от друга: Петр становился все более красивым и величественным, – идеальным [1,2]. И рядом существовал «народный» вариант, со всеми императорскими атрибутами, но «иной», – Отца Отечества [3], что проявлял попечение о людях: учреждал школы, больницы и разрешал воинам не поститься во время походов, ценил смекалку и находчивость. Такой портрет мог быть приколот к стене, к крышке сундука, даже рядом с иконами, с ним разговаривали.

За границей портретам Петра постоянно уделяли большое внимание: его гравировали и литографировали для книг, выпускали отдельными листами. В XIX столетии особенно преуспела в этом Франция. Среди исторических оригиналов выбирались для воспроизведения те, что подчеркивали его отличие от современных ему французских правителей. Так, получил распространение его образ в костюме, сочетавшем кирасу воина и «оплечье» с меховой отделкой и драгоценными камнями, ассоциирующееся с «руским костюмом» [4]. Другой крайностью стали образы русского императора как путешественника, искателя приключений, подвигов, славы, – какими были французские мушкетеры [5, б].

Особую группу портретов в XIX веке составили многочисленные воспроизведения самых популярных трех его образов. Два из них происходят от прижизненных изображений, написанных, один, в Англии придворным художником Нелл ером [7], другой – в Голландии Моором для дипломатического представления царя [8]. Третий был создан во Франции Деларошем в середине XIX века [9], но по популярности и частоте воспроизведений сравнялся с первыми. Интересно, что в эмоцинальных характеристиках они совпадают – портреты эмоциональны, представлен решительный, деятельный и серьезный правитель. Это образ новой России.

Среди деяний Петра I изображались разные, но особенно важными были представляющие его ипостась великого полководца и, конечно, в знаменитой Полтавской баталии успешного флотоводца [10], а также, безусловно, в битве при Гангуте [И]. Первая гравюра была заказана Петром во время его пребывания в Париже, одновременно с заказом картины оригинала. По сию пору эта классическая композиция, уравновешенная и созданная по европейским образцам, эталонна и широко известна, и в ней Петр – полководец из книги об искусстве воевать. Сражение на море изображено русским гравером, оно динамично и эмоционально до аффекта. Он было создано сразу после события, и в нем очевидна сиюминутность, есть впечатление натиска и удачливости флотоводца более, нежели его искусства. Такое прочтение образа петровых деяний более никогда не повторилось.

Из государственных реформ и преобразований императора изображалось много сюжетов. Среди них одним из основных была Северная война. В правление Александра II главным было показать значение ее результатов в становлении государства и в его развитии. Сюжет о провозглашении Ништадтского мира в этом смысле был показателен – это веха, которая отметила начало качественно нового этапа истории России [12]. Для формирования представления об основательности подхода Петра Великого ко всем делам важнейшими всегда оставались темы, связанные с его обучением мастерству кораблестроителя в Голландии, и они издавались во множестве [13]. Редким, но весьма показательным является сюжет о победе в словопрениях молодого Петра над раскольниками. Гравюра, заказанная к изданию «Деяний Петра» И.И. Голикова, показавшая благочестие царя и его внимание к проблемам православной церкви, выдержала несколько изданий [14]. Это демонстрирует попытки в конце XVIII века нивелировать все отрицательные моменты отношений первого императора с русской православной церковью. Что же касается сюжетов о женитьбе царя на женщине не родовитой и со странной репутацией, то здесь показывались и его воля, и его умение сделать так, как ему угодно было. И, конечно, это – о том, что Петр мог силой своих желаний, усилий и провидения даже из служанки сделать царицу [15].

Мария Платонова,

хранитель фонда гравюры ГМЗ «Петергоф»,

кандидат искусствоведения

[1] Зубов, А.Ф. (1682–1751) (?) по оригиналу Таннауэра И.Г. (Tannauer, J.G. 1680–1737)

Портрет императора Петра [I] Великого. 1742–1780

Бумага, гравюра меццо-тинто

Д.: 34,2 × 23,7; л.: 47,4 × 34,7 см

[2] Соколов И.А. (1717–1757) по оригиналу Каравака Л. (Caravaque, L. 1684–1752/54)

Портрет императора Петра [I] Великого. 1735–1755

Бумага, гравюра резцом

И.: 32,8 × 25,8; д.: 35,7 × 26,7; л.: 38,1 × 29,2 см

[3] Неизвестный гравер Портрет императора Петра I. 1760-1790

Бумага, гравюра резцом

И.: 13,2 × 11,5; л.: 15,4 × 11,9 см

[4] Педретти В. (Pedretti, V. 1779–1868) по оригиналу Верффа П. ван дер (Werff, P. van der 1665–1777)

Портрет императора Петра I. 1838

Бумага, гравюра на стали

И.: 11,4 × 9; л.: 23,3 × 17,3 см

[5] Бертонье П.Ф. (Bertonnier, P.F. 1791–1848) по оригиналу Девериа А. (Deveria, A. 1800–1857)

Портрет императора Петра I. 1825

Бумага, гравюра на стали

И.: 11,3 × 8,4; л.: 18,9 × 14,1 см

[6] Море Ж.-Б. (Moret, J.-B.) по оригиналу Верне О. (Vernet, H. 1789–1863)

Портрет императора Петра I. 1838

Бумага, гравюра на стали

Л.: 21,9 × 14,3 см

[7] Гритбах У. (Greatbach W около 1802–1885) по оригиналу Неллера Г. (Kneller G. 1646–1723)

Портрет императора Петра I. 1820–1850

Бумага, гравюра на стали

Л.: 27,3 × 19,3 см

[8] Меку И. (Mecou I. 1771–1837) по оригиналу Беннера Ж.А. (Benner J.H. 1776–1836)

Портрет императора Петра I. 1820

Бумага, гравюра пунктиром, резцом

И.: 18 × 14,5; д.: 29,9 × 22,1; л.: 42,4 × 28,8 см

[9] Борель П.Ф. (1829–1898)

Портрет императора Петра I. 1840-1860

Литография Прохорова.

Бумага, литография

И.: 17,2 × 12,2; л.: 23,6 × 15,3;

[10] Л’Армессин Н. (l’Armessin, N. de III или IV) по оригиналу Мартена Мл. (Martin, P. 1663–1742)

Изображение Полтавской баталии.

Оттиск XIX в.

Бумага, гравюра резцом, офортом, акварель И.: 47 × 72,5; л.: 52,6 × 72,6 см

[11] Зубов А.Ф. (1682/83-1751)

Битва при Гангуте [при урочище Рилакс] 25 июля 1714.

Оттиск 1980-х годов

Бумага, гравюра офортом

И.: 48,3 × 66,8; д.: 51,2 × 67,6; л.: 71,9 × 93,5 см

[12] Тимм В.Ф. (1820–1895) по оригиналу Шарлеманя А.И. (1826–1901)

Петр Великий возвещает в Санкт-Петербурге народу о заключении мира с Швецией, день 4 сентября 1721 года. 1860

Издание Тимма В.Ф. (1820–1895)

Бумага, литография

И.: 27,5 × 34,3; л.: 31,5 × 39,3 см

[13] Михельс Ж.-Б. (Michiels, J.-B., 1821–1890) по оригиналу Вапперса Г. (Wappers G. 1803–1874)

Петр Великий в Заандаме. 1858

Бумага, гравюра на стали

И.: 26,6 × 35,4; д.: 40,7 × 44,8; л.: 48,6 × 52,3 см

[14] Неизвестный гравер

История Петра Великого: Петр I усмиряет раскольников. 1800-1850

Бумага, гравюра резцом, пунктиром, акварель

И.: 34,4 × 49,9; л.: 41,8 × 52,7 см

[15] Неизвестный гравер

Петр Великий берет от князя Меньшикова Екатерину. 1830-1850

Бумага, гравюра пунктиром, акварель

И.: 23,5 × 31,5; л.: 30,7 × 35,6 см

I. Историческая роль Петра Великого

Никто из смертных не может избежать своей судьбы. Каков бы ни был он, сильный или слабый, внимательный или безмозглый, каждый из нас продвигается вперед по определенной тропе, и хотя ему кажется, что он сам ее себе выбирает, на самом деле главную роль в этом деле играет не его воля, но его бессознательные реакции на их, по-видимому, случайные обстоятельства, в которые его поставило Провидение. Он может использовать их или же в некоторой мере может ослабить их последствия, если сочтет таковые для себя невыгодными. Большинство только приспособляется к ним, не стараясь их менять, ибо у рода людского преобладает то стремление, которое сопряжено с наименьшим усилием.

Однако, если таково общее правило, оно не чуждо исключений всякого рода и порядка. Хотя многие довольствуются тем, что само идет им навстречу, не умея искать ничего другого, подчас рождаются существа иного склада: они не довольствуются столь посредственным уделом и нарочно отходят от той колеи, которая, казалось, должна была направить их земное поприще. Они ломают поставленные вокруг преграды, стараясь воплотить заложенный в них и только им понятный идеал. Для него они готовы пожертвовать всем. Ничто другое постороннее им не ценно. Их жизнь становится импровизацией, не связанной с тем, что обещала осуществить их наследственность, и они ставят ни во что те блага, коих ищут другие: личное благополучие, популярность, подчас даже доброе имя, традиции предков, обогащение родственников, словом, все, о чем хлопочут тысячи окружавших нас людей. Для них это не жертва, не ущерб, с которым надо мириться. Такого рода заботам попросту места нет в том нравственном горении, которое зажгла в этих людях их собственная искра. Соображения, чуждые их видению, им не интересны, и нельзя мерить их деятельность общепринятым мерилом, определенным по чуждым им началам.

Но то, что для них основная истина, часто кажется их современникам лишь причудой, обреченной на неуспех, и подвиг их бывает подчас оценен лишь позднее, когда новое поколение успело пожать плоды их усилий. Тогда только человечество видит, что эти безумцы направили хромые шаги цивилизации к новым, еще неведомым областям. Когда же рок вручил такому идеалисту судьбу целого народа, как это случилось с Петром Великим, его труды порождают мировой переворот.

На самом деле среди этих пионеров мышления царь Петр заслуживает внимания истории как выдающийся пример, ибо исполинская работа, им выполненная, была вдохновлена одной только двигательной силой – его патриотизмом. Этот несокрушимый патриотизм, толкавший его днем и ночью трудиться без устали, дабы приобщить его отечество к тому, что принято называть благами европейской культуры, был не только основой его ежедневных хлопот, но, скорее, категорическим и даже тираничным императивом, которому он все принес в жертву, и в первую очередь свое личное благополучие.

Трудно было бы придумать жизнь какого угодно государя более тяжелую и более лишенную удобства, чем жизнь Петра до последних четырех годов его царствования. Лишь по заключении Ништадтского мира в 1721 году, т. е. выдержав двадцать с лишним лет упорной войны против Швеции и видя, что создание его наконец стало на прочном основании, он позволяет себе предаться роскоши относительного покоя. До того необходимость ковать оружие и все проверять лично не дает ему ни минуты передышки и покоя. Маршруты его передвижений за двадцать один год Северной войны едва ли могут врезаться с точностью в самую твердую память. Возьмем для примера года, не отмеченные никаким первостепенным происшествием. 19 декабря 1705 года он вернулся в Москву из Польши, где пытался укрепить шаткий престол Августа II, курфюрста Саксонского, избранного в польские короли по почину Петра и одолеваемого сильными врагами. Меньше месяца спустя, 13 января 1706 года, он уже едет в Гродно, 28-го он в Смоленске, три дня спустя – в Орше; 15 марта снова в Смоленске и 1 апреля – в С.-Петербурге. Тут он остается два месяца и строит новый город, основанный тому назад три года, но 16 июня он снова в Смоленске, 21-го – в Орше, 22-го – в Могилеве, 8 июля – в Киеве, 30-го – в Чернигове. 22 августа он опять в С.-Петербурге, но 24 декабря, в Сочельник, он уже в Киеве, откуда возвращается в Польшу. Там он остается (все в разных местах) до осени 1707 года.

