Kitabı oxu: ««Слово о полку Игореве»: Взгляд лингвиста»

Name: «Слово о полку Игореве»: Взгляд лингвиста
Author: А. А. Зализняк
ISBN: 9785002232628

А. А. Зализняк

Şrift:

Корректоры: Ольга Семенова, Ольга Тарасова, Елена Трефилова

Редакторы: Дмитрий Сичинава, Марфа Толстая

Оформление обложки: Константин Головченко

Оригинал-макет: Константин Головченко

Руководитель проекта: Марцис Гасунс

Акцидентный шрифт Zaliznjak воссоздан на основе древнерусского почерка А. А. Зализняка

В оформлении обложки использована Киевская Псалтирь 1397 года

Добровольные пожертвования – 76 858 рублей – собраны на planeta.ru/campaigns/aazaa

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Предисловие к третьему изданию

Уже после выхода в свет первого издания настоящей книги (2004 г.) произошло заметное событие в перипетиях дискуссии о «Слове о полку Игореве» (сокращенно: СПИ) – опубликован окончательный текст большой работы А. А. Зимина на эту тему (Зимин 2006). Кроме того, появился ряд рецензий на первое издание нашей книги. Наряду с положительными в их числе имеется также одна отрицательная (Вилкул 2005), где выводам нашей книги противопоставлена версия, согласно которой СПИ могло быть создано без специальных лингвистических знаний, путем одного лишь подражания реальным древним памятникам.

В связи с этим при втором издании книги (в 2007 г.) оказалось целесообразно несколько расширить ее первоначальный состав, включив в нее, во-первых, разбор новой книги Зимина, во-вторых, разбор версии о создании СПИ путем подражания реальным древним памятникам. Кроме того, в основной текст были внесены небольшие дополнения или редакционные изменения; в частности, учтены те берестяные грамоты из раскопок 2004–2006 годов, которые содержат дополнительный материал по разбираемым в книге проблемам.

В дальнейшем при подготовке третьего издания книги в текст был включен пересказ печатной дискуссии между мною и М. Мозером (т. е. статей Мозер 2005 и Зализняк 2007), существенно расширен раздел о раннедревнерусских чертах СПИ и внесены некоторые другие дополнения.

В настоящем издании книга состоит из пяти отдельных статей, посвященных одной общей теме – лингвистической стороне проблемы подлинности или поддельности «Слова о полку Игореве». Из этих пяти статей последняя представляет собой добавление к тексту первого издания.

Первая статья (основная) – «Лингвистические аргументы за и против подлинности "Слова о полку Игореве"» (сокращенно при внутренних отсылках: «Аргументы…»). В ней рассматриваются выдвигавшиеся в разное время аргументы этих двух категорий и оценивается их относительный «вес». Одна за другой разбираются особенности языка СПИ, способные в той или иной степени пролить свет на решение проблемы подлинности или поддельности этого произведения.

Эта статья представляет собой главную составную часть книги, ее ядро. Читатель при желании может ограничиться чтением одной лишь этой статьи – в ней содержатся (пусть иногда в краткой форме) все основные положения данной книги. В этой статье рассматривается проблема в целом и автор приходит к определенному выводу о том, как она решается. Все остальные статьи представляют собой лишь более подробное (в основном полемическое) обсуждение отдельных вопросов, которые уже кратко рассматривались в основной статье.

В статье «К чтению нескольких мест из "Слова о полку Игореве"» (при внутренних отсылках: «К чтению…») обсуждаются некоторые трудные места текста СПИ. Предлагаемые чтения этих мест имеют определенное значение в общем балансе аргументов за и против подлинности СПИ. Но мы предпочли вынести их в отдельное рассмотрение, поскольку аргументы, основанные на предполагаемых, а не на бесспорных чтениях, занимают в иерархии аргументов лишь второстепенное место.

Статья «О нескольких лингвистических работах противников подлинности "Слова о полку Игореве"» (при внутренних отсылках: «О противниках…») посвящена разбору ряда статей, появившихся в 1970-е – 1990-е гг. Это своего рода приложение к соответствующему разделу основной статьи, куда вынесены подробности, которые в рамках основной статьи были бы излишними.

Статья «Новейший кандидат на авторство "Слова о полку Игореве" – Йосеф Добровский» (при внутренних отсылках: «О Добровском…») посвящена разбору недавно вышедшей книги Э. Кинана, развивающей гипотезу о том, что СПИ создано Й. Добровским.

Статья «Можно ли создать "Слово о полку Игореве" путем имитации» (при внутренних отсылках: «Об имитации…») посвящена дополнительному анализу гипотезы о создании СПИ методом простой имитации реальных древних рукописей.

Параграфы, включенные в текст лишь во втором или в третьем издании, помечены добавочными буквами. В первой статье это § 13а, 14а, 14б, 14в, 35а, во второй – § 1а.

Для удобства читателя в конце книги в качестве приложения дан также сам текст СПИ.

Цитаты из СПИ приводятся по первому изданию 1800 г. (если необходимо, то с конъектурами, которые в этом случае отмечаются угловыми скобками), но без обязательного соблюдения принятых в этом издании словоделения, заглавных букв и пунктуации (подробнее см. «Аргументы…», § 6).

Для указания места цитаты внутри памятника используется нумерация «звеньев» текста, принятая в критическом издании Р. Якобсона (1948: 133–150). После цитаты ставится просто номер звена, например: Сѣдлай, брате, свои бръзыи комони (21). По номеру звена читатель легко найдет это место в приложении.

Особо подчеркнем: эта книга – не описание языка СПИ как таковое. Ее единственная задача состоит в том, чтобы изучить проблему подлинности или поддельности СПИ. Анализ языка СПИ нужен нам лишь в рамках, определяемых этой основной задачей.

Участников дискуссии о происхождении СПИ (да и просто всех имеющих свое мнение об этом вопросе) обычно называют соответственно сторонниками подлинности СПИ и сторонниками его поддельности. Но в слове «сторонник» заложена отчетливая коннотация субъективности и пристрастности, равно как презумпция неизвестности того, на чьей же стороне истина. И, к сожалению, большинство участников дискуссии вполне оправдывают эту коннотацию, будучи готовы защищать свою версию «до последней капли крови», совершенно независимо от того, что им говорят оппоненты.

Рискуя вызвать усмешку у недоверчивого читателя, я все же позволю себе сказать, что, начиная работу над данной проблемой, я не имел ни готового мнения о том, на какой стороне истина, ни желания, чтобы она оказалась именно на такой-то стороне. Проделав всю эту работу, я пришел к определенному решению – пусть не стопроцентному, но все же во много раз более вероятному, чем противоположное решение. Но даже и после этого я не хотел бы принять на себя наименование «сторонника» в том смысле, о котором сказано выше.

Автор не может не знать итогов своей работы, и ему нелегко строить изложение в точности таким же образом, как если бы он сам узнал об этих итогах лишь в конце книги. Неслучайно участники данной дискуссии почти всегда начинают с объявления своей позиции по основному вопросу (о подлинности или поддельности СПИ), после чего разбор любого частного вопроса уже строится по схеме «почему и в данном пункте объявленная с самого начала позиция верна».

Несмотря на трудность этой задачи, в основной статье настоящей книги я стремился к тому, чтобы рассматривать противостояние двух основных версий происхождения СПИ как противоборство с неизвестным исходом. В частности, переходя к разбору очередной языковой черты СПИ, я вновь взвешиваю обе основные версии, не опираясь на то, что при разборе предыдущей черты (или черт) одна из версий была признана намного более вероятной, чем другая.

Сказанное относится к основной статье («Аргументы…»). Но после того, как в заключении этой статьи конечный вывод сделан, дальнейшие статьи уже написаны с учетом этого вывода.

Приношу благодарность Е. А. Гришиной, Е. В. Падучевой, С. М. Толстой, Б. А. Успенскому и В. А. Успенскому за сделанные ими замечания; В. Л. Янину за возможность воспользоваться его экземпляром книги Зимин 1963 (полученным от автора); В. М. Живову за замечания и за возможность ознакомиться с его работой (в тот момент еще не опубликованной), содержащей критику гипотезы Э. Кинана о Й. Добровском как авторе СПИ; В. Б. Крысько за замечания и за то, что он обратил мое внимание на необходимость ближе ознакомиться с работами К. Троста, М. Хендлера и Р. Айтцетмюллера о происхождении СПИ (в некоторых случаях ниже использованы также его критические замечания по поводу этих работ); Л. А. Бассалыго за замечания и за идею оформления обложки; М. Н. Толстой за замечания и за бесценную помощь при подготовке книги к печати.

А. А. Зализняк

Лингвистические аргументы за и против подлинности «Слова о полку Игореве»

§ 1. Происхождение «Слова о полку Игореве» вот уже два столетия остается предметом дискуссии. Основной вопрос, интересующий как специалистов, так и широкую публику, состоит здесь в том, является ли оно подлинным древним сочинением или поздним сочинением, имитирующим древность.

Главная техническая проблема, которую необходимо решить для ответа на указанный основной вопрос (интересующая уже только специалистов), связана с тем, что имеются многочисленные текстуальные параллели (полные совпадения или близкие сходства), неслучайность которых находится вне сомнений, между СПИ, описывающим поход 1185 г., и Задонщиной, описывающей Куликовскую битву 1380 г. (и созданной в интервале между самой Куликовской битвой и 1470-ми годами, к которым относится ее самый ранний дошедший до нас список). Необходимо так или иначе объяснить эти параллели.

Конкурируют две основные версии: 1) о раннем создании СПИ – до Задонщины; 2) о позднем его создании – после Задонщины. В первой версии параллели между СПИ и Задонщиной, естественно, объясняются как заимствования из СПИ в текст Задонщины, во второй – наоборот. Соответственно, можно говорить о версии первичности СПИ и версии его вторичности.

Капитальный факт, не оспариваемый никем, состоит в том, что язык СПИ намного архаичнее языка Задонщины. Следовательно, если СПИ создано позднее Задонщины, то автор писал не на языке своего времени, а имитировал древний язык. Таким образом, противопоставление версий первичности и вторичности можно представить также и в следующем виде: либо СПИ написано на языке своего времени, либо его язык есть имитация языка, на несколько веков более древнего.

Если будет доказана первичность СПИ, то тем самым решается и основная проблема: СПИ должно быть признано подлинным древним произведением. Поэтому версии первичности и вторичности СПИ мы можем называть также соответственно версиями подлинности и неподлинности.

Замечание. Версия подлинности СПИ, конечно, не означает предположения о том, что до момента печатной публикации (1800 г.) дошел ни в чем не искаженный и никем не подправлявшийся первоначальный текст СПИ. Напротив, это было бы настоящим чудом. Одного лишь примера Задонщины, все списки которой полны разнообразных ошибок, достаточно, чтобы понять, каким серьезным искажениям и переделкам мог подвергаться текст в рукописной традиции. Тем самым взгляд на СПИ как на древний текст, в который на протяжении последующих веков могли вноситься какие-то редакционные изменения или вставки, не является чем-то средним между двумя основными версиями – это частный случай версии подлинности.

Если верна версия вторичности (неподлинности) СПИ, то возникает дополнительная дилемма: создавалось ли СПИ как обычное литературное произведение или с замыслом ввести общество в заблуждение относительно его происхождения, т. е. как подделка. Тем самым версия вторичности подразделяется на: а) версию о простой имитации (не предполагающей какого-либо обмана); б) версию о поддельности.

Здесь следует учитывать, что заимствования из одного сочинения в другое в разные эпохи воспринимались по-разному. Автор XIV–XV веков, включавший пассажи из более древнего сочинения в свой текст, не нарушал никаких представлений своего времени о нормах литературного творчества. Но автор, например, XVIII века, пожелавший воспеть в древнем стиле поход XII века и заимствующий при этом целые пассажи из сочинения XV века, мог восприниматься только как стилизатор, а если он не открывал своего авторства и выдавал свое сочинение за древнее, то уже как мистификатор (= фальсификатор).

Предполагаемого в рамках версии вторичности создателя СПИ (имитировавшего древний язык) мы будем называть Анонимом. Ниже этот гипотетический персонаж будет у нас постоянным действующим лицом; просим не забывать, что даже там, где о нем говорится в изъявительном наклонении, мы всё же не знаем, существовал ли он на самом деле.

Разумеется, для восстановления полной картины создания СПИ представляет интерес не только вопрос «до или после Задонщины», но также и более точное определение времени, например, XII или XIV век в версии первичности, XVI или XVIII век в версии вторичности.

Но в настоящей работе мы этими проблемами заниматься не будем. В частности, в рамках версии первичности СПИ мы не касаемся вопроса о том, к какому именно времени внутри хронологического интервала между походом 1185 г. и созданием Задонщины его предпочтительно относить. (Отметим лишь, что большинство сторонников данной версии относят создание СПИ ко времени вскоре после 1185 г.)

В рамках версии вторичности СПИ мы тоже не будем специально заниматься уточнением века. Но вопроса о простой имитации или подделке коснемся.

Несколько забегая вперед, укажем, что версия «невинной имитации» обладает в данном случае гораздо меньшим правдоподобием, чем версия поддельности. Дело в том, что, как мы вскоре увидим, объем знаний, необходимых для достижения того уровня сходства с древними текстами, которым обладает СПИ, очень велик. Поэтому крайне маловероятно, чтобы кто-либо взял на себя тот огромный труд, который необходим для овладения всем этим объемом знаний, всего лишь ради удачной стилизации.

В самом деле, стилизатору вполне достаточно, чтобы его произведение производило желаемое впечатление на публику (а для этого, к тому же, обычно бывает нужно не столько реальное сходство с подлинной древностью, сколько соответствие представлениям публики). Только мистификатор будет добиваться того, чтобы его не смогли разоблачить даже специалисты.

Соответственно, в рамках версии вторичности СПИ имеет смысл рассматривать в первую очередь именно вариант с подделкой. Если бы оказалось, что даже и этот вариант не проходит, то про вариант с «невинной имитацией» уже незачем было бы и говорить.

Почти все сторонники позднего происхождения СПИ относят предполагаемого автора СПИ к XVIII веку (и даже у́же – к концу века). Это легко объясняется культурно-историческими соображениями – состоянием русского общества, первой публикацией летописей, пробуждением интереса к древности. Для более раннего времени (XV–XVII вв.) фигура фальсификатора и в самом деле выглядит очень неправдоподобно.

Ради общности мы формально допускаем фигуру фальсификатора для любого времени между созданием Задонщины и концом XVIII в. Но реально везде, где почему-либо необходима конкретизация, мы рассматриваем вариант с сочинителем XVIII века. Наши заключения относительно предполагаемого фальсификатора XVIII в. (подытоженные в § 38) таковы, что они тем более действительны для фальсификатора более ранних веков.

Таким образом, настоящая работа посвящена в первую очередь сравнению аргументации в пользу первичности (подлинности) СПИ и в пользу его поддельности (в последнем случае с преимущественным вниманием к версии о фальсификаторе XVIII века). И ниже мы в большинстве случаев ограничиваемся тем, что вместо строгого противопоставления «первичное – вторичное» рассматриваем не исчерпывающее всех логических возможностей, но для всех практических целей достаточное противопоставление «подлинное – поддельное».

Нас будет интересовать вопрос о том, что дают особенности языка СПИ для установления его подлинности или неподлинности. При этом следует подчеркнуть, что очень многое здесь уже сделано нашими предшественниками, так что значительная часть нашей работы в сущности сводится к систематизации известного¹.

Прочих аспектов проблемы подлинности СПИ мы почти не затрагиваем и во всяком случае не позволяем себе строить на их основе какие-либо далеко идущие заключения. В частности, в настоящей статье мы не касаемся вопроса о возможности отождествления Анонима с каким-либо конкретным лицом, а из его знаний и умений рассматриваем только те, которые имеют отношение к языку СПИ.

Ограничиваясь одной лишь лингвистической проблематикой, мы, разумеется, ни в коей мере не отрицаем значения литературоведческого, исторического и культурологического аспектов данной проблемы. Но мы, во-первых, предпочитаем в данном случае не выходить за рамки своей прямой специальности, во-вторых, полагаем, что лингвистические данные, с их относительно высокой объективностью и определенностью, могут способствовать решению проблемы более эффективно, чем области, где намного шире простор для вольной игры мнений.

Исходя из того, что обсуждаемая проблема представляет интерес для достаточно широкого круга читателей, мы считаем полезным сопровождать свое изложение пояснениями, многие из которых для специалиста излишни. Лишь небольшое число лингвистических сюжетов разбирается с подробностью, требующей некоторой филологической подготовки. В тех немногих случаях, когда обсуждение выходит за рамки лингвистики, мы обычно ограничиваемся популярным изложением известного.

§ 2. Особенности дискуссии о подлинности или неподлинности «Слова о полку Игореве» связаны прежде всего с некоторой неясностью и таинственностью обстоятельств, при которых оно стало известно общественности.

СПИ было издано в 1800 г. А. И. Мусиным-Пушкиным. По сообщению последнего, оно входило в состав приобретенного им рукописного сборника. Но способ приобретения остается не совсем ясным; А. И. Мусин-Пушкин говорил об этом скупо и уклончиво. Через 12 лет после издания СПИ сборник, как обычно считают, погиб в великом московском пожаре (правда, сохранившиеся сообщения об этом носят несколько неопределенный и не вполне надежный характер).

На всех этапах изучения СПИ безусловно преобладал взгляд на него как на подлинное древнее сочинение. Поэтому перечислять сторонников этой точки зрения нет необходимости. Здесь нужно, однако, учитывать то особое обстоятельство, что в СССР в этом вопросе свободная конкуренция версий была невозможна: версия подлинности СПИ была фактически включена в число официальных научных постулатов, сомнение в которых было равнозначно политической нелояльности.

С другой стороны, с самого момента публикации СПИ и в особенности после того, как появилось сообщение о гибели рукописи, высказывались и сомнения в его подлинности. И необходимо признать, что таинственность, которой было обставлено появление этого памятника, и театральность его гибели сильно располагали и поныне продолжают располагать к априорному недоверию.

Историю скептических выступлений можно схематически представить так.

Первая волна скептиков (так называемые скептики пушкинской эпохи) появилась вскоре после публикации памятника. Это еще не научные исследования, а главным образом выражения непосредственной субъективной оценки, с обсуждением преимущественно стиля, иногда отдельных слов (см. подробное изложение в Зимин 1963, глава 8, и 2006, глава VIII; критический обзор – Якобсон 1948: 192–195).

Второй этап скептического отношения к подлинности СПИ относится к гораздо более позднему времени. Предвестники этого этапа – Л. Леже (работы 1890-х гг.) и М. И. Успенский (работы 1920-х гг.); но главным его представителем является Андре Мазон (работы 1938–1944 гг.). Основная идея Мазона: СПИ – подделка конца XVIII века (в качестве возможных авторов подозреваются А. И. Мусин-Пушкин, Н. Н. Бантыш-Каменский; позднее Мазон счел возможной также кандидатуру Иоиля Быковского, о котором см. ниже). Гипотеза Мазона подвергнута критике во многих работах; важнейшая из них – Якобсон 1948, где положения Мазона разобраны последовательно и полно и по оценке десятков филологов разных стран (см. обзор в Якобсон 1952: 388–389) в научном смысле уничтожены.

Следующий этап составляют работы А. А. Зимина (1960-е гг., с продолжением до 1980 г. и итоговой посмертной публикацией 2006 г.). Основная идея: СПИ – сочинение архимандрита Спасо-Ярославского монастыря Иоиля Быковского (1726–1798), задуманное не как фальсификат, а как стилизованное сочинение на историческую тему, которое впоследствии А. И. Мусин-Пушкин решил выдать за древнее.

Поскольку в советскую эпоху версия подлинности СПИ была превращена в идеологическую догму, концепция А. А. Зимина по приказу сверху замалчивалась: его книгу 1963 года напечатали ротапринтом в 100 экземплярах для временной выдачи участникам разгромного обсуждения с обязанностью сдать все экземпляры после обсуждения обратно в спецхран. Не было и сколько-нибудь подробных критических публикаций с конкретным разбором его положений; опубликован лишь отчет об указанном обсуждении. Наиболее полный зарубежный критический разбор гипотезы А. А. Зимина – Якобсон 1966.

Еще более поздний этап (1970-е – 1990-е гг.) составляют работы К. Троста, М. Хендлера, Р. Айтцетмюллера и некоторых других. К. Тростом выдвинута версия о том, что СПИ принадлежит перу Н. М. Карамзина. Эта группа работ рассмотрена в настоящей книге в статье «О противниках…».

