Kitabı oxu: «Московские стрельцы первой половины XVII – Начала XVIII века. «Из самопалов стрелять ловки»»
Моим родителям, моей дорогой жене Даше, моим учителям

© Писарев А.Е., 2021
© ООО «Издательство Эксмо», 2021
© ООО «Издательство Яуза», 2021
Введение
Московские стрельцы в работах специалистов дореволюционной и советской исторической науки практически всегда рассматривались в предвзятом сравнении с армией Петра I и получали ярлык «отсталых» войск, «утративших боеспособность». «Отсталость» определялась принадлежностью стрелецкого корпуса к вооруженным силам «старой» России. Армия Петра I считалась «прогрессивной», «передовой» и «боеспособной», потому что относилась к «новой», петровской России. В дореволюционной историографии сложилась традиция, закрепившаяся в дальнейшем и в трудах советских историков, рассматривать Россию XVII в. сквозь призму неоспоримых положительных оценок реформ Петра I. До Петра были дикость и невежество, после – цивилизация и просвещение.
Главной проблемой стрелецкой историографии до настоящего времени остается однобокая и предвзятая «петровская» линия. Простая критика этой точки зрения не в силах изменить создавшееся положение, т. к. смена акцентов с отрицательных на положительные не только не поможет, но и создаст новые историографические трудности.
Петр I создал новое государство и вооруженные силы, т. к. старые органы управления, законы, социальная структура и войска традиционной России были способны побеждать, но не могли выполнить глобальную стратегическую задачу превращения России в передовую морскую державу. Без выхода к морям и создания военных и торговых флотов было невозможно дальнейшее развитие государства. Для достижения этих целей требовались системные изменения. Петр был вынужден претворять их в жизнь в условиях глубокого внутреннего социально-экономического кризиса, внешнего конфликта с сильнейшим государством Северной Европы и жесткого лимита времени. На полях сражений ведущую роль стали играть пехота и артиллерия. Царю требовалась максимально эффективная пехота при минимуме затрат на обучение и вооружение. При создании таких частей был максимально использован опыт и кадры московских стрельцов, но сами стрелецкие полки были заменены на солдатские. Поэтому критика или апологетика московских стрельцов не раскрывают всей глубины проблемы боеспособности московского стрелецкого корпуса как рода войск.
Решение проблемы видится: 1) в поиске значения и критериев термина «боеспособность», принятых в царской администрации во второй половине XVII – начале XVIII в. в отношении московских стрельцов, 2) в выяснении соответствия московских стрельцов указанным критериям боеспособности с помощью анализа участия стрельцов во всех основных сражениях второй половины XVII – начале XVIII в., 3) в необходимости проследить динамику развития московского стрелецкого корпуса во второй половине XVII – начале XVIII в.
Такая постановка рассматриваемой проблемы до настоящего времени не предпринималась и является актуальной.
Степень разработанности проблемы
Историография изучаемой проблемы хронологически делится на дооктябрьскую, советскую и современную.
Дореволюционная историография
До появления работы С. М. Соловьева «История России с древнейших времен» историки не рассматривали вопросы, связанные со стрельцами. Так, книга В. Н. Татищева «История Российская с самых древнейших времен»1 посвящена исключительно древней истории России. «История государства Российского» Н. М. Карамзина доведена автором до Смуты, вопросы истории России XVII в. не рассмотрены. Единственное упоминание стрельцов, снабженное негативной характеристикой, Н. М. Карамзин привел в своей «Записке о древней и новой России»: «Явился Петр. В его детские лета самовольство вельмож, наглость стрельцов и властолюбие Софьи напоминали России несчастные времена смут боярских…»2. Карамзин не занимался историей стрелецкого войска. Своим замечанием историк положил начало сакрализации любых действий Петра I и огульной критике московских стрельцов.
Дальнейшее развитие эта «антистрелецкая» линия историографии получила в работе М. П. Погодина. Историк упомянул о стрельцах в статье о Петре I, в которой обосновывал необходимость реформ по образцу европейских стран, проводил аналогии с развитием древней Руси и норманнами: «Петр преобразовал войско: не посоветуют ли Петру пощадить стрельцов? Я согласен, что в их истории есть несколько пиитических моментов, но оставить их на свободе после бунтов в пользу Софьи и ее любимцев, готовых верить всякой лжи и проливать какую угодно кровь, оставить их с тем, чтоб из них, с первыми удачными опытами, сделались опричники или преторианцы, не подумаю ни на минуту, несмотря на их национальность…»3.
Погодин не задавался целью исследовать проблематику стрелецкой истории. Его статья является полемическим текстом – перечнем успехов Петра I, прославлением его достижений. Критика стрельцов подана весьма своеобразно. Фраза была построена так, что критика стрельцов кажется естественной, не вызывающей сомнений. Сравнения с опричниками, преторианцами и намек на янычар призваны были вызвать в сознании читателя или слушателя аналогии, доказывающие, что стрельцы – это варварское, анахроничное войско. Эти риторические формулы были приняты его последователями как абсолютная истина, не подлежащая сомнению. Погодинская точка зрения оказала большое влияние на исторические взгляды Соловьева.
Очерки И.Д. Беляева4 и Н.Г. Устрялова5 об общем состоянии и облике вооруженных сил России XVII в. рассказывают о стрельцах и прочих родах войск русской армии XVII в. Обе работы носят исключительно описательный характер. Источниковая база этих исследований не была широкой, т. к. авторы пользовались ранее опубликованными материалами Археографической комиссии. Такие темы исследований в середине XIX в. в российской исторической науке и не могли быть представлены иначе. Идеология господствующей «государственной школы» предполагала такие вопросы, как история вооруженных сил и т. п., второстепенными, по сравнению с действиями конкретных исторических фигур, в частности Петра I.
Следует отметить фундаментальный труд А. В. Висковатова6, в котором автору удалось собрать и опубликовать сведения, касающиеся униформы и оружия русской армии периода X–XIX вв. Висковатов подробно рассмотрел стрелецкую униформу и знамена на материалах записок Котошихина, Пальмквиста, Мейерберга, Паерле и других, а также источников из фондов Оружейной палаты. А. В. Висковатов явился новатором в избранной им теме, поскольку ни один исследователь ранее не останавливался на вопросах стрелецкой униформы. На долгие годы работа Висковатова была признана образцовой.
Среди дореволюционных работ, посвященных проблемам Российского государства XVII в., связанных с вооруженными силами, следует особенно выделить труд С. М. Соловьева «История России с древнейших времен»7. Факты царствования первых Романовых рассматривались им сквозь призму сформулированного М.П. Погодиным догмата об абсолютной необходимости и непогрешимости петровских реформ. Соловьев не ставил перед собой цель изучить состояние вооруженных сил России середины – конца XVII в. История стрелецкого войска его интересовала только в рамках развития общей концепции кризиса в России, который был преодолен гением Петра I. Поэтому историк дал общую характеристику всех стрельцов: «Стрельцы, составлявшие гарнизоны по городам, исполнявшие полицейские обязанности, жили с семействами своими в особых слободах и в свободное от службы время занимались разными промыслами…»8. Для Соловьева не имела значения разница между всем стрелецким сословием и строевыми подразделениями – стрелецкими приказами, между городовыми и московскими стрельцами и т. д. В рассказе о появлении полков «нового строя» Соловьев дал еще одну общую характеристику стрельцов: «Стрельцы – войско, отправлявшееся в походы в военное время, составлявшее гарнизоны, также полицейскую и пожарную команду в городах. Стрельцы жили отдельными слободами в городах, каждый своим домом, промышляли и торговали и вместе служили государеву службу. В одной Москве их было больше 20 приказов, в приказе от 800 до 1000 человек. Один из них был приказ выборный, стременный (так у Соловьева, правильное название «Стремянной». —А.П.), потому что бывал всегда у царского стремени, оберегал государя и государыню во всех походах. Начальные люди у стрельцов – головы (полковники), полуголовы, сотники, пятидесятники и десятники; в головы, полуголовы и сотники берут из дворян и детей боярских, в пятидесятники и десятники – из стрельцов. Стрельцам давалось постоянное денежное жалованье, сукно на платье и соль…»9. Эти слова ученого – почти дословный пересказ очерка Г. К. Котошихина10. Уничижительная характеристика всего войска полностью отвечала концепции Соловьева о победе государственных начал над родовыми: «По единогласному свидетельству, московское войско гораздо лучше защищало города, чем сражалось в чистом поле…»11. К сожалению, списка участников «единогласия» Соловьев не привел. Альтернативой стрельцам Соловьев считал полки «нового строя» и, в дальнейшем, армию Петра I. Историк сформировал негативную оценку стрельцов, следуя оценкам источников, например, «Дневнику» П. Гордона. При этом Соловьев не проводил исследование этого памятника, просто повторяя за автором-современником его выводы. Немаловажно, что единственным доступным историку вариантом «Дневника» был перевод Д. Е. Келлера, выполненный в 30-х гг. XIX в. в единственном экземпляре по указу Николая I12. Келлер был чиновником Военного министерства, а не квалифицированным переводчиком и историком, вследствие чего эта работа не избежала многих неточностей и ошибок. Соловьев принял этот источник как данность.
Именно такой подход сформировал общую традицию негативных оценок стрельцов в российской историографии. Они признавались «отсталыми» только потому, что цари Михаил Федорович и Алексей Михайлович создали полки «нового строя», а В. В. Голицын и Петр I провели военные реформы. Раз появилось новое, значит, старое было плохим.
Негативная оценка московских стрельцов во второй половине XIX в. стала канонической. Например, в обобщающей статье публициста Н. Родиславского13 стрельцы прямо названы «родом войск Азиатским», т. е. отсталым, в противовес передовой европейской армии Петра I.
В работе М.Д. Хмырова, члена Российского Военно-исторического общества, «антистрелецкая» линия получила дальнейшее развитие14. Хмыров рассматривал московских и городовых стрельцов как единую социальную группу. Историк не делал различий между стрелецким сословием и личным составом стрелецких приказов (позднее – полков). Хмыров считал стрельцов боеспособными, но склонными к бунту и уступающими солдатам «нового строя» по всем параметрам. Похожая точка зрения содержится в работе П. К. Гудим-Левковича15 и П. О. Бобровского16, видных представителей военно-исторической школы русской дооктябрьской историографии.
А. К. Баиов в первом выпуске своего многотомного труда «Курс истории русского военного искусства»17, посвященного русскому войску XVII в., не вышел за рамки уже сложившейся «антистрелецкой» традиции, но обнаружил несоответствие фактов установившимся негативным оценкам. Исследователь обратил внимание на увеличение количества стрельцов к концу XVII в. и на сходство стрельцов и солдат: «Увеличение числа стрельцов было вполне естественно, т. к. они во всех отношениях близко подходили к войскам нового типа, а между тем постоянная почти борьба с западными государствами, обладающими многочисленной пехотой, требовала и в русских войсках иметь пехоты возможно больше…»18. Утверждение о «многочисленной пехоте» западных государств, с которыми воевала Россия в XVII в., справедливо лишь в отношении Швеции, но во время русско-шведской войны 1656–1658 гг. не было ни одного крупного полевого сражения с массовым участием пехоты. Найти другое объяснение обнаруженному несоответствию «антистрелецкой» традиции и факту увеличения численности стрельцов Баиов не смог, т. к. сам работал в рамках указанной историографической линии.
Советская историография
В советский период точка зрения, признающая безусловную положительную оценку петровских реформ, была принята и получила дальнейшее развитие. Соответственно, была принята негативная оценка московских стрельцов. При этом в советской историографии, в отличие от дооктябрьской, московские стрельцы рассматривались как в комплексе проблем русского войска XVII в., так и становились предметом отдельного изучения. Среди работ советских историков, посвященных эти вопросам, следует выделить труды А. В. Чернова, П. П. Епифанова, С. Л. Марголина, М.Д. Рабиновича.