23 октября он снова в С.-Петербурге, еще успевает неделю спустя плавать по Балтийскому морю под угрозой наступающей зимы, и 5 декабря он в Москве. Однако месяц спустя, 6 января, он опять едет в Польшу, к армии. 28 марта он в С.-Петербурге. И эти беспрестанные переезды, вызванные потребностями войны, продолжаются безостановочно из года в год.

Меры, принятые Петром для улучшения своих войск, увенчались значительным успехом и дали ему наконец решительную победу под Полтавой 27 июня 1709 года. Этот день знаменует собою начало расцвета России и падения Карла XII, но десяти годам суждено было еще протечь, пока торжество Петра не стало окончательным. Тут выросла новая забота, старание поддержать хотя бы кажущееся единение между союзниками, которых он сумел собрать против Швеции: Пруссия, Дания, Польша, Саксония, Гольштиния, Мекленбург безостановочно обвиняют друг друга в самых злостных кознях; единодушны лишь требования их о денежных выдачах, но их рознь навязывает царю те же постоянные скитания. В 1716 году Петр едет 27 января с женой и племянницей Екатериной Ивановной, дочерью его покойного брата, царя Ивана Алексеевича, помолвленною с герцогом Мекленбургским. Через Нарву, Ригу, Митаву и Либаву они приезжают 18 февраля в Данциг, где их встречает жених царевны и где они празднуют свадьбу 8 апреля. Десять дней спустя Петр в Кенигсберге,

1 мая – в Штетине, 15 – в Зисмаре, 17 – в Гамбурге, 18 – в Альтоне. Здесь у него назначено свидание с его союзником, датским королем. 23 мая он едет через Гамбург в Пирмонт, где проделывает курс лечения минеральными водами до 14 июня. 15-го он в Ганновере, 19-го – в Шверине, 22-го – в Ростоке, 5 июля – в Копенгагене. В Дании он остается три месяца, все стараясь осуществить высадку в Швеции. Препоны и оттяжки, созданные его союзниками, заставляют его отказаться от этого замысла, и 16 октября, через Фридрихштадт и Любек, он возвращается в Шверин провести пять дней у молодой мекленбургской четы. Жена его, беременная, остается у племянницы, Петр же едет в Бремен и в Амстердам, куда приезжает в начале декабря. 2 января 1717 года царица разрешается от бремени сыном, прожившим всего сутки. Месяц спустя,

2 февраля, она уже с мужем в Голландии, где Петр остается до марта месяца, устраивая свою поезду во Францию. Тем временем он покупает картины и осматривает голландские города, в каждом из которых находит чему поучиться. 30 марта он в Антверпене, оттуда через Дюнкирхен въезжает во Францию. Тут он остается два с половиной месяца, проявляя неутомимую деятельность; 14 июня он в Спа, где опять проделывает лечение; месяц спустя он в Ахене и 22 июля – в Амстердаме. 22 августа, через Везель и Магдебург, он едет в Берлин, куда приезжает 8 сентября. 18-го он в Данциге, 7 октября – в Нарве и, наконец, 10 октября 1717 года он возвращается в С.-Петербург после 20-месячного отсутствия.

Если представить себе неудобства путешествий в те времена, почтовые клячи, тянущие громоздкие экипажи по разным дорогам, ночлеги в сельских харчевнях, поневоле преклоняешься перед энергией, потребной для таких долгих поездок.

Когда наконец великий преобразователь опять дома, ему предстоит упорная работа по управлению своей страной; плохо еще смазанные и налаженные колеса нового административного аппарата требуют от Петра того же забвения собственного покоя, вызывают тут же необходимость отдавать себе отчет обо всем самому, сколько бы это ни вызывало поездок в Архангельск, в Азов, в Воронеж, в Олонец, из конца в конец необъятной России.

Из всех знаменитых изречений Петра наиболее типичным остается то, которое он включил в свой приказ, обращенный к армии в то утро Полтавской битвы: «Вот пришел час, который решит судьбу отечества. И тако не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за Государство, Петру врученное, за род свой, за отечество, за прославленную нашу Веру и Церковь… А о Петре ведайте, что ему жизнь его не дорога, только бы жила Россия в блаженстве и в славе».

Если бы ему суждено было погибнуть в бою, эти слова остались бы его политическим завещанием (единственным, какое он составил). Достаточно проследить его жизнь из года в год, чтобы убедиться, насколько патриотизм всегда стоял в нем на первой очереди.

Нелегко воссоздать наружный облик столь беспокойного существования. Само собой, этикету в нем места не было. Век тот был веком Людовика XIV, но жизнь французского короля в Версале и в Марли, застывшая в неподвижном церемониале, не имела ничего общего с беспорядочной спешкой рабочих дней Великого Петра. Он вставал обыкновенно в 4 часа, обедал в 11, после чего спал (когда это ему удавалось), а затем бежал тормошить своих сподвижников или углублялся в какое-нибудь полезное занятие до вечера. К концу дня он опять рассылал письменные распоряжения в разные углы своей обширной империи. Распределение его времени записывалось секретарем в дневнике, и эти «юрналы» были отпечатаны; по ним можно проследить механизм этого изумительного царствования. Но где найти ключ к тайным пружинам бурных переживаний Петра, нравственных его воздействий перед огорчениями и досадами, из коих соткана основа нашей жизни? Получал он их свыше мер, но мы можем о том судить лишь в качестве зрителей, а не посвященных в его переживания друзей, ибо он не высказывал кому бы то ни было, по каким соображениям действовал. Он молча выносил упорную борьбу и в большинстве случаев сумел восторжествовать над невзгодами, но решительность наносимых им ударов (вызванная по большей части желанием действовать быстро) забрызгала его память обвинением в жестокости, далеко не всегда заслуженным. Не надо в этом вопросе упускать из вида обычного варварства его времени и его среды, ни диких нравов его страны, коих он был отголоском.

В этом молчаливом и неуклонном упорстве кроется в значительной мере загадка его личности, столь сбивчивой на первый взгляд, но столь привлекательной при более подробном изучении.

К сожалению, немногие занявшиеся им историки едва ли написали с него похожий портрет. Что же касается полного анализа этого тысячегранного человека, никто еще не приступал к нему.

Первый в Европе историк, попытавшийся составить его биографию, был Вольтер. Выпустив свою историю Карла XII, этот остроумный автор сообразил, что в рассказанной им эпопее первостепенная роль принадлежала не капризному рыцарю, избранному им в герои своей повести, но, скорее, славному неприятелю шведского короля: жизнеописание Петра представляло еще куда более заманчивую тему. Уже в 1739 году, всего через четырнадцать лет после смерти императора, Вольтер стал собирать про него сведения. Два года спустя, в 1741 году, дочь великого преобразователя Елизавета Петровна вступила на престол. Она прослышала про намерения французского литератора, имя которого уже успело прогреметь в Европе, и дала ему заказ на биографию Петра, причем обязалась доставлять автору все на то потребные материалы. Она готова была платить, благо столь знаменитый писатель собирался прославить священную для нее память великого отца ее. Вольтер оказался в незавидном положении: он располагал лишь теми данными, которые ему сообщались из С.-Петербурга. Их переводили и просматривали академики, которым императрица доверила эту работу; главным образом, Ломоносов и Миллер. К тому же Вольтер брался за непосильную работу: он понятия не имел о том языке, на котором герой его книги написал свои бесчисленные письма; он не знал ничего про ту страну, преобразование которой брался описать; он не только никогда не видел ее, но не был в силах ее сколько-нибудь себе представить. В виде поправки к таким невыгодным условиям было постановлено, что каждая глава его сочинений могла быть отпечатана лишь после получения на нее одобрения из С.-Петербурга. Никто не смог бы написать серьезной истории при такой схеме работы, но, несмотря на это, книжонка Вольтера на протяжении двух веков осталась для французской публики наиболее известным сочинением про Петра Великого.

Даже по-русски не существует еще полной и правдивой истории гениального государя, хотя труды Устрялова, Платонова и Ключевского во многих отношениях пролили новый свет на его жизнь. Его переписка, в которой деяния его отражаются с поразительной силой, еще не напечатана целиком. Первый том ее появился в 1887 году, но издание прервалось в 1918 году на седьмом томе, доходящем лишь до 1 июня 1706 года. Приложения к этим томам содержат ответы на утраченные письма Петра, и по одному только первому тому (обнимающему 1688–1701 года и содержащему 402 подписанных Петром документа) видно, что за эти четырнадцать лет его молодости двести пятьдесят его писем не дошли до нас. Петр всегда торопился и далеко не всегда успевал сохранять отпуски своих писем; он, вероятно, отсылал их, как только они были написаны, и во многих случаях можно судить о них лишь по ответам, поступившим в Государственный архив.

Для четырех последних лет его жизни, от 1 июня 1721 года до января 1725 года, существует мало кому знакомый документ, заслуживающий, однако, гораздо большей известности. Это дневник Бергхольца, проживающего эти годы при Дворе Петра. Немецкий его текст редко попадается: он запрятан в тома (от XIX до XXII) Бюшинговского «Magazin für die neue Historie und Geographie», полная серия коего в двадцати пяти томах появилась в Гамбурге между 1767 и 1793 годами. Русский его перевод был издан в двух томах в Москве Амоном в 1858–1860 годах и стал библиографической редкостью, хотя появился вторым изданием.

Фридрих-Вильгельм Бергхольц (1699–1765) был камер-юнкером, а потом камергером Карла-Фридриха, герцога Голштинского (1700–1739). В 1721 году он приехал в Россию со своим государем и остался там до конца царствования Екатерины I. Бергхольц записывал, насколько умел точно и подробно, все, что проходило перед его глазами. После его смерти его рукопись попала к Бюшингу (1724–1793). Это был пастор, служивший (от 1761 по 1765 г.) в лютеранской церкви Св. Петра в С.-Петербурге. Вернувшись в Германию, Бюшинг, историк в душе и потому обуреваемый страхом, знакомым всякому историку, что неизданные документы могут погибнуть, стал издавать те, которые он находил. Ему мы обязаны за обнародование дневника Бергхольца.

