Kitabı oxu: «Древняя Карелия в конце I – начале II тысячелетия н. э. Происхождение, история и культура населения летописной Карельской земли»
© А.И. Сакса, 2010
© Издательство «Нестор-История», 2010

Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда. Проект № 09-01-16021д
Введение
История древней Карелии. Происхождение, история и культура населения летописной Карельской земли
Древняя Карелия, летописная «Карельская земля», как и населявшая ее корела, традиционно и в полном соответствии с данными средневековых письменных источников и введенными в XIX-XX вв. в научный оборот археологическими материалами локализуется на Карельском перешейке и в Северо-Западном Приладожье. Первое упоминание корелы в летописи относится к 1143 г. (НПЛ); под 1270 г. корела в той же новгородской летописи уже отмечается как одна из «волостей» Новгородской земли.
Корела, ее взаимоотношения с Новгородом и, в первую очередь, в свете борьбы Новгорода со Швецией, всегда была традиционной для российской историографии темой. Это обосновывалось достаточным количеством исторических источников, самим духом и драматизмом времени борьбы Новгорода за населенные прибалтийско-финскими племенами (водь, ижора, корела) земли побережья Финского залива в XIII в. В последнее время, как это ни парадоксально, учитывая значительно возросшее количество археологических источников, карельская тематика оказалась на периферии исторических исследований, в том числе и связанных с историей земель Новгородской республики. Само географическое положение Карельского перешейка между Финским заливом и Ладожским озером с выходами по речным путям к Ботническому заливу и Белому морю на севере и через Ладогу и Волхов к Новгороду и далее на юг обусловило напряженность борьбы за обладание этой территорией в Средневековье между Швецией и Новгородом. И в дальнейшем на протяжении столетий Карельский перешеек оставался зоной столкновения серьезных политических и военно-стратегических интересов Швеции и России, своеобразной спорной пограничной территорией. Это обстоятельство определило как накал происходящих в этой зоне событий, так и интерес к ним со стороны историков.
Именно по причине своего географического положения и военно-политической ситуации в Восточной Прибалтике, включая Карельский перешеек, регион Невы и южное побережье Финского залива, древняя Карелия и корела с середины XII в. постоянно присутствовали на страницах древнерусских, в основном новгородских летописей. Развернувшаяся с особой силой, начиная с 1240-х гг., борьба между Новгородом с одной стороны и немецким рыцарским орденом и Швецией – с другой, за обладание землями южного побережья Финского залива (Ижорская и Водская земли), а также побережьем Невы и Карельским перешейком, нашла свое отражение в письменных источниках обеих противоборствующих сторон. Это, в первую очередь, новгородские летописи, папские буллы и рифмованная шведская хроника Эрика.
Тогда, в сущности, и началось историческое противостояние двух миров, Запада и Востока, поскольку с вмешательством папской курии эта борьба приобрела религиозную окраску, характер крестовых походов. В результате так называемого третьего крестового похода в Карелию в 1293 г. шведами были завоеваны три западных карельских погоста Эуряпяя, Саволакс и Яски и в месте впадения западного рукава Вуоксы в Выборгский залив на небольшом скальном острове заложен Выборгский замок.
Дальнейшие попытки шведов закрепиться в бассейне Невы и на Карельском перешейке не увенчались успехом. Построенная ими в 1300 г. на кратковременно захваченном плацдарме в месте слияния р. Охты с Невой крепость Ландскрона была вскоре взята и разрушена новгородцами. Закончилась неудачей и попытка шведов взять под свой контроль наиболее освоенную приладожскую часть Карельского перешейка уже на следующий год после основания Выборгского замка. Новгородцы выбили шведов из захваченной ими в устье Вуоксы карельской крепости Кякисалми и затем сильно укрепили ее. Закладка в 1310 году на этом же месте новой крепости Корелы лишь упрочила власть Новгорода в восточных погостах Карельской земли. Установившееся затем стратегическое равновесие в регионе было закреплено в 1323 г. подписанием мирного договора между Новгородом и Швецией в только что отстроенной новгородцами крепости Орешек в устье Невы. По этому «вечному миру» к Швеции переходили три упомянутых выше карельских западных погоста. Древняя Карелия – летописная Карельская земля – оказалась поделенной на две части, западную и восточную, шведскую и новгородскую. Центром первой стал Выборг, а второй – Корела. С этого времени направление их развития пошло различными путями. Выборгская Карелия, попав в зону влияния западной католической культуры, быстро христианизировалась, в то время как в новгородской Карелии продолжался расцвет языческой карельской культуры, отразившийся в наиболее яркой форме в материале грунтовых могильников XII-XIV вв.