Наконец, в самые последние годы появилась версия Эдварда Кинана, согласно которой СПИ – это подделка, осуществленная знаменитым чешским лингвистом, основателем сравнительной грамматики славянских языков Йосефом Добровским (1753–1829). Эта версия рассмотрена в настоящей книге в статье «О Добровском…».

В ходе этой контроверзы выяснилось, что в вопросе о подлинности СПИ имеется заметное различие между лингвистами, с одной стороны, и литературоведами и историками, с другой. А. В. Исаченко (1941: 34–35) писал: «Именно со стороны языковедов никогда не высказывалось ни малейших сомнений в подлинности, т. е. в древности этого памятника. Серьезные сомнения высказывались исключительно филологами, заинтересованными главным образом литературно-исторической стороной вопроса, начиная со скептиков пушкинских времен и кончая современными французскими "иконокластами", по выражению А. Мазона». В 1941 г. А. В. Исаченко мог знать только о первых двух «волнах» скептиков; примечательно, однако, что его наблюдение в значительной мере сохранило силу и в дальнейшем: так, А. А. Зимин и Э. Кинан – историки, а не лингвисты; лингвистов же в лагере скептиков и поныне совсем мало.

Почему дискуссия о подлинности «Слова о полку Игореве» тянется так долго

§ 3. Почему же все-таки дискуссия о подлинности или поддельности СПИ приобрела характер вечной проблемы, превратившись в глазах многих в образец безнадежного словопрения, которое уже никогда не кончится чьей-либо научной победой?

Мы полагаем, что этому способствовали следующие основные факторы.

1. Нелингвисты совершенно не осознают мощности языка как механизма, а именно, количества и степени сложности правил, которые надо соблюсти, чтобы получить правильный текст. Легкость, с которой человек производит устные и письменные тексты на родном языке, лишает его возможности поверить в истинные масштабы той информации, которой он при этом бессознательно оперирует. Особенно доверчиво относятся к мысли о том, что некто засел за книги и научился говорить и писать на иностранном языке «как на родном», те, кто ни одним иностранным языком активно не владеет. Люди верят бойким журналистским рассказам о том, как способного русского паренька поучили в разведшколе немецкому языку, забросили в немецкий тыл и там он успешно выдавал себя за немца.

Поэтому рассказ о том, что кто-то написал безупречный длинный текст на чужом языке (или на своем, но тысячелетней давности), далекими от лингвистики людьми не воспринимается как рассказ о подвиге или чуде. Они скорее возьмутся обсуждать вопрос о том, зачем это могло автору понадобиться, чем то, как ему это удалось. Они вполне готовы допустить, например, что это было сделано между делом, в качестве озорной шутки.

Между тем как раз люди, профессионально связанные с иностранными языками, знают, какое это редчайшее чудо – человек, изучавший иностранный язык не с детства и не в условиях долголетней жизни в соответствующей стране и тем не менее достигший того, чтобы природные носители не распознавали в нем иностранца и чтобы в написанном им длинном тексте даже строгие критики не находили никаких огрехов, выдающих иностранца. Речь ведь идет не о простых вещах, вроде того, чтобы помнить, как будет «хлеб» или «ходить» или как образуется прошедшее время от такого-то глагола, а о деталях несравненно более тонких и, главное, чрезвычайно многочисленных.

Древнерусский язык – тот же иностранный. И ситуация именно такова, что никто не знает его с детства и не может пожить в стране, где на нем говорят. Единственное облегчение для имитатора здесь в том, что и другие тоже знают этот язык несовершенно. В роли экзаменаторов здесь оказываются уже не природные носители, а профессионалы, глубоко изучившие совокупность имеющихся текстов. Но есть и лишняя трудность по сравнению с живым языком: могут найтись новые древнерусские тексты (как это реально случилось, скажем, с берестяными грамотами), и на их материале могут открыться дополнительные языковые закономерности, которые невозможно было выявить на прежнем ограниченном материале, – и тогда имитация, основанная на прежнем материале, на новом уровне знаний окажется неудовлетворительной.

Самый знаменитый пример подделки древних славянских рукописей принадлежит видному деятелю чешского национального возрождения Вацлаву Ганке (1791–1861). Ученик Й. Добровского и В. Копитара, Ганка обладал очень высокой для своего времени славистической квалификацией и был необыкновенно начитан в древних рукописях. Благодаря этому его подделки – так наз. Краледворская и Зеленогорская рукописи – были действительно столь успешны, что очень долго принимались за подлинные. Но все же, когда Я. Гебауэр подверг эти сочинения тщательному высокопрофессиональному лингвистическому контролю, факт подделки выявился с полной неумолимостью. Обнаружились отклонения от норм древнечешской орфографии; слова, взятые из русского языка с ошибками в фонетическом «пересчете» с русского на древнечешский; синтаксические кальки с современного немецкого; чешские слова, употребленные в значении, которое развилось у них только в позднюю эпоху, и др. В общей сложности на 6000 слов, содержащихся в этих двух рукописях, Ганка допустил около 1000 отклонений от того, что реально наблюдается в подлинных древнечешских рукописях (подробнее см. Якобсон 1948: 220–223).

Этот пример дает достаточно ясное представление о том, как высоко лежит тот порог, которого должен достичь имитатор, пусть даже великолепно подготовленный, чтобы не на время, а навсегда обмануть своих будущих критиков-лингвистов.

Между тем многие участники дискуссии, в особенности литературоведы и историки, подозревая то или иное лицо в мистификации, с поразительной наивностью допускают, что уж с этой-то стороной дела их кандидат должен был справиться. Вот, например, как Зимин представляет себе основную задачу сочинителя СПИ: «Только человек, прошедший длительную школу риторики и пиитики, мог так легко использовать словарный материал древних литературных памятников для создания совершенно индивидуального и ни с чем несравнимого произведения поэтического искусства» (1963: 394; 2006: 332). Суметь использовать словарный материал – вот, оказывается, и вся проблема. И задавшись вопросом, «мог ли обладать писатель, живший, скажем, во второй половине XVIII века, филологическими познаниями, необходимыми для составления такого произведения» (1963: 292; почти так же в 2006: 257), Зимин в конечном счете использует в качестве ответа на этот вопрос следующую цитату из М. Н. Тихомирова: «Вообще нельзя представлять себе Москву XVIII века какой-то пустыней, где не было образованных людей» (1963: 338; 2006: 301).

Ниже мы рассмотрим более конкретно вопрос о том, какой именно степенью образованности должен был обладать «образованный человек», чтобы успешно решить такую задачу.

2. Другая причина затяжного характера дискуссии – малая доказательная сила большинства используемых в дискуссии аргументов. В громаде опубликованных работ выдвинуты сотни разнообразных соображений, которые с некоторой степенью вероятности говорят в пользу отстаиваемой данным автором версии. Но очень часто из предъявленного факта решительно ничего не вытекает с обязательностью, и даже, если взглянуть на тот же самый факт чуть иначе, он начинает выглядеть как свидетельство в пользу противоположной версии. Поэтому, как это ни поразительно, сторонники противоположных точек зрения нередко ссылаются на одни и те же факты. Вот некоторые примеры.

СПИ обнаруживает несомненную связь с русским, украинским и белорусским народным творчеством. И вот мы видим, что этот факт активно используется обеими партиями. Для одних это говорит о том, что фальсификатор мог все, что нужно, взять просто из современного ему фольклора, не углубляясь в многочисленные древние рукописи. Для их противников это, напротив, говорит о том, что произведение древнее, поскольку фольклор отражает очень древний пласт мифологии и словесного творчества.

В СПИ есть некоторое число «темных мест». И снова: для одних это свидетельство того, что Аноним кое-где не справился с трудным делом сочинения по-древнерусски (ср. «malhabileté de l'auteur à manier le langage ancien» [Мазон 1940: 46]); для других – свидетельство того, что произведение подлинное, потому что фальсификатору незачем было бы портить у публики впечатление, подбавляя в текст абракадабру.

Нередко авторы не замечают, что их аргументация построена по беспроигрышной схеме, в которую одинаково хорошо подходит и некий факт, и его прямая противоположность. Например, сторонник поддельности СПИ отмечает в его тексте необычное слово. Если этого слова нет ни в одном древнерусском памятнике, значит, фальсификатор его просто выдумал. Но если оно все-таки нашлось в каком-то памятнике, то еще проще – значит, именно оттуда он его и взял. И поддельность в обоих случаях подтвердилась. О методе Мазона Якобсон замечает (1948: 269): «Если "ясному" пассажу Слова соответствует "темное место" Задонщины, то это для Мазона лишнее доказательство не в пользу Слова. Но если более "темным" кажется Слово, это уже прямое свидетельство против него».

Вот особенно наглядный пример. Два сторонника поддельности СПИ – К. Трост и М. Хендлер – большое внимание уделяют вопросу о церковнославянских элементах СПИ. По Тросту (1974: 140), в СПИ таких элементов крайне мало, и этим себя выдал сочинитель СПИ Карамзин, который отстаивал тезис, что у русского языка нет никакой органической связи с церковнославянским, и хотел с помощью сочиненного им СПИ показать русскому обществу, что это было верно уже и для эпохи Нестора. По Хендлеру (1977: 129, 159), употребление глагольных времен (и ряд других черт) в СПИ носит отчетливо церковнославянский характер, тесно сближая его с агиографической литературой, что́ и выдает неподлинность СПИ, поскольку светское сочинение светского автора такого характера иметь не должно было.

Вообще именно у сторонников поддельности СПИ особенно заметен разнобой аргументов. Чуть ли не у каждого из них свой кандидат на авторство СПИ; тем самым почти каждый новый носитель этой идеи, выступающий на арену, в той или иной степени дезавуирует утверждения своих предшественников. В подтверждение своей идеи А. Мазон находит в СПИ галлицизмы, К. Трост – германизмы, Р. Айтцетмюллер – полонизмы, Э. Кинан – богемизмы. Хорошей иллюстрацией здесь может служить, например, сводка расхождений между А. А. Зиминым и Э. Кинаном, приведенная ниже в статье «О Добровском…», § 13.

Вот также пример из несколько иной сферы. Известно, что граф А. И. Мусин-Пушкин долгое время вообще не отвечал на настойчивые письма молодого историка К. Ф. Калайдовича, просившего его подробно описать обстоятельства приобретения рукописи СПИ. Для Зимина это аргумент в пользу того, что Мусин-Пушкин старался скрыть обстоятельства фальсификации. Действительно, причина могла быть именно такова; но решительно никакой обязательности в этом нет. Столь же легко допустить, например, что Мусин-Пушкин не желал оглашения этих подробностей потому, что тут были какие-то деликатные моменты финансового или юридического свойства, или просто обер-прокурор Синода, старый екатерининский вельможа, считал ниже своего достоинства отвечать дерзкому в своей настойчивости молодому человеку.

И многие работы представляют собой в сущности собрания именно таких аргументов – до какой-то степени вероятных, но ни к чему не обязывающих. И ничего удивительного, что противная сторона может подобрать примерно такие же аргументы в пользу противоположной версии. Читателю же остается только пожать плечами и отвернуться.

Можно лишь поражаться тому, как мало иногда бывает нужно, чтобы построить чрезвычайно далеко идущую гипотезу. Так, Зимин объявляет Иоиля Быковского автором СПИ, имея в своем распоряжении только сведение (причем даже не вполне надежное) о том, что сборник, содержавший СПИ, Мусин-Пушкин приобрел именно у него, что Иоиль имел склонность к сочинению виршей и что он происходил из Белоруссии и учился в Киеве, следовательно, мог быть знаком с белорусским и украинским фольклором. Признавая, что никакого таланта в заурядных виршах Быковского не чувствуется, Зимин считает возможным обойти это препятствие для своей гипотезы так (1963: 352): «Дар художественной стилизации может сочетаться с творческой беспомощностью при создании вполне самостоятельных произведений».

Нередко далеко идущие выводы делаются на основе аргументов, которые имеют не непосредственный, а условный характер: эти аргументы верны лишь при условии, что принята точка зрения автора на некоторую другую проблему (скажем, на интерпретацию спорного места текста или на хронологию определенного фонетического или морфологического изменения) – при том, что эта точка зрения может быть далеко не общепризнанной.

Более того, многие участники дискуссии проявляют преимущественный интерес именно к «темным местам» СПИ и иногда даже прямо провозглашают идею, что как раз «темные места», будучи разгаданы, и принесут нам важнейшие доказательства подлинности (или, напротив, поддельности) текста. Они предлагают для таких мест свое решение – иногда более или менее вероятное, иногда абсолютно произвольное и субъективное, но непременно подтверждающее позицию автора в вопросе о подлинности или поддельности. Такие решения почти никогда не получают всеобщего признания и обычно лишь пополняют фонд альтернативных интерпретаций. И это неудивительно, поскольку простых и самоочевидных решений для таких мест нет: если бы они были, их бы уже давно нашли, и место бы не считалось темным.

Понятно, что аргументы этого рода имеют совершенно иной статус, чем те, которые опираются на бесспорные факты: подобная «двухэтажная» конструкция не имеет никакой силы в глазах противников, поскольку они отказываются соглашаться с ней уже на уровне «первого этажа».

Убедительность многих работ страдает также от того, что их авторы неспособны ограничиться в защите своей версии одними лишь надежными утверждениями. Очень часто автор идет дальше и добавляет к ним также менее надежные и даже просто сомнительные. Ему самому в его страстной вере они представляются столь же очевидными и непреложными; и он не замечает, как переходит порог убедительности для читателя. После этого противникам уже легко ухватиться за одни лишь эти спорные утверждения и, показав их шаткость, получить психологическую возможность относиться без всякого почтения уже и ко всем прочим утверждениям данного автора.

Излишняя страстность (которой чаще грешат защитники подлинности СПИ) тоже не способствует убедительности. Она превращает дискуссию в бой, а в бою, во-первых, можно пользоваться уже любым попавшим под руку оружием, во-вторых, нельзя слушать никаких доводов противника, пусть даже самых резонных.

Особенно обескураживающе для постороннего читателя выглядят некоторые споры в литературоведческой сфере. Так, множество авторов твердят нам: «СПИ – гениальное литературное произведение». А с другой стороны мы читаем у Мазона: «бессвязное и посредственное» (incohérent et mé́diocre). Напротив, Задонщину, которую большинство исследователей оценивает в литературном отношении не слишком высоко, Мазон объявляет шедевром.

Тот же Мазон заявляет, что СПИ – это явное подражание Оссиану. Якобсон отвечает ему, что СПИ не имеет ничего общего с духом Оссиана, кроме разве что некоторых мрачных картин природы. По утверждению Мазона, совпадение фразы из СПИ с припиской к псковскому Апостолу 1307 г. не имеет никакой доказательной силы, потому что, например, отрезок сѣяшется и растяшеть усобицами ('засевалась и прорастала усобицами') – это лишь банальное общее место. Якобсон отвечает, что это не общее место, а одна из оригинальнейших фраз в древнерусской литературе, не повторяющаяся более нигде.

Нетрудно понять, что у непредвзятого читателя перед лицом столь противоположных оценок возникает просто общее неуважение к той сфере, где состояние знаний допускает дискуссию такого вида. Люди негуманитарных профессий нередко даже склонны заключать из подобных ситуаций, что гуманитарные занятия вообще не заслуживают названия науки.

3. Дискуссия о подлинности или поддельности СПИ в значительной степени построена по принципу разговора глухих: в большом числе работ аргументы противоположной стороны вообще не упоминаются или упоминаются без всякого разбора мельком, в пренебрежительной тональности, которая как бы освобождает от необходимости всерьез полемизировать. Некоторые авторы прямо провозглашают окончательность достигнутой ими истины. Например, Р. Айтцетмюллер не боится использовать для этого такие определения, как «неопровержимо» (см. подробнее ниже, «О противниках…», § 1). Якобсон, который дал себе труд последовательно разобрать все утверждения своего оппонента Мазона, – яркое исключение на фоне множества других участников этой дискуссии.

От большинства работ на тему подлинности или неподлинности СПИ у читателя остается ощущение, что автор сперва с помощью некоей глобальной интуиции пришел к выводу о том, какая из двух версий верна, а затем уже подбирал как можно большее количество фактов и фактиков, которые служат на пользу этой версии. Впрочем, не редкость и прямые заявления о том, что подлинность (или, напротив, поддельность) СПИ чувствуется по всему с первого же мгновения. Таким образом, при всей ценности интуиции как инструмента познания, приходится признать, что в данном случае она открывает одним одно решение с такой же ясностью, как другим противоположное.

Но даже там, где автор ссылается не на интуицию, а на логические выводы, чаще всего работа строится (иногда явно, чаще неявно) по следующей схеме: «Я принимаю такую-то из двух противоборствующих версий. И далее я продемонстрирую, как много фактов, требующих объяснения, получает при этой версии хорошее объяснение».

Допустимо ли такое логическое построение? Да, допустимо. Но только рассуждение по этой схеме не достигает своей цели (доказательства правильности выбранной версии), пока не показано, что выбранная версия успешно справляется также с фактами, на которые опирается аргументация противоположной стороны. А когда этого нет, то ничто не мешает появиться работе сторонника противоположной версии, построенной ровно по такой же схеме.

4. Очень существенную роль в том ощущении тупика и отсутствия какого-либо объективного решения, которое сопряжено в общественном сознании с проблемой подлинности «Слова о полку Игореве», играет то, что эта проблема давно перестала быть чисто научной и густо обросла ненаучными обертонами и политическими коннотациями.

Как уже отмечено выше, в советскую эпоху версия подлинности СПИ была превращена в СССР в идеологическую догму. И для российского общества чрезвычайно существенно то, что эта версия была (и продолжает быть) официальной, а версия поддельности СПИ – крамольной. В силу традиционных свойств русской интеллигенции это обстоятельство делает для нее крайне малоприятной поддержку первой и психологически привлекательной поддержку второй. А устойчивый и отнюдь еще не изжитый советский комплекс уверенности в том, что нас всегда во всем обманывали, делает версию поддельности СПИ привлекательной не только для интеллигенции, но и для гораздо более широкого круга российских людей.

Сама тональность большинства работ советского периода по «Слову о полку Игореве» такова, что читателю (и тогдашнему, и нынешнему) трудно воспринять их иначе как пропагандистские сочинения, созданные для внушения заранее заданной идеи. Естественной реакцией на все, что преподносится в такой тональности, является психологическое сопротивление. Отчетливо отрицательное впечатление производят, в частности, фразы типа «из этого следует, что СПИ подлинно», повторяемые как рефрен после каждого существенного или несущественного наблюдения и очень часто там, где логически ничего не следует.

И, конечно, убийственную роль для репутации этих работ у читателей играет лежащее на них клеймо советской цензуры, которая практически не допускала прямого цитирования А. Мазона или А. А. Зимина. Бесчисленные страстные доказательства подлинности Слова подразумевали наличие некоего коварного врага, который стремится обесчестить эту гордость советского народа и о котором по советской традиции читателю не положено было знать сверх этого почти ничего; даже имена врагов предпочтительно было заменять безличным «скептики». А уже по другой, но тоже политической причине читателю не положено было знать и о работах Р. Якобсона, активнейшего противника «скептиков».

Справедливость требует отметить, что политизированное отношение к вопросу о подлинности или неподлинности СПИ было характерно не только для СССР, но и для эмигрантских кругов на Западе. «Патриотическая» окраска большинства выступлений в защиту подлинности СПИ в глазах стороннего читателя вычиталась из их собственно научной ценности.

5. Стоит добавить к этому, что даже независимо от политических обертонов сама идея талантливой мистификации обладает известной привлекательностью. В самом деле, насколько живее и интереснее версия, по которой перед нами некая масштабная игра, а не просто еще одна единица хранения, долежавшая до великого московского пожара. Соблазнительна также мысль о том, какое количество почтенных специалистов оказывается в дураках, вот уже двести лет глубокомысленно наводя науку на чью-то озорную шутку. Ср. поразительно широкий успех в определенных кругах российского общества, который получила теория А. Т. Фоменко, провозглашающая подделку не просто одного какого-то сочинения, а тысяч документов и сочинений, на которых основаны наши представления о мировой истории.

§ 4. Такова в общих чертах та малосимпатичная картина, которая сложилась за двести лет дискуссии и которая побуждает часть ученых просто сторониться данной проблемы, как потерявшей собственно научный характер.

Дискуссия о СПИ заставляет задуматься о способе аргументации в гуманитарных науках вообще. Вот, например, перед читателем книга Якобсона (1948). В ней предъявлено такое множество аргументов в пользу подлинности СПИ – с какой стороны на это произведение ни взглянуть, – что читателю уже кажутся излишними долгие разговоры: все ясно! Но если после этого у него в руках оказывается, скажем, книга Кинана (2003), то там он находит такое же множество аргументов в пользу поддельности СПИ, изложенных с таким же напором, и тоже получается, что все ясно.