Голштинский путешественник не домогался литературного совершенства. Он был простачком, хотевшим только записать для себя или для своих друзей, каких чудес он насмотрелся в России. В начале XVIII века (как, впрочем, и в наши дни) Россия была страной очень мало известной и даже загадочной. Описание этой далекой окраины Европы, составленное очевидцем, должно было неминуемо возбудить любопытство читателей. К сожалению, кругозор Бергхольца ограничен, и проницательность его подчас не безошибочна. Его придворный снобизм неисправим. Бергхольц был из тех людей (а бывают они во всякое время), для которых старшинство гостей за обеденным столом кажется одним из наиболее важных проявлений человеческого мышления. Для него описание России лишь фон, перед которым проходит жизнь его государя, герцога Голштинского. Между тем, для читателя XX века эта сторона дневника всего менее интересна. Ссоры и соперничества членов свиты герцога, счетоводство его Двора, диета Карла-Фридриха и сведения о состоянии его здоровья, воскресные проповеди, читаемые придворным пастором Ремариусом, и особенно перечни мест, занятых гостями за обедом, направо и налево от хозяина, представляют из себя довольно скучное чтение. Наоборот, сотни замечаний про Петра Великого, яркая картина его жизни в стране, только что встряхнувшейся по мановению царя от векового сна своего и брошенной в европейский водоворот, смесь варварства и утонченности, расцветавшая на берегах Невы, в С.-Петербурге, выросшем на болоте всего только за восемнадцать лет до того, вся та часть дневника отпечатывается в памяти читателя с поразительной точностью, хотя вызываемые ею образы состоят, по большей части, из отдельных штрихов. Бергхольц мнил, что он излагает картину путешествия своего герцога в Россию, а между тем, он писал для нас портрет во весь рост императора Петра I. Замена одной темы другою придает его сочинению огромную цену, но в наше время едва ли у кого найдется досуга искать этот облик Петра в семистах с лишним страницах в четверку Бергхольцевского текста. Хотелось бы верить, что извлечения из него, представляемые мною здесь, смогут привлечь внимание знатоков истории XVIII века. Я постарался выбрать лишь те отрывки, которые казались мне особенно характерными для Петра.

Голштинский герцог Карл-Фридрих приехал в 1721 году в Россию искать покровительства и поддержки царя. Он также лелеял мечту стать зятем, считая, что свойство с русским монархом послужит ему подспорьем для домогательств на шведский престол.

Династия Ваза, две отрасли которой царствовали в Швеции на протяжении около двух столетий, только что пресеклась в лице Карла XII (1682–1718), погибшего в тридцать шесть лет бездетным. Он был последним в мужском колене своего рода, но у него были две сестры: старшая, Ядвига-София (1681–1708), была выдана за герцога Голштинского Фридриха II (убитого в бою в 1708 г.); ее единственным ребенком был Карл-Фридрих. Младшая, Ульрика-Элеонора (1686–1744), была замужем за Фридрихом, наследным принцем Гессен-Кассельским (1676–1751); у этой второй сестры Карла XII детей не было. Следовательно, Карл-Фридрих был наиболее близким родственником покойного шведского короля. Осиротев в малолетстве, он вырос в Стокгольме у своей бабушки, обожавшей и баловавшей его. Страной его правил за него один из его дядей в качестве регента. Достигнув совершеннолетия, он назначил первым министром Бассевича, сопровождавшего его и в Россию.

Карл-Фридрих небезосновательно считал свои права на шведский престол более существенными, чем права кого бы то ни было из других членов его семьи. Однако шведские народные представители, по зрелом и продолжительном обсуждении, предложили корону в 1780 году его тетке, Ульрике-Элеоноре. Уже десятью годами раньше, по почину Сената, она приняла на себя регентство при жизни брата, во время продолжительного его отсутствия в Турции после Полтавского поражения (от 1709 до 1714 г.). Ульрика-Элеонора заслужила тогда любовь и благосклонность своих соотечественников, но их решение по вопросу о престолонаследии отнюдь не удовлетворило ее племянника. Карл-Фридрих продолжал искать случая осуществить свои права и надеялся подкрепить их, заручаясь содействием Петра. Россия и Швеция воевали с 14 августа 1700 года, но со времени Полтавского боя военные действия значительно утратили активный характер. Шведский король старался в первую голову образовать коалицию других держав против России, скорее чем воевать самому. После его смерти всем стало ясно, что шведам не удастся получить обратно утраченные ими области и что им придется отказаться от тех Прибалтийских земель, которые им посчастливилось захватить раньше, главным образом в начале XVII века, в Смутное время. Обе страны, как Россия, так и Швеция, истощенные многолетней борьбой, жаждали восстановления мира.

Петр принял своего гостя, голштинского герцога, крайне дружелюбно. Впрочем, этим ограничивалось то, что он мог для него сделать, ибо не в его власти было диктовать Шведским штатам то или другое решение касательно их внутренних дел. Однако, для него то обстоятельство, что ближайший родственник новой королевы стал его клиентом, было козырем в его игре. Он выслушивал Карла-Фридриха, не обещая ему ничего определенного, и в тексте Ништадтского договора, заключенного вскоре после приезда герцога, права последнего, само собою разумеется, не были упомянуты, что его глубоко оскорбило. Однако позднее Петру удалось добиться признания герцога голштинского наследником тетки, или, вернее, ее супруга, Фридриха I, так как при вступлении на престол Ульрика-Элеонора отреклась от своих прав в пользу мужа.

Судьба, впрочем, не дала этим предположениям осуществиться. Когда Фридрих I скончался в 1751 году, призванный им наследник уже покоился в могиле свыше двенадцати лет, и шведский трон перешел к другому голштинскому принцу (женатому на одной из сестер прусского короля Фридриха Великого). Сыну же Карла-Фридриха Голштинского и царевны Анны Петровны, объявленному наследником Всероссийского престола волею своей тетки, Елизаветы Петровны, суждено было процарствовать полгода в России под именем Петра III.

Ища поддержки в России, Карл-Фридрих сразу выставил свою кандидатуру в женихи к одной из дочерей Петра Великого. В 1721 году у царя их было три, но младшей, Наталье Петровне, было всего три года. Обе старшие – Анна Петровна (рожденная 27 января 1708 г.) и Елизавета Петровна (рожденная 18 декабря 1709 г.) – могли уже, по понятиям того времени, если не быть выданы замуж, то, во всяком случае, быть помолвлены. Выдавая дочь свою за государя, которому (наверное, это он предвидел) предстояло стать наследником шведского престола, Петр неминуемо должен был радоваться, что его внуки будут царствовать в стране, столь долго бывшей врагом России. Подобный союз был бы успешным шагом в его политике и смог бы стать залогом мира в будущем.

С другой стороны, однако, Петр был очень нежным отцом (для детей, рожденных от его второго брака), и Анна Петровна была, по-видимому, его любимицей. Открыть ей путь к шведскому престолу могло казаться заманчивым, но тяжело было выдавать ее замуж за такого неказистого жениха, каким был Карл-Фридрих. Уже при первоначальных переговорах по этому вопросу, до приезда герцога в Россию, Петр объявил, что никогда не пойдет наперекор желаниям своих дочерей в деле выбора их женихов, и, несмотря на неоднократные предложения Карла-Фридриха, он не отвечал ни «да», ни «нет» в течение трех с лишним лет.

Но, дабы обрисовать более полную картину семейной обстановки Петра и того окружения, в котором он жил в минуту приезда Голштинского двора, было бы, может быть, уместно обрисовать в общих чертах жизнь его с самого начала.

II. Начало царствования

Петр I был четырнадцатым ребенком (и седьмым сыном) царя Алексея Михайловича. В 1669 году скончалась царица Мария Ильинична (рожденная Милославская и мать старших тринадцати детей), и 48-летний царь женился вторым браком на Наталии Кирилловне Нарышкиной. Она родила ему еще двоих детей: Петра (рожден 30 мая 1672 г.) и год спустя Наталию. Из шести братьев Петра только два: Федор и Иван, были в живых, когда умер их отец в 1676 году. Воцарился Федор Алексеевич, но детей у него не было. Когда он скончался в 1682 году, Ивану было пятнадцать, а Петру десять лет. Боярская Дума, однако, решила, что Иван не способен царствовать и что царем должен стать Петр. Иван был слабоумен и явно неспособен заниматься делами правления; между тем, Петр, несмотря на свое малолетство, уже заслужил славу умного и развитого не по годам мальчика. Он должен был царствовать под опекой матери и по решениям Думы. Ивану, к тому же, вовсе не хотелось принимать власть. Даже семь лет спустя, когда Петр, уже возмужавший, предложил ему не только величаться, но и быть на деле царем, Иван предоставил ему единовластие и никогда ни во что не вмешивался. Царь Иван Алексеевич скончался в 1696 году.

Решение боярской Думы, отстранившее Ивана, создало положение, чреватое бурями, так как оно отдавало власть Нарышкиным в ущерб Милославским. Царевна София Алексеевна (по матери принадлежавшая к Милославским) выступила поборницей привилегий своей родни. Дабы отменить постановление Думы, она подпольными путями вызвала бунт стрельцов. Во время последовавшего кровопролития царица Наталия Кирилловна защитила своего сына, заградив его собою от ударов, но вокруг нее погибло двое из ее братьев, и маленький Петр был обрызган кровью своих дядей (май 1682 г.). Двадцатипятилетняя Софья Алексеевна в этот день захватила верховную власть и объявила себя правительницей за обоих несовершеннолетних братьев; на деле она царствовала самодержавно в течение семи лет. В январе 1684 года она выбрала в жены брату Ивану Прасковью Федоровну Салтыкову. Если бы царица Прасковья родила сына, Софья воспользовалась бы этим предлогом, чтобы продлить надолго свое регентство, но у Ивана Алексеевича родились только три дочери: Екатерина, Анна и Прасковья.

Правительница удалила свою мачеху, Наталию Кирилловну, из Москвы и поселила ее с детьми в пригороде Преображенском. Там протекло отрочество Петра Великого. Иногда Софья Алексеевна выписывала его оттуда для каких-нибудь торжественных церемоний; так, молодые цари вдвоем принимали иностранных посланцев, сидя на двойном престоле из золоченого серебра, из-за спинки которого правительница, спрятанная за тафтяной занавеской, подсказывала им, что им надлежало говорить. Она, вероятно, предполагала, что Петр, воспитанный в деревне своей матерью, робкий нрав которой не внушал опасения каких-нибудь политических интриг, станет мужичком и рано предастся удовольствиям жизни за отсутствием более серьезных интересов. Это казалось ей вернейшим способом не давать ему развернуться в опасного соперника. Но она не приняла в расчет природного гения юного Петра.

Предоставленный самому себе, он смог дать волю своей жажде знаний, и беспорядочная жизнь, протекавшая вдали от Кремлевского затворничества, дала ему возможность выбирать своих учителей. Наталия Кирилловна, как курица, которой подкинули утенка, приходила в отчаяние от изумительных вкусов своего сына и недоумевала, что ей предпринять, дабы он вел себя по установившемуся для царских сыновей образцу. Подвижный, как ртуть, ненасытно любознательный, он дружил со всяким, кто мог его чему-либо научить, особенно если этот человек пришел издалека и видел чужие края. Иностранцы, будь то эмигранты, занятые определенным ремеслом, или искатели приключений, добивавшиеся карьеры в России, жили в особом пригороде, Кокуе. Москва не допускала в свои стены нечестивых еретиков, а они, в свою очередь, вероятно, чувствовали себя гораздо привольнее промеж себя, вдали от сердца старинной и негостеприимной столицы. Таким образом, исподволь образовался рядом с Москвой как бы отдельный «немецкий городок», населенный выходцами из разных европейских стран. В нем Петр почерпнул свои первые представления о западных манерах и мыслях.