В 1954 г. вышла работа А. В. Чернова19, содержавшая ретроспективный анализ развития вооруженных сил России с XV до конца XVII вв. Историк уделил московским стрельцам значительное внимание в своей работе, проследив их развитие от возникновения в 1550 г. до 1680-82 гг. Книга Чернова явилась значимой вехой в военной истории России XVII в., т. к. была первым и на долгое время единственным советским исследованием такого уровня и масштаба. Применительно к последней трети XVII в. Чернов писал о московских стрельцах: «Изменения иного характера произошли со стрельцами… Рост стрелецкого войска шел за счет московских стрельцов, число которых возросло с 8000 человек в 1637 г. до 22 500 человек в 1681 г. В походах участвовало 5-10 % всех стрельцов, которые составляли от 4 до 12 % общей численности войска. Значит, рост стрельцов не вызывался внешними потребностями государства…»20. Чернов полагал, что полки «нового строя» были новыми, а значит – лучшими, по сравнению с частями «старого строя», но никак не отразил критерии «устарелости», согласно которым стрелецкие приказы якобы потеряли свое значение по сравнению с солдатами «нового строя». Историк обосновывал тезис, согласно которому появление регулярной армии в России не являлось результатом спонтанного решения Петра. Началом «регулярства» Чернов считал как раз полки «нового строя».
Работа Чернова стала своего рода универсальной энциклопедией русской военной истории XVII в. Все вопросы, поднимавшиеся в этой области исторического знания, так или иначе не выходили за рамки концепции Чернова. Историки, разрабатывавшие невоенную проблематику, использовали работу Чернова как справочник с окончательно установленными истинами.
П.П. Епифанов21 исследовал «Учение хитрости ратного строения пехотных людей» – один из старейших российских боевых уставов. В своей трактовке проблем, связанных со стрелецким войском, он повторил написанное Черновым и его предшественниками.
Работы С. Л. Марголина22 и М.Д. Рабиновича23 представляют особенный интерес. Необходимо отметить, что оба автора совершили первую попытку выхода за рамки «антистрелецкой» линии в историографии. Марголин рассматривал стрелецкое войско отдельно, не смешивая его, как Чернов, с другими родами войск, и привлекал не только традиционные источники, но и новый актовый материал.
Рабинович пытался установить некоторые пути преемственности армии царя Алексея Михайловича и армии Петра I по линии московских стрельцов. К сожалению, ни С.Л. Марголин, ни М.Д. Рабинович не создали больших работ по истории русского войска XVII – нач. XVIII в.
Отдельное место в историографии московских стрельцов занимают работы В. И. Буганова24, исследовавшего социальные конфликты второй половины XVII в. Московские стрельцы участвовали в подавлении Медного бунта 1662 г., являлись прямыми участниками восстаний 1682 г. и 1698 г. Буганов рассматривал московских стрельцов и как часть стрелецкого сословия, и как отдельную внутрисословную корпорацию.
Заметную роль в утверждении негативной оценки московских стрельцов сыграли труды Н. И. Павленко о Петре I, в которых автор давал лишь беглую характеристику стрелецкого войска: «В последней трети XVII в. стрелецкое войско по своему устройству, обучению, вооружению, а также укладу жизни являло собой анахронизм. Стрелецкие полки размещались семьями в стрелецких слободах Москвы. Они комплектовались из детей стрельцов, свободных от тягла родственников посадских и вообще из незакрепощенных людей. Служба была пожизненной, а получаемое от казны жалованье – скудным… Стрелецкое войско отличалось низкой боеспособностью. Привязанные к своим торгам, промыслам и к семейному очагу, стрельцы крайне неохотно покидали столицу и выражали недовольство, если отлучки были продолжительными. Главная обязанность стрелецких полков – их в столице насчитывалось 20 – состояла в несении полицейских обязанностей: они обеспечивали порядок, выполняли карательную службу. Два стрелецких полка находились на особом режиме и пользовались особыми привилегиями – сопровождали царя в поездках в монастыри, участвовали во всякого рода церемониях…»25. Характеристика дана без каких-либо ссылок на источники. Налицо ряд терминологических обобщений, например, Н. И. Павленко ставил знак равенства между всем стрелецким войском и корпусом московских стрельцов, не делал различий между личным составом стрелецких подразделений и собственно стрелецким сословием. Московские стрельцы названы «анахронизмом», но внятных обоснований такой оценки не приведено, и нет обоснования тезиса о «низкой боеспособности». Главной обязанностью стрельцов декларативно названы «полицейские и карательные» функции. При отсутствии ссылок можно только предполагать, на какие источники опирался историк. В характеристике заметен пересказ записок Г. К. Котошихина с опорой на некоторые актовые материалы. Обращает на себя внимание сильное историографическое влияние С.М. Соловьева и А. В. Чернова, в частности, повторение соловьевского тезиса о «полицейских функциях». Павленко фактически дублировал выводы Соловьева и Чернова, не проводя никакой проверки эмпирических данных.
Современная историография
В советской исторической науке вопросы, связанные с московскими стрельцами, после работ Чернова, Марголина и Рабиновича считались в целом решенными. Отказ от идеологии и введение в научный оборот множества ранее неизвестных источников позволили современным исследователям начать работу по ревизии историографических штампов.
Книга В. В. Волкова «Войны и войска Московского государства XV–XVII вв.»26 представила новый взгляд на развитие вооруженных сил России. По мнению историка, Россия в 40-е гг. XVII в. начала балансировать между эффективными и дорогими родами войск и массовыми, более дешевыми. В результате получилась цепь компромиссов, как, например, в случае с эффективными и надежными, но экономически дорогими и невыгодными московскими стрельцами и дешевыми для казны, но средне обученными и слабо мотивированными солдатскими полками. Волков не отказывал московским стрельцам в признании их боеспособности, считал их неотъемлемой частью вооруженных сил России.
Книга А. В. Малова27, посвященная Выборным солдатским полкам «нового строя», затронула вопросы социального положения московских стрельцов, т. к. стрельцы и Выборные солдаты вместе составляли элиту русской пехоты второй половины XVII в. Историк поднял вопрос «служилого платья» – униформы стрельцов и Выборных солдат, а также коснулся проблемы регулярной армии в допетровской России.
И. Б. Бабулин посвятил боевому пути московского стрелецкого приказа В. Пушечникова отдельную статью28, в которой прослеживал участие стрелецкого приказа в сражениях Тринадцатилетней, русско-шведской, русско-турецкой войн и подавлении восстания Степана Разина. Исследователь декларировал элитный статус московских стрельцов, перекликаясь с работой Малова.
М.Ю. Романов попытался создать общий очерк истории московских стрельцов от момента формирования первых приказов в 1550 г. до последнего стрелецкого бунта 1698 г.29 Большое внимание Романов уделил деятельности Стрелецкого приказа как административного органа, а также топографии московских стрелецких слобод. К сожалению, автор повторил почти весь набор стереотипов «петровской» историографии, сосредоточил свое внимание на участии стрельцов в политических интригах в конце XVII в., оставив в стороне вопросы подробного изучения участия стрельцов в боевых действиях. Также немаловажно, что Романов не задействовал в своем исследовании архивные материалы.
Сравнительный анализ развития вооруженных сил России, Западной и Восточной Европы XVII в. дал в своей книге В. В. Пенской30, который, как и Баиов, обнаружил расхождение между фактами, свидетельствующими о высокой боеспособности стрельцов, и сложившейся «антистрелецкой» историографией. Пенской, вслед за Соловьевым, Баиовым и Черновым, повторил тезисы об «устарелости» московских стрельцов. Историк рассматривал стрельцов обобщенно, как единое сословие, не выделяя московский корпус. Следует отметить, что Пенской основывал свою работу на обобщающих трудах европейских историков. Аналогичных работ по истории русского войска, в т. ч. и московских стрельцов, до настоящего времени нет, кроме книг Хмырова, Баиова, Гудим-Левковича, Бобровского и Чернова. Опора на устаревшие данные этих историков обусловили точку зрения Пенского.
Статья Р. Паласиос-Фернандеса представляет собой общий очерк об организации, вооружении и обмундировании московских стрельцов, и для своего времени являлась событием в стрелецкой историографии, т. к. до Р. Паласиос-Фернандеса советские исследователи к вопросам истории военной формы допетровской Руси практически не обращались31. Тема стрелецкой униформы получила развитие в работе С. Летина32. Несомненным достоинством и заслугой автора стало введение в широкий научный оборот данных «Белокуровского списка» и материалов «Записной книжки военного человека».
Вопросы, связанные со стрелецкой униформой, стали основой для нескольких исследований, научно-практических опытов и темой двух научных конференций в ГИМ, созванных в рамках деятельности семинара «Реконструкции культурного наследия». Такой интерес к униформологическим аспектам проблемы московских стрельцов продемонстрировал, что многие спорные вопросы и «белые пятна» в военной истории России XVII в. до настоящего времени не исследованы. Специалисты не зря проявляют осторожность, ведь необходимость ревизии старых историографических штампов уже очевидна, однако простая смена знаков, как указывалось выше, бессмысленна.
Цель и задачи исследования
Цель – изучение динамики изменений боеспособности московских стрельцов во второй половине XVII – начале XVIII в.
Задачи исследования:
1) определить значение и критерии термина «боеспособность» с точки зрения российской государственной власти второй половины XVII – начала XVIII в.;
2) установить социальный статус московских стрельцов второй половины XVII – начала XVIII в.; выявить аспекты их индивидуальной и групповой профессиональной подготовки на предмет соответствия критериям боеспособности;
3) рассмотреть факты участия московского стрелецкого корпуса во внешних и внутренних военных конфликтах второй половины XVII – начала XVIII в. на предмет соответствия московских стрельцов выявленным критериям боеспособности; выявить динамику изменений критериев боеспособности;
4) рассмотреть динамику развития московского стрелецкого корпуса во второй половине XVII – начале XVIII в.
Новизна настоящего исследования состоит в том, что это специализированное исследование по проблеме боеспособности московских стрельцов второй половины XVII – начала XVIII в. Ранее такие исследования не проводились. Критерии боеспособности армий задаются тактическими и стратегическими задачами, которые стоят перед государством в конкретную историческую эпоху, и определяются по фактам, подтверждающим способность армии соответствовать этим критериям. Выявление таких критериев возможно только через источники. При этом крайне важно рассматривать свидетельства современников, имеющие непосредственное отношение к временным рамкам изучаемой эпохи. Люди, жившие на десятилетие позже или раньше, воспринимали исторические события через свое актуальное время. Дореволюционным и советским исследователям критерием боеспособности стрельцов чаще всего служил факт реформ Петра I. Такой критерий вряд ли можно признать достаточным.
Методология и методы исследования
Исследование ориентировано на методологию источниковедения культуры.
В работе использованы историко-сравнительный, проблемно-хронологический, историко-типологический и историко-системный методы исторического исследования, с помощью которых осуществлен источниковедческий анализ исторических и историографических источников.
Необходимо отметить использование метода комплексной исторической реконструкции, позволившего воссоздать технику стрельбы, стрелецкую униформу и вооружение и т. д.
Хронологические рамки
Хронологические рамки исследования охватывают период 1655–1709/1713 гг. и могут быть условно разделены на следующие временные отрезки: 1) 1655–1661 гг. как время активного участия московских стрельцов в сражениях Тринадцатилетней и русско-шведской войн; 2) 70-е гг. как время, когда преобразования, происходившие в корпусе московских стрельцов в течение царствования Алексея Михайловича, в основном завершились, корпус находился на пике своей боеспособности, а также время участия стрельцов в подавлении восстания Степана Разина и русско-турецкой войне 1672–1681 гг.; 3) 80-е гг., время политического кризиса, к которому стрельцы имели непосредственное отношение; 4) 90-е гг. XVII в. – 1709/1713 гг. как время участия стрельцов в Северной войне и системной реформе русской армии.
Нижняя граница исследования, 1655 г., обусловлена фактом полного переформирования московского стрелецкого корпуса после потерь в кампании 1654 г. и эпидемии чумы. Именно в 1655 г. в московские стрельцы было поверстано большое количество городовых стрельцов, в связи с чем московский корпус перестал быть замкнутой внутрисословной кастой. Верхняя граница, 1709/1713 г., обусловлена участием полков, сформированных из бывших московских стрельцов в ключевом сражении Северной войны 1700–1721 гг. – Полтавской битве 1709 г. и фактами последних упоминаний о стрелецких полках в составе русской армии в 1713 г.