Но ведь кто бы из них ни был прав, другой-то неправ! А ведь и у него бездна аргументов – от маленьких до таких, которые он считает неотразимыми!

Как такое вообще возможно? Ответ ясен: безусловное большинство фигурирующих в дискуссии аргументов носит не абсолютный характер, а использует лишь одну из возможностей объяснения того или иного факта. И увы, показывает, как легко гуманитарий поддается соблазну истолковать в пользу своей гипотезы даже самые незначительные и логически ни к чему не обязывающие обстоятельства дела. А потом тот же эффект происходит в восприятии читателя: вот уже десятое, тридцатое, сотое маленькое подтверждение развиваемой автором идеи. Конечно, каждое в отдельности подтверждение легонькое и, если вдуматься, необязательное. Но их так много! Значит, идея верна: не может же быть, чтобы из такого великого множества аргументов все оказались недействительными. Однако же достаточно вспомнить об описанном выше противостоянии, и становится ясно: к сожалению, может!

Таким образом, степень прочности аргументов должна рассматриваться как несопоставимо более важный признак, чем их количество.

Что же делать, чтобы попытаться вырваться из этой дурной бесконечности?

Очевидно, необходимо отказаться от рассуждений в рамках только одной из двух основных версий и рассматривать любые факты сразу с двух противоположных точек зрения. И, конечно, отказаться от любых интуитивных и эмоциональных оценок и от риторического напора.

А при оценке любых аргументов считать самой важной их характеристикой степень надежности.

Ниже мы везде рассматриваем в первую очередь аргументы, основанные на общепризнанных фактах, а те, которые основаны лишь на предположениях (пусть даже правдоподобных), в особенности на одном из нескольких конкурирующих предположений, относим к более низкой категории. И как самые слабые расцениваются аргументы, основанные на конъектурах; они могут даже вообще не приниматься во внимание.

А те случаи, где нам все же хотелось бы предложить свои собственные интерпретации некоторых мест СПИ, мы вынесли в отдельную статью («К чтению…») – с тем, чтобы не строить на их основании выводов общего характера.

Задачи, стоящие перед имитатором древнего текста

§ 5. Для нашего разбора полезно вначале бросить общий взгляд на работу древнего сочинителя и работу имитатора. Испытываемые ими трудности – совершенно разного масштаба. И тот и другой совершает труд литературного сочинительства. Но у обычного сочинителя его задача этим и ограничивается, а имитатор должен еще откуда-то узнать и принять во внимание множество элементов информации, которые сочинителю даны без всякого труда, – он знает их просто из своей текущей жизни. Пример: у сочинителя нет опасности вставить в свой текст цитату из автора, который еще не родился, или слово, которого в его время в языке еще нет; а имитатор от подобных ошибок совершенно не гарантирован. Его может уберечь от этого только точное знание; и таких элементов знания ему необходимо огромное количество. У сочинителя XII века нет ровно никакой заслуги в том, что он написал свое сочинение языком этого века, с диалектными особенностями той области, откуда он был родом, с орфографией, принятой в его время в той среде, к которой он принадлежал, и т. д. Но имитатор, который хочет достичь того же результата через несколько веков, должен каким-то образом узнать и ни в какой момент не упускать из виду сотни вещей, о которых сочинитель никогда даже не задумывался.

Отметим еще одно важное для нас обстоятельство. Очень сильно различаются по трудности имитация единичных фактов и имитация системных фактов. Например, изображая деревенскую речь, имитатор может вставлять время от времени несколько запомненных им словечек вроде давеча или намедни – это довольно просто. Гораздо сложнее правильно воспроизвести некоторое системное явление, скажем, яканье. Имитатор произнесет (или напишет) бяда, дяревня, но он вполне может вставить в свою речь и пясать вместо писать, а это уже неверно: и в действительности не участвует в яканье. Подобные ошибки сплошь и рядом встречаются в литературных имитациях деревенской речи. Для непрофессионального читателя, впрочем, они не имеют значения, и на этом уровне можно считать, что имитатор достиг своей цели, т. е. определенной стилизации. Но если бы дело все-таки дошло до лингвистического контроля, то поддельность выяснилась бы мгновенно.

Вот яркий пример такого рода из творчества писателя, который по всемирному признанию обладал безмерной силой интуиции, – Федора Михайловича Достоевского. В романе «Братья Карамазовы» выведен среди прочих персонажей суровый монах-постник отец Ферапонт. Про него автор говорит, что он сильно окал («говорил с сильным ударением на о», как выражается Достоевский). А немного далее мы читаем: «А грузди? – спросил вдруг отец Ферапонт, произнося букву г придыхательно, почти как хер». (Ясно, что таким образом здесь описано фрикативное [ɣ].)

Достоевский несомненно хотел показать читателю, что отец Ферапонт происходит из крестьян и необразован. Однако же в изображении речи Ферапонта он допустил прямую лингвистическую ошибку: оканье – черта северновеликорусская, а произнесение буквы г как [ɣ] – черта южновеликорусская. Тем самым у русского человека вместе они не соединяются – именно так говорящего Ферапонта в действительности быть не могло.

Конечно, для художественного произведения такая деталь – это всего лишь небольшая неточность, обычному читателю незаметная. Но если бы кто-то вздумал сочинить речь от лица крестьянина и выдать ее за подлинную, а при этом допустил бы ту же ошибку, что у Достоевского, то лингвист сразу же понял бы, что перед ним подделка.

Этот пример наглядно показывает, как мало шансов у имитатора, даже при большом таланте, достичь полного успеха в имитации текста на чужом диалекте, если речь идет не о том, чтобы произвести желаемое впечатление на публику, а о том, чтобы пройти профессиональный лингвистический контроль.

Такое же положение и с имитацией древнего текста. Легче всего вставить в текст взятые из подлинных памятников необычные слова. Их можно набрать, даже не утруждая себя сплошным чтением объемистых летописей и т. п., – достаточно сделать выписки при просмотре. Совсем иное дело, когда требуется воспроизвести некоторую грамматическую закономерность, реализованную в выбранном памятнике, скажем, установить, по каким правилам в нем распределены комплексы типа слышалъ еси и типа еси слышалъ, и соблюсти эти правила в поддельном тексте. Здесь уже недостаточно не только беглого просмотра, но даже и полного прочтения памятника – необходимо провести специальное его исследование с данной точки зрения. Количество требуемого труда тут совершенно несопоставимо с заимствованием единичного слова.

Заметим, что с этой точки зрения позиция почти всех сторонников поддельности СПИ имеет следующую серьезнейшую слабость: в вопросах языка они ограничиваются только лексикой. И потому с легкой душой утверждают, что со стороны языка у Анонима не было особых проблем, так как все использованные им необычные древнерусские слова он мог взять из таких-то памятников.

Ниже мы стремимся уделять основное внимание тем аспектам языка, где как раз наиболее полно проявляется системность, – грамматике и фонетике.

В настоящее время усилиями большого числа исследователей язык СПИ изучен уже достаточно подробно. Общий вывод этих исследований таков: язык СПИ – правильный древнерусский XI–XII веков, на который наложены орфографические, фонетические (отчасти также морфологические) особенности, свойственные писцам XV–XVI веков вообще и писцам северо-запада восточнославянской зоны в частности.

В версии подлинности СПИ эта картина объясняется без всяких затруднений: текст СПИ был создан в конце XII – начале XIII века и переписан где-то на северо-западе в XV или XVI веке. Проблема состоит в том, можно ли получить правдоподобное объяснение этой картины также и в рамках версии поддельности СПИ.

Если Аноним вообще существовал, то он безусловно стремился к тому, чтобы его произведение было принято за подлинное. Он хотел внушить читателям и будущим исследователям, что это произведение XII века, переписанное (с некоторыми искажениями) в XV или XVI веке.

Что касается тезиса Зимина о том, что автор не собирался никого обманывать², то, как уже указано в § 1, такая версия невероятна: в этом случае огромные усилия, положенные им на то, чтобы изучить и правдоподобно имитировать не только язык XII века, но также и орфографические, фонетические и морфологические эффекты, которые должны были возникнуть под пером переписчика XV или XVI века, нельзя объяснить уже ничем, кроме прямых психических повреждений. Эту версию можно в дальнейшем уже более не принимать во внимание.

При создании фальсификата перед Анонимом стояло по крайней мере две разных задачи: литературная и лингвистическая.

Литературная часть задачи Анонима состояла в том, чтобы из материала Задонщины и летописного рассказа о походе 1185 г. (взятого в основном из Ипатьевской летописи) создать литературное произведение, которое общество примет за древнее. Эта сторона проблемы более всего и обсуждалась литературоведами обоих лагерей. С нашей точки зрения, в этой сфере имеется целый ряд надежных и чрезвычайно показательных фактов, ведущих к тем же выводам, что и лингвистические аргументы, разбираемые ниже. Но, как уже указано, в настоящей работе мы не касаемся этой стороны дела, а ограничиваемся только лингвистической проблематикой.

Лингвистическая часть задачи Анонима, очевидно, должна была состоять в следующем:

1) создать текст, удовлетворяющий грамматическим и лексическим нормам языка XII века;

2) сымитировать эффекты орфографического, фонетического, морфологического и иного характера (включая ошибки), которыми обычно сопровождалось копирование древнего текста переписчиком XV–XVI века;

3) сымитировать диалектные эффекты, характерные для северо-западных писцов данного времени.

Мы знаем теперь, что эти конкретные лингвистические задачи решены в тексте СПИ в целом очень хорошо. Так что не может быть и речи о том, чтобы Аноним решал их наугад, придумывая недостающие грамматические и лексические звенья просто из головы. Он безусловно должен был обладать в этих вопросах вполне достоверными сведениями.

Откуда он мог почерпнуть такие сведения?

Мыслимых путей только два: а) из грамматик и словарей; б) из собственных наблюдений над древними рукописями (или их изданиями), а также над современными славянскими языками и их народными говорами.

Первый путь в конце XVIII века (не говоря уже о более раннем времени) был в отношении грамматик предельно ограничен (см. об этом Исаченко 1941), а в отношении словарей еще практически закрыт: десятки слов, использованных в СПИ, не фигурируют ни в каких словарях того времени.

Но изучение древних рукописей, равно как изучение славянских языков и их говоров, в принципе было возможно – хотя, конечно, Аноним находился в этом отношении перед лицом ситуации, неизмеримо более трудной, чем теперь, когда и в то и в другое уже вложен труд сотен и тысяч исследователей и результаты их труда так или иначе опубликованы.

Все сказанное выше, казалось бы, уже само по себе подводит лингвиста к выводу о том, что версия поддельности СПИ крайне неправдоподобна. Но мы все же не будем на основе одних лишь общих соображений отрицать возможность успеха Анонима в его предполагаемой деятельности, а попытаемся внимательно и непредвзято рассмотреть возникающие в связи с этой проблемой конкретные лингвистические сюжеты.

Последующий разбор строится в основном в порядке названных выше лингвистических задач, которые должны были стоять перед Анонимом.

Общие сведения о рассматриваемых памятниках

§ 6. Лингвистический анализ СПИ следует предварить некоторыми замечаниями о его списках. Наши нынешние источники – первое издание, т. е. издание А. И. Мусина-Пушкина 1800 г. (условное обозначение П.), рукописная копия, изготовленная в 1795–1796 гг. для Екатерины II (Е.), выписки А. Ф. Малиновского (М.) и выписки Н. М. Карамзина (К.) – имеют между собой много мелких расхождений (согласно СССПИ, в 591 точке), в подавляющем большинстве случаев касающихся, правда, лишь орфографии. Из сравнения этих списков некоторые отличия погибшей рукописи от публикации ныне ясны. Так, в рукописи скорее всего вообще не было буквы i, не различались и и й, предлог и приставка 'от' почти наверное записывались в виде , в начале слова, вероятно, писалось , а не о, встречалось (а может быть, даже было последовательно проведено) написание оу и несомненно присутствовали выносные буквы и написания под титлом. В публикации написания с выносными буквами и под титлом раскрыты – к сожалению, в соответствии с не очень высоким уровнем знаний издателя и с его не слишком скрупулезным отношением к деталям орфографии оригинала. Скажем, рассоушѧс (так в М.) передано в издании как рассушясь. Между тем выносное с здесь почти наверное заменяло сѧ, а не сь (последнее в аористах выступало крайне редко). Это значит, что различию ся и -сь, а также, например, различию -ть и тъ, -мь и -мъ, же и жъ и т. п., в публикации СПИ (равно как и в других его списках) непосредственно доверять нельзя. Конечно, определенные заключения об орфографии рукописи все же возможны, но лишь через призму сравнительного анализа разных списков.

Как уже указано в начале работы, цитаты из СПИ в принципе приводятся по первому изданию, но без обязательного соблюдения принятых в этом издании словоделения, заглавных букв и пунктуации. При этом, однако, могут быть использованы конъектуры; они отмечаются так: добавленные буквы – круглыми скобками, исправленные – угловыми. Единичные буквы могут быть взяты не из первого издания, а из Екатерининской копии; при цитировании это специально не отмечается. При желании установить более точно, откуда взят тот или иной элемент текста, надлежит обращаться к приложению.

Буквы и и й распределяются при цитировании не в соответствии с первым изданием, а по морфологическим правилам, и это специально не отмечается.

При рассмотрении Задонщины нам потребуется обращение к следующим ее спискам: КБ – Кирилло-Белозерский список (1470-е гг.); И-1 – 1-й список Исторического музея (XVI в.); И-2 – 2-й список Исторического музея (XVI в.); У – список Ундольского (XVII в.); С – Синодальный список (XVII в.).

Раннедревнерусские черты СПИ

§ 7. Языку СПИ посвящено значительное число работ; назовем лишь немногие наиболее важные: Потебня 1914, Каринский 1916, Соболевский 1916, 1929, Петерсон 1937, Обнорский 1939, 1946, Исаченко 1941, Якобсон 1948, Булаховский 1950, Тимберлейк 1999³. Из совокупности этих работ явствует, что язык СПИ в целом вполне соответствует древнерусским нормам XI–XII вв. (если отвлечься от явлений, которые объясняются как эффекты позднейшего переписчика [или переписчиков]).

Защитники подлинности СПИ много сделали, чтобы выявить как можно более полный список таких морфологических и синтаксических явлений СПИ, которые характерны исключительно или преимущественно для раннедревнерусского периода. При этом они констатировали, что в отношении этих явлений язык СПИ гораздо архаичнее языка Задонщины (ср., в частности, Котляренко 1966).

Последнее вне всякого сомнения верно. Однако, вопреки встречающемуся во многих работах утверждению, это еще не доказывает подлинности СПИ. Такая констатация опровергает лишь ту простейшую версию, что Аноним заимствовал из Задонщины не только содержание, но и языковую форму. Это опровержение, конечно, существенно. Действительно, указанную версию ныне несомненно следует признать неверной. И ниже мы уже вообще не будем больше ее рассматривать. Но Аноним вовсе не обязательно был так прост. В принципе он мог брать из Задонщины лишь содержание того или иного пассажа и «переводить» этот пассаж на язык каких-то подлинных памятников XII века⁴. Такими памятниками могли быть, например, относящиеся к XII в. части летописей.

Итак, цель защитников подлинности СПИ еще не достигается демонстрацией того, что язык СПИ – правильный раннедревнерусский. Ведь если Аноним умел сочинить грамотный текст на языке заданной эпохи, то эта демонстрация означает всего лишь комплимент его искусству.

Чтобы достичь такого результата, Аноним, по-видимому, должен был либо а) обладать точным научным знанием грамматики и лексики языка данной эпохи (извлеченным из имеющихся описаний и словарей или достигнутым на основе собственных наблюдений), либо б) иметь очень большую начитанность в подлинных сочинениях данной эпохи и исключительные имитационные способности.

Как уже отмечено, для Анонима следует исключить возможность почерпнуть все необходимые знания из готовых грамматик и словарей. Но возможность самостоятельного научного анализа и/или имитации прочитанного в принципе остается. Как известно, есть люди, обладающие даром великолепно имитировать, скажем, речь своих знакомых или диалектную речь жителей определенной области (причем большинство из них, конечно, не сумело бы описать имитируемые идиомы в научных терминах). Существует и аналогичная способность имитировать письменный текст – например, у хороших пародистов. Поэтому теоретически не исключено, что человек с такими способностями, если он был хорошо начитан в подлинных древнерусских рукописях, мог написать текст, достаточно похожий по своим грамматическим и лексическим характеристикам на то, что он прочел.

Таким образом, необходимо не просто указать на присутствие в СПИ некоего древнего языкового явления, а установить, какими именно знаниями или умениями должен был обладать Аноним, чтобы в его тексте оказался правильно воспроизведен соответствующий эффект.

Поэтому ниже мы не будем перечислять все архаичные черты языка СПИ (тем более, что это уже почти полностью сделано в существующих работах). Наличие таких черт само собой разумеется как в версии подлинности, так и в версии поддельности СПИ. Мы остановимся только на некоторых из таких черт, которые, с нашей точки зрения, все же могут кое-что дать для интересующей нас проблемы.

Двойственное число

§ 8. Вопрос о двойственном числе в СПИ уже достаточно хорошо проанализирован с интересующей нас точки зрения (см. прежде всего Исаченко 1941 и ИГДРЯ 2001: 186–192). А. В. Исаченко показал, что:

1) употребление двойственного числа в СПИ вполне соответствует морфологическим и синтаксическим нормам древнерусского языка XII в., а немногие отклонения сходны с теми, которые наблюдаются также в других памятниках;

2) такая картина не могла быть достигнута путем подражания Задонщине, поскольку в ней двойственное число за одним исключением вообще отсутствует;

3) предполагаемый фальсификатор не располагал грамматическими описаниями, которые позволили бы ему правильно построить все словоформы двойственного числа, использованные в СПИ; на основе имевшихся в его время грамматик он получил бы, в частности, в 1-м лице двойств. ошибочное есма (добавим к указаниям Исаченко: или есва), тогда как в действительности в СПИ выступает правильное есвѣ;

4) не мог он и непосредственно извлечь все эти словоформы из опубликованных к его времени летописей и других древних памятников: большинства этих словоформ там нет; следовательно, какие-то из них он непременно должен был строить сам.

К этому разбору ныне можно добавить следующие детали.

В нарушение классических древнерусских норм в СПИ все словоформы И. дв. средн. имеют окончание -а (а не -ѣ/-и): два солнца (103); ваю храбрая сердца въ жестоцемъ харалузѣ скована, а въ буести закалена (113). В традиционных памятниках такие формы появляются лишь начиная с 3-й четверти XIII в. Но берестяные грамоты показали, что они существовали уже в XII в., ср. дъва лѣта (№ 113, 2-я пол. XII в.), 2 лкна (№ 671, то же время). Мы знаем теперь, что это очень ранняя инновация, начавшаяся на северо-западе не позднее XII в. (см. Зализняк 1993, § 22 и ДНД2, § 3.12, конец) и в дальнейшем распространившаяся и на другие зоны.

Другое обстоятельство, заслуживающее особого внимания, состоит в том, что в некоторых пассажах СПИ формы двойственного числа (ниже даны жирным шрифтом) перемежаются формами множественного (ниже подчеркнуты), например: О моя сыновчя Игорю и Всеволоде! Рано еста начала Половецкую землю мечи цвѣлити, а себѣ славы искати. Нъ нечестно одолѣсте, нечестно бо кровь поганую пролiясте (112). И далее в том же обращении к Игорю и Всеволоду: Нъ рекосте: «Myжаимѣся сами, преднюю славу сами похитимъ, а заднюю ся сами подѣлимъ!» (116). Исаченко основной причиной считает здесь начавшееся уже в XII в. расшатывание категории двойственного числа.

Однако такое объяснение не согласуется с нынешними знаниями о статусе двойственного числа в древнерусском языке XII в. (см. ИГДРЯ 2001). В действительности множественное число могло появляться в ранних текстах вместо ожидаемого двойственного прежде всего потому, что автор не всегда имеет в виду только строго своих двух адресатов: он может мыслить их вместе со всеми, кого они возглавляют (дружиной, домочадцами и т. п.). При этом переход от одной авторской позиции к другой может совершаться очень легко. Примеры этого рода отчетливо обнаруживаются в берестяных грамотах; ср. в грамоте № 644 (1-я пол. XII в., письмо Нежки к брату Завиду, с упоминанием второго брата – Нежаты): а не сестра ѧ вамо, оже тако дѣлаете, не исправит‹е› ми ничето же (множ. число в местоимении вамо и в глаголах показывает, что Нежка имеет в виду и еще каких-то членов семьи или домочадцев); в грамоте № 603 (2-я пол. XII в., письмо к Гречину и Мирославу): вы ведаета, оже ѧ тѧже не добыле; тѧжа ваша (словоформа ваша подразумевает участие еще каких-то лиц, кроме двух адресатов).