Под конец своего пребывания в Преображенском он встретил женевца Лефорта, сумевшего приобрести значительное на него влияние. Рожденный в 1654 году, следовательно, на восемнадцать лет старше Петра, Лефорт приехал искать счастья в Россию, когда ему было двадцать два года. Он отличился во время войны, веденной царем Федором Алексеевичем против турок в 1677 году. Лефорт прекрасно научился по-русски и свободно говорил на языке своего второго отечества, хотя до конца дней своих писал письма по-русски латинскими буквами. Он обожал Россию, как это часто бывает с живущими в ней иноземцами. Мальчик Петр попросил Лефорта выучить его по-голландски, так как женевец хорошо знал и этот язык, а в XVII веке Голландия пользовалась большим престижем в Москве; юному царю хотелось говорить по-голландски. В то время любимым занятием была игра в солдаты с мальчишками окружных пригородов; два полка, оборудованные им из них, Преображенский и Семеновский (от имени другого пригорода), стали первым зародышем русской регулярной армии. За эти годы любовь Петра к своему отечеству стала сознательной и постепенно перешла в страстное желание преобразовать Россию. Лефорт направлял своего молодого друга по этому пути, и он, вероятно, подсказал Петру, насколько Россия выгадала бы от техники Запада, если бы сумела ею воспользоваться.

В январе 1689 года, когда Петру шел еще только семнадцатый год, Наталия Кирилловна его женила, надеясь крепче привязать к семейному очагу. Невеста, Евдокия Феодоровна Лопухина, была немного старше его. Год спустя она родила сына Алексея; второй сын, Александр, родился в 1692 году, но умер ребенком.

Евдокия Феодоровна была типичная москвитянка своего времени. Она знала жизнь, лишь поскольку видела ее из окон своего терема, но всякое нарушение вековых порядков казалось ей святотатством. К тому же она умом не блистала, а еще меньше того – тактом. Ей хотелось иметь около себя любящего муженька, который бы вел себя как все, но сестры ее княгиня Троекурова и княгиня Куракина были гораздо счастливее со своими мужьями, чем она, хотя она и была царицей. Она угощала Петра сценами за то, что он вечно был в бегах, учил солдат, ходил на лодке под парусом, якшался Бог знает с кем. В течение этих лет нравственного напряжения, когда глаза гениального юноши только начали разглядывать неведомые ему дотоле горизонты, обаяние коих еще не успело для него целиком выясниться, он беспрестанно наталкивался у себя дома на мелочные упреки и требования, нестерпимо ему досаждавшие.

Правительница следила за ним не без тревоги: ей приходилось признаться, что она ошиблась в своих расчетах, а между тем, ее политика не увенчалась желанным ею успехом. Два года подряд, в 1687 и в 1688-м, она воевала с крымскими татарами. Ее первый министр и вместе с тем ее любовник, князь Василий Васильевич Голицын, командовал войском, но значительные усилия, вызванные этими походами, оказались тщетными. Результат обеих войн более походил на поражение, чем на победу. Софья Алексеевна, однако, не постеснялась объявить, что армия покрыла себя неувядаемой славой. Она приветствовала возвращение Голицына триумфальным шествием в Москве и раздала якобы победоносным воинам золотые медали, на одной стороне которых были изображения царей Ивана и Петра, а на другой – ее собственное.

Она все же боялась за свою популярность и думала, что сторонники Нарышкиных попробуют воспользоваться всеобщим неудовольствием, чтоб подтопить ее власть. Она снова прибегла к стрельцам, среди которых образовался заговор с целью умертвить Петра. Двое из заговорщиков раскаялись в данном ими на то согласии и прибежали ночью в Преображенское признаться в этом юному царю (начало августа 1689 г.). Петр сел верхом в одной рубашке и поскакал в Троице-Сергиеву лавру, в 60 верстах от Москвы. Он вышел от себя в половине первого ночи и достиг лавры в шесть часов утра. Убийцы вторглись в Преображенское, когда он был уже в безопасности.

Троице-Сергиева лавра опоясана высокими стенами, как крепость, и когда разнесся слух, что Петр засел в ней, значительные силы стали стягиваться к нему со всех сторон. После переговоров, длившихся несколько недель, правительница признала себя побежденной. Ее заперли в монастырь и насильно постригли в монахини. Там она жила под именем инокини Сусанны, и повторные ее попытки вырваться снова на волю остались безуспешными. Ее сестра, Марфа Алексеевна, ее подруга и поверенная, также была принуждена принять постриг под именем Маргариты. Несколько лет спустя, во время первого заграничного путешествия Петра, Софья Алексеевна еще раз безуспешно попробовала захватить верховную власть. Пока после этого шел розыск для поимки ее сторонников, Петр, спешно вернувшийся в Москву из Вены, вошел в сопровождении Лефорта в келью сестры и стал упрекать ее за попытку переворота. Она оправдывалась перед ним, и кончилось тем, что оба они, и брат, и сестра, расплакались. Выходя оттуда, Петр сказал Лефорту: «Что за женщина. Как она умна. Но как жалко, что сердце у нее такое злое». Затворничество инокини Сусанны стало еще строже, и все способы сноситься с кем бы то ни было были у нее отняты. Она умерла несколько лет спустя, в 1705 году, всеми забытая.

После свержения сестры Петр, достигший 17-летнего возраста, стал править по-своему, но у него было слишком много работы, чтобы входить во все подробности текущих дел, поэтому он образовал Совет, коему поручил надзор за администрацией. В 1694 году председательствование в этом Совете было им возложено на князя Федора Юрьевича Ромодановского, которому Петр дал титул князя-кесаря. Это назначение и вычурные выражения преувеличенного почтения, которыми Петр окружил князя-кесаря, представляют любопытное проявление двусмысленной и слегка загадочной струнки, несомненно, звучавшей подчас в словах и деяниях Петра. Иностранцы считали, что князь-кесарь – вице-царь. Петр называл его «величеством» и в течение почти тридцати лет поддерживал фикцию, что сам он лишь подданный князя-кесаря. Когда в 1717 году Ромодановский умер, сын его, в свою очередь, стал князем-кесарем. Письма свои к князю Федору Юрьевичу, часто писанные в шутливом тоне, Петр подписывал, именуя себя его «верноподданным». Очевидец рассказывает, как в 1711 году, перед отъездом Петра в Прутский поход, Ромодановский при свидетелях начал говорить царю про разные правительственные меры, по его мнению, неизбежные ввиду отлучки государя. Петр выслушал его с большим терпением и почтительно от времени до времени целовал его руку, как сын мог целовать руку отца. Повеления, данные им Ромодановскому, были, по большей части, облечены в форму предложений или предположений, но никогда не прямых приказаний. Вот несколько образцов этих писем.

12 октября 1702 года Петр известил Ромодановского о взятии шведской крепости Нотебург (переименованной им в Шлиссельбург): «Государь¹⁵, покорно доносим Вашему Величеству, что крепость Нотебург, по жестоком и чрезвычайно трудном приступе (который продолжен был вяще 12 часов), на имя Вашего Величества сдала на аккорд: а как тот белагар был, о том пространнее буду доносить впредь, а ныне скорым отшествием (почты) не успел. Сею викторию поздравляя Ваше Величество, пребываю Piter».

5 февраля 1707 года он ему пишет: «Государь, понеже Ваше Величество уже известны о смерти господина Адмирала (Головина), по которому его невозвратному отшествию все офицеры флота и прочие служители безглавны; того ради при отъезде моем из Санктперсрбурга [так в тексте. – А. П.] (чая мне быть на Москве) наказывали господин Вице-Адмирал, Шаутбенахт и проч. дабы я именем их просил вас, дабы на вышереченное достоинство возведен был господин Президент Адмиралтейства (Апраксин) то учинить, где, отдав по милости вашей честь мертвому и потом живого возвесть на его достоинство, о чем паки прося, пребываю Вашего Величества и проч.».

В июле 1709 года (после Полтавы): «Вашего Величества милостивое писание нам и указа господину Фельдмаршалу и кавалеру Шереметеву, от которого вашим чин третьего флагмана во Флот и ранг старшего Генерал-Лейтенанта на земли мне объявлен, и хотя я еще столько не заслужил, то точию ради единого вашего благоустробия сие мне даровано, но молю Господа сил, дабы мог вашу такую милость впредь заслужить».

В письме к адмиралу Апраксину от 12 сентября 1714 года Петр говорит: «Извествую Вам, что я со взятыми судами прибыл сюда в девятый день сего месяца, и того же дня были все у руки его Величества, где от вас данное письмо подал. Его Величество изволил спрашивать о здоровье и службу похвалил. Потом пожаловал меня чином Вице-Адмирала, за которую Вашей милости рекомендацию о мне благодарствую». На первый взгляд, все это кажется шуткой, и если, кроме того, вспомнить, что Ромодановский подчас принимал почтительность Петра как должное и не особенно стеснялся с царем, недоумеваешь, почему Петр взгромоздил эту схему. В письме Апраксину от 8 июля 1713 года, говоря про князя-кесаря, он говорит, что воюет со стариком как с чертом и не знает, как быть: «Бог весть, что это за человек».

Иногда Петр давал отпор. Так, 13 августа 1709 года в ответ на письмо Ромодановского, которым он объявлял царю о свадьбе одной из своих дочерей и просил для нового зятя изъятия правила об обязательной учебной поездке за границу, Петр говорит, что не верит известию об этой свадьбе, «ибо пред сим как сына вашего, так и старшей дщери брак утаен от нас не был, и мне сие письмо прислано или во гневе, или в поругание. Того ради никакого зятя знать не можем, ибо никому о том не явлено по обычаю». Ромодановский был женат на Салтыковой, сестре царицы Прасковьи Феодоровны, так что дети приходились племенниками невестке Петра.

Не может, однако, быть сомнения, что должность князя-кесаря была установлена с определенной и серьезной целью. Петр хотел твердо и ясно этим объявить, что русские люди получали награды только за службу стране и что никакого лицеприятия в это вопросе не было. Награды исходили (якобы бы) от князя-кесаря, так как Петр отказывался сам оценивать заслуги и не хотел, чтобы награды можно было приписать его капризу. Воля царя не должна была иметь силы в вопросе о назначении, скажем, в адмиралы, если это назначение производилось за выслугу. Сам он на службе вел себя соответственно занимаемой должности. Так, например, при церемонии поднятия штевней на новом корабле в 1710 году Петр, в качестве начальника строительной мастерской, сняв шапку, подошел к генерал-адмиралу Апраксину и испросил его приказаний; получив их, он надел шапку и стал распоряжаться работой. Он этим подавал пример послушания в служебных делах. Петру нужен был князь-кесарь, который бы показал, что в Российском государстве повышения и награды зависят только от заслуг и что благо страны служит единственным руководством престолу. Быть может, Петр усматривал в своей выдумке еще другие выгоды. В 1694 году роль князя-кесаря еще не достигла полного своего размаха, но двадцатидвухлетний Петр уже, вероятно, предвидел, на что она ему могла понадобиться.

Овладев верховной властью, Петр начал с того, что предал суду пытавшихся его убить. Около полутора тысяч стрельцов были приговорены к смертной казни. Видя, что это плохо дисциплинированное войско всегда будет обоюдоострым оружием, юный государь увеличил число своих новых полков, одетых и вооруженных по-западному, привыкших к строгой дисциплине и поставленных под команду иностранных, по большей части, офицеров.