Источниковедческая основа
Работа опирается на широкий круг источников, которые можно разделить на две группы: письменных и вещественных. Среди письменных источников использованы как опубликованные, так и неопубликованные из фондов РГАДА. Большинство архивных источников вводится в научный оборот впервые.
Одну из наиболее информативных Источниковых групп составляют документы фонда «Приказ Тайных дел», содержащие информацию об организации московского стрелецкого корпуса, порядке несения боевой и гарнизонной службы, обеспечении жалованьем и т. д. До конца 70-х гг. XVII в. московские стрелецкие приказы находились под юрисдикцией непосредственно Приказа Тайных дел – личной канцелярии царя Алексея Михайловича. Многие вопросы, связанные с различными аспектами службы московских стрельцов, контролировались и решались лично царем33.
Важную информацию о стрелецких командных чинах, переброске стрелецких приказов на различные участки театра военных действий и отводе на отдых, различных видах жалованья содержат материалы фонда «Разрядный приказ», вобравшего в себя архив главного военного ведомства России XVII в.34
Особую группу источников составляют документы фонда «Малороссийский приказ», среди которых – письма воевод, гетманов Украины, отписки стрелецких голов, документы о снабжении московских стрелецких приказов боеприпасами и кормовым жалованьем, указы, регулирующие порядок «годовой службы» на Украине московских стрельцов35.
Источники, извлеченные из фонда «Приказ Оружейной палаты» – записные памяти, отписки, челобитные – дают информацию об источниках комплектования, условиях повышения по службе, наградах, взаимоотношениях и обязанностях стрелецких чинов, сведения о внеслужебной деятельности московских стрельцов, связанной с хозяйственными занятиями: торговлей, ремеслом, промыслами36.
Большую ценность для работы представляют: 1) памятник русского законодательства XVII в. «Соборное Уложение» 1649 г.37 Как основной правовой кодекс Московского государства «Соборное Уложение» отразило самые различные аспекты социального статуса московских стрельцов; 2) сборники документов «Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссиею»38 и «Акты Московского государства»39, издававшиеся в середине – втор. пол. XIX в. Содержание этих сборников составили документы, не вошедшие в архивные фонды и обнаруженные сотрудниками Археографической комиссии. Многие из актов напрямую относятся к истории московского стрелецкого корпуса; 3) сборник документов «Крестьянская война под предводительством Степана Разина»40. В сборник вошли документы, содержащие информацию о ротации московских стрелецких приказов, о контрпартизанских операциях и полевых сражениях с повстанцами, о моральном облике, стойкости и дисциплине стрельцов; 4) сборник документов «Восстание в Москве 1682 года»41. Документы этого сборника позволяют установить причины, побудившие московских стрельцов к участию в политическом противостоянии Нарышкиных и Милославских;
5) сборник документов «Восстание московских стрельцов. 1698 год»42, в который вошли материалы следственного дела, позволяет сделать выводы о причинах, характере и масштабе последнего стрелецкого бунта.
Из опубликованных источников следует выделить записки современников – русских и иностранцев: Г. К. Котошихина43, «Дневник» П. Гордона44, а также старинные уставы русских войск, в том числе и переведенный Анисимом Михайловым «Устав ратных, пушечных и иных дел, до воинской науки относящихся»45 и устав «Учение хитрости ратного строения пехотных людей»46.
Очерк Котошихина «О России в царствование Алексея Михайловича» представляет собой отчет русского перебежчика, выполненный по заказу шведского правительства и содержит подробное описание государственной структуры России второй половины XVII в. Источник неоднократно публиковался, но подробное археографическое исследование текста было предпринято только в 2000 г. Г. А. Леонтьевой47.
«Дневник» П. Гордона впервые был издан в России в виде перевода с немецкой копии английского оригинала48, долгое время переиздавался и цитировался по этому изданию. В 2000 г. Д.Г. Федосов осуществил подробный перевод английского оригинала на русский язык и впервые издал весь «Дневник» полностью49, исправив ошибки и неточности прежнего перевода.
«Устав…» Онисима Михайлова и «Учение хитрости ратного строения пехотных людей» являются сборниками переводов различных европейских полевых уставов нач. – середины XVII в.50 Единственным исследователем этих памятников был П. П. Епифанов51.
Вторую группу источников составляют вещественные источники из фондов ГИМ, музея-заповедника «Коломенское», музея «Палаты бояр Романовых в Зарядье»: предметы вооружения и снаряжения московских стрельцов, приказные, сотенные и десятские знамена и значки.
Глава 1
Проблема боеспособности московских стрельцов
Историографическая традиция рассматривала московских стрельцов в сравнении с солдатами «нового строя» и отдавала предпочтение именно солдатам. Стрельцам традиционно приписывалась «низкая боеспособность», но никаких критериев боеспособности не предлагалось, и сам термин никак не раскрывался. Из всех исследователей русского войска XVII в. только А. В. Чернов объяснил термин «боеспособность».
Историк считал, что «основное преимущество полков нового строя… состояло в их лучшей боеспособности»52. По его мнению, «полки нового строя явились новой, более совершенной организацией вооруженных сил Русского государства»53. Критерии, по которым была определена «лучшая боеспособность» солдат, и в чем именно заключалась «более совершенная организация», историк сформулировал через соответствие положения солдат определению термина «регулярная армия»: «Преимущества полков нового строя перед старой войсковой организацией состояли в том, что эти полки составляли постоянную вооруженную силу, имели постоянное военное устройство. Ратные люди этих полков проходили систематическое военное обучение и состояли на полном содержании государства. Следовательно, полки нового строя являлись регулярным войском»54. Московские стрельцы, с точки зрения историка, являлись всего лишь наиболее приближенной к царю разновидностью городовых стрельцов. Солдаты и стрельцы, по мнению Чернова, имели разную специализацию: «Солдаты предназначались для отражения внешней военной опасности, в том числе и для пограничной службы, стрельцы – для внутренней охраны государства»55, «Рейтары, солдаты и др. набирались для полковой службы, стрельцы – для городовой и полицейской службы»56.
Чернов рассматривал московских стрельцов, не разделяя собственно приказы, т. е. боевые части, от московской стрелецкой сословной корпорации, и допускал при этом очень сильные обобщения: «Стрелецкое войско не было однородным по своему составу. Занятия торговлей и промыслами приводили к значительному имущественному неравенству среди стрельцов. Наиболее богатая часть стрельцов сращивалась с верхушкой посадского населения и превращалась в опору правительства. Одновременно значительная часть стрельцов жила «государевым» жалованьем или пахала землю, для них мелкая торговля или ремесло являлись приработком…»57. На основе точки зрения Чернова Н. И. Павленко утверждал, что «стрелецкое войско отличалось низкой боеспособностью. Привязанные к своим торгам, промыслам и к семейному очагу, стрельцы крайне неохотно покидали столицу и выражали недовольство, если отлучки были продолжительными. Главная обязанность стрелецких полков – их в столице насчитывалось 20 – состояла в несении полицейских обязанностей: они обеспечивали порядок, выполняли карательную службу…»58.
Термин «боеспособность/боеспособный» лингвисты раскрывают как «готовность войск к ведению боевых действий, способность выполнять боевые задачи» или как «пригодный, подготовленный к ведению боя»59. Готовность к ведению боевых действий и способность выполнять боевые задачи, согласно Чернову, находятся в прямой зависимости от таких критериев «регулярства», как: 1) «постоянное военное устройство», 2) «систематическое военное обучение», 3) «полное содержание за счет государства». Если подразделение соответствует всем трем критериям, то оно считается боеспособной частью регулярной армии. Указанные критерии «регулярства» и боеспособности предложены Черновым через призму военных реалий XVIII в. и под влиянием «антистрелецкой» историографии. Критерии боеспособности московских стрельцов, предложенные Черновым, основаны на фактах появления полков «нового строя» и участия стрельцов в политических конфликтах конца XVII в. Однобокость этой концепции очевидна. Можно доказать с помощью простого подбора фактов, что московские стрельцы полностью соответствовали предложенным
Черновым критериям и являлись боеспособными частями регулярной армии, т. к. московские приказы имели постоянное военное устройство задолго до солдат «нового строя», проходили систематическое военное обучение и находились на полном содержании государства, получая жалованье.
Для определения боеспособности московских стрелецких приказов во второй половине XVII – начале XVIII в. необходимо выявить, какие требования к боеспособности московских стрельцов существовали и предъявлялись со стороны современников, особенно царя и командования, найти и проанализировать факты индивидуальной и групповой регулярной профессиональной подготовки московских стрельцов во второй половине XVII – начале XVIII в., рассмотреть специфику обеспечения, комплектования и социальной защиты московских стрельцов во второй половине XVII – начале XVIII в. и установить, правомерно ли считать обнаруженные требования именно критериями боеспособности московских стрельцов.
1. Морально-этические и профессиональные требования современников
Требования, выдвигавшиеся современниками, прежде всего царем и его администрацией, к московским стрельцам, можно разделить на морально-этические и профессиональные. Информация о таких требованиях содержится в «наказах» и «наказных памятях» стрелецким офицерам – головам и сотникам, письмах царя Алексея Михайловича, воеводских «описках» и «расспросных речах» – официальных отчетах о битвах, победах и поражениях, народной публицистике и ряде других письменных источников.
1.1. Морально-этические требования
Морально-этические требования представляли собой следующий перечень:
а) Безусловная верность присяге вне зависимости от каких бы то ни было обстоятельств: «а новоприборных стрелцов приводить к вере в соборной церкви…»60. Это требование подразумевало верность присяге и царю, т. к. измена царю и нарушение присяги означало клятвопреступление по канонам православной веры. От московских стрельцов требовалась безусловная, слепая верность. Это требование сложилось под влиянием внутриполитических конфликтов в России XVII в.: городских восстаний, крестьянских бунтов и т. д., а также в условиях неодинаковой боеспособности и стойкости русской пехоты на полях сражений.
Например, во время Медного бунта 1662 г. московские стрельцы стали ударной силой в борьбе с восставшими. 25 июня 1662 г. события развивались стремительно и, как можно предполагать, во многом неожиданно. Толпа мятежников, разгромив дома бояр и купцов – разработчиков монетной реформы и советников царя, двинулась в Коломенское, где находился Алексей Михайлович с семьей. Телохранители царя и стрельцы Стремянного приказа в это время готовились оборонять семью царя в коломенском дворце. В Коломенское были стянуты практически все военные силы, которые удалось собрать, – несколько стрелецких приказов, солдатских и рейтарских полков. Патрик Гордон отмечал, что стрелецкие приказы, поднятые по тревоге и явившиеся к царю, не насчитывали штатной численности: «полки чрезвычайно слабого состава»61. К. В. Базилевич и В. И. Буганов объясняли неактивность стрельцов ранним часом восстания и плохой информированностью62. С первым утверждением трудно согласиться, московские стрельцы были профессиональными военными. В плохую осведомленность стрельцов относительно происходившего в Москве также трудно поверить, т. к. они были жителями этого города и не могли не знать о растущей напряженности. Приказы, не явившиеся в Коломенское, занимались подавлением восстания в самой Москве.
Когда восставшие возвратились в царскую усадьбу, то попали в засаду – стрельцы и солдаты с одной стороны, а рейтары с другой зажали бунтовщиков в «клещи». Алексей Михайлович хорошо рассчитал боевые порядки своих сил – безоговорочно верные ему стрельцы шли в бой первыми, а солдаты, которые к тому же сочувствовали восставшим (среди которых было много их братьев по оружию – солдат из полка Аггея Шепелева), находились в резерве, где могли не рисковать собой.

«Солдат гвардии или стрелец» – изображение московского стрельца из альбома иллюстраций к запискам австрийского посла Августина фон Мейерберга. (Малов А. В. Московские выборные полки солдатского строя в начальный период своей истории. 1656–1671 гг. М.: «Древлехранилище», 2006. С. 408–409.) Полный лист.