Средневековые грунтовые могильники карел были выявлены и впервые исследованы финским археологом Теодором Швиндтом в 1880-е гг. на Карельском перешейке в приходах Каукола, Ряйсяля, Саккола, Кякисалми. Характерно, что все они располагались по берегам Вуоксы. Раскопки проводились также и в Приладожской Карелии на территории приходов Хиитола и Куркиёки (Schwindt 1893; Кочкуркина 1981; 1982; Uino 1997; Saksa 1998). В эти же годы было подготовлено обширное исследование по финским древним крепостям, включавшее и городища Карельского перешейка и Северо-Западного Приладожья (Appelgren 1891). Не столь крупные по масштабам раскопки карельских средневековых памятников проводились финскими археологами на территории Карельского перешейка и в Северо-Западном Приладожье вплоть до Второй мировой войны (Kivikoski 1943: 79-87; Uino 1992: 78-95; 1997: 23-38; 2003: 118-140).
Эти содержащие в большом количестве украшения, предметы вооружения и орудия труда могильники, а также ставшие известными к этому времени (конец XIX в.) карельские городища служили материальной иллюстрацией известной по средневековым письменным источникам Корелы, а затем, начиная с последней трети XIII в., Карельской земли Новгорода Великого. Археологические памятники древней корелы обозначили территорию ее расселения на период расцвета средневековой карельской культуры: Карельский перешеек и Северо-Западное Приладожье. Наиболее освоенными районами выступают плодородные земли нижнего течения Вуоксы с особой концентрацией памятников в районе Ряйсяля (Мельниково), северного и южного берегов озера Вуокса, южный берег озера Суходольского на Карельском перешейке и окрестности пос. Куркиёки и гор. Сортавала в Северо-Западном Приладожье.
Характерные для карельской культуры типы вещей были найдены также в восточно-финской провинции Саво (район г. Миккели), вблизи г. Лаппеенранта (Лаппеэ Каускила) и в восточной части провинции Хяме, после чего возникли понятия «карельские вещи» и «карельская культура». Эти понятия получили всеобщее признание, поскольку относятся к территории, на которой, согласно письменным историческим источникам, и проживала летописная корела. Кроме того, карельские украшения (как и другие элементы культуры) наглядно отличаются как от украшений западно-финских (сумь, емь) так и других соседних прибалтийско-финских (водь, ижора, вепсы) племен. Именно исследование оригинальных карельских женских украшений долгое время было господствующим направлением в археологическом изучении культуры корелы вплоть до 1980-х г.
Проведенные в 1970-1990-е гг. ленинградскими и петрозаводскими археологами широкомасштабные полевые работы на Карельском перешейке и в Северо-Западном Приладожье дали возможность расширить исследования за рамки рассмотрения типологии вещей (Кирпичников 1979: 52-73; 1984: 119-149; Кочкуркина 1981; 1982; Сакса 1985: 81-84; 2001: 257-271; 2006: 282-307; 2006: 35-44; 2006: 63-74; 2006: 141-152: 2007: 332-342; 2007: 183-205; Saksa 1985: 37-49; 1992: 5-17; 1994: 98-104; 1998; Taavitsainen 1990; Uino 1997). Впервые на современном научном уровне с использованием естественнонаучных методов и на значительной площади раскапывались такие известные и отчасти уже ранее исследованные археологами карельские крепости и городища, как Кякисалми-Корела и Тиверский городок на Карельском перешейке, Паасонвуори вблизи гор. Сортавала и Хямеенлахти в окрестностях пос. Куркиёки в Северо-Западном Приладожье (Appelgren 1891: 98-106, 125-143, 166-168; Schwindt 1893: 85-90, 93, 100; 1898; Кирпичников, Петренко 1974: 106-113; Кирпичников 1979: 52-74; Кирпичников 1984: 119-149; Кочкуркина 1976: 63-70; 1981: 30-62, 68-87; Сакса 1997: 179-185; 1999: 192-205; 2000: 121-129; 2001: 95-112; Saksa 1992: 5-17; 1998: 87-96, 107-125, 141-145, 151-155; Taavitsainen 1990: 239-145; Uino, Saksa 1993: 213-217; Uino 1997: 261-269, 297-300, 333-334). Это сделало возможным сопоставление результатов раскопок различных лет, извлечение из старых материалов новой ценной информации. Новые данные, расширяющие возможности изучения летописной корелы, получены в результате проведенных в последние десятилетия целенаправленных археологических раскопок средневековых сельских поселений, могильников и культовых памятников на Карельском перешейке и на северо-западном побережье Ладожского озера (Сакса 1984: 112-117; 1985: 81-84; 2000: 121-129; 2001: 257-271; 2001: 95-112; 2006: 282-307; 2007: 183-205; Saksa 1985: 37-49; 1998).