1691 год ознаменован возникновением в жизни Петра нового интереса, которому суждено был занять важное место в его деятельности и развить в нем пылкую страсть. Он случайно нашел маленькое парусное судно, построенное при Алексее Михайловиче, и попросил своего учителя геометрии, голландца Тиммермана, починить его. Весной этого года он впервые ходил под парусом, и этот день оказался решительным в его жизни. Он не только понял, что для его огромной страны орудием обмена должна стать ладья, скорее, чем телега или сани, но, кроме того, он испытал то очарование, которое дает нам удовольствие, особенно подходящее к нашей природной склонности. Он навсегда остался благодарен маленькому суденышку. Он назвал его «дедушкой русского флота» и в 1723 году перевел его в С.-Петербург, где эта реликвия была встречена с большим торжеством и оставалась свято хранима до наших дней.

С весны 1691 года до своей смерти Петр любил парусный спорт больше всякого другого, это удовольствие не шло, по счастью, в разрезе с его обязательными занятиями, так как судоходство стало одним из них, да к тому же из важнейших. Ему было тогда 19 лет, и общий план его был уже намечен. Он собирался свалить перегородки, отделявшие его страну от остального мира, создать крепкую связь между ней и Европой.

До царствования Петра Россия, или, скорее, Московия, как ее звали на Западе, была таинственной незнакомкой. Когда-то, несомненно, составляла часть Европы, так что в XI веке три дочери Ярослава Мудрого, киевского властелина, были замужем за королями Шведским, Венгерским и Французским, с чьими странами их отечество находилось в постоянных сношениях. В XIII веке монгольское нашествие оторвало ее от Запада и превратило в данницу варварской державы. Одна Византия еще имела на нее активное влияние, и Россия оставалась в некотором единении с христианскими народами лишь по сношениям своим в Константинополе. Покорение Византии турками в XV веке порвало эту последнюю нить. Подчиненная империи Чингисхана и его потомков, Россия потонула в азиатской бездне. Ее соседи – шведы, поляки, турки – оторвали от нее огромные области и всячески мешали попыткам сближения с ней других народов, старавшихся торговать с ней. В XVI веке англичане, случайно попавшие в Белое море, сумели установить правильный обмен между правительствами Ивана Грозного и королевы Елизаветы. Голландцы попробовали было последовать их примеру, но захват Балтийского побережья Швецией свел их старания на нет.

Московские государи, воссоздавшие упорной работой русскую государственность, мало-помалу освободились от монгольского ига, но помимо борьбы с Востоком им приходилось также вести войну с могущественными западными соседями. Царствовавшая свыше семисот лет династия Рюриковичей угасла в лице Феодора Иоанновича, и последовавшее за этим Смутное время породило такое ослабление центральной власти и такую разруху, что наступил даже момент, когда польский королевич сидел в Кремле и титуловался царем. Все русское побережье Балтики было в руках шведов, и единственное море, доступное русским, было Белое, покрытое льдом чуть ли не шесть месяцев в году.

Первые Романовы снова принялись за тяжелую работу восстановления государства, но почти сто лет спустя после начала их усилий юный Петр очутился во главе страны, еще отовсюду замкнутой в железные оковы. Само собой разумеется, что возрождение Европы, наступившее с концом тридцатилетней войны, не могло не распространить своего дыхания до Москвы, уже не боявшейся нового нападения с Востока. Интерес к западной культуре постепенно возрастал в ней, и утонченная роскошь, зарождавшаяся у большинства европейских народов, находила поклонников и среди русских. Но это было лишь проявлением любознательности отборного меньшинства и не отражалось на жизни страны. Петр понял, что отечество его сможет пойти по пути развития только при условии свободного доступа к морю. Шведы и поляки заграждали путь к Балтике, а Черное море было целиком в руках турок и их вассалов крымских татар, которые, к тому же, своими частыми набегами на южные степи превратили эту плодороднейшую область в пустыню.

Первый свой удар Петр нанес по этому южному направлению. В 1694 году он попытался пробить себе доступ к Черному морю захватом Азова, крепости, стоящей на устье Дона. Для этого он устроил судостроительные верфи в Воронеже, на верхнем течении той же реки, пригласив туда английских и голландских судостроителей. Не ожидая конца всех предпринятых работ, он спустился со своими кораблями вниз по течению и осадил Азов. Лишь два года спустя, в июле 1696 года, ему удалось в нем укрепиться, исключительно благодаря флоту. Победоносная армия возвратилась в Москву триумфальным шествием, и главные почести были оказаны Лефорту, сыгравшему роль генералиссимуса, меж тем как Петр сам шел пешком в качестве капитана взвода бомбардиров; на должность эту он официально был назначен в начале похода.

Первый шаг был сделан, но царь все ярче сознавал, в какой мере незнакомство с европейской техникой мешало успехам его подданных. Уже за несколько лет до этого он стал поощрять поездки русских юношей за границу для учения. За все время своего царствования он развивал эту систему и даже сделал такие путешествия обязательными. Впрочем, всякий знал, что курс наук, пройденный в Европе, дает серьезные выгоды по возвращении на родину. В 1697 году Петр отправил шестьдесят молодых людей в Италию и сорок – в Англию и в Голландию. Но ему хотелось не только помогать другим приобретать полезные знания; он мечтал, как бы попасть самому в их число, и сгорал от нетерпения видеть воочию таинственный Запад, манивший его к себе уже издавна. С этой целью он решил отправить в разные страны торжественное посольство, среди членов которого он смог бы спрятаться, таким образом сохраняя полную личную свободу и возможность подробно разглядеть то, что его интересовало, не тратя времени на обмены учтивостями.

Церемониал, которому его век придавал такую огромную важность, был ему несносен. Он всегда торопился использовать всякое из кратких мгновений человеческой жизни и никогда не соглашался без досады томиться на чисто парадных приемах. Даже в конце его царствования первое свидание с вновь прибывшим иностранным представителем было для него мукой, ибо он знал, что это свидание будет лишь повторением стереотипных фраз и не подаст случая к искреннему обмену мыслями. Поэтому при выборе личного состава посольства он записал себя под именем Петра Михайлова, наряду с незначительными служащими. Из трех послов Лефорт был первым, Головин и Возницын – вторым и третьим. Свита их состояла из канцелярии, священника с дьяконом и певчими, врача, семидесяти солдат почетной гвардии, поваров, пекарей, переводчиков, золотых дел мастеров, скорняков (чья обязанность была держать в порядке меха соболей и горностаев, предназначенных для подарков), карликов, гайдуков, пажей, лакеев, всего двести семьдесят человек. Тридцать пять юношей из хороших семей были увезены для помещения их в ученье в разных странах. На печати, которой царь пользовался во время путешествий, было вырезано: «Аз бо есмь в чину учимых и учащих мя требую».

Посольство двинулось в путь в марте 1697 года. Петр заранее подписал в Москве верительные грамоты, которыми послы его были снабжены для герцога Курляндского, для курфюрста Бранденбургского, для императора Германского, для короля Датского, для курфюрста Ганноверского, для Нидерландских Штатов, для короля Английского, для Папы, для Венецианского дожа, для короля Польского. Франция, союзница Турции, с которой мир еще не был заключен, и подпора Швеции, следовательно, состоявшая в близких дружественных сношениях с обоими врагами России, не значилась в этом списке. Петр предвидел, что Людовик XIV не преминет дать отпор его намерению возвести на польский престол государя, намеченного Россией. Ему, однако, удалось добиться избрания курфюрста Саксонского, Августа II, наперекор французскому кандидату, принцу Конти.

По пути в Курляндию посольство должно было пересечь полосу шведской территории около Риги. Хотя предварительные сношения по этому вопросу позволяли надеяться, что посольство будет принято шведскими властями с почетом, на самом деле оно встретилось с еле скрытой неприязнью и с такой неучтивостью, что этот случай, после многих, но бесплодных попыток добиться извинений от Карла XII, послужил Петру три года спустя поводом для объявления Северной войны.

Юный государь, спрятанный в свите своих послов, возбуждал любопытство всех Дворов, но Петр настаивал только на официальном инкогнито и всюду шел навстречу предложениям правителей посещаемых им стран иметь с ними беседы частного характера. К тому же он находил, что посольство передвигалось чересчур медленно, и пользовался всяким случаем опережать его. Так, в Курляндии он уехал в Либаву, нанял корабль и поплыл в Кенигсберг, где виделся с курфюрстом Фридрихом (позднее первым королем Прусским). Он обсудил с ним текст союзного договора, который послы Петра имели поручение ему предложить, и добился его обещания действовать заодно с Россией в вопросе избрания Августа II польским королем, что и было осуществлено в июне месяце этого же года.

Из Кенигсберга посольство направилось в Ганновер. За время пребывания его там сохранилась срисованная с действительности картина молодого царя за ужином у немецкой принцессы, как ее записала сама хозяйка. Курфюрстыня София пригласила Петра в свой замок Коппенбрюгген и посадила его между собой и своей дочерью (женой Бранденбургского курфюрста). Принцесса София была умная и образованная женщина, приятельница Лейбница. Выпавшая на ее долю историческая роль состояла в том, что, будучи дочерью последнего богемского короля и сестры Карла I Стюарта, ее родство с Англией послужило основанием для проведения на английский престол ее старшего сына, Георга, после смерти королевы Анны в 1714 году. За ужином у нее в 1697 году присутствовали ее три сына, ее дядя, герцог Целльский, три русских посла и царевич Александр Арчилович Имеретинский, привезенный Петром. Вокруг стола стояли дамы из свиты обеих принцесс; Лефорт служил Петру переводчиком. Курфюрстыня пишет, что и она, и ее дочь сразу подружились с царем; принцесса Бранденбургская даже поменялась с ним табакерками. За столом сидели долго, но без всякой скуки, настолько царь был весел и разговорчив. Хозяйка нашла, что он красив, что ум его очень бойкий, что он быстр и точен в своих ответах. На вопрос, любит ли он охоту, сказал, что отец его был рьяным охотником, но что он сам предпочитает мореплаванье и фейерверки; привыкнув строить собственноручно корабли, он показал свои мозолистые руки. После ужина он позвал своих музыкантов и учил принцесс танцевать русскую пляску; она понравилась им гораздо больше польской, с которой они уже были знакомы. Разошлись в четыре утра. Курфюрстыня отмечает, что Петр – необычайный человек; его нельзя ни описать, ни представить себе, не видав его. Сердце его добрейшее, и чувства крайне благородны. За столом он, так сказать, еле дотронулся до вина, но после ужина свита его выпила чрезвычайно много.

Из Ганновера Петр, по установленному маршруту, должен был ехать в Вену, но непреодолимое желание попасть в Голландию и там познать все секреты кораблестроения побудило его изменить первоначальный план. С десятью друзьями он на почтовых двинулся прямо в Амстердам, куда приехал за две недели до посольства. Сначала он осмотрел достопримечательности города и главным образом адмиралтейство, но ему показалось, что местные власти догадываются, кто он. Он тотчас же переоделся матросом и переселился со своими спутниками в Сардам, центр корабельных верфей в пяти верстах от Амстердама. Он достаточно чисто говорил по-голландски, чтобы пройти незамеченным в холстинных штанах и красной фризовой куртке. Каждое утро, с топором в руках, он ходил на верфь с группой рабочих, к которым примкнул; он работал так усердно, что скоро был назначен «басом», т. е. подмастерьем. Ему на улице попался голландский рабочий, бывший раньше в Воронеже. Петр сейчас же узнал его, открылся ему и поселился у него, обязав его зароком молчания. Он сам себе смастерил кровать и ванну (которую до сих пор там показывают); когда хозяйка уходила, он топил печь и готовил обед, не то с метлой в руках убирал квартиру.