Не меньшую верность присяге московские стрельцы продемонстрировали во время крестьянской войны под руководством Степана Разина 1670-71 гг. Попавшие в плен к разницам после гибели сводного приказа головы В. Лопатина под Царицыным в 1671 г. многие московские стрельцы бежали из-под стражи. Часть беглецов погибла – их уничтожила погоня: «Да тот жа де вор Стенька привез с собою в гребцах камышенского воеводу Юфима Панова. И он де, Юфим, в Синбирску подговорил с собою 30 человек московских стрельцов и с ними ис Синбирска убежал. И ево, де, Юфима и стрельцов, догнав в Карсуни, Стенькины посылыцики порубили всех насмерть…»63, но некоторым удалось достичь съезжей избы Белгородского разряда и рассказать о трагедии, случившейся с приказом И. Лопатина: «…их, стрельцов, велел он, Стенька, посажать в воду, и называл де, их стрелцов… мясниками: уже де нам от тех мясников, от московских стрельцов, житья не стало. А которые де московские стрельцы от ран и от иных болезней на Царицыне помирали, и их де у церкви божией не хоронили по ево Стенькину и попа Ондрееву приказу и исповедовать де тех больных людей при смерти не велели. И у многих де людей он, вор Стенька, у стрельцов и у ярыжек и которых людей оставливает у себя поневоле велит бороды брить догола…»64. Обращает на себя внимание унижение, которому разницы подвергли пленных стрельцов и ярыжек: «бороды брить догола». С точки зрения обычаев, религиозных и моральных норм России XVII в. «голая борода» или, как выразился протопоп Аввакум, «скобленый образ», были свидетельством нетрадиционной сексуальной ориентации либо, что еще хуже, отступничества от православной веры. После подробного расспроса беглецы были отправлены в Москву, где вернулись в состав своих прежних подразделений. Это было возможно, т. к. стрельцы выполнили главное условие своей присяги – продемонстрировали верность даже при угрозе смерти и бесчестья. И это не единственный пример верности московских стрельцов присяге65. Ранее, при штурме разницами Царицына, московские стрельцы до последнего оборонялись вместе с воеводой в одной из башен и предпочли смерть в бою позору плена. Когда восставшие ворвались в Астрахань, благодаря поддержке населения города, два московских стрелецких приказа, составлявшие часть гарнизона крепости, не сложили оружия и продолжали активно сопротивляться разницам, хотя шансов выжить у московских стрельцов не было никаких: «…астраханские служилые и всяких чинов люди город… и головы московских стрельцов Дмитрей Полуэхтов да Алексей Соловцов и московские стрельцы их приказов и астраханские служилые домовые люди, памятуя господа бога и христианскую веру и государево крестное целование, в том ему отказали…»66. Оба подразделения были уничтожены казаками до последнего человека и никогда не были сформированы снова. Погибшие при побеге и умершие в плену московские стрельцы, также не изменившие присяге и не перешедшие на сторону разинцев, получили посмертную награду67, их семьи получили возможность ежемесячно получать кормовое жалованье из казны. Таким образом, под верностью присяге – крестному целованию – понималась непоколебимая верность долгу, невзирая на превратности судьбы.
От московских стрельцов часто требовалось выполнение задач, стоящих на грани морально-этических норм и закона. Подобные задачи требовали большой выдержки и дисциплины. Без безусловной верности царю и присяге выполнение таких приказов было бы невозможным. Например, в 1654 г. патриарх Никон распорядился собрать по Москве иконы «по образцу картин франкских и польских», выколоть иконам глаза и носить их по городу. Носить иконы должны были московские стрельцы68. В 1657 г. под Валуйками крымскими татарами был убит русский переводчик Г. Бельский. В качестве ответной акции наряд московских стрельцов был отправлен на Крымское подворье для взятия крымского посла под стражу. Посол Мухаммед-имелдеш со свитой оказал сопротивление, столкновение вылилось в штурм стрельцами резиденции посла, в ходе которого Мухаммед-имелдеш погиб69. Именно московским стрельцам поручалась охрана иностранных посольств. При этом послы и члены их свиты часто переступали правила проживания на своем подворье, что неминуемо вело к конфликтам с охраной. Случалось, стрельцы получали ранения и даже гибли во время драк, спровоцированных иностранцами: «В 1663 г. стрельцам, стоящим на карауле у Серпуховских ворот, пришлось вступить в схватку с группой немцев, отбивших лошадь у одного холопа. При задержании немцы пустили в ход шпаги и попытались скрыться. Дело дошло до стрельбы…»70. В 1678 г. стрелецкий караул подвергся нападению свиты английского посланника, причем один стрелец был убит71. От стрельцов требовалась большая выдержка, т. к. неосторожное действие по отношению к членам посольства могло спровоцировать серьезный международный скандал.
б) Стойкость на поле боя при любом варианте развития событий. В 1660 г. в битве под Полонкой (Ляховичами) русское войско потерпело поражение. Конные дворянские сотни и рейтарские эскадроны отступили, пехота – московские стрельцы и солдаты «нового строя» – была окружена польскими отрядами: «Поляки боярина нашего и воеводу князь Ивана Андреевича Хованского за ево беспутную дерзость, что он кинулся с двемя тысечи конных да с тремя приказы московскими противу двадцати тысечь и шел не строем, не успели и отыкатца, а конные выдали – побежали, а пеших лутчих людей побили з две тысечи человек, а конных малая часть побита, да Михайло Ознобишина (московского стрелецкого голову. —А.П.) убили ж…»72. Несмотря на отступление русской конницы с поля боя, приказы московских стрельцов долго отбивались от польской конницы за импровизированной засекой из поваленных деревьев: «Лишь пехота, в кучу сбившись, отступила в порядке на добрых полмили и в березняке неком, наподобие пасеки окопанном, остановившись со всякой амуницией и инфантерией, оборонялась. Урон она нам тут причинила больший, нежели в решающей битве… и много других воинов, как выстрелами, так и бердышами поразили…»73. Московские стрельцы и солдаты «нового строя», исчерпав средства к обороне, подвергаясь артиллерийскому обстрелу, выступили из засек и пошли на прорыв. Понеся большие потери, они сумели пробиться сквозь польские отряды и выйти к Полоцку, на соединение с конницей воеводы Хованского. Годом ранее, в битве при Конотопе, стойкость московских стрелецких приказов позволила воеводе Трубецкому свести результат сражения из стратегического поражения к тактическому74.
Стойкость московских стрельцов во второй половине XVII в. воспринималась уже как некая непременная отличительная черта этих подразделений. Факты бегства стрельцов с поля боя не прослеживаются ни во время Тринадцатилетней войны, ни во время восстания Степана Разина, ни во время русско-турецких войн. Возможно, подобная традиция – «стоять до последнего» – родилась на полях сражений Тринадцатилетней войны, когда основной ударной силой противника была кавалерия, будь то польские и литовские гусары или татарские огланы. Русская поместная конница, пусть и усиленная рейтарскими эскадронами нового строя, придерживалась старинной степной тактики, при которой отступление серьезным грехом не считалось, поэтому в случае внезапного отхода конницы русская пехота должна была полагаться только на себя, никакой помощи ждать было неоткуда. Вражеская конница, способная догнать и изрубить беглецов, чужая, незнакомая местность, двойственное отношение местного населения, помимо присяги, религии и воспитания, являлись эффективными дисциплинирующими факторами. Стрелец, помышлявший о бегстве, понимал, что единственный способ выжить и победить – это держать строй, вести огонь и выполнять приказы командиров. Иначе беглеца почти неминуемо ждала смерть.
Судя по данным наказных памятей о выдаче хлеба и других продуктов увечных стрельцам, а также вдовам и матерям погибших стрельцов, такие меры социальной защиты предназначались только для тех, кто «крестного целования не позабыл», т. е. не бежал с поля боя или с похода, тем более не перешел на сторону противника75. Ранение или даже гибель при неудачном исходе боя, смерть в походе, в обороне или при осаде были равно почетны, т. к. в этом случае стрелец погибал «за други своя», как истинный защитник царя и веры.
Стрельцы, бежавшие со службы вне зависимости от причины и пойманные, подвергались дисциплинарным взысканиям76. В ходе подавления восстания Степана Разина в руки правительственного отряда попал ряд пленных, в т. ч. и бывший московский стрелец, примкнувший к восставшим. По сравнению с остальными бунтовщиками, которых повесили, стрелец понес более тяжкую и позорную кару: «Да на том бою взят Яковлева приказу Соловцова стрелец Ефремко Провоторхов и тово де стрельца велел он (князь Барятинский. – А.П.) расчетвертовать и на колье рассажать…»77. Несомненно, факт нарушения присяги явился достаточно веским основанием для ужесточения приговора. В случае со стрельцом Провоторховым тяжесть приговора могла быть обусловлена еще и тем, что приказ Якова Соловцова был Стремянным, т. е. незадачливый дезертир служил в самой элитной части среди всего московского стрелецкого корпуса.
В случае капитуляции главного командования для московских стрельцов не считалось зазорным положить оружие. Крайне редко, но такие факты случались. Под Чудновым в 1660 г. при сдаче воеводы В. Шереметьева сдался и московский стрелецкий приказ И. Монастырева. Позднее голова Монастырев, как и те из стрельцов его приказа, которым повезло дожить до освобождения, были выкуплены из плена и продолжили службу. Стрельцы, вернувшиеся из плена, получали награду-компенсацию «за полонное терпение»: «…велети… дати турскому полоненику московскому стрельцу Митке Черникову за полонное терпение сукно доброе…»78. Если в плену стрелец не изменял православию и попал в плен либо в бою, либо при аналогичных чудновским обстоятельствам, то, судя по данным источников, это не считалось изменой или преступлением.
в) Дисциплина, которая очень тесно соприкасается с главным требованием, «верностью присяге»: «…пятидесятником и десятником приказать накрепко, чтобы они никакого воровства не чинили, и над рядовыми стрельцы смотрели и от воровства их унимали… чтобы без отпуску никуда не уходили, а только учнут без отпуску куцы ходить, и которые у себя в слободе не ночуют и тем чинить наказанье, бить батоги и в тюрму сажать…»79. Под «воровством» в данном случае следует понимать «нарушение присяги, государственных законов и приказов командования». Распитие спиртных напитков, очевидно, грехом не считалось, коль скоро в стрелецкое «кормовое жалованье» входил алкоголь – «вино хлебное»80, но пьянство однозначно запрещалось. Также под строгим запретом находилось общение личного состава с проститутками, азартные игры, прежде всего, «зернь» – кости: «…чтоб стрелцы корчем и блядни не держали, и зернью не играли, и татем и разбойником и боярским беглым людем и московским беглым стрелцом приходу и приезду к ним не было…»81. Игра в карты, обычная для солдатского быта западной Европы и русской армии позднейших веков, в обиходе русской пехоты XVII в. не встречается, в отличие от «зерни» – игры в кости.
Взятие военной добычи по моральным нормам XVII в. мародерством и грабежом не считалось. Сбор добычи на полях сражений был традиционным для всех армий. Военный грабеж захватываемых территорий практиковался всеми военными в XVII столетии, московские стрелецкие приказы отнюдь не были исключением. Однако грабежи мирного населения, изъявившего покорность царю, преследовались: «…а которые люди мимо сего нашего указа учнут воевать, села и деревни жечь и людей побивать, и хлеб и лошадей и животину имать или иное какое насильство делать, и… тех людей… за то бить кнутом нещадно, а пущих воров за то воровство… повесить, чтобы на то смотря неповадно было иным воровать…»82. Стрельцам также предписывалось не нарушать нормы православной этики: «А которые будут стрельцы учнут держать у себя ведунов и ведуний… и тех стрельцов велети бить батоги и в тюрьму сажати на время, смотря по вине…»83. Так, в 1674 г., в Киеве «февраля в 23 день, прислал в приказную избу голова московских стрельцов Иван Зубов, своево приказу стрельцов Куземку Лукьянова, Федку Григорьева, а с ними кофтян суконной голубой… а в писме, за ево Ивановою рукою Зубова, написано, извещал ему, Ивану, Михайлова приказу Уварова стрелец Стенка Григорьев, что ограбили в нижнем городе на торгу, в ночи, мещанина ево, Иванова приказу Зубова, стрелцы те, которых он прислал с поличным… И те стрелцы Куземка и Федка в приказной избе в роспросе, винясь, сказали: тому де пятой день, с товарыщи своими, того ж приказу стрелцами, с Мишкою Колугою да с Оскою Синбирениным, они киевского мещанина грабежем платье, которое взято у них, сняли, другой кофтан суконной холодной да шапку суконную с соболем… и то поличное из приказной избы мещанину отдано; а стрелцом Куске Лукьянову, Федке Григорьеву учинено наказанье бить кнутом на козле и ботогом нещадно, и даны на поруки, чтоб им впредь никаким воровством не воровати…»84.