Далее, следует отметить императив 1-го лица множ. мyжаимѣся. Исаченко допускает (как и некоторые другие комментаторы), что это испорченное 1-е лицо двойств. мужаи‹в›ѣся. С нашей точки зрения, однако, для такого исправления текста СПИ нет достаточных оснований и в нем нет необходимости. Во-первых, во фразе Myжаимѣся сами, преднюю славу сами похитимъ, а заднюю ся сами подѣлимъ! не одна только эта словоформа, а все предикаты стоят во множ. числе, и это прекрасно согласуется с тем, что исполниться мужества и добыть воинскую славу должны не только два князя, но и все их воины. Во-вторых, при мyжаимѣся (как и при последующих предикатах) стоит слово сами (множ. число); это значит, что нельзя предполагать здесь замену при переписке всего лишь одной буквы в предполагаемом первоначальном мyжаивѣся, – речь может идти только о переводе всей фразы из двойственного числа в множественное. В-третьих, словоформа мyжаимѣся находит прямую аналогию в не проливаиме кръви (Синодальный список НПЛ, [1137]⁵) и еще раз а кръви не проливаиме ([1216]; в Комиссионном списке не проливаимя). Что же касается записи глагольного окончания как мѣ (вместо -ме), то она не может здесь быть препятствием, поскольку переписчик СПИ явно имел некоторую склонность к замене -е на конце слова на -ѣ: ср. звательные формы землѣ (наряду с земле), Всеволодѣ (наряду с Всеволоде), Осмомыслѣ, вѣтрѣ, И. мн. ратаевѣ (ср. дятлове), аористы высѣдѣ, утръпѣ (вместо высѣде, утръпе); фонетического различия между е и ѣ в данной позиции у него явно не было, а букву ѣ он, по-видимому, воспринимал как более престижную.

Этот конкретный пример не отменяет, конечно, того обстоятельства, что ошибки при переписке были возможны. В поздних списках с древних сочинений встречаются ошибки в употреблении двойственного числа, несомненно принадлежащие переписчику. См., например, ИГДРЯ 2001: 167 о заменах двойственного числа, стоящего в Синодальном списке НПЛ (XIII–XIV вв.), на множественное в Комиссионном списке (XV в.). То же в Ипатьевской летописи, например: и досыти ми пересерди оучинила еста (Ипат., основной список, [1148], л. 133 об.), и тако ложиста ба ([1160], л. 180) – в Хлебниковском списке XVI в. оучинили есте, ложиша.

Поэтому было бы почти невероятно, чтобы переписчик СПИ решительно нигде не ошибся в копировании древних форм двойственного числа. И действительно, некоторое число таких ошибок (впрочем, небольшое) в СПИ имеется. Так, почти наверное переписчику принадлежит множ. число в тiи бо два (88) и отецъ ихъ (88) вместо двойств. та бо два, отецъ ею; вероятно, так же следует интерпретировать лебедиными крылы (76) (вместо лебединыма крылома) и васъ (133) (вместо ваю). К числу других погрешностей при копировании форм двойств. числа следует отнести убуди (88) вместо убудиста (вероятно, не без влияния трех других убуди в предшествующих частях текста) и съ нимъ (103) вместо съ нима; возможно, еще подасть (103) (ср. также ниже о вероятной вставке слова два в тiи бо два храбрая Святъславлича).

Для любой из этих ошибок можно указать аналоги в рукописях XV–XVI веков. Ср., например: а тѣ два брата Ахматова (Уваровская летопись XV в., л. 199), где тѣ – форма множеств. числа; Iнъ же и Симонъ пристави блюсти вы́хода (Флав., 446б), где пристави – ошибка вместо двойств. числа пристависта (и действительно, в других списках здесь стоит пристависта).

Таким образом, картина употребления двойственного числа в СПИ соответствует реальному узусу XI–XII веков и реальному облику поздних списков даже в большей степени, чем полагал А. В. Исаченко.

Следует также особо отметить, что в СПИ имеется целый ряд примеров употребления двойственного числа без числительного для предметов, не обладающих природной парностью: ту ся брата разлучиста (71); уже соколома крильца припѣшали (102); молодая мѣсяца (103); о моя сыновчя (112); ваю храбрая сердца (113); вступита, господина… (129); своя бръзая комоня (191). В истории русского языка этот тип употребления двойственного числа имен исчезает раньше всех прочих. В позднедревнерусский период употребление числительного в таких сочетаниях становится практически обязательным. Заметим, что несколько примеров с числительным есть и в СПИ: тiи бо два храбрая Святъславлича (88); се бо два сокола слѣтѣста (102); два солнца помѣркоста (103); оба багряная столпа погасоста (103). Но в последних трех примерах числительное (два или оба) несет и некоторую собственную функцию, помимо дублирования двойственного числа в существительном, чем и оправдывается его присутствие. Лишь один пример: тiи бо два храбрая Святъславлича – составляет в этом смысле исключение и выглядит как позднедревнерусский: раннедревнерусская норма требовала бы здесь просто та бо храбрая Святъславлича. Но в этой фразе уже есть заведомая неправильность в виде тiи вместо та (ср. выше), и можно полагать, что вся ее начальная часть на каком-то этапе подверглась искажению (а именно, «модернизации»).

Можно отметить в СПИ и такой необычный случай употребления двойственного числа, как форма рекоста во фразе рекоста бо братъ брату: «се мое, а то мое же» (77), где выбор числа сказуемого определяется непосредственно смыслом, а не формальным согласованием со стоящим в единственном числе подлежащим (братъ). Возможно ли было такое в древнерусском? Не ошибка ли это позднего сочинителя? Оказывается, не ошибка. Вот подлинная древнерусская фраза точно такой же структуры: а Вѧчеславъ къ Изѧславу начаста ладитисѧ 'а Вячеслав и Изяслав начали договариваться друг с другом' (Ипат. [1150], л. 145).

Если попытаться подыскать среди рукописей XV–XVI вв. такие, где ситуация с двойственным числом наиболее похожа на СПИ, то хорошими кандидатами оказались бы «История Иудейской войны» Иосифа Флавия (переведенная в XI–XII вв., в списке последней трети XV в.) и Киевская летопись по Ипат. (т. е. летописные записи XII в. в списке первой четверти XV в.). И совершенно не подошли бы на эту роль тексты, сочиненные в XV–XVI вв., например, Задонщина, «Повесть о взятии Царьграда турками», «Хожение за три моря» Афанасия Никитина, любые летописные записи за сами эти века (во всех этих памятниках двойственного числа уже просто нет или почти нет), или такие сочинения, ближе стоящие к церковной традиции, как, скажем, «Повесть о Петре и Февронии» (где двойственное число есть, но употребляется бессистемно и в половине случаев неправильно).

Общий вывод Исаченко, который он делает с учетом уровня филологии XVIII века (и в молчаливом предположении, что мистификатор пользовался только опубликованными текстами): подделкой наблюдаемая в СПИ картина употребления двойственного числа быть не может.

На уровне обычного практического здравого смысла с ним нельзя не согласиться.

Остается, однако, еще тот абстрактный уровень рассуждения, когда не принимаются во внимание ограничения, связанные с практической жизнью, и не исключаются никакие предельные и маловероятные случаи – в частности, допускается, что Аноним был одарен способностями, многократно превосходящими способности обычных людей, и был готов вложить сколь угодно громадный труд в дело создания своего фальсификата. Рассуждая на этом уровне, мы должны допустить, что в принципе Аноним мог познакомиться с любой рукописью, лежащей в любом монастырском или ином хранилище (кроме разве что берестяных грамот). А если при этом он был гениальным лингвистом или гениальным имитатором, то для него не было неразрешимой проблемой овладеть на основе анализа этих рукописей (или путем их имитации) всеми теми тонкостями древнерусского двойственного числа, о которых шла речь.

Придется, конечно, допустить, что он был очень и очень не прост. Изучая рукописи, он сумел понять, что руководства ошибаются в отношении словоформ есма и есва: в древнейших рукописях он нашел на их месте есвѣ. Но если бы он всегда действовал этим методом, то неминуемо пришел бы к выводу, что двойственное число от сердце – это сердци: в главнейших древнерусских рукописях, откуда он почерпнул все остальные свои морфологические знания, это действительно именно так. Как уже отмечено выше, словоформы на -а типа сердца и солнца, которые он вставил в СПИ, встречаются только в более поздних рукописях, а из по-настоящему древних – только в берестяных грамотах. И нам придется предположить, что тут Аноним по какой-то таинственной причине решил отказаться от своей грамматической ориентации на такие памятники, как Ипат. или Лавр., и для одной грамматической формы – И. В. дв. средн. – взял в качестве образца некий более поздний памятник.

Итак, в вопросе о двойственном числе мы приходим к тому, что уже в связи с одним лишь этим частным сюжетом версия поддельности СПИ необходимым образом требует допущения гениальности его создателя.

Энклитики

§ 9. В отличие от таких традиционных объектов грамматических исследований, как двойственное число, древнерусские энклитики (т. е. безударные слова, примыкающие к предшествующему слову) привлекали сравнительно мало внимания историков языка. Даже вопрос о самом инвентаре энклитик, т. е. о том, какие именно словоформы относились в древнерусском языке к этой просодической категории, до недавнего времени был еще не решен. Например, не было известно, что энклитиками были связки есмь, еси и т. д. Не были изучены и закономерности размещения энклитик в составе древнерусской фразы. Между тем мы знаем теперь, что в этой сфере действовали очень точные синтаксические механизмы. Поэтому вопрос о том, соблюдены ли эти механизмы в СПИ, может иметь первостепенное значение для выяснения времени создания этого текста. Важные замечания по поводу энклитик в СПИ имеются в работах Якобсон 1948 и 1966; ниже этот вопрос рассматривается более полно.

Древнерусские энклитики делятся на два типа – основной и специальный. Энклитики основного типа (их большинство) в нормальном случае относятся по смыслу к фразе в целом (или, что равносильно, к сказуемому); их позиция во фразе определяется так наз. законом Вакернагеля, о котором см. ниже. Энклитики специального (или «невакернагелевского») типа относятся по смыслу к отдельному слову (но не к сказуемому); они не подчиняются закону Вакернагеля, а располагаются просто непосредственно после того слова, к которому относятся.

Закон Вакернагеля

Закон Вакернагеля в своем наиболее общем виде гласит, что в древних индоевропейских языках энклитики (основного типа) располагаются так, что они составляют конечную часть первого фонетического слова (= тактовой группы) фразы. (Если пожертвовать некоторыми деталями, то можно это сформулировать и проще: располагаются непосредственно после первого полноударного слова фразы.) Применительно к славянскому материалу см. в первую очередь Якобсон 1935.

Для точного описания действия закона Вакернагеля в конкретном языке определенной эпохи необходимо зафиксировать следующее:

1) какие именно отрезки речевой цепи являются с точки зрения закона Вакернагеля «фразами», т. е. единицами, внутри которых отыскивается первое фонетическое слово;

2) какие именно словоформы являются энклитиками основного типа (их список всегда строго ограничен и сравнительно невелик);

3) в каком порядке располагаются энклитики в цепочке из нескольких энклитик (этот порядок почти всегда бывает жестким).

В древнерусском языке закон Вакернагеля действовал; см. об этом Зализняк 1993 (раздел «Место энклитик в предложении и их порядок» = §§ 62–75), где выявлены все три указанных аспекта действия данного закона. Там же установлены (на широком древнерусском материале) так наз. ранги энклитик, т. е. номера позиций, которые занимает конкретная энклитика в случае соединения энклитик друг с другом (скажем, энклитика 2-го ранга при таком соединении всегда стоит левее энклитики 3-го ранга)¹.

Необходимо учитывать, однако, что соблюдение закона Вакернагеля было свойством живой древнерусской речи. На письме же соответствующие эффекты отражались лишь в той степени, в которой памятник приближался к живой речи (так, в берестяных грамотах они отражаются почти безупречно). Но как раз в ряде пунктов, связанных с реализацией этого закона, искусственная церковнославянская норма не совпадала с живой речью; например, по этой норме связки есмь, еси и т. д. могли трактоваться как полноударные (а не энклитические) словоформы и, соответственно, ставиться практически в любую точку фразы.

Отсюда следует, что если в некотором письменном памятнике закон Вакернагеля соблюден плохо, то это еще мало что значит: за этим может стоять как плохое владение живым языком, так и стремление следовать церковнославянским нормам. Напротив, если этот закон соблюден в памятнике хорошо, то это чрезвычайно информативно: случайно такой сложный эффект возникнуть не может, следовательно, перед нами правильное отражение действующих механизмов древнерусского языка.

§ 10. Рассмотрим теперь материал СПИ по энклитикам.

Энклитики основного типа, представленные в СПИ, таковы (их ранги указываются в соответствии с работой Зализняк 1993): ранг 1 – же (жь), 2 – ли, 3 – бо, 4 – ти (частица), 5 – бы, 6 – местоимения Д. падежа ми, ти, ны, 7 – местоимения В. падежа мя, ся, 8 – связки еси, есвѣ, еста. (Энклитика то относится к специальному типу.)

Об еще одной энклитике, которая представлена в СПИ, а именно нъ, см. отдельно в работе «О чтениях…», § 2.

Будем различать действие закона Вакернагеля: а) в основном варианте – непосредственно соответствующем данному выше определению; б) в осложненном варианте – когда в роли отрезка, в рамках которого реализуется данный закон, выступает не вся фраза целиком, а лишь та ее часть, которая стоит правее так наз. ритмико-синтаксического барьера (см. об этом понятии Зализняк 1993, § 66; примеры см. ниже, в § 11–12).

В дальнейшем разборе мы отделяем от прочих энклитику ся, поскольку ее поведение в древнерусском языке особое. Прочие энклитики (более 60 примеров) ведут себя в тексте СПИ так.

Все они, кроме еси, во всех случаях расположены в точном соответствии с законом Вакернагеля, причем в его основном варианте. Ограничимся немногими примерами: Почнемъ же, братiе… (6); Не ваю ли храбрая дружина… (128); Боянъ бо вѣщiй… (3); Тяжко ти головы кромѣ плечю (210); Аже бы ты былъ… (125); Что ми шумить, что ми звенить? (168); Оба есвѣ Святъславличя (20); Рано еста начала… (112).

Во всех случаях, когда возникает скопление энклитик, они стоят в СПИ в порядке их рангов, т. е. именно так, как требует соответствующее древнерусское правило: Луце жъ бы потяту быти… (10) (же, ранг 1 + бы, ранг 5); Начати же ся тъй пѣсни… (2) (же 1 + ся 7); Мало ли ти бяшетъ… (175) (ли 2 + ти 6); Не лѣпо ли ны бяшеть… (1) (ли 2 + ны 6).

Не подпадают под закон Вакернагеля в его основном варианте только представленные в СПИ примеры словоформы еси. Здесь, правда, нужно прежде всего вообще исключить из рассмотрения фразу О Русская земле, уже за шеломянемъ еси! ((32), (47)): в этой фразе еси – не энклитика, а полноударная словоформа со значением 'находишься'. Ср. заведомо не энклитический характер словоформы суть в значении 'имеются, находятся': Суть бо у ваю желѣзныи папорзи подъ шеломы латинскими (135).

Далее, не является нарушением нормы фраза Свѣтлое и тресвѣтлое слънце! Всѣмъ тепло и красно еси… (182), где отрезок Всѣмъ тепло и красно еси содержит два однородных именных сказуемых. В таких случаях связка и другие энклитики, относящиеся одновременно к обоим сказуемым, обычно ставятся при первом сказуемом, но могут ставиться и при втором. Вот некоторые примеры такого же положения связки, как во фразе из СПИ: а зъ Бж҃ии и твои есмь со всимъ Галичемь (Ипат. [1190], л. 231); и трезвисѧ о всемь, ко мѧкокъ и младъ єси (Жит. Андр. Юрод., С31); но и сами бо(го)лиши и буци ѥсте (там же, л. 19а).

Остаются лишь два примера, которые можно рассматривать как нарушения закона Вакернагеля (они содержатся в одном и том же пассаже из плача Ярославны и совершенно однотипны): О Днепре Словутицю! Ты пробилъ еси каменныя горы сквозѣ землю Половецкую; ты лелѣялъ еси на себѣ Святославли носады до плъку Кобякова… {178-179}.

Эти примеры допускают несколько различных объяснений.

По обычной древнерусской норме местоимение ты здесь, вообще говоря, излишне. Однако, например, в Киевской летописи (по Ипат.), с которой СПИ, как известно, обнаруживает многочисленные и явно неслучайные сходства, местоимение (зъ, ты, мы) в подобных случаях иногда все же присутствует, причем в части таких примеров положение связки – такое же, как в рассматриваемых фразах СПИ; ср. Ты мои еси ц҃ь (Ипат. [1150], л. 151б); … ты сѣлъ еси ([1174], л. 204б); Мы гости есме твои ([1150], л. 150б); Азъ Изѧславъ есмь, кзь вашь ([1151], л. 158б). Возможно, в таких случаях местоимение не опущено в связи с тем, что оно несет некоторую эмфазу, а тогда после него возможен ритмико-синтаксический барьер, которым и объясняется позиция связки. Эмфаза не исключена и во фразах из СПИ (если понимать их как 'это ты пробил…', 'это ты укачивал…').

Другая возможность состоит в том, что позиция еси в этих фразах СПИ, равно как и в аналогичных фразах из Ипат., есть просто дань церковнославянской норме, которая допускает несоблюдение закона Вакернагеля (см. об этом § 9).

Но наиболее правдоподобно предположение о том, что в первых двух примерах из СПИ словоформа ты (вообще или по крайней мере в позиции перед глаголом) принадлежит не оригиналу, а переписчику. Дело в том, что в Задонщине в соответствующих фразах словоформы ты нет или она стоит правее и тем самым закон Вакернагеля полностью соблюден: а) вообще без ты – Доне, Доне, быстрая рѣка, прорыла еси горы каменныя, течеши в землю Половецкую (список И-1, аналогично И-2 и С); Доне, Доне, быстрый Доне, прошелъ еси землю Половецкую, пробилъ еси берези хараужныя (список КБ); б) с другим положением ты – Доне, Доне, быстрая река, прорыла еси ты каменные горы и течеши в землю Половецкую (список У).

Энклитика ся

§ 11. Обратимся теперь к намного более сложному вопросу – о месте энклитики ся. Основное противопоставление здесь – препозиция ся (т. е. положение левее глагола) или его постпозиция (положение правее глагола).

В истории русского языка расположение ся во фразе проходит весьма непростую эволюцию. В общих чертах ее можно описать так.

В живом древнерусском языке XI–XII веков место ся определялось общими правилами для энклитик, т. е. законом Вакернагеля и правилами о барьерах (ограничивающих тот отрезок фразы, к которому будет применен данный закон).

Но в письменных памятниках ситуация была сложнее.

В старославянских и ранних церковнославянских памятниках закономерности расположения энклитик, свойственные живому языку, отражались лишь в очень ограниченной степени. В частности, ся в подавляющем большинстве случаев ставилось непосредственно после глагола. Например, в Мариинском евангелии сѧ в препозиции встретилось всего 32 раза, что составляет 2,7 % от общего числа сѧ, в Путятиной минее – 18 раз (2,3 %).

Максимально близкое отражение живой речи представлено в берестяных грамотах. В раннедревнерусский период (XI – начало XIII в.) на препозицию здесь приходится 50 % всех примеров сѧ. Близко к ранним берестяным грамотам стоит прямая речь светских лиц в Киевской летописи за XII в. по Ипат. (хотя здесь все же в какой-то мере сказывается эффект переписки в XV в.). Эти два источника мы ниже будем обозначать как «образцовые с точки зрения закона Вакернагеля» (сокращенно просто: «образцовые»).

Здесь необходимо обратить особое внимание на то, что Киевская летопись по Ипат. отчетливо делится в данном отношении (как и в ряде других) на два компонента, вклиненных один в другой: а) прямая речь светских лиц; б) авторская речь летописца и прямая речь церковных лиц (сюда же входят покаянные и молитвенные речи, вложенные летописцем в уста светским персонажам)⁶. Ниже мы будем называть эти два компонента просто прямой речью и авторской речью. Насколько существенно их различие, мы увидим из таблицы в § 12. Без указанного разграничения данные Киевской летописи оказались бы смазанными и малопоказательными.