Несмотря, однако, на такие предосторожности, известие о его присутствии облетело Сардам и вызвало такое

любопытство, что раздосадованный царь вернулся в Амстердам. Он нанял себе дом и жил в нем очень тихо, погруженный в математические науки и механику. Вскоре, однако же, он снова пошел в рабочие, в этот раз в адмиралтейство.

Когда приехало посольство, он присоединился к нему и 15 сентября участвовал в его торжественном въезде в Гаагу. Послы были одеты в традиционные парчовые боярские костюмы с алмазными двуглавыми орлами на высоких шапках. Петр спрятался в последнюю колымагу процессии.

Вместе с членами посольства он объехал города Голландии, но отлучки его из Амстердама были непродолжительны: ему хотелось собственноручно построить корабль по собственным соображениям; закончив его, он назвал его «Петр и Павел» и отправил в Архангельск. Это было первое русское судно, ходившее по Белому морю. В Амстердаме Петр учился еще анатомии, географии, геометрии, механике и физике.

Король английский, Вильгельм III, бывший одновременно нидерландским штатгальтером, находился как раз в Утрехте и выразил желание повидаться со своим гостем. Петр поехал к нему, и они несколько раз подолгу беседовали. Конгресс только что собрался в Рисвике для восстановления мира с Францией, и оба государства смогли обсудить все политические вопросы дня. Взаимная симпатия сразу породила между ними искреннюю дружбу, рано пресекшуюся из-за преждевременной смерти Вильгельма.

Король торопился назад в Англию, и Петр вскоре последовал туда за ним. Ему казалось, что тут-то он наконец проникнет в самые сокровенные тайны техники по флотским делам. 7 января 1698 года он отбыл из Амстердама и достиг Лондона четыре дня спустя.

Приготовленная ему квартира в Темпльбаре показалась ему слишком роскошной, и он нанял себе домишко в Дептфорде, в семи верстах от Лондона вниз по течению, рядом с адмиралтейской верфью. Тут он поселился со своим фаворитом Меншиковым и снова принялся за работу. Король Вильгельм был у него, как только Петр приехал в Англию. Через неделю царь посетил его в свою очередь и оставался у него несколько часов. Вильгельм был вдовцом королевы Марии, дочери Иакова II; детей у него не было, и наследницей престола была сестра его покойной жены, принцесса Анна. Петр посетил и ее. Это была робкая и неуклюжая особа; она приняла Петра стоя во избежание осложнений этикета. Но в комнате по стенам расставлены были кресла. Царь пододвинул одно принцессе, другое – себе. «Нам сидя удобнее будет разговаривать», – сказал он ей.

В Англии он оставался свыше трех месяцев в постоянный осмотрах и в поисках специалистов. Он отправил в Россию свыше трехсот пятидесяти человек, не считая простых матросов. За это же время оставшийся в Голландии Лефорт набрал их свыше тысячи.

Вильгельм III подарил Петру двадцатипушечную яхту. Петр, выражая ему свою благодарность, сказал: «Не родись я царем в России, я хотел бы быть адмиралом в Англии». Король посоветовал ему не проезжать через шведские владения по дороге домой: по сведениям британского правительства, враждебные чувства Карла XII против русского государя способны были перейти в явное насилие.

15 мая Петр двинулся из Голландии в Вену. До отъезда он отправил в Архангельск сделанные им покупки; список их сохранился по меморандуму, предоставленному Генеральным Штатам для скошения таможенных пошлин: 26 ящиков с ружьями, 48 тюков парусного холста, 87 тюков бумаги, тюк китового уса, ящик железных пил, 2 ящика компасов, 2 ящика пистолетов, 6 ящиков парусных снастей, 8 сундуков плотничных инструментов, несколько тысяч блоков, три больших якоря, 200 брусов черного дерева, 800 глыб мрамора и т. д., все то, что Россия не умела производить. Даже чучела крокодилов и рыб для музея естественных наук.

Петр прибыл в Вену 5 июня. Посольство было принято с подобающим почетом, но царь, спешивший выяснить, не намерено ли императорское правительство, его союзник против турок, заключить с ними сепаратный мир, и надеявшийся этому помешать, вступил лично в переговоры с канцлером Кинским по этому вопросу, прикинувшись одним из дипломатов собственной канцелярии. Однако он опоздал: австрийцы не хотели больше воевать, и Петру пришлось с этим примириться. Он решил последовать примеру своих союзников и отправил Возницына своим представителем в Карловицы, где был заключен с турками мирный договор.

Император Леопольд I предложил Петру встретиться с ним неофициально; свидание произошло в маленьком дворце, называемом «La Favorite». Петра сопровождал один только Лефорт, а у Леопольда было всего два ассистента. 1 июля во дворце был костюмированный бал, на котором царь явился, одетый голландским матросом. Во время ужина императорская чета, по традиции, обходила столы, любезничая с гостями. Леопольд подошел к Петру с кубком вина в руках и сказал ему: «Я знаю, что Вы хорошо знакомы с Великим Московским Царем; поэтому прошу Вас быть свидетелем, что я пью за его здоровье». Петр отвечал: «Я его знаю, как самого себя, и могу Вас заверить, что он совершенный друг Вашего Величества и враг Ваших врагов». Леопольд просил его сохранить на память кубок, из которого он только что пил. Петр тотчас же налил в него снова вина и выпил за здоровье наследника императора (позднее императора Иосифа I), одетого в этот вечер персиянином.

Из Вены Петр предполагал спуститься в Италию, но 15 июля он получил из Москвы известие о новом стрелецком бунте. Четыре дня спустя он отправился назад, на родину. В Кракове он узнал, что бунтовщики были разбиты вновь образованными гвардейскими полками в форменном сражении, где стрельцы потеряли до 400 человек. Главные зачинщики были уже казнены, и многие участники восстания были пойманы. Это дало ему возможность поехать на трехдневное свидание с только что избранным польским королем Августом II. 24 августа 1698 года, поздно вечером, он достиг Москвы и остановился в Преображенском. Несмотря на наступающую ночь, он сбегал в Кремль посмотреть на сына, теперь уже восьмилетнего мальчика. Ребенок спал, и отец только поглядел на него, не желая его будить. На следующее утро начался розыск, доказавший, что царевна Софья Алексеевна и в этот раз была зачинщицей бунта. Она общалась с вожаками посредством писем, спрятанных в булки, которые старуха, одетая нищенкой, уносила из Новодевичьего монастыря. Замысел состоял в том, чтобы подослать убийц покончить с Петром где-нибудь на дороге и объявить себя правительницей на время малолетства его сына, Алексея Петровича. Розыск длился до октября. Около полутора тысяч стрельцов были казнены; из них двести были повешены против окон монастыря, где была заключена царевна. Патриарх крестным ходом являлся к государю молить о пощаде, держа в руках икону Богоматери, но Петр сказал ему: «Знай, что я Бога боюсь и что Его Матерь не менее Твоего почитаю, но знай также, что долг мой – блюсти благополучие моего народа и наказывать тех, кто поднимает смуту в государстве».

В этот время Петр развелся с женой после четырехчасового свидания с ней, состоявшегося на шестой день возвращения его в Москву. Евдокию Феодоровну постригли в монастырь под именем инокини Елены. Едва ли можно предполагать, чтобы она содействовала заговору против мужа, но она, несомненно, принадлежала к враждебному ему лагерю. Розыск по делу стрельцов, вероятно, подтвердил, что друзья царицы Евдокии были на стороне тех, кто не хотел преобразований Петра и кого тянуло назад, к древнерусским формам общежития. Быть может, Петр попросту понял, что, ознакомившись в Европе с новой жизнью, которую он хотел привить у себя, он никогда не смог бы вернуться к очагу, где царила его жена; а воспитать сына так, чтобы он стал достойным преемником отца, об этом не стоило и думать, если бы сын оставался под влиянием матери. Злосчастная царица была заранее обречена на утрату материнских прав, еще вернее, чем на утрату прав супружеских, которые, если они еще не были явно упразднены, то, во всяком случае, фактически отняты были у нее уже давно.

III. Анна Монс – Марта Скавронская – Александр Меншиков

В немецкой слободе Петр, юнцом еще, познакомился с семейством Монс. Вопрос о происхождении этой семьи не ясен. В 1676 году Иван Монс прибыл из Миндена в Вестфалии, где отец его был сержантом в шведской армии. С 1657 до 1659 года Иван Монс учился ремеслу бондаря. Имя «Монс», или, как его дети позднее писали, «Моэнс де ла Круа», а подчас и «Монс де Круи», наводит на предположение о французском или о фламандском происхождении этих выходцев.

В Москве, по одним отзывам, Монс был золотых дел мастером, по другим – виноторговцем. Быть может, он занимался обоими ремеслами. В 1703 году он умер, оставив вдову и пятерых детей, о судьбе которых усердно хлопотала их мать. Про двух старших сыновей мало что известно. Первенец Филимон был мелким чином в Петровском посольстве 1697 года. Имя второго не дошло до нас, но мы знаем, что оба брата умерли до конца 1711 года, не сыграв видной роли. Оставались две дочери: Модеста (или по-русски Матрена) и Анна, да младший сын, Вильгельм (или Вилим), рожденный в 1688 году. В 1708 году двадцатилетний Вилим был офицером русской армии, а в 1716 году он был взят ко Двору со званием камер-юнкера императрицы Екатерины Алексеевны, второй супруги Петра.

Когда юный царь впервые узнал Монсов, младшая их дочь, Анна Ивановна, было любовницей Лефорта. Петр страстно влюбился в нее и заступил Лефорта. Эта связь скоро стала общеизвестна: про нее знала вся Москва. Однако Петру не повезло: он опять выбрал женщину, неспособную его понять, точь-в-точь как при своей женитьбе, и никогда он не был счастлив с Анной Монс, ибо сознавал, что она его не любит. Аккуратная, холодная и корыстолюбивая немочка если не любила, то побаивалась своего порывистого поклонника. Захоти она, он бы женился на ней, но она, по-видимому, и не пыталась его к этому склонить, а Петр признался, что готов был на этот безумный шаг, когда подходящее к тому настроение уже миновало. Анна Ивановна удовольствовалась положением содержанки и охотно принимала подарки Петра. Она одна царила в его сердце, но и этой власти она не сумела сохранить.

В начале 1703 года Петр был занят отвоевыванием Ингерманландии и Карелии, где несколько месяцев спустя суждено было, как по мановению жезла, зародиться С.-Петербургу. Он осаждал крепость Нотебург (древний русский Орешек) при истоке Невы из Ладожского озера. Саксонец Кенигсегг, офицер на русской службе (хотя некоторые современные документы называют его саксонским посланцем), утонул в протоке реки. Петр сам перебрал оставшиеся после него вещи. Быть может, он хотел удостовериться, нет ли среди них чего-либо драгоценного, что могло бы пропасть, или он искал указаний, кому надлежало передать имущество покойника. Быть может, Кенигсегг служил ему раньше тайным агентом, и какие-нибудь документы могли остаться у него на руках. Как бы то ни было, Петр нашел то, что едва ли искал, а именно письма Анны Монс, не позволявшие сомневаться, что саксонец был ее любовником. В это время Анна Ивановна была в Москве, в доме, подаренном ей Петром, и сестра ее жила у нее. Разозленный Петр послал Ромодановскому распоряжение содержать обеих сестер под домашним арестом. Им было запрещено отлучаться из дому, даже по воскресеньям они не могли ходить в церковь. Это положение длилось три года. Свобода была возвращена Матрене и Анне в апреле 1706 года, когда сердце Петра было занято уже другой женщиной и когда поборником их интересов выступил новый прусский посланник Кайзерлинг. Этот дипломат ходатайствовал за Анну Монс, и Петр уступил его просьбам, но вскоре узнал, опять-таки из потерянного письма, что Анна Ивановна теперь в связи с Кайзерлингом. Несмотря на прошлое, Петр все еще был к ней привязан и не мог стерпеть, чтобы она его бросила. Он закатил ей бурную сцену, и она так боялась его необузданных выходок, что убедила Кайзерлинга на ней жениться. Ей, может быть, казалось, что, став женой иностранного дипломата, она порвет всякую зависимость от Петра. Жених был так болен, что обряд венчания был совершен в его спальне, пока сам он лежал в кровати. Шесть месяцев спустя он умер по пути в Берлин, и вдова его поселилась в Москве, где жила ее мать. Позднее она затеяла новый роман с шведским военнопленным Миллером. Она собиралась выйти за него замуж, но умерла до свадьбы в 1714 году от чахотки, и мать ее еще долгое время продолжала требовать от Миллера возврата подарков, полученных им от его невесты.