г) Служба прежде личной выгоды: наказы стрелецким головам и наказные памяти содержат достаточно много указаний по надзору за московскими стрельцами с целью пресечения их пользования своими привилегиями в ущерб службе. Предприимчивость московских стрельцов вошла даже в народный фольклор: «Стрелец стреляет, да о мошне не забывает», «Стрелец что купец, оплошного ищет». «И с товары по голодом и по селом их не отпущать, и велети жить без съезду и торговать небольшими товары от полтины и от рубля беспошлинно, а которые учнут торговать болши рубля, или учнут в лавках сидеть, и тем… в Государеву казну платить также как и торговые люди…»85. Известен случай, когда солдаты полка П. Гордона были уличены в незаконном производстве, хранении и сбыте алкоголя. Они оказали сопротивление государственному чиновнику – дьяку и стрелецкому караулу. Стрельцы были избиты и изгнаны из солдатской слободы, но неожиданно получили помощь в лице московских стрельцов другого приказа, сменившихся с караула и возвращавшихся в свою слободу. Масштабная драка между солдатами и стрельцами, подоспевшими на выручку своим, закончилась полной победой последних. Нарушители закона и зачинщики драки были арестованы и доставлены в Стрелецкий приказ, где были приговорены к битью кнутом и ссылке в Сибирь86.
Случалось, что не только рядовые стрельцы, но даже стрелецкие головы пренебрегали службой ради личной выгоды. Афанасий Левшин был уличен в приеме взяток за людей, которых набирал для зачисления в московские стрельцы в 1660 году. Среди документов Приказа Тайных дел хранилась роспись: «…хто имяны, по выбору Офонасия Левшина, в Кевроли и в Мезени в стрельцы взяты, и от скольких семей и с кого имяны он Офонасей посулы имал…»87. Во время похода 1673 г. под Азов голова Г. Козлянинов явился объектом жалоб о бесчестье и оговоре со стороны московского стрелецкого полуголовы Ипатия Вешкова. В своей челобитной И. Вешков указывал, что «он, Гарасим, ево приказу стрелцов бьет и он, Гарасим, ево (Ипатия. – А.П.) бранил матерно и называл сынчишком боярским и поповым сыном и небылицей», «от стрелцов ево приказу посулы имал…» (т. е. за взятку не брал стрельца в боевой поход, оставлял в Москве), «пил и бражничал и табак и вино…»88. Судя по этой челобитной, Г. Козлянинов был переведен в московские стрелецкие головы из Новгорода, и «старослужащие» московские стрелецкие офицеры относились к нему достаточно неоднозначно. Помимо полуголовы Вешкова, у Козлянинова был конфликт и с головой М. Сипягиным и полуголовой В. Волжинским. Г. Козлянинов вскоре был отстранен от должности и отдан под суд. Возможно, сыграли роль обвинения в «пьянстве табаком» и взятии «посулов». За «бесчестье» наказание не могло быть таким серьезным89.
Практика откупных выплат, при которых не желавший идти в опасный поход стрелец откупался от своего начальника деньгами и сказывался больным, не была широко распространена, но подобные случаи дьяки Приказа Тайных дел вскрывали регулярно. Немаловажно, что царская администрация, жестко каравшая пойманных ловкачей, во многом закрывала глаза на подобные факты при условии незыблемости стрелецкой верности присяге.
д) Происхождение – самое условное из всех морально-этических требований, которым должны были соответствовать московские стрельцы в последней трети XVII в. А. В. Чернов писал, что «основным источником пополнения стрелецкого войска была семья…»90. Вопрос комплектования московского стрелецкого корпуса будет рассмотрен ниже, в данном случае важно учесть то обстоятельство, что случаи экстренного пополнения личного состава московских стрельцов не были редкостью. Благодаря практике пополнения потерь за счет перевода на службу в Москву лучших стрельцов городовых приказов, а также за счет зачисления в московские стрельцы лучших солдат из полков «нового строя» в ряды московских стрельцов в строю московских приказов могли оказаться люди практически любого сословного положения и самой причудливой судьбы. Так, среди московских стрельцов, раненных при взятии шведской крепости Динабург в 1656 г., числился некий «Петрушка Артемьев из города Колпина»91. Возможно, что Семен Полтев, голова того приказа московских стрельцов, где служил этот человек, принял его на место выбывшего по болезни или по другой веской причине стрельца. Подобные факты нашли отражение даже в публицистике XVII в. – «сказание о Савве Грудцыне»92, где главный герой уходит из родительского дома, попадает в солдаты, а позже, за умение и верную службу, его переводят в московские стрельцы.
Возможно утверждать, что единственным ограничением по происхождению, которое препятствовало зачислению именно в московские стрельцы, было иноземное происхождение в первом поколении. Случалось, что иностранцев зачисляли в городовые стрельцы: «в 1646 г. в Новгород была послана грамота князю Семену Урусову, «а велено иноземцев, которые молодые люди и обычных отцов дети, приверстати в убылые стрельцы…»93. Иностранцев зачисляли и в Выборные полки «нового строя». Более того, в первоначальных штатах Выборных солдатских полков была «желдацкая рота» – отряд польских и литовских жолнеров из гарнизона Старого Быхова, в 1654 г. перешедшего на российскую службу94. Фактов прямого верстания иностранцев в первом поколении в личный состав московских стрелецких приказов до настоящего времени не обнаружено, хотя потомки иноземцев встречались и среди командного состава, например, в 1678-79 гг. белгородским стрелецким приказом с правами московского командовал Кондратий Кром95, в нач. 80-х гг. один из приказов возглавлял Тихон Гундертмарк96. В 1689 г. головой Стремянного приказа был Иван Цыклер97.
Вопрос об обязательном православном вероисповедании при верстании в московские стрельцы, судя по данным источников, не стоял, т. к. «новиков» иной веры просто не было. Даже в полках «нового строя» во второй половине XVII в. иностранцы-иноверцы (католики и протестанты) занимали только офицерские должности, младший командный состав (сержанты и капралы) целиком состоял из православных подданных русского царя.
Таким образом, на основании данных источников возможно заключить, что основными морально-этическими требованиями, которые царь и воеводы предъявляли к боеспособности московских стрельцов, были верность присяге и стойкость при любых обстоятельствах. Все остальные требования имели второстепенный или условный характер.
1.2. Профессиональные требования
Профессиональные требования, обязательные для московских стрельцов, сводились к стандартной формуле «наказов» стрелецким головам: «чтобы были… из самопалов стрелять горазды…», чтобы «солдатский бой был заобычай (т. е. хорошо умели «биться солдатским боем» – вести из мушкетов четкий и меткий огонь залпами. – АП.)»98, «а головам стрелецким стрельцов потому ж велеть смотрить и ружья у них досматривать почасту ж, и чтоб они, стрельцы, к стрельбе и всякому ратному строю были навычны и к походу и к бою всегда были наготове…»99. Возраст большого значения не имел. Во многом это определялось тем, что московские стрелецкие приказы были частями, находившимися в постоянной боевой готовности.

«Солдат гвардии или стрелец» – изображение московского стрельца из альбома иллюстраций к запискам австрийского посла Августина фон Мейерберга. (Малов А. В. Московские выборные полки солдатского строя в начальный период своей истории. 1656–1671 гг. М.: «Древлехранилище», 2006. С. 408–409.), фрагмент.
Вопреки устоявшемуся стереотипу, обученный стрелок мог вести огонь из фитильного или кремневого мушкета со скоростью три выстрела в минуту100. Для производства выстрела согласно уставу «Учение хитрости ратного строя пехотных людей» требовалось выполнить 46 манипуляций с мушкетом101. Чаще всего эта информация принимается исследователями как данность, хотя «Учение…» не столько устав в собственном смысле этого слова, сколько сборник переводов и рекомендаций «яко луче и угожее зделать надлежит». В частности, «Учение…» дословно повторяет за своим первоисточником, уставом И. Вальгаузена Kriegsgefar zu Fuss, что мушкетер при стрельбе должен использовать подсошек-форкет, снимать шляпу и т. д. В наши дни был предпринят практический опыт по ведению стрельбы согласно «Учению…» из массогабаритного макета голландского фитильного мушкета 40-70-х гг. XVII в.102 Опыт показал, что для успешной стрельбы московскому стрельцу было достаточно выполнять не все 46 рекомендованных, а только 20 действительно необходимых при стрельбе манипуляций103. При этом голосом или сигналами музыкальных инструментов подавались всего четыре команды: «Полку сыпь!», «Заряжай!», «Фитиль крепи!», «Прикладывайся! (Кладсь!)/Пали!»104. Опыт также показал, что уже после месяца регулярных тренировок «мушкетного рукохватания» стрелец мог делать требуемые три выстрела в минуту. Подобная скорострельность считалась более чем достаточной для гладкоствольного оружия вплоть до конца эпохи Наполеоновский войн.
Помимо умения стрелять, от рядового стрельца требовалось умение работать в строю, т. к. один стрелок на поле боя XVII в. никакой тактической ценности не имел, какой бы меткой ни была его стрельба. Выполнить поставленную задачу было способно только целое подразделение – тактическая единица, активные части которого – рядовые стрельцы, урядники, пятидесятники, сотники и старшие офицеры – могли действовать как единый механизм. Судя по данным источников, минимальной тактической единицей в московском стрелецком корпусе в 50-е гг. XVII в. считался весь приказ (1000 чел.), а в 60-е – начале 70-х гг. – только сотня. Отписки воеводы Ю. А. Долгорукого и наказные памяти чиновникам различного ранга 70-х гг. дают основание утверждать, что за три десятилетия в московском стрелецком корпусе произошли изменения в требованиях к величине минимальной тактической единицы: «И по тем государь вестям послал я… полуголову Семена Остафьева, а с ним 5 человек сотников да 600 человек московских стрельцов, выбрав из шти приказов по сту человек…»105, «…велено быть на ево государевой службе в городех. В Танбове полуголове московских стрельцов Григорью Салову, а с ним сотником 2 человеком да московским стрелцом 207 человеком. На Воронеже и на Коротояке сотником 2 человеком, а с ними московским стрелцом по 100 человек в городе…»106. Следовательно, стрелец должен знать и уметь выполнять все основные перестроения в составе сотни, знать свое место в ряду и шеренге и при этом уметь стрелять метко и без осечек. Для улучшения качества подготовки командование организовывало тренировки стрелецких приказов под руководством опытных инструкторов. А. В. Чернов утверждал, что московские стрельцы не желали ходить на стрельбы и тактическую учебу: «Чтобы поднять боеспособность стрельцов, правительство намеревалось обучить их «солдатскому строю», но эти попытки вызвали массовое недовольство и протесты стрельцов. Перечислив свои служебные обязанности и заслуги, стрельцы указывали в челобитных, что они кормятся ремеслами и промыслами, и в заключение заявляли, что в солдатском ученье они погибнут и промыслы забросят. Правительство уступило, и стрельцы были избавлены от военного обучения»107. Историк распространил данные одной челобитной стрельцов приказа Головленкова, датированной 40-ми гг. XVII в., на всю вторую половину столетия. В. Волков привел в своей работе убедительные доказательства того, что военное обучение и тренировки московских стрелецких приказов носили регулярный и обязательный характер: «наказные памяти» о выплате жалованья иностранным инструкторам упомянутого приказа Головленкова и о просьбе подвоза боеприпасов для учебных стрельб в этот приказ108. Оба приведенных Волковым документа датированы более поздним, чем упомянутая челобитная, временем. Упоминания о боевой учебе и тренировках московских стрельцов содержатся и в источниках 60-х и 70-х гг. XVII в. В битве при Басе «Борисова приказу Бухвостова ранен капитан, что дан для ученья стрельцов, Михайло Горзин…»109. Очевидно, что стрельцы проходили регулярные тренировки даже на войне. Патрик Гордон вспоминал, что обучал приказ Никифора Колобова, сформированный из солдат «нового строя»110. По данным Гордона, такие тренировки носили регулярный характер. Таким образом, можно утверждать, что царская администрация организовывала регулярное воинское обучение московских стрелецких приказов.