На протяжении времени от конца 1970-х до начала 1990-х г. регулярно проводились раскопки в Выборге, где на Замковом острове было выявлено и исследовано карельское укрепленное торгово-ремесленное поселение новгородского времени (XII-XIII вв.) (Тюленев 1984: 118-125; 1995; Tjulenev 1983: 79-86; 1987: 5-37). Археологические исследования старой средневековой части Выборга были продолжены в 1998 г. Впервые в средневековой части города на большой площади открыты и исследованы относящиеся к XV-XVI вв. горизонты средневековой деревянной застройки. Один из образцов дерева из предматерикового слоя в юго-восточной части города датирован 1270-ми гг., что дает основание предполагать наличие карельских поселений в материковой части будущего города до постройки шведами Выборгского замка в 1293 г. Благодаря хорошей сохранности слоя в затронутых раскопками 1998-2004 гг. юго-восточной и северо-западной частях города, исследованы были все городские слои от самых ранних, лежащих на материке (скале) до самых поздних, включая современные. Раскопками вскрыты также отдельные участки с внутренней и внешней сторон сохранившихся под землей частей средневековой городской стены 1470-х гг. В результате выявлена и изучена стратиграфия культурных напластований старой части Выборга, получены новые данные по его исторической топографии (Сакса 2002: 150-164; 2004: 569-584; Saksa 2004: 88-90; 2004: 98-109; Saksa, Belsky, Suhonen 2002: 4-10; Saksa, Belsky, Kurbatov, Poljakova, Suhonen 2002: 37-64; Сакса, Бельский, Курбатов, Полякова 2003: 129-140; Belsky, Saksa, Suhonen 2003: 14-30; Saksa, Saarnisto, Taavitsainen 2003: 15-20; Saarnisto, Saksa 2004: 37-42; Saarnisto, Saksa 2004: 259-261).
Более полному пониманию древнейшей истории населения Карельского перешейка, его культуры и хозяйственной деятельности (в первую очередь связанной с обработкой земли) служат результаты проведенных в последние два десятилетия на этой территории совместных российско-финляндских археологических разведок, геологических и палеоэкологических исследований (Taavitsainen, Ikonen, Saksa 1994:29-39; Davydova, Arslanov, Khomutova, Malakhovsky, Saarnisto, Saksa, Subetto 1996: 199-204; Saarnisto, Grönlund 1996: 205-215; Saksa, Grönlund, Simola, Taavitsainen, Kivinen, Tolonen 1996: 371-376; Grönlund, Simola, Alenius, Lahtinen, Miettinen, Kivinen, Saksa 1997: 391-396; Lavento, Hallinen, Timofeev, Gerasimov, Saksa 2001: 3-25; Alenius, Grönlund, Simola, Saksa 2004: 23-31).
Археологические исследования обобщены в монографиях С.И. Кочкуркиной (1981, 1982), кандидатской (1984) и докторских (1998) (Финляндия), (2007) (Россия) диссертациях автора данной работы, докторской диссертации финского исследователя П. Уйно (1997) и коллективной монографии по истории Выборгской губернии (Karjalan synty 2003).