Эти подробности воскрешают перед нами картину не особенно интересную, но виной тому посредственность ее центральной фигуры, ибо Анна Монс, в общем, крайне обыденная особа, имя которой не забыто исключительно потому, что она первая, которую полюбил Петр Великий.

Сестра ее также жила с ним, но нельзя определить, когда именно. Не было ли это до того, как он влюбился в Анну, ибо Матрена была замужем в 1689 году, когда Петру было всего 17 лет? Муж Матрены, Федор Балк, сын шведского майора, был полковником русской службы. Он умер командующим войсками в Москве, при Анне Иоанновне, в 1739 году. В 1716-м, когда Петр выдал замуж свою племянницу Екатерину Ивановну за герцога Мекленбургского, он придал ей Матрену Балк в качестве гофмейстерины. Вероятно, он выбрал ее, не имея под рукой русской дамы, достаточно хорошо говорившей по-немецки. А то он, может быть, хотел иметь в Шверине кого-нибудь близко ему известного, с кем он мог бы переписываться по конфиденциальным вопросам. Проведя несколько лет в Мекленбурге, Матрена Ивановна вернулась в Россию и выказала большую гибкость, ибо она сумела стать самой близкой подругой той, которая в это время было второй супругой Петра.

Жизнь этой второй супруги государя, несомненно, одна из самых изумительных, какая выпала на долю женщины в новейшее время.

Отец ее, Самуил Скавронский был литовским крестьянином, вероятно, крепостным семьи Сапега, так как он жил в их имении около ливонской границы. Литва был уделом Польской короны (хотя не входила в состав Речи Посполитой); Лифляндия же была шведской провинцией. У Самуила Скавронского было два сына, Карл и Фридрих, и три дочери, Марта, Христина и Анна. Он умер, и вдова его переехала в Лифляндию, а именно, в деревню Ленневарден, недалеко от Риги. Она была очень бедна, и как только ее старшая дочь Марта подросла настолько, что могла что-нибудь зарабатывать, она нашла ей место служанки у пастора Глюка в Мариенбурге, городке Венденского округа. У Глюка были три дочери примерно того же возраста, что Марта. Год рождения ее неизвестен. Позднее, когда она достигла вершины человеческого величия, официальным днем ее рождения было объявлено 5 апреля 1689 года. Она, по-видимому, воспользовалась этим случаем, чтобы скостить себе по крайне мере четыре года, если не все пять. На самом деле она, вероятно, родилась в 1684 году. В начале войны шведский капрал из драгунского полка Иван Рабе женился на Марте; это, должно быть, случилось в 1701 году, когда ей было 16 или 17 лет (между тем, если бы она на самом деле родилась в 1689 году, как она старалась нас в этом уверить, ей было бы всего 12). Но жила она с Рабе лишь несколько дней: его полк был переведен на другую часть фронта, и он навсегда исчез из ее жизни.

Год спустя русская армия завоевала Мариенбург (24 августа 1702 года). Жители стали военнопленными и были перевезены внутрь России, как это обыкновенно практиковали для борьбы со шпионством. Шереметев, командовавший русским войском, «призрел Марту в своем хозяйстве», согласно позднейшей официальной версии. Она жила у него уже свыше года, когда Меншиков, обедая у Шереметева в Москве, увидел ее и был поражен ее красотой. Шереметев поспешил уступить ее всемогущему фавориту царя.

Петр познакомился с Мартою через Меншикова (в конце 1703 или в начале 1704 года), и Меншиков отдал ее Петру, не придавая этому никого особенного значения. Два года спустя, как бы он ни был догадлив, он еще не предвидел, какое положение литовской крестьянке суждено было присвоить себе в мире, ибо в это время он надеялся выдать за государя свою сестру Марфу Меншикову. Между тем, за эти два года Марта Скавронская сумела стать необходимой Петру, и он привык возить ее с собой в поездки. В конце 1704 года она родила сына, через год – еще одного, но оба умерли малютками. В декабре 1706 года у нее родилась дочь Екатерина, также умершая во младенчестве. Этот третий ребенок был похоронен в С.-Петербурге, в Петропавловском соборе, ставшем усыпальницей императорской фамилии. На ее могиле красовалась надпись: «Царевна Екатерина Петровна».

Петр высказывал большую терпимость в вопросах веры, когда дело касалось чужих, напротив того, для себя лично он был в высшей степени щепетилен. Раз его связь стала привычкой и раз у него родились дети, он захотел, чтобы мать этих детей обратилась в православие. Она была рождена католичкой, в доме пастора Глюка и выходя замуж за шведа Рабе она, вероятно, соблюдала обряды лютеран; теперь она приняла православное крещение и получила имя Екатерины. Одна из сестер Петра, царевна Екатерина Алексеевна, была ее крестной матерью, а в крестные отцы Петр дал ей собственного 15-летнего сына, Алексея Петровича, сына царицы Евдокии. Никто не знал отца Марты. Сама она помнила ли его? Была ли она уверена, что его звали Самуилом? Во всяком случае, он не был православным, и не стоило его воскрешать, поэтому она получила отчество Алексеевна по крестному отцу.

В январе 1708 года она родила дочь Анну, позднее герцогиню Голштинскую, и в декабре 1709 года – другую дочь, Елизавету, ставшую императрицей Елизаветой Петровной. Всего у нее было одиннадцать детей (не считая выкидышей). В подвижной жизни, которую он вела с Петром, она рожала, где приходилось. Поправлялась она как могла и ехала к своему властелину, коль скоро была в состоянии трястись опять по дорогам. Дети жили или умирали, как придется; по большей части, их хоронили в молодых годах. Один из сыновей, Петр, прожил дольше других. Родители обожали его, и царь надеялся иметь в нем наследника, который вышел бы в отца. В своей переписке Петр и Екатерина часто упоминали о нем за эти годы; они прозвали его Шишечкой, но и он умер пяти лет.

Даже после рождения Елизаветы Петровны Екатерина все еще не имела никакого официального положения, у нее не было даже фамильного имени. В 1710 году Петр пожаловал ей усадьбу (позднее ставшую Царскосельским дворцом). В жалованной грамоте она названа Екатериной Алексеевной. Понадобилось стечение важных политических происшествий, чтобы пополнить ее метрическое свидетельство.

После своего Полтавского поражения в 1709 году Карл XII бежал в Турцию, где интригами старался убедить султана пойти на Россию. Он достиг своего, и весной 1711 года Петру пришлось встать во главу армии и двинуться для отражения надвигавшихся на него турецких сил. По обыкновению, Екатерина была с ним. При отъезде он вручил управление страной Сенату, и из Молдавии еще писал ему, что если сам он станет пленником турок, его не следует уже считать монархом, и никакого его повеления, даже собственноручного и подписанного им, не надлежало исполнять, пока он не будет снова на свободе.

Поход чуть было не кончился катастрофой. Русская армия рассчитывала на провиант, обещанный молдавскими эмиссарами, но такового не оказалось; ей пришлось перейти Прут и двинуться вперед в поисках пропитания. Русских было сорок тысяч, и они были окружены двумястами тысячами неприятелей. Петр не видел исхода, но положение спасла Екатерина. Тайком от царя она посоветовалась с двумя наиболее умными и ловкими министрами из сопровождавшей Петра свиты, немцем Остерманом и евреем Шафировым, и послала их подкупить великого визиря, командовавшего турецким войском. Она предлагала свои бриллианты, которых у нее, по-видимому, было уже порядочное количество, помимо денежной суммы, размер которой подлежал обсуждению.

Турки, со своей стороны, находились в затруднительном положении из-за ужасающей санитарной неурядицы. Эпидемии так и косили солдат, и визирю не трудно было объяснить в глазах султана свое отступление опасностью повальных болезней, развивавшихся на низкой болотистой местности. Он оставил себе бриллианты, меж тем как денежный выкуп должен был идти в султанскую казну. Русская армия смогла выйти из схвативших было ее тисков; один Шафиров был везен в Константинополь заложником до завершения денежного расчета.

Екатерина спасла Россию, и благодарный Петр возвел ее в степень законной супруги. Уже перед отъездом в Бессарабию, осаждаемый мрачными предчувствиями, он, по-видимому, решился в принципе на этот шаг, ибо весной 1711 года Екатерину вдруг стали титуловать царицей, хотя никаких законных мер не было принято к тому; только в утро отъезда их обоих в армию, 6 марта, было сделано объявление о царском титуле Екатерины. В письме к Меншикову Петр писал перед самым отъездом: «Благодарствую Вашей милости за поздравление о моем пароле, еже я учинить принужден для безвестного сего пути, дабы, ежели сироты останутся, лучше бы могли свое житие иметь, а ежели благой Бог сие дело окончает, то совершим в Питербурху».

По возвращении из Прутского похода он стал намекать, что уже тайно венчался в 1707 году; это узаконило рождение его дочерей¹⁶. Одни (и в том числе Голиков) говорят о совершении обряда в Троицкой церкви в ноябре 1707 года; однако трудно предположить, что столь интересное событие смогло бы остаться тайной для населения С.-Петербурга, тогда еще незначительного городишки, где все друг друга знали. Согласной другой версии, позднее принятой императрицей Елизаветой Петровной, говорили, что венчание состоялось в Жолкве, галицийском городке, где Петр провел первые четыре месяца 1707 года. Он приехал туда 28 декабря 1706 года, в тот день, когда в Москве Екатерина производила на свет свою дочь Екатерину, умершую в июне 1708 года. Получив известие об этом рождении, Петр 8 января, письмом на имя Анисии Кирилловны Толстой, вызвал Екатерину в Жолкву. 6 и 15 февраля он повторил это приказание, советуя обеим женщинам доехать до Дубна и списаться оттуда с ним, чтобы не разъехаться, так как он должен был, в связи с событиями, передвигаться по другим польским городам. На самом деле он выехал из Жолквы только 4 мая. Поэтому можно почти с полной уверенностью предполагать, что Екатерина съехалась с ним в Жолкве в марте месяце, а проверка того, что происходило в Жолкве, была очень затруднительная для любопытных. Как бы то ни было, 19 февраля 1712 года особый обряд, отслуженный в С.-Петербурге в Исаакиевском соборе, подтвердил и подкрепил эту загадочную свадьбу. «Юрналь» петровского секретаря под этим числом говорит, что в девятом часу утра «Его Царское Величество и Государыня Царица изволили поехать в церковь Исаакия Далматского и тут венчались, а после венчания изволили приехать на Васильевский Остров к Светлейшему Князю Меншикову в дом, а оттоль приехали в свой дом зимний в десятом часу. К этому дню с первых чисел Января Государь изволил зачать трудиться точить паникадило костяное, которое его же трудами и окончалось к браку Его Царского Величества».