Церковнославянские памятники этого периода, за немногими исключениями, обнаруживают примерно такую же картину, как в старославянских евангелиях. Так, в Мстиславовом евангелии препозиция сѧ встречается немного чаще, чем в Мариинском (ср. здесь, например, иже сѧ исказиша сами Мт. 19.2, того сѧ оубоите Лк. 12.5 при иже исказишѧ сѧ сами, того оубоите сѧ в Мариинском). Но, например, в таком памятнике русского происхождения, как Житие Феодосия, доля препозиции сѧ даже ниже, чем в старославянских евангелиях.

Берестяные грамоты, с одной стороны, и старославянские тексты (и подобные им), с другой, образуют в отношении энклитики сѧ два полюса, между которыми располагаются прочие памятники.

В позднедревнерусский период в живой речи появляется тенденция к более частой постановке ся после глагола. Ее можно интерпретировать также как тенденцию к более широкому использованию факультативных барьеров. Закон Вакернагеля еще не исчез, но сфера его применения оказывается заметно суженной. В поздних берестяных грамотах (XIII – 1-я пол. XV в.) на препозицию приходится 29 % всех примеров сѧ.

Дальнейшее развитие этой тенденции приводит к современному русскому состоянию, когда ся уже может стоять только непосредственно после глагола и неотделимо от него. Закон Вакернагеля (по крайней мере в отношении ся) уже более не действует.

В нецерковных памятниках XV века и более поздних ся уже обычно ведет себя почти так же, как в современном языке. Например, в Задонщине препозиция сѧ встретилась всего один раз (в одном списке), в «Повести о взятии Царьграда турками» – четыре раза. Лишь в некоторых памятниках этого периода (например, в «Хожении за три моря» Афанасия Никитина) следы старого состояния более значительны.

Церковнославянские памятники сохраняют прежнюю традицию, т. е. в них препозиция ся в принципе возможна, но используется весьма редко.

Таким образом, если отвлечься от жанров и стилей, то история препозиции ся внешне выглядит довольно своеобразно: минимумы здесь представлены как в самый древний, так и в поздний период, а максимум отмечается в XI–XII вв. (в некоторой части текстов).

В СПИ ся встретилось 34 раза, из них в препозиции 11. Таким образом, даже по самой грубой оценке СПИ оказывается близким к берестяным грамотам. Но ниже будут применены и более точные оценки.

Особое явление, представляющее для нас значительный интерес, – так называемое двойное ся. Оно состоит в том, что ся выступает дважды – как в препозиции, так и в постпозиции. В СПИ оно представлено во фразах: Вежи ся Половецкiи подвизашася (187); а древо с(я) тугою къ земли преклонилос‹я› (74).

В грамотах (как берестяных, так и пергаменных) это явление наблюдается только начиная со 2-й половины XIV в.⁷ (см. Зализняк 1993, § 71); ср., например, в берестяных грамотах: мнѣ сѧ не можетсѧ (№ 124, XV в.), а то сѧ диялось седнѣ во велики дь (№ 154, XV в.). Эти примеры показывают, что данное явление могло быть свойственно и живой речи.

Но двойное ся встречается также в списках с древних оригиналов; ср., например, в Ипат.: тамо сѧ налѣзесѧ моужь родомъ Половчинъ именемь Лаворъ ([1185], л. 226 об.); и нѣльзѣ бы ны сѧ с ними тою рѣкою битьсѧ полком ([1148], л. 132 об.); и пакы како сѧ по нас лась Руска землѧ всѧ ([1151], л. 152 об.; в слове лась буквы сь соскоблены). В этих случаях второе сѧ (при глаголе), очевидно, следует относить на счет позднего переписчика (в последнем случае он, возможно, сам заметил свою ошибку).

§ 12. Чтобы точнее установить место СПИ среди других памятников в вопросе о поведении ся, нам пришлось произвести некоторое исследование.

Для изложения его результатов необходимо вначале дать ряд сведений на более техническом языке.

Предварительные пояснения. Отрезок, стоящий в предложении левее глагола (если таковой вообще имеется), может представлять собой единую непосредственную составляющую предложения или включать в себя несколько составляющих (не входящих одна в другую). Пример первого рода: единая составляющая два солнца в два солнца помѣркоста; пример второго рода: составляющие чръныя тучя и съ моря в чръныя тучя съ моря идутъ.
Тактовая группа (= фонетическое слово) содержит основное слово (базис), к которому могут примыкать проклитики (слева) и энклитики (справа).
Важный для нас особый частный случай состоит в том, что базисом может стать и проклитика (в результате чего образуется проклитико-энклитическая тактовая группа, например, да ся). Иначе говоря, проклитики могут вести себя в просодическом отношении двояко: объединяться в единую тактовую группу со следующим знаменательным словом или принимать на себя роль базиса начальной тактовой группы (и тем самым притягивать к себе энклитики).
Пусть имеется фраза F, содержащая некоторую словоформу возвратного (т. е. имеющего при себе ся) глагола R. Если R – неличная форма, возьмем это R со всем, что ему подчинено; в прочих случаях возьмем всю фразу F. Если во фразе F несколько сказуемых, возьмем не всю фразу, а только группу сказуемого, включающую R. Если взятый отрезок начинается с обращения, отбросим обращение. Если в нем левее R имеется вопросительное или относительное местоимение или наречие, отбросим всё, что стоит левее этого местоимения (наречия). Полученный отрезок обозначим как P⁸.
Ниже охарактеризованы те категории случаев, которые нам потребуется различать при изучении позиции энклитики ся. Желая избежать слишком дробного членения, выделяем всего восемь таких категорий; мы будем называть их разрядами. Но в силу этого их характеристики оказываются довольно сложными: в них может участвовать много разных признаков. Ниже способ их выделения представлен в виде древовидной классификации. (Разряды занумерованы так, как удобно для последующего разбора; их номера не соответствуют порядку их появления в классификации.)
I. Если Р начинается с проклитико-энклитической тактовой группы, то такое Р попадает в разряд 5.
Если Р начинается с R (проклитики, кроме подпадающих под предыдущий пункт, не в счет), то это разряд 1.
Если Р начинается иначе, то:
II. Проверяем грамматическую форму R.
Если это инфинитив и он либо подчинен другому глаголу (можетъ битися), либо является подлежащим (не льзѣ битися), то это разряд 2.
Если это причастие в нечленной форме, то это разряд 7.
Если это причастие в членной форме или супин, то это разряд 8.
Если это личная форма или инфинитив, не попадающий в разряд 2, то:
III. Проверяем в Р первую по порядку непосредственную составляющую⁹.
Если эта составляющая включает более одной тактовой группы, то это разряд 6.
Если она равна одной тактовой группе, то:
IV. Проверяем базис (опорное слово) начальной тактовой группы.
Если это местоимение или местоименное наречие, то это разряд 3.
Если это неместоименное знаменательное слово, то это разряд 4.

Рассмотрим разряды по порядку. Для удобства им даны условные ярлыки. Эти ярлыки лишь весьма приблизительно указывают на свойства разряда; но это не опасно, так как точным определением разрядов служит данная выше классификация.

Символом // обозначается ритмико-синтаксический барьер. Но мы применяем здесь этот знак не систематически, а только там, где на это требуется обратить специальное внимание. Напомним, что в нормальном случае препозиция ся имеет место в тех фразах с неначальным положением глагола, где перед глаголом нет барьера, постпозиция – в тех, где он есть. Ниже мы для удобства читателя везде, где возможно, говорим не о барьерах, а прямо о препозиции или постпозиции ся.

Разряд 1 (начальный глагол). Это тривиальный случай: во всех памятниках ся всегда стоит в постпозиции. В частности, в СПИ находим: То растѣкашется мыслiю по древу (3) (союз то – проклитика); Наплънився ратнаго духа (7); И рассушяс‹я› стрѣлами… (37); Бишася день, бишася другый (70); И падеся Кобякъ… (89); Мужаимѣся сами (116); И дотчеся стружiемъ злата стола кiевскаго (154); Обѣсися синѣ мьглѣ (155); Въ(з)връжеся на бръзъ комонь (189); Плачется мати Ростиславля (198); Вьются голоси… (212); то же с участием энклитики же: Начати же ся тъй пѣсни (2).

Поскольку в тривиальном случае никаких проблем нет, мы далее уже больше не будем им заниматься.

Разряд 2 (инфинитив). Для образцовых источников нормой является препозиция ся. Примеры: берестяные грамоты – могоу сѧ съ тобою ѧти на водоу (№ 238, нач. XII в.); не моги сѧ ослоушати (№ 779, XII в.); Ипат. – нѣ лзѣ ми сѧ с тобою рѧдити ([1150], л. 144 об.), годно ти сѧ с ним оумирити, оумиришисѧ ([1154], л. 170 об.), ци боудеть ны сѧ соудити пред Бм҃ъ 'предстоит ли нам судиться перед Богом' ([1151], л. 155).

Материал СПИ. Препозиция: А чи диво ся, братiе, стару помолодити (117). Что касается союза чи (ци), то его просодический статус здесь такой же, как в приведеннной выше фразе из Ипат., где позиция энклитик ны сѧ показывает, что ци боудеть – это единая тактовая группа, т. е. что ци – проклитика. Что касается положения ся перед обращением, ср., например: ты сѧ, це, не труди (Ипат. [1150], л. 145).

Разряд 3 (начальное местоимение). Для образцовых источников нормой является препозиция ся. Это самая характерная сфера применения препозиции. Примеры: берестяные грамоты – а въ томь ми сѧ не исправилъ въ борзѣ (№ 724, 1160-е гг.), а чемоу сѧ гнѣваеши (№ 605, нач. XII в.), а ѧзо ти сѧ отоплач (№ 829, XII в.); Ипат. – а ту сѧ сождемъ ([1150], л. 149 об.), тобѣ сѧ оуже не ворочати, ни мнѣ ([1152], л. 163 об.).

Материал СПИ. Препозиция: Ту ся копiемъ приламати (46); Ту ся саблямъ потручяти (46); Ту ся брата разлучиста… (71).

Разряд 4 (начальное знаменательное слово). В образцовых источниках преобладает препозиция ся. Примеры: а ныне сѧ дроужина по мѧ пороучила (берестяная грамота № 109, нач. XII в.); Ипат. – лѣпле сѧ с нимъ оулади ([1147], л. 126 об.), моложьшему сѧ не поклоню ([1151], л. 155 об.), и с Лѧхы сѧ есмь за нь билъ ([1152], л. 162 об.). Особо отметим примеры с начальным подлежащим (где препозиция представлена несколько реже): а Мѣстѧта сѧ вама покланѧ (берестяная грамота № 422, XII в.); Ипат. – рѣкы сѧ смерзывають ([1150], л. 147 об.), съ ти сѧ кланѧеть ([1151], л. 157).

Но встречается также и постпозиция (как следствие появления факультативного барьера после начальной тактовой группы), например: Ипат. – оуже бьвихомсѧ Ростиславичемь ([1180], л. 216 об.) (ср. возможность препозиции при таком же начале: оуже сѧ єсмы изнемоглѣ – [1185], л. 226), с людми оутвердисѧ ([1154], л. 170 об.). То же при начальном подлежащем: а вьжники творѧтесѧ въдавоше Собыславоу цетыри гривне (берестяная грамота № 550, XII в.), Половци боротилисѧ противоу Роускимъ кземь (Ипат. [1183], л. 221 об.).

Материал СПИ. Препозиция: На ниче ся годины обратиша (120); Нъ ро‹зн›о ся имъ хоботы пашутъ (166); а заднюю ся сами подѣлимъ (116); сюда же [И съ нимъ молодая мѣсяца, Олегъ и Святъславъ] // тъмою ся поволокоста (103) (здесь после длинной начальной части явно имелся барьер). Также с начальным подлежащим: и древо с(я) тугою къ земли прѣклонило (199).

Двойное ся (с начальным подлежащим): а древо с(я) тугою къ земли преклонилос‹я› (74).

Постпозиция: Уже снесеся хула на хвалу (106); Уже връжеса Дивь на землю (108). Также с начальным подлежащим: Тоска разлiяся по Руской земли (85); Солнце свѣтится на небесѣ (211).

Замечание. В СПИ фраза из (74) и (199) (одна и та же) оказалась затемнена тем, что в издании в 199 ошибочно прочтено Уныша цвѣты жалобою, и древо с тугою къ земли прѣклонило (199) (где ся вообще отсутствует) и Ничить трава жалощами, а древо с тугою къ земли преклонилос(ь) (74). В рукописи в обоих случаях несомненно стояло древостугою. Исправление с на с(я) сделано здесь уже в работе Якобсон 1948, но, увы, не попало в СССПИ. Между тем это одно из самых надежных исправлений во всем СПИ: ср. отсутствие предлога перед тугою в А древеса тугою к земли преклонишася в Задонщине (список И-2) и отсутствие предлога во фразах Уныша цвѣты жалобою и Ничить трава жалощами, образующих с нашей фразой совершенно очевидную параллельную конструкцию¹⁰. Заметим, что древеса вместо древо в Задонщине – вероятно, косвенный след точно такой же записи древостугою.

Здесь необходимо подчеркнуть следующее: наличие в этом и других разрядах как примеров препозиции, так и примеров постпозиции не означает, что между теми и другими не было вовсе никакого различия. Разница в том, придавал ли говорящий первой тактовой группе некоторый дополнительный вес (и тогда после нее возникал ритмико-синтаксический барьер, что вело к постпозиции ся) или никак ее специально не выделял. Так, во фразах уже снесеся хула на хвалу, уже връжеса Дивь на землю слово уже, по-видимому, подчеркнуто, будучи по смыслу равносильно целому предложению ('уже случилось вот что') – в отличие, например, от оуже сѧ єсмы изнемоглѣ из Ипат. Но мы не хотим здесь обращаться к такой непроверяемой сфере, как намерения говорящего, и поэтому просто констатируем наличие примеров обоего рода.

Разряд 5 (проклитико-энклитический комплекс). Этот разряд носит особый характер; сюда попадают те случаи, когда союз или другая проклитика (в частности, частица да, слово се 'вот') принимает на себя роль базиса начальной тактовой группы (и тем самым притягивает к себе энклитики), например: оти сѧ соцете со моною 'пусть сочтется со мной' (берестяная грамота № 346, XIII в.), да сѧ не възвращаѥть въспѧть (Мстиславово ев., Мт. 24.18).

В СПИ материала по этому разряду нет, поэтому мы не будем здесь им заниматься.

Разряд 6 (двучленная начальная составляющая). Безусловной нормой для всех памятников является постпозиция ся. Примеры: ваше борт(н)ико окралосѧ первы 'ваша пасека обокрадена первой'² (тверская берестяная грамота № 5, XIV в.); Ипат. – а дроужина мо изнемогласѧ ([1187], л. 227 об.), и со братьєю своєю розоитисѧ ([1177], л. 214), того всего каюсѧ ([1150], л. 151 об.; ср. рядом а того сѧ каю – ясно видна разница между ситуацией с одночленной и с двучленной начальной составляющей).

Препозиция представлена исключительно редко. Вот некоторые примеры: а ѧзо сѧ саме с нимо ведаю (берестяная грамота № 142, нач. XIV в.), зѧть ти сѧ король кланѧеть 'зять-король тебе кланяется' (Ипат. [1152], л. 161 об.), съ гроубою сѧ чадью пьрѣхъ (Житие Мефодия – Усп. сб., 107а).

Материал СПИ. Постпозиция: Жены Рускiя въсплакашас‹я› (82); По Руской земли прострошася Половци… (105); Тогда при Олзѣ Гориславличи сѣяшется и растяшеть усобицами… (64); также [Въ княжихъ крамолахъ] // вѣци человѣкомь скратишас‹я› (64) (после Въ княжихъ крамолахъ явно имелся барьер).

Двойное ся: Вежи ся Половецкiи подвизашася (187). Этот пример чрезвычайно важен: ввиду предельной редкости таких примеров в памятниках трудно предполагать, что он построен Анонимом по модели какой-то конкретной фразы из древнего памятника. Но он полностью соответствует закону Вакернагеля в его не связанной дополнительными ограничениями форме, что характерно прежде всего для древнейших памятников. С другой стороны, он содержит двойное ся, которое возникает не ранее XIV в. Таким образом, уже одна эта фраза как бы концентрирует в себе проблематику всего СПИ: это либо древний текст, слегка подпорченный поздним переписчиком, либо искусная подделка, имитирующая именно такую историю дела.

Разряд 7 (причастия в нечленной форме). Преобладает постпозиция ся. Примеры: а со мною не спрошавсѧ (Ипат. [1189], л. 230), на Сулѣ бившесѧ с половци (Мономах), с смирившесѧ (там же.

Препозиция встречается сравнительно редко, преимущественно в самых древних текстах. Примеры: берестяные грамоты – то из оцью бы сѧ вытьрьго притькль 'то ты бы, вырвавшись из-под [людских] глаз, примчался' (№ 752, рубеж XI–XII вв.), а нънѣ ти сѧ съмълъвивъ съ близок‹ы› (№ 907, нач. XII в.).

Материал СПИ. Постпозиция: Тъй клюками подпръся¹¹… (154); Яко соколъ // на вѣтрехъ ширяяся (или, может быть, Яко соколъ на вѣтрехъ // ширяяся) (134).

Разряд 8 (причастия в членной форме и супины). Постпозиция ся здесь практически обязательна (крѣпко бившимъсѧ, ѣдемъ битъсѧ и т. п.).

В СПИ примеров нет.

Как можно видеть, во всех разрядах поведение ся в СПИ – в целом такое же, как в образцовых с точки зрения закона Вакернагеля источниках.

Для более точной количественной оценки сходств и различий между СПИ и другими памятниками мы провели подсчеты по ряду важных памятников – церковных и нецерковных:

Мариинское евангелие (Ев. от Матфея);

Житие Феодосия по Усп. сб.;

Русская Правда;

«Поучение» Мономаха;

ранние берестяные грамоты (XI – нач. XIII в.);

Киев. лет. А – прямая речь в Киевской летописи (за 1118–1200 гг.) по Ипат. (точнее см. выше);

Киев. лет. Б – авторская речь в той же летописи (точнее см. выше);

Галицко-Волынская летопись (за 1201–1292 гг.) по Ипат. (без разделения на компоненты);

поздние берестяные грамоты (XIII–XV в.);

«Хожение за три моря» Афанасия Никитина (1471–1475 гг.; в списке XVI в.);

Острожская библия 1581 г. (Экклезиаст);

Задонщина (по всем четырем основным спискам: КБ + И-1 + У + С).

В приводимой ниже таблице показана доля случаев препозиции ся¹² в разрядах 2, 3, 4, 6, 7. (Разряд 1 не представляет интереса; разряды 5 и 8 опущены, поскольку в СПИ они не представлены.) Там, где на клетку таблицы приходится не менее 15 примеров, доля препозиции выражена в процентах (но указание 0 % возможно и при меньшем числе примеров). В остальных случаях непосредственно указаны (в квадратных скобках) количества примеров: числитель дроби – число случаев препозиции, знаменатель – общее число примеров (т. е. знак / равносилен слову «из»).

Чтобы можно было оценить степень показательности приводимых данных, при каждом памятнике в квадратных скобках указано общее число примеров ся в разрядах 2, 3, 4, 6, 7.

Таблица надежно подтверждает то, что вырисовывалось уже и из самых общих количественных оценок¹³: СПИ в рассматриваемом отношении попадает в одну группу с нецерковными памятниками, созданными в XI–XII веках, и резко отличается от памятников, созданных позднее.

Разумеется, это еще не значит, что мы получили тем самым датировку СПИ: такого результата в принципе мог достичь и фальсификатор. Но мы узнаём, во-первых, какие тексты он должен был в этом отношении имитировать; во-вторых, до какой степени подробности он должен был знать закономерности распределения препозиции и постпозиции ся в разных типах фраз, чтобы получить не только правдоподобные суммарные цифры, но и нужную картину распределения примеров по типам фраз.

В связи с энклитикой ся отметим еще один интересный факт. Он связан с фразой СПИ, которую комментаторы обычно читают так: и съ нима молодая мѣсяца, Олегъ и Святъславъ, тъмою ся поволокоста и въ морѣ погрузиста (103). Нам важно то, что при погрузиста нет ся, хотя смысл здесь несомненно 'погрузились', а не 'погрузили'. Комментаторы обычно добавляют здесь ся, полагая, что оно просто потерялось при переписке. Однако, как справедливо указал Булаховский (1950: 470), в этой конъектуре нет необходимости: в составе выписанной выше полной фразы погрузиста могло получить правильный смысл за счет того, что ся уже есть во фразе тъмою ся поволокоста и его действие в принципе могло распространяться не на один глагол, а на два: 'тьмою затянулись и в море погрузились'.