В последние годы новейшие результаты всех направлений научной деятельности в области изучения карел, геологии и ландшафта древней Карелии в достаточно полном объеме опубликованы на финском и английском языках (Uino 1997; Saksa 1998; Karjalan synty 2003) и лишь в виде отдельных статей на русском языке (Саарнисто, Сакса, Таавитсайнен 1993; Саарнисто, Сакса, Таавитсайнен 1994; Сакса 1994в; Давыдова, Асланов, Хомутова, Краснов, Малаховский, Саарнисто, Сакса, Субетто 1996; Сакса 1997а; Сакса 2000а; Сакса 2001а; Сакса 2006: 282-307; 2006:35-44; 2006: 63-75; 2007:332-342). Упомянутые статьи посвящены отдельным аспектам рассматриваемой темы. Итоги раскопок последних двух десятилетий на Карельском перешейке и в Северо-Западном Приладожье, а также материалы новейших геологических и палеоэкологических исследований вызывают необходимость создания в отечественной исторической науке комплексного монографического труда по истории заселения рассматриваемой территории и изучению процесса формирования средневековой этнической общности и культуры карел (корелы). Так в предлагаемом исследовании, в отличие от предшествующих обобщающих работ по ранней истории Карельской земли, помимо анализа археологических материалов определенное внимание уделяется геологическим процессам, повлиявшим на формирование исторического ландшафта Карельского перешейка, сложению благоприятных природных факторов для жизнедеятельности населения в различные исторические периоды. Развитие экономики и культуры населения происходило в тесной зависимости от этих, предлагаемых самой природой возможностей и, в первую очередь, возможностей эксплуатации развитой водной системы, рыбных и пушных ресурсов, плодородных почв.
Целью настоящей работы является рассмотрение процесса развития населения древней Карельской земли в различные исторические периоды, формирования этнической общности карел, становления и расцвета карельской культуры XII-XIV вв. Эта тема касается сравнительно незначительной по размерам территории Карельского перешейка и примыкающей к нему с северо-запада части Ладожского побережья. Приозерск и Выборг на Карельском перешейке в настоящее время находятся на расстоянии двух часов пути на пригородной электричке. Поездку в Куркиёки и Сортавалу в Северо-Западном Приладожье можно отнести к маршрутам выходного дня. В древности же это была основная племенная территория карел. Глубоководное и гигантское по размерам Ладожское озеро с его пугающими штормами представлялось труднопреодолимым препятствием. На севере простирались густые таежные леса Восточной Финляндии. Южной границей служила Нева – основная водная магистраль в регионе в рассматриваемую эпоху. Доступ на Карельский перешеек открывала лишь Вуокса, связывающая Финский залив с Ладожским озером. Однако река имела на своем протяжении ряд труднопроходимых порогов и, к тому же, она во все времена представляла собой достаточно разветвленную водную систему, уровень воды в которой постоянно менялся из-за продолжающегося подъема и наклона придавленной массой ледника земной коры.
Нева и Ладожское озеро служили, таким образом, естественной границей двух различных географических зон, на которых с течением времени сформировались историко-географические области. Севернее – Карельский перешеек и Северо-Западное Приладожье с ведущими оттуда удобными водными путями на север (к Белому морю) и северо-запад (вглубь Финляндии и к Ботническому заливу). Южнее – Нева, Волхов и реки Юго-Восточного Приладожья с выходами на Волгу и Днепр и далее к Каспийскому и Черному морям. Эти обстоятельства коренным образом влияли на исторические судьбы населения обеих рассмотренных зон, особенно – в эпоху викингов и последующее время.