Помимо требований умелой стрельбы, царь Алексей Михайлович особенно подчеркивал, что одним из главных требований к боеспособности стрелецкого и вообще пехотного подразделения является навык стойкой стрельбы: «и полковником и головам стрелецким надобно крепко знать тое меру, как велеть запалить, а что палят в двадцати саженях, и то самая худая боязливая стрелба, по конечной мере пристойно в десять сажень, а прямая мера в пяти и трех саженях, да стрелять надобно ниско, а не по аеру…»111. Во время решающей битвы за Симбирск в 1671 г. московские стрельцы и солдаты «выборных» полков настолько близко подошли к боевым порядкам разинцев, что «люди в людех мешались и стрелба на обе стороны из мелково ружья и пушечная была в притин»112. При этом стрельцы и солдаты не отступили, а наоборот, усилили натиск. Аналогичный случай имел место в битве за Стрельникову гору во время Второй Чигиринской кампании 1678 г. Патрик Гордон со слов очевидцев так описывал это событие: «В таком порядке они (русские. —А.П.) наступали; перед каждым пехотным полком везли полевые орудия и рогатки… стрелецкие приказы… овладели холмом слева. Стрельцы же, заняв верную позицию, оградились рогатками и имели много полевых орудий, кои разряжали беспрерывно, и вынудили (турок) держаться подальше…»113. Остаться на своем месте в строю и шеренге под плотным вражеским огнем, видеть убитыми и ранеными своих товарищей, а часто – прямых родственников, испытывать страх смерти и при этом продолжать совершать перестроения и вести огонь из мушкета были способны только очень стойкие и хорошо обученные воины.
Интересно, что штатное вооружение московских стрельцов было рассчитано именно на эффективный залповый огонь. Из всех моделей мушкетов середины – второй половины XVII в. только образцы, оснащенные фитильным замком, позволяли сделать синхронный выстрел. Кроме того, фитильный замок имеет простую конструкцию, что является преимуществом при ремонте. Такой замок небезопасен при обслуживании, поэтому вести огонь из фитильного мушкета без вреда для здоровья может только хорошо обученный воин. Некоторые исследователи полагали фитильные замки архаичными и упрекали московских стрельцов в «оружейном консерватизме»114. Однако такая «архаика» была следствием стремления обеспечить максимальную четкость залпового огня в рамках доступных технических средств и возможностей. Кремневые замки, в силу несовершенства конструкции, залповый огонь вести не позволяли. В середине XVII столетия во Франции был разработан кремневый батарейный замок, в котором удалось найти техническое решение для этой проблемы. Такой замок сокращал время перезарядки мушкета и был более безопасным для стрелка. По данным С. Л. Марголина, исследовавшего описи вооружения московских стрелецких приказов, сданного за ненадобностью в белгородский арсенал в 1679 г., среди военного имущества числились мушкеты как фитильные, так и кремневые, и большое количество мешков с запасными кремнями115. Очевидно, московские приказы наряду с проверенными фитильными мушкетами получали и новые кремневые с усовершенствованными батарейными замками, что увеличивало скорострельность подразделений.
Основная нагрузка при таком стиле ведения боевых действий ложилась, по-видимому, на средний и младший командный состав – сотников, пятидесятников, десятников и урядников. Уровень боевой подготовки полковников – голов – мог быть разным. Среди них могли быть профессиональные военные, такие как Василий Пушечников, командир 8-го приказа, прошедший с ним с 1656 г. до 1678 г. через все войны и походы, неоднократно принимавший на себя общее командование в ходе боя. Например, в 1660 г. Пушечников со своим приказом пришел в село Бешенковичи и «стал обозом, и того ж часу пришли на него, Василья, литовские люди Сапегина войска полковник Кмитич со многими людьми и учали на обоз приезжать всеми людьми и напусков де конных было до вечера с десять, и милостью Божией… от обозу отбили… С часу шестого ночи или болыпи и напуски де и бои жестокие были, и милостью Божией… обозу не разорвали и их (литовских воинов. – А.П.) от обозу отстрелили и с полуночи (литовцы) приступать не почали, потому что людям их на приступе великую шкоду учинили, а до самого дня около обозу ездили и ему уграживали…»116. Но встречались и такие фигуры, как Герасим Козлянинов, арестованный и разжалованный за кутежи, драки с офицерами своего приказа и использование личного состава в корыстных целях117. Голова 13-го московского стрелецкого приказа, Никифор Колобов, по словам П. Гордона, вообще не имел никакого представления о командовании пехотным подразделением, но был доверенным лицом И. Милославского – тестя царя. А. С. Матвеев, «собинный друг» царя Алексея Михайловича, почти четверть века был головой и полковником стрелецкого приказа, сначала приказа «второго десятка», а потом престижного – третьего. Матвеев бывал в походах, командовал приказом лично, но с возрастом и появлением у него новых званий и боярского чина он был номинальным командиром, все командные функции осуществляли его офицеры – полуголовы и сотники. В целом такое положение дел соответствовало нормам европейских пехотных уставов XVII в. и боевой практике московских стрелецких приказов. Как показали события Тринадцатилетней войны и особенно подавление восстания Степана Разина, московские стрелецкие приказы действовали полным составом только в случае крупных полевых операций, заканчивавшихся масштабными сражениями. Воеводы старались максимально аккумулировать свои силы для решающей битвы, поэтому московские стрелецкие приказы и выступали целиком: «В нынешнем во 178-м годе августа в 2 день великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович… указал быть на своей великого государя службе з боярином и воеводою со князем Юрьем Алексеевичем Долгоруково головам московских стрельцов Федору Головленкову, Василью Пушечникову, Тимофею Полтеву, Петру Лопухину, Григорью Остафьеву, Луке Грамотину с приказы…»118, «И я холоп твой Юшка послал на тех воровских казаков товарыща своего околничьего и воеводу князя Костянтина Осиповича Щербатово а с ним твоих великого государя ратных конных сотенных людей и голов московских стрельцов Тимофея Полтева, Петра Лопухина с их приказы и с пушки…»119. Гораздо чаще для выполнения различных мелких операций по обнаружению и уничтожению малых конных и пеших групп противника выделялись сводные отряды из кавалерии и пехоты. Кавалерийскую часть составляли рейтары и поместная конница, пехотную – отдельные сотни московских стрельцов с артиллерией: «Да московских стрельцов полуголову Парфенья Шубина, а с ним разных приказов сотников 9 человек да стрелцов 1000 человек с пушки…»120. Таким образом, отдельным сотням приходилось выполнять тактические задачи как в составе сводных отрядов, так и своими силами, т. е. стрелецкая сотня являлась основной тактической единицей стрелецкого приказа. Ответственность стрелецкого сотника была крайне велика. Он должен был быть хорошим полевым командиром с тактическим глазомером, рачительным хозяйственником и ловким политиком. Отсутствие этих качеств могло привести к гибели как самого сотника, так и всего подразделения.
Судя по данным документов, царь и командование не предъявляли каких-либо требований к развитию у стрельцов навыков рукопашного боя, тем более фехтования. Царь Алексей Михайлович в своем письме упоминал частый и меткий залповый огонь, но ни слова не сказал о значении ближнего боя с использованием белого оружия. «Наказы…» стрелецким головам также молчат обо всем, что касается рукопашного боя. При этом нельзя сказать, что подобные случаи не возникали на полях сражений. Стрельцам приходилось и атаковать противника с помощью холодного оружия, и отбиваться, не прибегая к стрельбе. Например, во время осады турками Чигирина в 1677 г. московские стрельцы, находившиеся в гарнизоне осажденной крепости, не раз выходили с холодным оружием на вылазки: «Эта вылазка была проведена с ручными гранатами, бердышами (обычно их называют «полумесяцами») и полупиками, а возле рва и на контрэскарпе разместили резерв из мушкетеров. Турки не ждали ничего подобного, и многие были взяты врасплох…», «отрядили по 200 человек в наилучшем снаряжении из каждого приказа и 800 казаков под началом двух подполковников. 10 (августа) около полудня они выступили, будучи вооружены бердышами и полупиками, – и столь решительно, что 24 турецких «знамени», покинув траншеи и апроши, бежали к своим орудиям…»121. Но такие случаи были исключением, а не правилом.
Эти исключения, как и требование умелой и стойкой стрельбы, были обусловлены той ролью, которая отводилась пехотным подразделениям на полях сражений воеводами и военными теоретиками XVII в. Пехота, как следует из основ голландской военной доктрины Морица Оранского, должна быть опорой для кавалерийских эскадронов и быть своего рода мобильной стеной, неприступной для вражеской конницы, за которой кавалерия – в данном случае рейтары – могла спокойно перестроится, перезарядить оружие и атаковать снова122. Испанская и шведская военные доктрины, каждая на свой лад, но повторяли этот тезис123. Самостоятельная активность пехотных батальонов не считалась эффективной и не рассматривалась как значимый элемент тактики. Как следует из военной доктрины Морица Оранского, а также из военного опыта Восточной и Западной Европы, основной ударной силой на поле боя являлась кавалерия – наследница рыцарских отрядов. Наиболее яркий пример такой кавалерии представляли собой «гаккапелиты» – финские рейтары шведского короля Густава II Адольфа, польские гусары, «железнобокие» – конные аркебузиры армии Оливера Кромвеля и др. Не случайно ряды конных подразделений, будь то сотни поместного ополчения, гусарские хоругви или рейтарские роты, составляли преимущественно дворяне, в среде которых культивировалось умение владеть холодным оружием. Стрельцы принадлежали к другому сословию, представители которого набирались в подразделения, созданные специально для ведения огневого боя. Во второй половине XVII в. источники – наблюдения иностранцев, государственные документы и т. д. – фиксируют наличие в арсенале московских стрельцов полупик, бердышей и почти полный отказ от шпаг и сабель в 70-е гг. Опыт Тринадцатилетней войны диктовал необходимость в передвижной защите от кавалерии – «рогатках», которые составлялись из полупик, и эффективном оружии «последнего шанса» в случае рукопашной. Бердыши по своим боевым качествам превосходили сабли и шпаги во много раз.
Первый русский пехотный устав, созданный Анисимом Михайловым, «Учение хитрости ратного строя пехотных людей», также не содержит никаких требований к владению холодным оружием. При этом первоисточник «Учения…», Устав И. Вальгаузена, давал рекомендации на случай рукопашной: пехотинцу следовало поражать противника с помощью шпаги, приклада мушкета, каски, бандольера, форкета-подсошка, кулаков, а также бороться и душить. Устав рекомендовал защищать свою жизнь и уничтожать врага любыми доступными средствами, но устав не содержал никаких методик по обучению солдат навыкам рукопашного боя и фехтования, а также нигде не советовал проводить регулярные тренировки по этим воинским умениям. В то же время в уставе детально расписано все, что касается ведения залпового огня и индивидуальной подготовки стрелка. Таким образом, обучение московских стрельцов фехтованию и рукопашному бою если и происходило, то носило частный характер – уроки отцов, советы бывалых родственников или сослуживцев, – но государство прилагало все усилия к укреплению стрелкового искусства московских стрельцов, считая бой на белом оружии второстепенным.