Но если это так, то перед нами замечательный пример чрезвычайно архаичного синтаксиса: одно ся на два возвратных глагола встречается крайне редко и только в текстах, сочиненных или переведенных очень рано. Ср. такие примеры, как: то никтоже вас не можеть вредитисѧ и оубити ('повредиться и убиться'), понеже не будет повелѣно («Поучение» Мономаха); лѣнюсѧ и бóю дръзнти 'ленюсь и боюсь дерзнуть' (Жития святых, ркп. РГБ, фонд 173, № 57 [1520-е – 1530-е гг.], л. 269); и не быхъ сѧ того тако болъ или соумьнѣлъ 'и я бы того так не боялся или опасался' (Житие Феодосия – Усп. сб., 60а-б); по вьсѧ ди съ братиею подвизасѧ и троужа (там же, 60 г); стыдѧщес(ѧ) и срамляюще 'стыдясь и усрамляясь' (Флав., 421в, чтение Виленского хронографа); нѣсть отъ насъ ни единого о небесьныихъ тщащася и подвизающа (Иларион, «Слово о законе и благодати» – см. Срезн., II: 1035).

К сожалению, рассматриваемая фраза СПИ есть результат некоторого исправления дошедшего до нас реального текста (а именно, часть и въ морѣ погрузиста переставлена сюда из позиции на две строки ниже, где она совершенно неуместна по контексту и куда она попала, по-видимому, по вине переписчика). Тем самым, несмотря на то, что эта перестановка обладает высокой убедительностью и с ней согласны почти все комментаторы, данный пример все же нельзя считать вполне надежным.

§ 13. Общий вывод ясен: в «Слове о полку Игореве» картина поведения энклитик как в целом, так и во многих деталях чрезвычайно близка к тому, что наблюдается в древнерусских памятниках, и прежде всего в ранних берестяных грамотах и в прямой речи в Киевской летописи по Ипат. При этом имеющиеся нарушения (в частности, двойное ся) носят точно такой же характер, как в списках XV–XVI веков с раннедревнерусских оригиналов.

Особо отметим, что поведение энклитик в СПИ соответствует древнерусским правилам даже в большей степени, чем полагал Якобсон (1948: 152): он считал нарушениями и относил за счет поздних переписчиков некоторые примеры из СПИ, которые в действительности вполне однотипны с материалом берестяных грамот XII века.

Если СПИ создано Анонимом, то и эта картина достигнута его искусством.

В русском языке XVIII века закон Вакернагеля уже не действовал (точнее, от его действия сохранились лишь ничтожные остатки). Таким образом, Анониму русский язык его времени в данном отношении уже ни в чем помочь не мог. Очень мало помогало ему и знание церковнославянского языка, поскольку в церковных текстах этот закон реализовался чрезвычайно слабо: чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на показатели Мариинского евангелия и Острожской библии в таблице из § 12. Каким же образом ему все-таки удалось соблюсти закон Вакернагеля в построенном им тексте?

Мыслимые ответы: 1) в силу точного научного знания; 2) в силу некоей исключительной способности интуитивно схватывать язык прочтенных древних текстов с полнотой, позволяющей строить на нем безупречно правильные новые тексты; 3) в силу того, что он был носителем какого-то славянского языка, где закон Вакернагеля еще действовал.

Версия 1 требует признания того, что здесь, как и во многих других пунктах, Аноним опередил лингвистическую науку – в данном случае даже не только славистику – на сто-двести лет (не пожелав при этом оставить потомству ни слова из своих научных трудов). В частности, он, а не Якоб Вакернагель, оказался первооткрывателем знаменитого закона (ср. Якобсон 1966: 690). Он выявил состав древнерусских энклитик. Он открыл, что они имеют ранговую организацию, и установил их ранги.

Самый большой труд он вложил в изучение энклитики ся. Он открыл, что в XII веке эта энклитика ставилась левее глагола гораздо чаще, чем в древнейших текстах – таких, как старославянские евангелия, и чем в поздних текстах – таких, как Задонщина или Острожская библия.

Но разве не мог Аноним взять правила распределения ся просто из того же самого источника, который он и без того заведомо использовал, – из Ипатьевской летописи? В принципе мог – но только в том случае, если бы он изучил ее столь глубоко, чтобы открыть в ее составе особый компонент, отличающийся иными правилами для ся, – прямую речь в той части летописи, которая относится к XII веку. Лишь после этого он мог бы принять решение имитировать поведение ся, свойственное именно этому компоненту летописи. А если бы он взял за образец Ипатьевскую летопись как единое целое, то у него никоим образом не получилась бы та картина поведения ся, которую мы видим в СПИ. Таким образом, только для того, чтобы выявить правила постановки энклитики ся, он должен был проделать специальное исследование, для которого пришлось бы проштудировать всю летопись, выписывая и анализируя сотни примеров с чисто технических точек зрения, – совершенно безотносительно к тому, что он извлекал из этой летописи с точки зрения содержания и литературных особенностей.

Замечание. Недоверчивый читатель здесь может, правда, сказать: «А так ли уж необходимо было Анониму знать все эти правила? Ведь приведенные выше правила не очень жестки (например, во многих случаях в принципе допустима как препозиция, так и постпозиция ся). Пусть даже Аноним принимал решения наугад – в памятниках скорее всего отыщутся какие-нибудь подходящие параллели». Но это иллюзия. Не говоря уже о том, что свободный выбор между препозицией и постпозицией ся возможен далеко не всегда, этим выбором поиск правильного места для ся во фразе отнюдь не ограничивается. Во фразе (даже длинной) в нормальном случае имеется лишь одно или два допустимых места для ся; все остальные были бы ошибочными. Например, во фразе жены Рускiя въсплакашас‹я› (82) в принципе ся могло бы стоять не в конце, а после жены; но положение ся после Рускiя уже было бы ошибочным. Между тем в СПИ нет ни одной фразы с заведомо ошибочным положением ся. Таким образом, ставя ся наугад, сочинитель имел бы практически нулевые шансы получить тот текст СПИ, который мы имеем (или другой, но столь же правильный).

Версия 2 требует признания гениальности в сфере подражания. По этой версии Аноним без всякой лингвистической теории, в силу одной лишь интуиции и неограниченной способности бессознательно подражать прочитанным текстам, каждый раз безошибочно угадывал, в каком порядке расставить слова в сочиняемых древнерусских фразах (а сочинять ему бесспорно пришлось: из одних лишь вычитанных из рукописей готовых фраз составить СПИ невозможно). Подробнее о версиях этого рода см. ниже статью «Об имитации…».

Что касается версии 3, то действительно верно, что некоторые славянские языки сохраняют закон Вакернагеля гораздо полнее, чем русский; таков прежде всего сербскохорватский. Однако в том, что касается состава энклитик, их места в предложении и взаимного порядка, никакие два славянских языка не совпадают полностью между собой. Пришлось бы допустить, что Аноним знал, чем отличается в этом отношении, скажем, сербский язык XVIII в. от древнерусского языка XII в., и сумел нигде не допустить соответствующих ошибок. Понятно, что для этого надо знать древнерусский язык практически столь же глубоко, как и при версии 1. Подробнее об этой проблеме см. ниже, § 14а и «О Добровском…», § 12.

§ 13а. Проведенный разбор проблемы энклитик в СПИ полезно дополнить кратким изложением печатной дискуссии, которая состоялась у меня по этому поводу с М. Мозером (статьи Мозер 2005 и Зализняк 2007).

М. Мозер не утверждает, что СПИ – это подделка, он лишь выражает недоверие к доказательной силе аргумента об энклитиках. «Едва ли можно утверждать, – пишет он (Мозер 2005: 280), – что ситуация с энклитиками в Игоревой песни требует недоступного для предполагаемого фальсификатора знания исторического синтаксиса. Их доказательная сила в отношении подлинности Игоревой песни остается дискуссионной».

Выше было показано, что в количественном измерении СПИ обнаруживает тот же тип соотношения препозиции и постпозиции ся, что в памятниках XII века, близких к живой речи, – в ранних берестяных грамотах и прямой речи в Киевской летописи. При этом сходство обнаруживается не только при суммарном подсчете, но и порознь в каждой из выделенных нами основных категорий фраз.

М. Мозер фактически трактует указанное сходство как случайное, хотя и не говорит об этом в явной форме. Его мысль сводится к тому, что представленная в СПИ картина поведения ся могла сложиться более или менее стихийно, в силу различных индивидуальных факторов, проявившихся в разных группах фраз.

Вот какие соображения он высказывает по поводу каждой из рассматриваемых категорий фраз с возвратным глаголом.

1 (фразы с подчиненным инфинитивом). Здесь в СПИ имеется всего один пример, и он содержит ся в препозиции: А чи диво ся, братiе, стару помолодити. Комментарий М. Мозера (с. 279): «Тот факт, что один пример с инфинитивом обнаруживает препозицию ся, едва ли может рассматриваться как особо показательный – для этого имеется слишком много соответствий в других древневосточнославянских текстах».

2 (фразы с начальным местоименным словом). Здесь М. Мозер указывает на то, что для сочетания ту ся, представленного в СПИ трижды, есть много примеров в древних текстах, в частности, в Киевской летописи. Правда, тут же он добросовестно констатирует, что в Киевской летописи наряду с таким ту ся имеется даже несколько большее число примеров, где ся стоит во фразе с ту не так: и ту скуписѧ, и ту скупишасѧ, и ту бломишасѧ, и ту снѧшасѧ. Он комментирует это так: «Фальсификатор мог усвоить конструкцию ту + ся + глагол совсем из другого текста». И добавляет, что соответствие для ту ся часто встречается в польском и в хорватском.

3 (фразы с начальным знаменательным словом). В СПИ препозиция ся представлена в 6 случаях из 10. Комментарий М. Мозера: «Предполагаемый фальсификатор, должно быть, установил только то, что – как в каком-то другом известном ему славянском языке вплоть до его времени – употреблялись оба варианта».

4 (фразы с начальной двучленной группой). Комментарий М. Мозера (с. 280): «Если здесь из пяти примеров один обнаруживает препозицию ся, то речь идет ровно об одном примере двойного ся (Вежи ся Половецкiи подвизашася), тем самым не о чистой препозиции – но в древнейших восточнославянских текстах препозиция засвидетельствована крайне редко, а двойное ся, как уже упомянуто, вообще не засвидетельствовано».

5 (фразы с причастием в нечленной форме). В СПИ примеров препозиции ся нет. Комментарий М. Мозера: «Это в конечном счете незначимо (insignifikant): правда, в древнейших текстах препозиция чаще, но предполагаемый фальсификатор, должно быть, не приобрел знания об этом (muss dies ja nicht in Erfahrung gebracht haben)».

Таким образом, на каждый пункт находится соображение ad hoc, которое должно материал этого пункта как-то обесценить. В пункте 1 М. Мозер ссылается на то, что так бывает во многих древневосточнославянских памятниках. В пункте 2 – на то, что в Киевской летописи большей частью не так, но фальсификатор в этом случае мог опираться на какой-то иной памятник. В пункте 3 – просто на то, что в памятниках бывает и так, и так. Про пункт 4 сказано только, что тут всего один пример препозиции из пяти, и тот не вполне чистый. Для пункта 5 предположено, что фальсификатор мог просто не знать, как обстоит дело в древнейших текстах.

При этом в изложении М. Мозера дело выглядит так, что объяснения требуют только примеры с препозицией ся, а примеры с постпозицией представляют собой как бы нейтральный, ни о чем не говорящий фон, и можно не учитывать ни их структуру, ни их количество; иначе говоря, чтобы объяснить всю ситуацию с размещением ся в СПИ, достаточно найти для каждой из имеющихся в СПИ фраз с препозицией ся какие-то индивидуальные причины, которые могли бы привести сочинителя к именно такому построению фразы.

Между тем на самом деле объяснения требуют не одни лишь фразы с препозицией ся, а распределение случаев его препозиции и постпозиции. Так, согласно М. Мозеру, пункт 4 не имеет большого значения по той причине, что здесь на пять примеров с ся приходится всего один пример с препозицией ся. Но в действительности здесь существенно как раз это соотношение «всего один пример из пяти»: оно очень похоже на ситуацию в этой категории фраз в древнерусских памятниках. И нуждается в объяснении именно это сходство между СПИ и древними памятниками, а не просто конкретный пример препозиции.

Но рассмотрим все же и те конкретные соображения М. Мозера по поводу фраз СПИ с препозицией ся, из которых, по его мнению, вытекает, что все эти фразы могли быть построены фальсификатором без особых затруднений и не требовали от него ни больших лингвистических знаний, ни каких-то необыкновенных способностей.

Мог ли фальсификатор механически скопировать готовое сочетание ту ся из какого-то древнерусского памятника или из польского или хорватского языка? В принципе, конечно, мог. Я могу в этом пункте пойти даже дальше М. Мозера и предложить следующее простое (а в рамках версии поддельности даже как бы напрашивающееся) решение. Ведь в Задонщине (в списке И-1) есть сочетание туто ся. И фальсификатор, если он существовал, несомненно опирался в своем сочинительстве на Задонщину. И тогда ему незачем было далеко ходить за сочетанием туто ся (или, что то же, ту ся): оно уже содержалось в его образце¹⁴.

Так что три примера с ту ся в СПИ действительно можно сравнительно легко объяснить как продукты копирования. Но проблема не сводится к этим трем самым легким примерам. Чтобы сделать вывод о том, что вообще в данном вопросе задача фальсификатора была не так уж сложна, необходимо уметь как-то объяснить все имеющиеся примеры.

И вот тут более глубокий и точнее документированный анализ показывает, что целый ряд из них искусственно создать далеко не так просто, как это выглядит в беглом обзоре у М. Мозера.

Нет необходимости подробно разбирать все фразы СПИ с препозицией ся. Ограничимся двумя наиболее показательными примерами.

Первый из них – фраза А чи диво ся, братiе, стару помолодити. Она содержит инфинитив с препозицией ся, причем не контактной, а дистантной.

Заметим предварительно, что фальсификатор явно как-то различал – если не на основе лингвистического знания, то хотя бы интуитивно – разные категории фраз с возвратным глаголом. Из этого фактически исходит и М. Мозер: иначе каким образом фальсификатор мог бы, например, применить принцип «бывает и так, и так» только к категории 3, а не ко всем пяти?

И М. Мозер признает, что фальсификатор должен был использовать в своем деле в качестве образцов древние восточнославянские памятники – даже если он, кроме того, в той или иной мере опирался на какой-то живой славянский язык. В вопросе о том, сознательно или неосознанно он действовал в этих случаях, М. Мозер, судя по приведенной выше цитате, по-видимому, склоняется ко второму. Но для нас непринципиально в данном случае, сознательно или неосознанно фальсификатор отражал свои образцы. Важно то, что имело место отражение образцов.

Обратимся же к этим предполагаемым образцам.

Рассмотрим отношение числа фраз с инфинитивом (возвратного глагола) и дистантной препозицией ся к общему числу фраз с неначальным инфинитивом (возвратного глагола). Вот какая картина обнаруживается в памятниках (для расширения кругозора включаем в список также и некоторые старославянские памятники):

На фоне этих данных выглядит уже довольно легковесным утверждение М. Мозера, что фраза из СПИ не составляет ничего особо примечательного, поскольку для нее «имеется слишком много соответствий в других древневосточнославянских текстах». Таких соответствий, конечно, можно насчитать какое-то количество, если их просуммировать по крупицам по всем памятникам. Но все же человек, знакомящийся с разными памятниками подряд, в среднем примерно в 10 раз чаще встречает другие способы построения фразы с возвратным инфинитивом.

А нет ли все-таки такого источника, где доля фраз с дистантной препозицией была бы существенно выше – ну хотя бы достигала половины случаев? Оказывается, есть: это прямая речь в Киевской летописи (и напомним, что это как раз один из тех двух источников, с которыми СПИ сближается по целому ряду признаков). В ней данное соотношение составляет 15 из 30 (тогда как в авторской речи в той же летописи – 6 из 65). Попутно отметим, что такой же порядок элементов, как в СПИ, имеет единственная фраза рассматриваемой структуры, встретившаяся в ранних берестяных грамотах: могоу сѧ съ тобою ѧти на водоу в грамоте XII века № 238.

А не могла ли именно прямая речь в Киевской летописи послужить для фальсификатора искомым образцом? Могла – но только при условии, что фальсификатор каким-то образом догадался, что прежде чем использовать эту летопись в качестве образца, ее следует вначале расщепить на два основных компонента: без этого данный источник «невидим», он растворяется в авторской речи, у которой совсем другие характеристики.

Таким образом, очень трудно объяснить, на каком базисе фальсификатор развил такую интуицию, которая позволила ему построить фразу А чи диво ся, братiе, стару помолодити. Ведь 90 процентов прочитанного им материала подсказывало ему другую конструкцию – с постпозицией ся (… стару помолодитися) или по крайней мере с контактной препозицией (… стару ся помолодити).

Но и это еще не все: не следует забывать, что фальсификатор не просто сочинил эту фразу. Если СПИ создал он, то он взял эту фразу из Задонщины, где она выглядит как Добро бы, брате, в то время стару помолодит(ь)ся. И вот в этой уже готовой фразе, совершенно похожей на подавляющее большинство известных ему фраз с возвратным инфинитивом, он по какому-то неизвестному побуждению счел нужным изменить место ся, причем заменив постпозицию даже не на контактную препозицию, которая все же не столь редка, а на максимально редкую дистантную препозицию.

Как мы уже выяснили, невозможно предполагать, что он часто встречал фразы с дистантной препозицией ся при инфинитиве и потому просто привык именно так строить фразу. Остается только предположить – если не прибегать к жалкой версии о чисто случайной перестановке ся, – что он знал, что дистантная препозиция создаст впечатление древности, и именно ради этого сознательно переставил ся.

Разумеется, этого знания можно было достичь с помощью научного анализа. Что же касается предположения о том, что можно того же самого достичь с помощью чистой интуиции, то счесть его правдоподобным очень трудно. Во всяком случае это нас ведет к тому же допущению, к которому версия поддельности СПИ уже приводила при анализе целого ряда других аспектов этого памятника, – что подделыватель был гением интуиции.

Нельзя ли, однако, вообще обойтись без апелляции к древнерусским памятникам, а объяснить то же самое тем, что фальсификатор знал какой-то живой славянский язык, где энклитики сохраняют древний порядок (или даже просто тем, что это был его родной язык)? Правда, именно в этом пункте М. Мозер не апеллирует к инославянскому источнику, но он упоминает о возможности такого источника в некоторых других случаях.

Ситуация в разных славянских языках здесь неодинакова. Так, например, в польском дистантная препозиция się вообще редка и фразы рассматриваемой структуры составляют лишь ничтожную часть общего массива фраз с возвратным инфинитивом. В сербском дистантная препозиция се как таковая используется шире, чем в других славянских языках. Но как раз в сочетании с инфинитивом она встречается весьма редко – по той простой причине, что малоупотребителен сам инфинитив: в его функции в большинстве случаев используется конструкция «да + презенс», например, хоћу да речем 'хочу сказать'. (А в болгарском инфинитив вообще исчез.)

Но допустим все же, что в данном пункте фальсификатор сумел произвести синтаксическое заимствование, скажем, из сербского.

Если фальсификатор просто свободно говорил по-сербски и допускал сербизмы неосознанно, то чем можно объяснить, если не ссылаться в очередной раз на случайность, что он заимствовал черту, представленную также и в древнерусском источнике (причем в таком, с которым СПИ и в ряде других отношений сходно, – в прямой речи из Киевской летописи), но при этом не заимствовал сербских черт, отсутствовавших в древнерусском, например, таких, как имперфекты типа *хочаше или типа *дотецияше (в соответствии с сербскими хоћаше, дотециjaше) или обороты типа хотяше да пѣснь творитъ вместо хотяше пѣснь творити, или вариант му вместо ему и т. д.?

Если же он скопировал эту сербскую черту обдуманно, полагая, что она придаст его фальсификату более древний облик, то тот же самый вопрос принимает вид: как он сумел сделать среди разных сербских черт такой правильный, с точки зрения данной цели, выбор? И как он мог счесть данную конструкцию за древнюю в условиях, когда ни в евангельских текстах, ни в более поздних церковнославянских памятниках, ни в большинстве древнерусских она почти не встречается?

Аналогичная трудность возникнет и с любым другим славянским языком. (См. продолжение разбора данной проблемы ниже, в § 14а.)

Другой пример – фраза Вежи ся Половецкiи подвизашася (с двойным ся).