Петр, посылая на следующий день длинное письмо одному из своих кораблестроителей про незаконченное судно, прибавляет в виде постскриптума: «Известуем вам, что мы старую свою свадьбу вчера окончили».

Во всем этом трудно разобраться. Какая службу была отслужена в Исаакиевском соборе? Может быть, только молебен, какой обыкновенно бывает после венчания? «Юрналь», однако, говорит про венчание; и двое из любимых царских денщиков, Прокопий Курзин и Иван Кочет, известны тем, что были шаферами при свадьбе государя в 1712 году. Но церковь не может допустить совершения брака между лицами уже венчанными. Следовательно, никакой свадьбы в Жолкве не было. С другой стороны, можно ли поспеть поехать в церковь, выстоять венчание, на что все же потребно минут сорок, оттуда – на Васильевский остров к Меншикову и назад, на Миллионную, все это примерно за час времени? И если даже Меншиковых не было в церкви, кто же были гости? Может быть, только два или четыре царских денщика, державших венцы над молодыми в пустой церкви? Если все это было затеяно с целью доказать всенародно действительность этого брачного союза, то почему понадобилось избрать такую необычайную процедуру? И если свадьба была уже «старой», почему требовалось ее «оканчивать»? В 1710 году духовник Петра, отец Лопатинский, близко сошедший с Эребо, секретарем датского посланника, сказал ему, что считается с вероятностью предстоящей свадьбы Петра и Екатерины. Если бы тайный брак уже состоялся тремя годами раньше, едва ли бы Лопатинский мог этого не знать.

Так и видишь Петра за токарным станком, отделывающего свою костяную люстру, вклад в собор по случаю брака, он с отвращением думает, что придется приодеться, простоять по меньшей мере три четверти часа среди людей, жадно ловящих всякий оттенок его выражения, потом подвергнуться бесконечным поздравлениям. Не может быть сомнения, что он громогласно объявил свое намерение сдержать слово и обнародовать факт своей свадьбы; но и только. Чтобы о списке приглашенных не было и помину. Однако двенадцать лет спустя он уразумел нравственное значение торжественного обряда и по собственному почину установил великолепную церемонию, каждую подробность которой сам выработал, дабы возложить императорскую корону на голову этой женщины, которую назвал своей супругой. В 1718 году он, сверх того, учредил орден Святой Екатерины для награждения выдающихся заслуг среди женщин. В его царствование этот орден носила одна только императрица.

Такие высокие почести помогли Екатерине вступить на трон, который она заняла по смерти Петра. Он стал ее достижением беспрепятственно, без всякого насилия. Казалось бы, что такой умопомрачительной карьерой она была обязана ослепительной красоте или, по крайне мере, выдающемуся уму. В VI веке Феодора, супруга Византийского императора Юстиниана, бывшая в юности цирковой танцовщицей, достигла престола благодаря своей ловкости. Между тем, Екатерина, по-видимому, не отличалась от толпы ни красотой, ни обаянием. В молодости у нее, несомненно, было привлекательное личико, оживленное умными блестящими глазами, но этим ограничиваются похвалы ее наружности. Если у нее была прекрасная фигура, она рано дала ей огрубеть. Ни один из ее портретов не позволяет угадать, чем она умела нравиться. Ее изумительная жизненная энергия, вероятно, заменила в этом вопросе другие, утраченные козыри; мускульная ее сила была баснословна. За двадцать лет изнурительной жизни, такой, что не всякая бы смогла ее вынести, мы видим ее серьезно больной только раз (в 1724 году, после коронации). Здоровье ее не требует никакого особого ухода, она никогда не проделывает курсов лечения. В 1722 году в Москве за чьим-то свадебным пиром Петр просит ее показать силу ее мышц перед герцогом Голштинским, и она поднимает на вытянутой руке, через стол тяжелый жезл свадебного маршала, чего никто из присутствующих мужчин, кроме самого Петра, не в силах сделать. Рано в жизни она расплылась и стала толстухой с объемистой грудью и довольно вульгарными чертами лица. Но если наружность ее страдала отсутствием изящества, он умела стушевать этот недостаток той изумительной гибкостью, с которой она подлаживалась под характер Петра, и также тем достоинством, с коим она играла роль государыни. Всегда веселая и довольная, она только думала, как угодить мужу, как все уладить по его вкусу, по его малейшему желанию. Лишь очень редко и с величайшей осторожностью она вмешивалась не в свои дела, никогда не капризничала и ни на что не жаловалась. Внезапные отъезды Петра неизменно заставали ее готовой его сопровождать с улыбкой на устах. Когда с ним делались припадки ярости (граничащие подчас с истерией), если его сразило какое-нибудь жестокое разочарование, она одна умела его успокоить, кладя ему руки на голову и убаюкивая его тихими речами. Она всегда молила его о снисхождении к тем, кто его рассердил, и очень ловко сумела прослыть за источник милостей, за заступницу несправедливо обиженных, что в значительной мере содействовало ее популярности. Петр ненавидел торжественную обстановку, большие дворцы и официальные приемы. Нигде (на суше) он не был так счастлив, как в простеньком и чистеньком домике, где Екатерина в переднике, с засученными рукавами готовила ему собственноручно любимые его блюда. В Петергофском Монплезире рамка такой идиллии сохранилась ненарушенной вплоть до халата и до туфель, которые носил супруг, и до кастрюль и совков, которыми так проворно орудовала супруга. Петру присутствие ее было необходимо, и если ее не было при нем, он жаловался, что «скучно». Когда, пятидесяти лет от роду, он затевает войну в Персии (под предлогом защиты шаха от самозванца, с уступкой России персидских областей в награду за эту помощь), он, само собой, увозит с собой Екатерину, и она плавает с ним по Каспийскому морю, вступает в Дербент триумфальным шествием, лишенная всякого комфорта, но всем довольная, согласно неизменному своему обычаю.

Если им приходится разъезжаться, они друг другу пишут, или, выражаясь точнее, Петр ей пишет, она же диктует свои ответы. Она столькому научилась, что у нее не хватило времени на азбуку, но это не мешало ей поддерживать объемистую переписку. Позднее, когда она была самодержицей Всероссийской, ее подпись «Екатерина» на государственных документах ставила за нее ее дочь Елизавета. Кроме писем Петр и она обменивались подарками. Она шлет ему вина, пива, водки, а не то апельсинов, лимонов, свежепосоленных огурцов. Петр отправляет ей заморских животных: обезьянку, попугаев; подчас раскошеливается на штоф для платья, раз посылает ей часы «по новой моде». Во время разлуки Петр пишет ей: «Мы, славу Богу, здоровы, только зело тяжело жить, ибо левшею не умею владеть, а в одной правой руке принужден держать шпагу и перо, а помощников сколько, сама знаешь».

В 1709 году она намекает на его «забавы». Он отвечает: «И того нет у нас, понеже мы люди старые и не таковские», хотя такой отзыв был далек от истины. Позднее он отвечал ей шутками на ту же тему: «Пишешь ты, якобы для лекарства, чтобы я на скоро к тебе приезжал, а делом знатно сыскала кого-нибудь сытнее меня; пожалуй, отпиши: из наших ли или из тарунчан? (Екатерина в это время жила одна в Торне). Что хочешь отмстить, что я пред двемя лет занял. Так-то вы, Евины дочки, делаете над стариками».

В свою очередь, она ему пишет: «Вчерашнего дня была в Петергофе, где обедали со мною четыре кавалера по 290 лет. А именно Тихон Никитич, Король Самоедский, Иван Гаврилович Беклемишев, Ив. Ржевской, и для того Вашей милости объявляю, чтобы Вы не изволили приревновать». Года 1716 и 1717 особенно богаты нежными письмами Петра.

Однако эта привязанность к Екатерине отнюдь не сочеталась в его уме с обязанностью супружеской верности. До конца дней своих он обильно изменял жене и нисколько не трудился скрывать этих измен от нее, так что она, вероятно, была из первых уведомлена о них и никогда не старалась их пресекать. Петр умер, не достигнув 53-летнего возраста. Уже семь лет он был в связи с Марией Андреевной, дочерью графа Матвеева, неоднократно исполнявшего для него важные дипломатические поручения. В 1718 году царь выдал ее за полковника Румянцева, не подозревавшего, что его невеста – любовница государя. Когда он это позднее узнал, Петру стоило большого труда успокоить негодование молодого супруга, но Румянцев был таким восторженным поклонником гения Петра, что он в конце концов примирился со своей судьбой. Связь царя с его женой продолжалась (быть может, помимо его ведома, так как Петр все время давал ему поручения, связанные с долговременными отлучками), и за три недели до смерти Петра у Марии Андреевны родился сын, позднее граф Петр Александрович Румянцев-Заду-найский, всегда слывший за сына Императора. Письмом от 19 января 1725 года, за девять дней до кончины Петра, уже тяжело больного тогда, Екатерина поздравила молодую мать и выражала ей согласие был крестной матерью ее ребенка.

Примерно в то же время у Петра была связь с другой девушкой, Евдокией Ивановной Ржевской, которую он выдал замуж в 1710 года за Григория Петровича Чернышева¹⁷. Чернышев был супругом прозорливым и не ревнивым; старший сын Чернышевых, Петр, известный дипломат, всегда считался сыном Петра.

Васса Яковлевна Строгонова, рожденная Новосильцева, также была любовницей царя в течение нескольких лет. В 1722 году, в Казани, Петр даровал ее трем сыновьям баронский титул.

Связь Петра с княжной Марией Кантемир, дочерью бывшего молдаванского господаря, переселившегося в Россию, чуть было не имела политических последствий. Княжна Мария, рожденная в 1700 году, была девушка умная и образованная; она говорила на нескольких языках и была осведомлена в произведениях европейской, современной ей литературы; младший (и любимый) брат ее Антиох прославился как русский поэт, посол в Лондоне и в Париже при императрице Анне Иоанновне. Отец их, вдовец с шестью детьми, женился в 1717 году на княжне Анастасии Ивановне Трубецкой, однолетке его дочери Марии. Роман последней с царем начался во время празднеств по поводу Ништадтского мира, осенью 1721 года. Следующей весной государь, отправляясь в персидский поход, взял с собой Кантемира, считавшегося знатоком азиатских политических вопросов; с Кантемиром поехала в Астрахань его семья. Он был слишком проницателен, чтобы не предугадать возможность разлада между Петром и Екатериной (не давшей царю наследника) и заключения брака между государем и княжной Марией, беременной в это время от него. Когда Петр и Екатерина поплыли в осаду Дербента, княгиня и княжна Кантемир остались в Астрахани, и тут княжна Мария выкинула мертворожденного ребенка. Заподозрили Петра Толстого, известного своей преданностью Екатерине, в том, что он подкупил акушера, грека Поликала, пользовавшего княжну, и что этот врач пресек всю интригу, вызвав выкидыш искусственно. Год спустя Кантемир умер, и дочь его поселилась в Москве, где прожила до 1757 года, неизменно отказывая сватавшимся к ней женихам.