Особое внимание царской администрации уделялось уровню физической подготовки и состоянию здоровья стрельцов, пригодных для несения пехотной службы. Дела Аптекарского приказа содержат большое количество отписок, наказных памятей, «скасок» лекарей и докторов, связанных с состоянием здоровья представителей московского стрелецкого корпуса. Требование быть достаточно здоровым для того, чтобы успешно нести службу, никак не согласовывалось с возрастом. В «Наказах…» стрелецким головам часто фигурировала формулировка: «чтобы были молоды и резвы и ловки…»124. Эти требования были обязательны для «новиков», зачисляемых в состав приказов в мирное время. Московские стрелецкие приказы принимали на службу молодых новобранцев, как из своей среды, так и из других сословий, если это не противоречило официальному законодательству. Но в условиях, когда приказы несли потери до половины личного состава, требовалось экстренно ставить в строй большое количество уже подготовленных стрельцов. Например, в 1655 г. в результате потерь на войне и эпидемии чумы численность московского стрелецкого корпуса сократилась наполовину. Для устранения этой проблемы из ряда городовых стрелецких приказов были выбраны лучшие городовые стрельцы и переверстаны в московские125. Также отнюдь не юными попали в состав московских стрелецких приказов солдаты «нового строя», получившие после Тринадцатилетней войны перевод в элитные части за отличную службу и воинский опыт126. Поэтому «молодость» новоприборных московских стрельцов можно считать менее обязательным требованием, нежели «резвость и ловкость», т. е. способность к успешному выполнению служебных обязанностей. Государство тщательно контролировало выполнение этого требования127. Московские стрелецкие приказы, отправлявшиеся на тот или иной театр боевых действий, обязательно сопровождали лекари с учениками и набором медикаментов128. При этом Стрелецкий приказ регулярно направлял в Аптекарский приказ стрелецких сыновей и строевых стрельцов для обучения лекарскому делу. По окончании обучения стрельцы-лекари возвращались в состав своих подразделений и несли службу в качестве медиков129. Раненые московские стрельцы получали медицинскую помощь и лечение за государственный счет: «Лета 7156 года… велети прислать в оптекарском приказе к боярину к Борису Ивановичу Морозову да к дьяку Микифору Всянову на лечбу Воина приказу Глазатова стрельцу Степке Дорофееву четыре кружки меда цыженого. А того немочного стрельца по указу лечить велено Аптекарского приказу доктурам и лекарства давать безденежно..»130, «по Нашему указу отпущон к Москве московской стрелец Дмитриева приказу Зубова Устинко Карпов у нево левая нога посечена да с ним же отпущон того ж приказу стрелец Гарасимко Зайцов. И как к вам сия грамота придет и вы бы тово стрельца велели лечить лекарем а что надобно лекарства и вы б то лекарство велели имать в оптеке у дьяка нашего у Микифора Всянова да ему ж велели дать в приказ из Большого приходу два рубля…»131. По факту выздоровления, как и в случае тяжелого ранения, повлекшего за собой увечья и болезни, московские стрельцы, вне зависимости от звания, должны были проходить обязательное освидетельствование в Аптекарском приказе: «…казал осмотреть в оптекарском приказе полуголову московских стрельцов Ивана Елчанинова какая у нево болезнь и мочно ли ему Государеву службу служить…»132. Специальная комиссия из трех докторов устанавливала, «лехкими» или «тижолыми раны» был ранен стрелец, как это отразилось на его здоровье и, главное, «стрелецкой службе может ли»: «Указал в Оптекарском приказе головы московских стрельцов Федорова приказу Головленкова стрельцов Матюшка Гвоздева Сидорка Похомова осмотреть в Оптекарском приказе лекарем какая у них болезнь и стрелецкую службу мочно ли служить да по досмотру прислать в Стрелецкий приказ…»133.

Московские стрельцы на рисунках из «Книги об избрании на превысочайший престол великого Российского царства великого государя, царя и великого князя Михаила Федоровича Всеа Великия Росии самодержца» («Книга об избрании на превысочайший престол великого Российского царства великого государя, царя и великого князя Михаила Федоровича Всеа Великия Росии самодержца»: Рукопись. Комментарии. Текст. – М.: Федеральное гос. бюджетное учреждение культуры «Гос. ист. – культур. музей-заповедник «Московский Кремль», 2014. 308 с. ЛЛ. 31–32.)
Если комиссия не высказывала претензий, стрелец возвращался к выполнению своих обязанностей. Тяжелораненым стрельцам выделялись необходимые лекарства, врачебный уход и средства для выздоровления за счет государства: «Указал в Оптекарском приказе осмотреть Оптекарского приказу лекарем московского стрельца Иванова приказу Елагина Афонку Власова мочно ли ево от очные болезни излечить и буде иво Афонку от очные болезни излечить мочно и иво указал Великий государь в Оптекарском приказе вылечить безденежно а вылечат прислать иво в Стрелецкой приказ…»134. Увечные стрельцы, несмотря на то, что уже не могли служить в составе приказов, также получали помощь от казны и должны были каждый год проходить врачебную комиссию: «По указу Великого Государя присланные бывшие Московские стрельцы из приказу Земских дел и из городов в Розряде которые молоды а больны и от ран увечны и рассматриваны порознь…»135. Государству были крайне необходимы опытные обученные пехотинцы, что и являлось причиной такого внимания царской администрации к здоровью московских стрельцов.
Таким образом, профессиональные требования к боеспособности московских стрелецких приказов сводились к 1) меткой, выдержанной и умелой стрельбе, 2) умению каждого стрельца работать в составе тактической единицы, 3) физическому и умственному здоровью. Государство внимательно следило за медицинскими показателями московских приказов и организовывало регулярное обучение стрельцов требуемым боевым умениям.
2. Социальное положение, комплектование, обеспечение и социальная защита московских стрельцов во второй пол. XVII в.
2.1. Социальное положение
Московские стрелецкие приказы состояли из людей лично свободных, а не крепостных крестьян или посадских тяглецов. Подобная практика позитивно сказывалась на моральном облике этих воинов, – они знали, за что и за кого сражаются. Особое место в социальной лестнице и привилегированное положение также являлись важным воспитывающим фактором, – московский стрелец с детства осознавал, что принадлежит к сословию верных слуг и защитников своего государя. Даже внешний вид московских стрельцов, их военная одежда – цветные суконные кафтаны, по меркам XVII в. – очень дорогие вещи, были показателем элитарности136. Московские стрельцы были сословием внутри самого стрелецкого сословия, и доступ в этот закрытый мир был ограничен. Важно подчеркнуть, что звание стрельца было пожизненным и наследственным. Человек, родившийся в стрелецкой семье, становился носителем этого звания до дня своей смерти. Выйти из стрелецкого сословия было практически невозможно. Например, известен случай, когда стрелецкий сын просил в челобитной освободить его от воинских учений и уволить из московских стрельцов с тем, чтобы он мог продолжать учебу в Аптекарском приказе и стать врачом137. Царским указом этот человек был оставлен в составе своего приказа, с тем, чтобы после окончания учебы в подразделении появился квалифицированный медик. От воинских занятий будущий врач освобожден не был, поскольку он оставался стрельцом, т. е. профессиональным воином, и обязан был владеть оружием на должном уровне. Следует отметить, что при общей воинской подготовке немало примеров наличия в среде московских стрельцов талантливых коммерсантов138, кузнецов139, плотников140, печников141 и даже мастеров по фрескам и камнерезов142. Среди стрельцов-коммерсантов попадались достаточно крупные и зажиточные, торговый оборот которых мог равняться двум с половиной тысячам рублей или более. Тем не менее они продолжали оставаться стрельцами. Увечья и старость служили поводом для увольнения стрельца со службы, но звание и сословные привилегии в этом случае сохранялись143. Хозяйственные занятия и «промыслы» московских стрельцов давали повод для упреков исследователей в утрате московским корпусом боеспособности. С таким доводом нельзя согласиться, т. к. в «антистрелецкой» историографии московские стрельцы рассматривались как неотъемлемая часть «стрелецкого войска». Следует уточнить, что в составе русской пехоты XVII в. находились московские и городовые стрелецкие приказы, которые не образовывали никакого отдельного «войска». Московские приказы (позднее – полки) составляли отдельный корпус (но не «войско») среди всех стрелецких частей. Необходимо также разделять личный состав московских стрелецких приказов и московскую сословную стрелецкую корпорацию, включавшую в себя все население столичных стрелецких слобод. Стрельцы-военнослужащие могли заниматься своими «промыслами» только в свободное от службы время. Стрельцы – увечные ветераны, старики, стрелецкие дети и недоросли не входили в строевой состав приказов, но являлись стрельцами и имели право пользоваться всеми привилегиями своего сословия, заниматься торговлей, ремеслами и «промыслами». Наличие таких «нестроевых» стрельцов никак не влияло на боеспособность московских приказов.
Следует отметить, что в середине – конце 40-х гг. XVII в. среди посадского населения практиковались достаточно частые уходы целых семей в московские стрельцы, поскольку порядок верстания в стрелецкую службу в это время таких переходов не запрещал. Посадских «тяглецов» привлекали наследственность этого звания, привилегии стрельцов, например, судебный иммунитет (т. е. стрелец был подсуден только своему начальнику); стрельца также запрещалось брать в долговое рабство – «холопить» за долги, наконец, стрелец имел значительные торговые привилегии (беспошлинно торговать на любую сумму ниже рубля, на большие церковные праздники варить пиво и вино беспошлинно), не платил «тягло» – общегосударственный налог и т. д.144 В результате большого числа подобных переходов стрелецкие приказы значительно увеличивались численно. В 1649 г. подобные переходы из посада в стрельцы были запрещены «Соборным Уложением» – новым кодексом законов Московского государства. В соответствии с новыми законодательными нормами те посадские люди, которые стали стрельцами, должны были возвратиться обратно в посады. Право остаться в приказе получал только третий сын в семье, при условии, что семья ушла в стрельцы еще до выхода «Уложения»145.
Необходимо отметить, что доступ в сословие московских стрельцов посредством брака был ограничен «Соборным Уложением» 1649 г. Так, согласно этому кодексу, человек, бравший в жены посадскую девушку, сам становился посадским человеком146. Следовательно, браки таких девушек с молодыми стрельцами исключались, поскольку переход молодого стрельца в посад был невозможен по многим причинам.
Браки же обратного порядка – между стрелецкими девушками и молодыми посадскими – также были затруднены, поскольку запрещалось принимать в стрельцы, как указывалось выше, посадских людей и крепостных крестьян.
2.2. Комплектование
Набор в московские стрелецкие приказы изначально осуществлялся в соответствии с сословным принципом верстания в службу. Прежде всего, зачислению в московские стрельцы подлежали их дети147. В том случае, когда достаточного количества молодых стрельцов не набиралось, в службу верстали «вольных охочих людей», по желанию. Что касается «вольных охочих людей», то условия и критерии приема их на службу были строго регламентированы. «Наказы», т. е. подробные служебные инструкции по службе, исходившие непосредственно от царя, разрешали головам зачислять в стрелецкие подразделения «гулящих людей от отцов детей, и от братьи братью, и от дядь племянников, и подсуседников, и захребетников, не тяглых и не пашенных, и не крепостных людей…», «которые были бы собою добры и молоды и резвы и из самопалов стрелять горазды…»148. Тем не менее подобным образом было возможно компенсировать лишь отдельные недочеты в укомплектовании личного состава стрелецкого приказа. Чаще всего случалось иначе, когда пополнение требовалось экстренно, например, после эпидемии чумы в Москве в 1654-55 гг.149 Кроме того, в том же 1655 г. потребовалось срочно пополнить те приказы московских стрельцов, которые были отведены на отдых с театра военных действий. Потери достигали не менее половины личного состава, т. е. в приказах численностью около тысячи стрельцов оставалось не более пятисот человек150. Большое количество обученных воинов-профессионалов требовалось для пополнения сразу. В соответствии с особыми распоряжениями царя Алексея Михайловича для экстренного пополнения поредевших в боях московских стрелецких приказов, а также для восстановления численности приказов, пострадавших от чумы, использовалась следующая мера: из уездных городов европейской части России присылали по выбору необходимое количество городовых стрельцов151.
Следует отметить, что в последней трети XVII в. порядок верстания в московские стрельцы значительно изменился. Известен случай, когда правительство выделило часть солдат из полка «нового строя», перевело их в стрелецкое сословие и сформировало из них новый стрелецкий приказ, который возглавил Никифор Колобов152, и это был не единичный случай. Такая практика позволяла аккумулировать в рядах московских стрельцов наиболее подготовленных и опытных пехотинцев153. В случае необходимости экстренного пополнения в «государевы черносошные земли» отправлялись «комиссары», которые проводили наборы добровольцев. «Новоприбранные» стрельцы направлялись в Москву, в ведение Приказа Тайных дел и Стрелецкого приказа, откуда и расписывались по подразделениям. В 1677 г. пополнение было отправлено непосредственно в воюющие московские стрелецкие приказы: «…быть в Киеве и в прежнем, опричь Володимерова приказу Воробина, пятнадцати тысячам человеком стрельцом и солдатом, и в то число в прибавку к нынешнему киевскому наличному числу людей послать из Смоленска четыре приказа. Да в те же киевские и смоленские полки в указное число в пятнадцать тысяч дополнить из даточных нынешнего сбору, и сметясь, послать о тех даточных память в Ямской приказ, чтобы то число прислали в Малороссийский приказ для посылки в Киев; а что на тех людей надобно сотников и знамен и барабанов, и о том послать память в Стрелецкий приказ, чтоб прислали в Малороссийский приказ, и отпускать тех даточных тотчас, а у всякого б даточного было по бердышу…»154.