М. Мозер лишь бегло упоминает эту фразу, не уделяя ей никакого особого внимания. Между тем в действительности для создания этой фразы фальсификатор должен был бы подняться до самых вершин своего искусства.

Первое ся стоит здесь в точном соответствии с законом Вакернагеля, причем оно вклинено в группу «существительное + согласованное с ним прилагательное». И именно таким должен был быть порядок слов в первоначальном состоянии славянской фразы.

Однако во фразах с начальной группой такой структуры эта древнейшая синтаксическая модель очень рано начинает вытесняться другими конструкциями. В древнерусских памятниках, даже XI–XII веков, она сохраняется лишь в чрезвычайно редких случаях.

Рассмотрим фразы с начальной группой «существительное (в том числе местоименное) + согласованное с ним прилагательное (в том числе местоименное) или управляемое им слово» (в любом порядке) и сказуемым, имеющим при себе ся.

Подсчитаем отношение числа случаев вклинивания ся в начальную группу указанной структуры к общему количеству таких фраз. Число случаев вклинивания записано ниже (если это не нуль) в виде а + b, где а – число случаев с группой «существительное + согласованное с ним прилагательное», b – с группой «существительное + управляемое им слово». Общее количество фраз указывается суммарно для случаев а и b.

Вот результаты этих подсчетов для ряда важных древних памятников.

Приведем несколько иллюстраций из категории а (т. е. той, к которой относится интересующая нас фраза из СПИ); как видно из подсчетов, такие примеры представляют собой исключительную редкость:

съ гроубою сѧ чадью пьрѣхъ (Житие Мефодия по Усп. сб., 107а);

си же сѧ злоба сключи въ дь Възнесень Гса нашего Ісса Хса (ПВЛ по Лавр., [1093], 73 об.);

се съ симъ ны сѧ полком нѣлзѣ бити сею рѣкою (прямая речь в Киевской летописи по Ипат., [1148], 132 об.);

того сѧ всего ступаѥмъ (Синод. НПЛ, [1242], 130);

да то ся мѣсто зоветь Месопотамия («Хождение» игумена Даниила; заметим, что из 5 примеров в этом памятнике 4 практически одинаковых).

Мы ясно видим теперь тот предельно узкий базис, на который должна была опираться интуиция фальсификатора, чтобы создать фразу Вежи ся Половецкiи подвизашася, точнее, чтобы именно так поставить в ней первое ся. При такой исключительной редкости фраз данной структуры совершенно непостижимо, каким образом фальсификатор почувствовал, что это не странные ошибки, а как раз древнейшая синтаксическая модель, которую стоит запомнить и использовать.

Не помогут здесь и ссылки на живые славянские языки: ни в одном из них такая конструкция не является сколько-нибудь частотной.

Что же касается второго ся, то про него М. Мозер говорит лишь то, что «в древнейших восточнославянских текстах ‹…› двойное ся ‹…› вообще не засвидетельствовано». По-видимому, смысл этого указания в том, что здесь можно усматривать улику против фальсификатора, который в данном случае не сумел построить правильную раннедревнерусскую фразу.

Но откуда же тогда все-таки взялось второе ся?

В живых языках XVIII века никакого двойного ся уже не было. Двойное ся – это явление переходного периода в истории восточнославянских языков, когда древнее правило расстановки энклитик (закон Вакернагеля) постепенно ослабевало, но еще не исчезло, а новое правило (требующее постоянной постпозиции ся) еще не победило полностью; в основном это XV–XVI века.

Тем самым двойное ся относится к той же группе представленных в СПИ явлений, что южнославянская орфография (о которой см. § 17) или ряд морфологических эффектов XV–XVI веков, которых тоже нет ни в рукописях XII–XIII веков, ни в практике XVIII века, – они ограничены неким средним периодом истории русского языка. Эта группа явлений создает наибольшие трудности для версии об искусственном создании СПИ в XVIII веке, поскольку фальсификатор не мог познакомиться с ними ни по древнейшим источникам, ни из языковой реальности (и письменной практики) своего времени. Единственная возможность состояла в знакомстве с рукописями XV–XVI веков и усвоении тех их специфических особенностей, которые отличают их как от древнейших, так и от позднейших рукописей.

При этом необходимо учитывать, что даже и в рукописях XV–XVI веков двойное ся представлено со статистической точки зрения крайне редко – в обследованном нами материале это 0,4 % от общего числа ся при неначальном глаголе (28 случаев из примерно 6600). Чтобы заметить это явление и как-то зафиксировать в сознании (или подсознании), нужно было «проработать» множество таких рукописей.

Из всего этого ясно, что человек конца XVIII века поставить второе ся в силу собственных речевых или письменных автоматизмов никоим образом не мог. Ничего не давали ему здесь и живые славянские языки: двойного ся в них нет. Он мог только сымитировать – сознательно или неосознанно – эффект, встречавшийся ему в мизерном проценте случаев в рукописях XV–XVI веков.

Как же все-таки ему это удалось? Ничего не остается, как в очередной раз прибегнуть либо к гипотезе о беспрецедентной силе интуиции, либо к гипотезе о превосходном лингвистическом анализе (на десятилетия раньше возникновения лингвистической науки нового времени) в сочетании с изысканным коварством – желанием создать у лингвистов отдаленного будущего иллюзию древнего текста, переписанного в XV–XVI веках.

Таким образом, эта линия объяснения требует гипотез, несравненно более сложных и малоправдоподобных, чем прямолинейное предположение о том, что второе ся появилось под пером в точности тех, для кого оно было естественно и характерно, – писцов XV–XVI веков.

Релятивизатор то

§ 14. В работе Зализняк 1981 было изучено функционирование в древнерусском языке так наз. релятивизаторов, т. е. частиц, превращающих вопросительные местоимения в относительные (или подкрепляющих уже имеющееся относительное значение). Основные древнерусские релятивизаторы – же и то.

Там же был специально рассмотрен пример из СПИ, где выступает относительное местоимение которыи то (с релятивизатором то): Тiи бо два храбрая Святъславлича, Игорь и Всеволодъ, уже лжу убуди, которую то бяше успилъ отецъ ихъ Святъславь грозный великый кiевскый (88).

Имеется, правда, давняя традиция рассматривать здесь отрезок которую то как результат двойной порчи (которую якобы стоит вместо которою, а то – вместо ту). Но, в частности, в Якобсон 1948 принято исходное чтение, и Л. А. Булаховский (1950: 463) убедительно показал, что ни в какой правке это место текста не нуждается. Полагаю, что сторонникам версии о порче было просто неизвестно относительное местоимение которыи то (оно не фигурирует ни в каких грамматиках древнерусского языка), поэтому они воспринимали здесь слово то как лишнее и считали нужным это место как-то исправить. Реальный текст СПИ ('ложь разбудили, которую усыпил…') здесь в действительности синтаксически и семантически гораздо лучше, чем «правленый» ('ложь разбудили которою [ссорою]; ее усыпил…'): в последнем аномально отсутствие союза а и неуклюже все построение, где сперва сообщается о пробуждении, а потом о предшествующем усыплении.

В работе А. Тимберлейка (1999: 778) содержится своего рода компромисс: считая, что для которыи в собственно относительной функции (причем уже без элементов древнего значения 'который из двух') конец XII в. – это слишком рано, он предположил, что в первоначальном тексте здесь стояло юже, а слово которую принадлежит переписчику (о частице то он при этом просто не упоминает).

С нашей точки зрения, для такого предположения нет оснований: во-первых, если бы которую принадлежало переписчику XV–XVI в., то при нем не было бы то – для релятивизатора то это слишком позднее время; во-вторых, которыи в собственно относительной функции (с релятивизатором же или то или без такового), причем при такой же постпозиции придаточного, как и в современном языке, с несомненностью присутствует уже, в частности, в Киевской летописи XII в. (по Ипат.). Нами отмечено 13 примеров; вот некоторые из них:

посла Всеволодъ Сополка в Новъгородъ…, смолвѧсѧ с новьгородьци, которыхъ то былъ прилъ ([1142], л. 114 об.);

не бѣ бо тоѣ землѣ в Роуси, котора же єго не хотѧшеть ни любѧшеть ([1179], л. 215 об.);

поскочиша же и ти половци силы половѣцькии, коториѣ же далече рѣкы стохоуть ([1185], л. 223 об.);

иде к Рюрикови… с моужи тѣми, котории же его ввели бѧхоуть в Галичь ([1189], л. 229 об.);

дажь стоиши в томъ рѧдоу, то ты намъ братъ, пакы ли поминаешь давны тѧжа, которыи былѣ при Ростиславѣ, то стоупилъ еси рѧдоу ([1190], л. 232);

и тако заша стадъ множество и вежа, которѣ бѣхоуть стались в лоузѣ ([1190], л. 232 об.);

ажь, брате, жаловалсѧ на мене про волость, которые же еси просилъ ([1195], л. 236 об.);

и ѧ тни городы ты, которы же бѧшет емоу далъ в Роускои земли ([1197], л. 241).

А. Тимберлейк придает особое значение тому, что в примере из СПИ которую, в отличие от большинства ранних примеров, не имеет коннотации выбора из ограниченного набора возможностей. Однако и среди приведенных примеров из Ипат. есть совершенно такие же; самый чистый в этом отношении пример – давны тѧжа, которыи былѣ при Ростиславѣ ([1190], л. 232).

Таким образом, в конце XII в. относительное которыи уже было вполне активно (по крайней мере в некоторых регионах), так что в этом пункте никакого анахронизма в СПИ нет.

Сочетание слова которыи с релятивизатором то известно в двух разных синтаксических функциях – субстантивной и адъективной. При которыи то в субстантивной функции определяемое существительное не повторяется (модель человѣкъ, которого то мы видѣли); в современном русском языке ему соответствует слово который. При которыи то в адъективной функции оно повторяется (модель человѣкъ, которого то человѣка мы видѣли); в современном русском языке его функциональным соответствием может служить слово каковой.

Для которыи то в субстантивной функции в настоящее время мы можем указать, помимо рассматриваемой фразы из СПИ, всего четыре примера:

1) приведенный выше пример из Ипат. [1142] (… с новьгородьци, которыхъ то былъ прилъ);

2) и взѧти ѥмоу та правда, котора то в томь городѣ (смоленская грамота 1229 г., список Е 1-й пол. XIII в., (94); то же в списке D 1270–1277 гг., (107); в списке F XIV в. то отсутствует);

3) великому кзю Всеволоду, оц҃ю его Юрью кзю кыевьскому, дѣду его Волод(и)меру Иманаху [вместо Манамаху], которымъ то половоци дѣти своя ношаху в колыбѣли («Слово о погибели русской земли», XIII в.);

4) и новогородци же тѣх посадниковъ и бояръ и животъ пограбили, и дворы и доспѣхъ поотнимали и всю ратноую приправоу, котори то такъ чинили (Псковская 3-я летопись [1477], Строевский список XVI в., л. 181; в Архивском 2-м списке то отсутствует); но в данном случае следует также считаться с возможностью того, что здесь то – не релятивизатор, а местоимение 'то'.

Что касается которыи то в адъективной функции, то оно четче всего представлено польским który to; ср., например, otrzymałem list od redaktora, który to list… 'я получил письмо от редактора, каковое письмо…'. Которыи то в адъективной функции изредка появляется также (возможно, под польским влиянием) в староукраинских грамотах XV в., например: и тую граныцю скончылы ‹…›, которыи то граныци ‹…› потверждаем (см. ССУМ, 1: 506). В великорусской зоне которыи то в адъективной функции не засвидетельствовано.

Итак, в СПИ встретилась очень редкая конструкция (с сочетанием которыи то в субстантивной функции), представленная, за исключением одного не совсем надежного примера, лишь в XII–XIII вв.

Аноним, если это именно он догадался вставить в текст столь изысканную конструкцию, очевидно, все-таки сумел отыскать в море древних рукописей какие-то из наших примеров и осознать их ценность для его фальсификата.

§ 14а. В работе Мозер 2005 высказана мысль, что которую то в принципе могло появиться в тексте СПИ не как наследие древнерусского подлинника, а как заимствование из польского który to, совершенное фальсификатором XVIII века.

С тем, что это в принципе возможно, я согласен. Но с тем, что две версии происхождения этого которую то – из древнерусского или из польского – равновероятны, я не могу согласиться.

Взглянем на вопрос о возможных заимствованиях в СПИ из других славянских языков, который уже неоднократно возникал выше, с более общей точки зрения.

Предполагаемые полонизмы, богемизмы, сербизмы и прочие инославянские заимствования в некотором русском тексте естественно делить на две категории:

а) «сильные»; это такие явления, которых в древнерусском не было или по крайней мере они там пока что не обнаружены;

б) «слабые»; это явления, которые имелись также и в древне-русском.

Представляется очевидным, что если подозреваемое заимствование относится к категории слабых, то и сама гипотеза о том, что это заимствование, а не собственно русское явление, оказывается весьма слабой. Такая гипотеза может быть правдоподобной только в том случае, если помимо нее уже доказано, что текст вообще был подвержен внедрению заимствований из данного языка.

В том или ином уголке славянского мира можно найти в частично или даже полностью сохранившемся виде почти любое древнеславянское языковое явление. Поэтому, допустив, что сочинитель СПИ знал много живых славянских языков, вполне можно предположить, например, что правильное двойственное число он заимствовал из словенского языка, правильное расположение энклитик во фразе – из сербского, имперфекты совершенного вида – из болгарского, местоимение которыи то – из польского, усилительную частицу ти – из чешского, и т. д.

Допустить, что сочинитель знал все эти языки, в принципе можно. Но решительно невозможно объяснить, каким образом ему удалось взять из них только такие явления, которые имелись (по данным лингвистики нашего времени) также и в древнерусском. Ведь в любом из этих славянских языков есть десятки явлений инновационного характера, которые развились именно в этом языке, а в древнерусском отсутствовали. Как мог сочинитель знать, что эти явления заимствовать не следует? См., например, выше, в § 13а, о специфических сербских языковых явлениях, которые Аноним в принципе мог заимствовать, однако же не сделал этого.

Остается только предположить, что он, помимо инославянских языков, хорошо знал также и древнерусские рукописи и заимствовал только те явления, которые обнаруживались также и в этих рукописях. Но если это так, то при чем здесь заимствования из других языков? Тогда это просто использование подлинных древнерусских языковых черт.

Как легко видеть, предположение о том, что которую то в СПИ есть заимствование из польского który to, – это предположение о слабом полонизме. Оно может приобрести какое-то правдоподобие только в том случае, если будет установлено, что СПИ писал человек, черпавший что-то из польского.

Между тем бесспорных полонизмов, т. е. несомненно пришедших из польского и несомненно отсутствовавших в древнерусском, в СПИ не обнаружено (см. об этом ниже, «О противниках…», § 4).

И немедленно возникает вопрос, о котором речь шла выше: почему в СПИ попало (в русифицированной форме) именно który to (имеющее древнерусское соответствие), но не, скажем, któryś, или ten, или tamten, или żeby и т. п. (не имеющие такого соответствия)?

Здесь уместно вспомнить убедительный список из 20 синтаксических явлений, которые сам М. Мозер выделяет в другой работе (Мозер 1998) как элементы польского и, в терминологии автора, «юго-западно-русского» влияния на русский синтаксис. Это следующие конструкции (ради краткости опускаем их точное описание, ограничиваясь примерами, в которых подчеркнут характерный элемент): 1) есть отцом; 2) полные формы прилагательных в предикативной функции; 3) то же для страдательных причастий; 4) сотворився безумным; 5) не забвенную мя учини; 6) такъ вѣрни; 7) accusativus cum infinitivo и nominativus cum infinitivo; 8) генитив качества (и такого был мужественного сердца); 9) не почитаютъ насъ там… и за пса смердящаго; 10) оборот что за; 11) через + В. падеж в значении средства или причины; 12) до царя Василья поидоша; 13) по замерзлыхъ водахъ; 14) суровѣйшаго над тя мучителя; 15) просити о помощь; 16) будущее время в форме буду + инфинитив; 17) имѣти + инфинитив; 18) царицу тобою счаровано; 19) союз естьли (если); 20) союз так что (см. также Крысько 2001).

Если сочинителем СПИ был человек XVIII века, говоривший по-русски и по-польски (вероятно, также и по-украински и/или по-белорусски), то весь этот ряд явлений был в числе его речевых автоматизмов. Каким же образом могло получиться, что ни одно из этих 20 явлений не попало в текст СПИ, тогда как który to попало?

Стороннику данной версии тут остается только сказать: «Случайность». Разумеется, случайности бывают. Но верно и то, что чем больше случайностей необходимо допустить, чтобы принять некоторую версию, тем менее надежна сама версия.

Можно также допустить, что Аноним сознательно вставил в текст польское слово, полагая, что это усилит древний колорит. Но и в этом случае остается необъяснимым, почему из множества специфических польских слов он остановил свое внимание именно на który to, которое имеет соответствие в древнерусском. Если же он сделал это именно потому, что встретил которыи то также и в каком-то древнерусском источнике, то тогда достаточно одного этого – отпадает необходимость искать объяснения в польском.

Таковы причины общего характера, по которым гипотеза о том, что которую то в СПИ появилось под влиянием польского który to, оказывается маловероятной.

Но есть и совершенно конкретное основание для того, чтобы признать здесь древнерусский источник гораздо более вероятным, чем польский. Дело в том, что польское który to и древнерусское которыи то выступают в составе разных синтаксических конструкций – соответственно адъективной и субстантивной. Если бы Аноним действовал здесь просто под влиянием своего владения польским языком, он получил бы фразу уже лжу убуди, которую то лжу бяше успилъ (с повторением слова лжу). Но ведь он написал не так, а совершенно правильно по-древнерусски. Выходит, он сделал поправку на какие-то виденные им подлинные древнерусские фразы. Но тогда при чем здесь польский язык?

Таким образом, два конкурирующих объяснения для которую то в СПИ – из древнерусского или из польского – никак нельзя признать равноправными и равновероятными.

Имперфект совершенного вида

§ 14б. Значение и употребление имперфекта совершенного вида в славянских языках, в частности, в древнерусском, блестяще проанализированы в основополагающей работе Ю. С. Маслова [Маслов 1954].

Основным значением данной формы было то, которое Ю. С. Маслов называет кратно-перфективным и определяет так: «многократно повторявшееся в прошлом действие, каждый отдельный акт которого достиг завершения»¹⁵.

Пример, приводимый Ю. С. Масловым в качестве образцового (здесь и ниже имперфекты совершенного вида подчеркиваем): єгда же подъпьхутьсѧ, начьнѧхуть роптати на кнѧзь, гюще… 'а когда подвыпьют, начинали роптать на князя, говоря…' (ПВЛ по Лавр., л. 43 об.). Отметим на примере перевода 'подвыпьют' (где имперфект совершенного вида передан современным презенсом совершенного вида), что современный язык довольно часто именно так выражает рассматриваемое значение.

Ю. С. Маслов разбирает в основном примеры из «Повести временных лет» и из Жития Феодосия. В самом деле, в этих двух памятниках сосредоточено наибольшее количество случаев употребления данной формы. Ниже мы приводим примеры также и из ряда других памятников.

Часто в составе фразы содержатся имперфекты обоих видов, например (имперфекты несовершенного вида даем прямым шрифтом):

ко плъкъ приносѧх коры́сть къ своимъ домомъ, то́и бы́сть сла́венъ, иже боле възмѧше (Флав., 405 г);

а єгда же сѣмъ придѧше, аче єм что коли рѣчахъ, да оубиваше мѧ палицами и многа ми зла творѧше (Жит. Андр. Юрод., С133).

С морфологической точки зрения существенно то, что в ряде случаев имперфекты от обоих членов видовой пары совпадают. Например, обличити и обличати имеют одинаковый имперфект обличаше; аналогично ублажаше, раздѣляше, примиряше, измѣняше и т. п. Одинаковым может быть также имперфект для таких пар, как, например, отъпустити и отъпущати, въсхытити и въсхыщати, прославити и прославляти – это отъпущаше, въсхыщаше, прославляше; но в этом случае в совершенном виде есть и второй вариант (который в видовом отношении однозначен) – отъпустяше, въсхытяше, прославяше.

Пример (двувидовые имперфекты здесь и ниже даем прямым шрифтом и помечаем звездочкой): и се раздѣлхть*, да къждо въ нощи свою часть измелшеть на състроѥниѥ хлѣбомъ (Житие Феодосия, л. 36а).

По-видимому, такие двувидовые имперфекты воспринимались в зависимости от контекста как принадлежащие к тому или к другому виду. К сожалению, надежно установить вид глагола в таких случаях невозможно; поэтому мы не будем пытаться этого достичь, а при подсчетах условимся рассматривать такие примеры вместе с имперфектами несовершенного вида, т. е. вместе с основной массой имперфектов.

Приведем для наглядности также пример описания сложной ситуации из целой цепочки событий, которая целиком повторялась многократно: сѣдъ начнѧше играти чатыми, да ѥгда кто нiщихъ дерьзнувъ въсхыщаше* оу него, пьхнѧше ѥго пѧстью; се же видивше прочѣи нищии, мьстити хотѧще друга своѥго, поидѧху на нь с батогы; ‹…› повѣргъ же чатѣ, побѣгнѧше нихъ, они же к тому начнѧху грабити цаты ѥго (Жит. Андр. Юрод., л. 10в).

Рассмотрим теперь важный вопрос об эволюции древнерусского имперфекта совершенного вида во времени. Анализ источников ясно показывает, что активное употребление этой формы характерно лишь для древнейших памятников и уже на протяжении древнерусского периода наблюдается резкое падение ее употребительности, а в дальнейшем полное отмирание.

Разумеется, здесь существенно то, что в живом языке рано исчез вообще весь имперфект (правда, вопрос о времени этого события продолжает оставаться дискуссионным). Но в книжном языке имперфект продолжал существовать, а в собственно церковнославянском существует и поныне. Таким образом, отмирание имперфекта совершенного вида протекало гораздо быстрее, чем отмирание имперфекта вообще.

Приводим в виде таблицы количественные данные по нескольким важнейшим памятникам XI–XV веков. В подсчет числа имперфектов совершенного вида включена также форма будяше (которая ведет себя как принадлежащая именно к этой категории), но не включена форма не дадяше (которая стоит особо, а именно, большей частью ведет себя так, как если бы принадлежала к несовершенному виду).

Для каждого памятника указан его общий объем (количество слов) и число содержащихся в нем имперфектов совершенного вида¹⁶ (сокращенно: имп. СВ) в сравнении с общим числом имперфектов в памятнике.

Дата при памятнике означает: для летописей – время составления соответствующей группы погодных записей, для прочих памятников – время их создания (или перевода).

Из еще не упоминавшихся выше памятников рассмотрены:

«Александрия» (перевод XI–XII вв., в списке XV в.);

Суздальская летопись (за XII–XIII вв.) по Лавр.;

Уваровская летопись (за XII–XV вв.).

Новгородские и псковские памятники в список не включены, ввиду их особенности, рассматриваемой ниже отдельно.

Здесь взяты памятники, где имеется хотя бы один пример имперфекта совершенного вида. Но во многих памятниках нет ни одного такого примера. Таковы, в частности (из числа тех, где имперфект вообще употребляется достаточно часто): XII в. – «Хождение» игумена Даниила, «Повесть о Варлааме и Иоасафе»; XII–XIII вв. – «Пчела», «Девгениево деяние»; XIII в. – «Моление Даниила Заточника»; XVI в. – «Повесть о Петре и Февронии». Лишь по одному примеру встретилось в «Чудесах Николы» и «Повести об Акире Премудром» (произведениях XI–XII вв.).

Из таблицы видно, что доля имперфектов совершенного вида никогда не была велика, а тексты, где она наибольшая (6–12 %), созданы в XI – начале XII века (это Житие Феодосия и «Повесть временных лет»). В прочих памятниках, даже ранних, эта доля весьма мала, причем уже и в XII веке имеются также такие памятники, где она равна нулю. Позднее XIII века примеров уже почти нет.

Как установил Ю. С. Маслов, старославянские памятники существенно отличаются в данном отношении от ранних древнерусских: имперфект совершенного вида встречается здесь очень редко. Так, в Мариинском евангелии таких форм просто нет (если не считать единичного не дадѣаше, которое, как уже указано, стоит особо; что касается словоформ съказаше, облобызааше, облизаахѫ, повѣдаашете, то здесь они принадлежат к несовершенному виду).

То же верно и для церковнославянских памятников русского извода. Например, в Изборнике 1076 года таких форм нет вообще; в Изборнике 1073 года (объемом в 134 тысячи слов) отмечено только единичное боудѧше.

Обнаруживается также диалектное различие внутри древнеруского языка между южными памятниками и новгородско-псковскими. В Новгородской первой летописи имперфекты совершенного вида почти отсутствуют: в Синодальном списке имеется лишь один пример, причем даже не вполне надежный, поскольку совершенный вид не гарантирован (брат(ъ) брат(у) не съжалѧшетьсѧ [1230]); в младшем изводе всего на два примера больше. Совсем мало правильных имперфектов совершенного вида также в псковских летописях (случаи ошибочного употребления данной формы не в счет, см. о них ниже).

Таким образом, активное употребление имперфекта совершенного вида было характерной чертой южной части восточнославянской зоны, отличавшей ее как от старославянского и церковнославянского языка, так и от новгородско-псковской зоны.

Отмирание имперфекта совершенного вида, начавшееся уже в XII веке, выражалось в том, что вместо него все шире употреблялся обычный имперфект, т. е. имперфект несовершенного вида. Ю. С. Маслов демонстрирует многочисленные примеры из летописей, где переписчик заменяет умряше, стоявшее в более раннем списке, на умираше, съжьжаху – на съжигаху, вложаху – на влагаху, изидяше – на исходяше, принесяше – на приносяше, и т. п. (во всех этих парах первый член относится к совершенному виду, второй – к несовершенному). В ряде случаев в качестве замены выступает уже глагол несовершенного вида с суффиксом -ыва– (-ива-); например, приискаху заменяется на приискываху, наказаше – на наказываше, спряташе – на опрятываше.

Этому направлению эволюции, очевидно, способствовало и наличие многочисленных случаев омонимии двух видов в имперфекте, типа обличаше (от обличити и от обличати), о которой см. выше.

Другой путь – замена на презенс совершенного вида (где отнесение по смыслу к прошедшему времени обеспечивается контекстом). Например, фраза из ПВЛ по Лавр. и по семь творѧху кладу велику и възложахуть и на кладу мртв҃ца в Ипат. имеет вид: и по семъ творѧху кладу велику и възложать на кладу мтвѣца. Аналогичным образом будяше может быть заменено на будеть, пьхнѧше – на пьхнеть и т. п. Как уже отмечено, этот способ передачи рассматриваемого значения вполне возможен и в современном языке.

Как поясняет Ю. С. Маслов, тем самым язык не сохранил древнего соединения в одной форме двух значений: повторяемости события в прошлом и совершенного вида. В позднейшем языке в одних случаях сохранялось только первое (при таких заменах, как принесяше на приносяше, приискаху на приискываху и т. п.), в других – только второе (при заменах типа възложахуть на възложать); в последнем случае современный язык может компенсировать утрату указания на время добавлением слова бывало (бывало, он зайдет к вечеру… и т. п.).

В отдельных случаях имперфект совершенного вида устранялся при переписывании просто путем замены приставочного глагола на бесприставочный, например, изидяше на идяше, усняше на спяше. В целом процесс устранения таких форм шел довольно быстро; например, в ПВЛ по Лаврентьевскому списку 1377 г. 56 примеров имперфекта совершенного вида, а в Радзивилловском списке, который всего на сто лет моложе, из них сохранено только 32, остальные тем или иным способом заменены.

Писцы (переписчики) XIV и позднейших веков уже не ощущали специфического значения рассматриваемой грамматической формы. Поэтому прежние словоформы имперфекта совершенного вида могут встретиться под их пером уже в «чужом» значении, например, в значении аориста. Вот характерный пример. Фраза старшего извода НПЛ ([1171]) и выгна и из города, и[д]е Соуждалю къ ндрееви в младшем изводе под пером редактора XV века принимает вид: и выгнаша его изъ Новагорода, и онъ поидяше къ Суздалю къ князю Андрѣю. В древнем языке поидяше ('он всякий раз шел') – это имперфект совершенного вида. Но писец XV века уже не знает его значения; для него это просто один из возможных способов выражения прошедшего времени, и вот он ставит эту словоформу вместо аориста иде ('он пошел') – в контексте, где речь явно идет о единичном, а не о повторяющемся действии.

Общее смешение имперфекта и аориста (в частности, смешение окончания 3-го лица единств. числа имперфекта -ше и окончания 3-го лица множ. числа аориста -ша), которое все шире распространяется в XV и позднейших веках, окончательно уничтожает имперфект совершенного вида как самостоятельную грамматическую форму. Например, в Строевском списке Псковской 3-й летописи (XVI в.) словоформа поехаше может означать как 'они поехали' (т. е. выступать как вариант к аористу поехаша), так и 'он поехал' (и тогда это вариант к аористу поеха); между тем в древнем языке поѣхаше могло быть только имперфектом совершенного вида (со значением 'он всякий раз ехал').

Таким образом, позднее XV (а возможно, даже XIV) века никто уже не умел правильно по смыслу употреблять формы имперфекта совершенного вида. Единичные случаи правильного его употребления сохранялись только в списках с древних оригиналов; но ни переписчики, ни читатели уже не понимали, что это формы с особым грамматическим значением.

Обратимся теперь к «Слову о полку Игореве». В этом памятнике есть несколько фраз с имперфектами совершенного вида. Приводим их (сохраняя принятую выше символику).

Тогда пущашеть* 10 соколовь на стадо лебедѣй: которыи дотечаше, та преди пѣс[н]ь пояше (4);

Камо туръ поскочяше, своимъ златымъ шеломомъ посвѣчивая, тамо лежать поганыя головы Половецкыя (54);

Всю нощь съ вечера босуви врани възграяху (98).

Кроме этих ясных случаев, где глагол (дотечи, поскочити, възграяти) бесспорно относится к совершенному виду, имеется еще два примера, где совершенный вид лишь возможен, но не гарантирован:

Всеславъ князь людемъ судяше, княземъ грады рядяше, а самъ въ ночь влъкомъ рыскаше: изъ Кыева дорискаше до куръ Тмутороканя, великому Хръсови влъкомъ путь прерыскаше (159)¹⁷.

В самом деле, наличие в древних текстах, в частности, такого вторичного имперфектива, как сърыскывати (см. Срезн.) говорит за то, что исходное сърыскати относилось к совершенному виду. Существенно также, что в более позднее время это уже безусловно верно для всех приставочных производных от рыскать, ср. современные обрыскать, изрыскать, порыскать и т. д. С другой стороны, причастие нарищуще в СПИ, очевидно, относится к несовершенному виду, и так же следует интерпретировать приводимые в Срезн. примеры презенса пририщеть в значении настоящего времени.

Сравнение приведенных фраз с материалом древнерусских памятников показывает, что они вполне сходны по морфологии, синтаксису и значению с подлинными древнерусскими. Так что если они сочинены фальсификатором, то здесь он справился со своей задачей очень хорошо.

Отметим прежде всего, что ни одна из словоформ дотечаше, поскочяше, възграяху, дорискаше, прерыскаше не отмечена в готовом виде ни в одном известном нам древнерусском памятнике, т. е. все эти словоформы фальсификатор должен был построить самостоятельно. Между тем все они морфологически безупречны.

Значение этих словоформ в составе приведенных фраз тоже вполне соответствует основному значению рассматриваемой грамматической формы.

Так, дотечаше означает '[всякий раз] достигал (догонял)' ('которую лебедь достигнет, та пела'); камо поскочяше – '[всякий раз] куда бы ни поскакал' ('куда ни поскачет, там лежат…').

Особенно интересна в данном отношении словоформа възграяху. В переводах на современный русский язык слова врани възграяху передаются как 'вóроны граяли' (или 'каркали', или 'кричали'), т. е. во всех случаях перевод такой, как если бы в тексте стояло не възграяху, а просто граяху.

Между тем приставка въз- здесь отнюдь не пустая. В соединении с глаголами, передающими звуки человеческого или звериного голоса, она означает начало, причем резкое, соответствующего звука. Это хорошо видно в современном русском языке: ср. вскричать, взвыть, взреветь, возрыдать, вскрикнуть, взвизгнуть, всхрапнуть и др. Часть этих глаголов засвидетельствована и в древнерусском, например, въскричати, възвыти, възрюти; кроме того, здесь находим възъпити, възговорити, въспѣти, въстонати и др.; особо отметим възгракати (вранъ же оубо сѣдши на дбе и възграка – Жития святых XVI в., Срезн. I: 348).

Отсюда ясно, что възграяти означает 'вскрикнуть (птичьим криком)', 'начать граять'. Легко понять, чтó имеется в виду: стая ворон, галок и т. п. может какое-то время молча сидеть на деревьях, и вдруг вся она взлетает с одновременным резким криком. Этот вскрик целой стаи и поныне воспринимается человеком как неприятный, зловещий, угрожающий; никак не меньшие чувства он, конечно, вызывал и в древности. В «мутном сне» Святослава фигурируют именно такие зловещие птичьи вскрики, которые многократно повторялись всю ночь с вечера. Древнерусский язык дал возможность (современным языком утраченную) точно выразить это одним словом: възграяху. Ныне это можно попытаться приблизительно передать разве что словом вскрикивали (пожертвовав точностью глагола граять, поскольку потенциальное *взграивали едва ли допустимо в литературном языке).

Аналогичное истолкование в принципе возможно и для словоформ дорискаше и прерыскаше: Всеслав в волчьем образе многократно рыщущей звериной побежкой до рассвета достигал Тьмутаракани и многократно перебегал дорогу восходящему солнцу.

Три имперфекта совершенного вида (или даже пять, если к их числу относятся также дорискаше и прерыскаше) приходятся в СПИ на несравненно меньшее общее число имперфектов, чем в рассмотренных выше памятниках: в СПИ их всего 39 (а если не считать бяшеть, бяхуть, стоящих несколько особо, то 35). Хотя для полноценного статистического сравнения с указанными выше крупными памятниками данных здесь недостаточно, все же ясно, что в этом пункте СПИ более всего сходно с Житием Феодосия и с «Повестью временных лет» и совершенно не похоже на памятники XIV–XV веков.

Можно отметить и то более частное обстоятельство, что СПИ обнаруживает в этом пункте сходство с южными, а не с северными древнерусскими памятниками. В рамках версии подлинности это хорошо согласуется с тем, что СПИ посвящено событию из жизни южной Руси.

Но все же главное здесь не в количественных оценках. Главное в том, что в данном отношении в тексте СПИ безукоризненно соблюдены морфологические и семантические правила, которыми позднее XV века на Руси не владел уже никто – до открытия их заново путем научного лингвистического анализа в XIX–XX веках.

В отличие от двойственного числа, о самом существовании которого человек XVIII века все-таки знал из церковнославянских грамматик, о грамматическом явлении, называемом ныне имперфектом совершенного вида, в этих грамматиках не было ни малейшего намека.

Прежде всего, в этих грамматиках не было ясного понятия о противопоставлении тех двух сущностей, которые мы ныне называем видами. Хотя сам термин «вид», равно как «совершенный вид», уже существовал, он понимался совсем иначе, чем теперь; например, Смотрицкий в качестве образцов глаголов совершенного вида дает чт и стою; как образцы двух разных видов у него приводятся чт и читаю. Не было также единого понятия, соответствующего современному понятию имперфекта.

Таким образом, чтобы открыть само существование того грамматического явления, которое мы называем имперфектом совершенного вида, Аноним должен был ни много ни мало вначале самостоятельно прийти к современному пониманию того, как глаголы делятся на два вида и как имперфект выделяется среди других грамматических форм.

После этого он должен был заметить, что в некоторых памятниках в качестве чрезвычайно редкого исключения (а именно, в 1–2 процентах случаев, максимум в 6–12), говоря в современных терминах, имперфект образуется от глаголов не несовершенного, а совершенного вида. Указанный в нашей таблице общий объем памятников дает хорошее представление о том, какие массивы материала ему было необходимо для этого проработать. (Напомним, что он еще должен был попасть в этих своих занятиях на нужные рукописи; в частности, в церковных памятниках – а их в его распоряжении явно было более всех прочих – он не нашел бы на этом пути ничего.)

Далее он должен был открыть, что эти исключения носят не чисто формальный характер, а передают некоторый особый, весьма тонкий оттенок значения, например, понять, что вложаху и влагаху означают не в точности то же самое, и установить, в чем состоит различие. И только после всего этого он смог бы правильно образовать и в правильном соответствии со смыслом употребить в своем сочинении те пять словоформ, которые мы обсуждаем.

И все это ему предстояло сделать в эпоху, когда историческая лингвистика еще не родилась. Полагаю, что нет сомнений в том, как следует оценить способности такого человека.

Что же касается предположения о прямой интуитивной имитации, без лингвистического анализа, то, по-видимому, достаточно просто напомнить, что ни одна из словоформ имперфекта совершенного вида, представленных в СПИ, не встречается в готовом виде более нигде.

1.Настоящая статья уже была написана, когда вышла большая статья О. Б. Страховой (2003), где обсуждается в сущности та же основная проблема. В ряде пунктов ход рассуждения в обеих работах оказался практически одинаков. Но в данном случае это настолько естественно вытекает из сути дела, что мы сочли ненужным специально устранять такие параллелизмы.

2.Ныне такое же предположение мы находим и в последней книге Кинана (2003: 424).

3.Почти все рассматриваемые ниже вопросы, связанные с языком СПИ, уже так или иначе обсуждались этими и другими авторами. В этих условиях давать в каждом случае историю вопроса означало бы удвоить объем книги и далеко отклониться от нашей основной задачи. Мы предпочли везде излагать непосредственно суть дела, обходясь минимумом ссылок и не подчеркивая каждый раз границ между нашими собственными соображениями и пересказом уже известных.

4.Сами «иконокласты», насколько можно судить, этой версии в отчетливой форме не излагают; но дело здесь просто в том, что они вообще довольно поверхностно относятся к языковой стороне проблемы. И серьезный advocatus diaboli должен изложить эту версию за них.

5.Здесь и далее при цитировании летописей в квадратных скобках указывается год, к которому относится цитата.

1.Подробное исследование системы энклитик в древнерусском языке см. в книге автора: А. А. Зализняк. Древнерусские энклитики. М., 2008. – Ред.

6.Эта особенность, отличающая Киевскую летопись почти от всех других летописей (в том числе от Галицко-Волынской летописи, тоже входящей в Ипат.), связана с тем, что здесь послания князей друг к другу цитируются почти буквально (возможно, иногда с прямым использованием соответствующих грамот), а не перелагаются на стиль летописца.

7.Единственный более ранний пример (в берестяной грамоте XII века № 227) ненадежен.

8.В небольшом числе случаев (ниже каждый раз оговариваемых) мы рассматриваем также «усеченные Р», т. е. такие, где отброшен более крупный начальный отрезок (например, въ княжихъ крамолахъ во фразе Въ княжихъ крамолахъ вѣци человѣкомъ скратишася); но описать правила такого отбрасывания в формальных терминах было бы слишком сложно.

9.Группа из существительного и определения к нему (независимо от места определения) при этом рассматривается в целом (т. е. как единая составляющая).

10.К сожалению, это далеко не единственный пример того, как из-за установок советского времени совершенно убедительное грамматическое или лексическое решение, полученное за пределами СССР, не только не принято, но даже не упомянуто в СССПИ. В результате этот словарь-справочник, который в принципе мог бы послужить общим сводом всех (или хотя бы всех небессмысленных) решений, предлагавшихся по поводу той или иной точки текста СПИ, в действительности таким сводом не является.

2.Теперь эта фраза переводится как '[это] ваш прежний бортник [случайно] своровал'. – Ред.

11.О том, что это именно причастие, см. § 30.

12.В число случаев препозиции включены также примеры с двойным ся.

13.Здесь и в других случаях, где приводятся подсчеты, следует помнить, что по ряду причин (наличие в тексте темных или поврежденных мест, синтаксическая двусмысленность отдельных фраз и т. п.) цифры не могут быть идеально точными (а специально оговаривать каждое такое место бессмысленно). Существен, таким образом, лишь общий характер количественных соотношений (на который подобные помехи практически не влияют).

14.Понятно, что именно на это туто ся в Задонщине сторонники подлинности СПИ указывают как на заимствование из СПИ; но в рамках версии поддельности здесь, конечно, естественно предполагать заимствование в противоположном направлении.

15.Помимо этого основного значения, имперфект совершенного вида допускает также некоторые второстепенные значения; но в нашем разборе нет необходимости к ним обращаться.

16.Приводимые цифры не вполне строги, поскольку для некоторых примеров вопрос о виде глагола решается неоднозначно. Как уже указано, случаи, где имперфекты двух видов омонимичны, при подсчетах присоединяются к несовершенному виду.

17.Отметим еще словоформы пущашеть и пущаше (не 10 соколовь на стадо лебедѣй пущаше 5), где оба вида совпадают.

Pulsuz fraqment bitdi.