2.3. Социальная защита
Царская администрация практиковала ряд мер социального обеспечения для московских стрельцов: помощь семьям погибших на войне, пострадавших от пожаров, медицинское обслуживание и освидетельствование раненных и увечных и т. п.
Помощь семьям носила характер регулярных выдач материальной помощи, как правило, продуктов (ржи, овса). Постоянный характер такого рода мероприятий со стороны правительства подтверждается большим количеством источников. Для учета всех нуждающихся в поддержке государства московских стрелецких семей составлялись росписи, например, «Росписи…Московских приказов матерям, и женам, и сестрам, и дочерям, и вдовам Иванова приказу Монастырева, Федора Александрова, Артемона Матвеева, которые (стрельцы) на Государеве службе побиты…»155. Продукты выделялись из дворцовых житниц, из собранного «стрелецкого хлеба»: «…хлебного жалованья московским стрелцом и стрелецким матерям и жонам на… 1676 год последние июльская дача велено дать из дворцовых житниц 46257 чети полуосьмины и полполу третника ржи овса тож из бору стрелецкого хлеба…»156. Помощь пострадавшим от пожаров также выделялась из дворцовых житниц: «Велено дать московским стрелцом у которых в пожарное время дворы згорели для того пожарного разоренья в приказ 3432 чети с осьминою ржи овса тож…»157.
В дополнение к регулярным выдачам зерна стрелецким матерям, женам, вдовам и сиротам широко практиковались пожалования и награды по случаю какого-либо важного события, например, в 1699 г. царь приказал раздать 1581 рубль 1054 московским стрельцам, которые были «на ево Государеве службе в Киеве для поминовения (титул) царицы и для тово, что они на службе и в дороге поизнужились158. В том же году царь велел раздать по полтора рубля каждой из вдов стрельцов, побитых и умерших в Киеве на государевой службе; эта выдача была приурочена к памяти покойной царицы…»159, а в 1672 г. «стрелецким десятникам всех бывших тогда на Москве приказов и капралам Матвеева полка Кравкова» были выданы на сапоги «1108 сафьянов для рождения Петра Алексеевича…». И.А. Гурлянд опубликовал документы, относящиеся к царским сафьянным заводам, находившиеся в ведении Приказа Тайных дел. Сафьяны для десятников были даны именно с царских заводов. Он также упомянул о цветах сафьянов, производившихся на этих заводах: «Окрашивались сафьяны в самые разнообразные цвета: в красный, вишневый, оранжевый, желтый, черный, осиновый, темнолазоревый, зеленый, пестрый и т. п. Любимые цвета были все-таки желтый и красный…»160. В 1672 г. часть московских стрельцов получила цветные сукна на кафтаны в качестве награды за подавление восстания Степана Разина. Те из стрельцов, кто не был награжден, заявили об ущемлении своих прав в дни стрелецкого бунта 1682 г. и потребовали награды161.
Продукты и напитки, так же, как сукно и деньги, могли быть наградой: «московским стрелцом Микифорова приказу Колобова, Ларионова приказу Лопухина Дмитреева приказу Лаговчина Обакумку Григорьеву с товарыщи… велено Государева жалованья за пушечную стрелбу… ведро вина…»; «московским стрелцом плотником Миките Наумову с товарыщи двадцати четырем человеком за дело пушечных станков что они делали к большим путивльским к трем пушкам станки с колеса новые дубовые в приказ за работу Государева жалованья велено дать вина два ведра четверть круп овсяных три чети сухарей да московским же стрелцом кузнецу Алешке Филимонову с товарыщи Государева жалованья велено дать в приказ за оковку тех же пушечных станков и колес вина два ведра четверть круп овсяных две чети с осьминою сухарей…»162.
Выше указывалось, что московские приказы в обязательном порядке сопровождали медики. Раненые, больные и увечные московские стрельцы подлежали обязательному медицинскому освидетельствованию. Целью такого осмотра было признание стрельца годным или не годным к службе: «Лета 1672 года ноября в… день в Оптекарском приказе голову Московских стрелцов Федорова приказу Головленкова стрелцов Матюшка Гвоздева Сидорка Пахомова осмотреть… лекарем какая у них болезнь и стрелецкая служба мочно ли служить… у стрелца Матюшка Гвоздева у обоих ног нет перстов и… службу ему служить немочно… У Сидорка Пахомова левая рука ранена из мушкета в запястье и… службу ему служить немочно…»163. Если болезнь или травма поддавалась излечению, то все медицинские услуги производились за счет государства. Увечные и больные стрельцы снабжались продуктами – кормовым жалованьем наряду со стрелецкими вдовами и сиротами.
Если стрелец погибал или умирал от ран или болезней в походе, его хоронили со всеми положенными обрядами за счет государства: «На каждое погребение рядовых стрельцов, рейтар и др. обязательно выдавалось из приказной избы по 6 алтын 4 денги. Иногда на казенный счет хоронились и начальные люди, например, на погребение стрелецкого сотника Константина Подымова, умершего от полученных под Наволочью ран, выдано 10 рублей…»164.
За особые заслуги московский стрелец мог быть переведен из стрелецкого сословия в «беломестцы»: «Показателен в этом плане царский указ от 6 августа 1971 г., по которому было велено стрельцов Иванова приказа Полтева Пашку Тимофеева да Данилку Малофеева «от стрелецкой службы отставить и ружье и платье казенное, которое у них есть взять. И свое Государево денежное и хлебное жалованье на нынешний на 179 год им выдать, и дворы их отдать им же, или продать им в том же приказе, или на сторону повольную ценою и впредь их и их детей в стрельцы ни в который приказ не имать. А быть им в Государевом деле Пашке в Ростове у соляных заводов в подьячих, Данилку у плотинных и прудовых дел в мастерах..»165.
В преклонных годах московский стрелец мог уйти в монастырь. Для вступления в братию и принятия пострига требовался «заклад» – вклад нового послушника или даже инока в обитель. В этом случае государство брало на себя эту проблему. По челобитной «за раны и за заслуги» стрелец мог быть пострижен в монахи избранного им монастыря «без вкладу».
2.4. Жалованье
«А денежного жалованья идет тем началным люд ем: полковником – рублев по 200, полуполковником рублев по сту или по 80 Рублев, сотником по сороку или по 50 рублев, а за которыми есть поместья и вотчины многие, и у них из денежного жалованья бывает вычет, сметя против крестьянских дворов, десятником и пятидесятником, и стрелцом идет жалованье по 15 и по 13, и по 12, и по 10 рублев человеку на год. Да им же хлебного жалованья: десятником и пятидесятником по 18 и по 20 чети человеку, стрелцом по 15 четвертей человеку на год, от малого до великого всем ровно. Да им же соли: пятидесятником по 5 пуд, десятником по 3, стрелцом по 2 пуда в год. Да им же всем дается на платье ис царские казны сукна ежегодь…»166. Кроме того, московские стрельцы получали из казны оружие, которое заменялось в случае поломки или ремонтировалось за счет государства (в случае уважительной причины поломки)167, боеприпасы на время похода и боевых действий, а также «кормовое» жалованье, выдававшееся только в походе вместо денежного и хлебного жалованья и состоявшее из продуктов питания (различные виды рыбы, солонина, «свиные щоки», кавардак, толокно, мука, крупы, уксус, квас, сбитень, вино и т. д.)168. Таким образом, московские стрельцы получали от казны все необходимое для успешного несения службы. Для прокормления семей стрельцам разрешалось заниматься торговлей, ремеслами и промыслами, о льготах на которые уже говорилось выше. Помимо льгот, за различные отличия по службе следовали щедрые награды сукном или продуктами169. Немаловажно, что московские стрельцы, в отличие от городовых стрельцов, не имели земельных наделов (за исключением огородов, лугов и пастбищ) и не были привязаны к сельскохозяйственному труду. Если стрельцы уездных городов кормились в основном с пашни, т. к. их жалованье было невелико и выплаты часто задерживались, то московские стрельцы существовали в большей степени на жалованье, чем на свои «промыслы», ремесла и торговлю. Наряду с прочими упомянутыми выше факторами, как то социальной защитой, положением в обществе Московского государства XVII в., высокое жалованье и привилегии были одной из важных составляющих лояльности московских стрельцов, т. к. создавали высокую материальную заинтересованность в службе.
В итоге перечень требований, предъявляемых к боеспособности московских стрельцов, включал только требования верности присяге, стойкости, здоровья, умения быстро и метко стрелять в составе подразделения.
От стрельцов требовалась безусловная верность данной присяге, которая обеспечивалась религией, спецификой воспитания служилого сословия и экономическими мерами. Вторым по значимости было требование стойкости на поле боя при любом варианте развития сражения. От стрельцов требовался высокий уровень дисциплины, понимаемой современниками как беспрекословное подчинение стрельцов любым приказам своего начальства. Пьянство, азартные игры и т. п. развлечения были запрещены, как и грабежи населения, изъявившего покорность царю. Как и в европейских армиях, умеренное употребление спиртного, грабеж врагов и мародерство не возбранялись.

Московские стрельцы на рисунках из «Книги об избрании на превысочайший престол великого Российского царства великого государя, царя и великого князя Михаила Федоровича Всеа Великия Росии самодержца» («Книга об избрании на превысочайший престол великого Российского царства великого государя, царя и великого князя Михаила Федоровича Всеа Великия Росии самодержца»: Рукопись. Комментарии. Текст. – М.: Федеральное гос. бюджетное учреждение культуры «Гос. ист. – культур. музей-заповедник «Московский Кремль», 2014. – 308 с. – ЛЛ. 31–32.)
Московские стрельцы нередко пользовались возможностями служебного положения в личных и семейных интересах. Крупные хищения и явные злоупотребления пресекались, но в целом на мелкие нарушения государство закрывало глаза. Требование учета «происхождения» стрельцов сводилось к запрету принимать на службу в московские приказы иноземцев в первом поколении и иноверцев.
Социальное положение московских стрельцов было двойственным: 1) стрельцы являлись личным составом московских приказов, 2) стрельцы были полноправными членами стрелецкого сословия. Московские стрельцы представляли собой привилегированную военно-сословную социальную группу. Комплектование московских приказов в последней трети XVII в. осуществлялось за счет стрелецких семей и посредством верстания в московские лучших городовых стрельцов и солдат. При таком порядке комплектования московские стрелецкие приказы состояли из профессиональных воинов. А. В. Малов считал, что «Московские выборные солдатские полки полковников Аггея Шепелева и Матвея Кровкова вместе с московскими стрельцами становятся ядром пехоты русской армии»170 во второй половине XVII в.
Четыре установленных основных требования современников не совпадают с критериями боеспособности, которые предлагал А. В. Чернов. Царская администрация вкладывала в термин «боеспособность» иной смысл, нежели «постоянное военное устройство», «систематическое военное обучение» и «полное содержание за счет государства». По мнению современников, боеспособный приказ московских стрельцов должен был быть верен присяге, стоек, здоров, хорошо обучен метко стрелять залпами. «Регулярство» в данном случае не рассматривалось как синоним «боеспособности». Кроме того, применение термина «регулярная армия» к военным реалиям Восточной и Западной Европы XVII в. выглядит натянутым и крайне спорным.
Думается, что проблему боеспособности московских стрельцов возможно раскрыть через динамику развития московских приказов во второй половине XVII – начале XVIII в., в обязательном сравнении с солдатскими полками. Факты участия московского корпуса в победных и неудачных полевых сражениях, осадах, штурмах и обороне городов являются достаточным основанием для определения, являются ли перечисленные выше требования современников критериями боеспособности московских стрельцов.
Pulsuz fraqment bitdi.