Известно, что современный ландшафт Карельского перешейка сформировался вследствие подъема земной коры после отступления ледника. Подъем и в настоящее время происходит более интенсивно на территории Финляндии, и по этой причине сток воды в реках и озерах, составляющих Сайменскую и Вуоксинскую системы, направлен к юго-востоку в Ладожское озеро. По этой же причине постоянно изменялись очертания берегов, что вынуждало людей менять места своих поселений. В то же время формировались удобные водные пути, появлялись богатые пушными и рыбными ресурсами леса и водоемы, накапливался слой плодородной почвы, что приобрело особенное значение в эпоху производящего хозяйства, развития земледелия и торговли. Прорыв вод Большой Саймы через Вуоксинскую систему в Ладожское озеро вызвал в нем значительный подъем уровня воды. Следствием было рождение Невы около 3300 лет назад и резкое, более чем на 10 м, падение уровня воды в озере, изменившее весь ландшафт Карельского перешейка и Приладожья. Дальнейшее изменение ландшафта происходило менее драматично, завися лишь от отмеченного выше неравномерного подъема поверхности земли и рукотворной деятельности человека. Эти обстоятельства существенно влияли на систему расселения на рассматриваемой территории, хозяйственную деятельность населения и развитие его культуры, что непременно следует учитывать при рассмотрении археологических памятников всех без исключения исторических периодов. И именно упомянутые выше обстоятельства ландшафтной истории исследуемого региона, возможно, как нигде более, позволяют привлекать в рамках решения сугубо археологических и исторических проблем (история заселения, развитие хозяйства, ремесла, культуры и др.) также данные геологических и палеоэкологических исследований.
В работе находки памятников и отдельных вещей на переданной по мирному договору в 1944 г. Финляндией Советскому Союзу территории Карельского перешейка и Северо-Западного Приладожья традиционно привязываются к сельским приходам, что существенно облегчает использование финских источников (рис. 1).

Рис. 1. Переданная Финляндией СССР в 1944 г. территория Карельского перешейка и Ладожской Карелии
Место находки обозначается следующим образом. Вначале указывается приход, затем – деревня или хутор и в конце – название участка (поля или холма), на котором сделана находка. В качестве примера можно использовать один из известных карельских грунтовых могильников Кекомяки. Его полный «адрес»: Каукола Коверила Кекомяки. В ряде случаев приводится лишь конкретное место находки (например, могильник Кекомяки).
В проведенном нами исследовании впервые в отечественной науке собран и проанализирован весь археологический материал с исторической территории расселения древних карел на Карельском перешейке, в Северо-Западном Приладожье и в Восточной Финляндии, прослежены пути социально-экономического развития населения и его культуры, связи с соседними территориями. В полной мере для раскрытия темы исследования использованы древнерусские и скандинавские средневековые письменные источники. Также впервые в рамках предлагаемого исследования были проведены геологические и палеоэкологические исследования, позволившие раскрыть природно-географическую основу развития и процветания древнего карельского общества, характер и содержание экономических и культурных связей карел с соседями в бассейне Балтийского моря, включая южное побережье Финского залива и, в целом, северо-западные новгородские земли. В предлагаемом читателю исследовании в полной мере использованы новые материалы, важные для понимания истории формирования и функционирования известного по летописным источникам как Карельская (Корельская) земля территориально-административного и этнического образования, находившегося на самом северо-западе новгородских земель.
Методологической основой работы явилось комплексное изучение археологических и письменных источников. В работе детально и комплексно рассмотрены археологические памятники исследуемого региона с привлечением как традиционных археологических приемов, так и статистико-комбинаторных методов. Особое внимание уделено рассмотрению природных, исторических и социально-политических факторов, определивших последовательное развитие населения в древности и расцвет карельской экономики и культуры в XII-XIV вв. Полученные в ходе предлагаемого читателю исследования выводы базируются на детальной хронологии карельского археологического материала, что позволило привлечь надежно датированные данные летописей и берестяных грамот, а также находки карельских вещей из культурного слоя Новгорода, крепостей Корела и Орешек и других городских центров Новгородской земли в рамках одного узко датированного хронологического горизонта (в ряде случаев вплоть до одного поколения древних карел). Эта же методика позволила проследить динамику внутреннего развития в древней Карелии и внешние связи древней корелы, предпринять попытку реконструкции процесса становления и развития средневековой карельской этнической общности и формирования национально-территориального образования Карельская земля. Особое внимание в работе уделено исследованию истории формирования природно-исторического ландшафта Карельского перешейка, сыгравшего, и это следует особо подчеркнуть, особую роль в исторических судьбах населения этой части Восточной Прибалтики.
Результаты исследования использовались автором при подготовке лекционных курсов в Санкт-Петербургском государственном университете, педагогическом университете им. Герцена в Санкт-Петербурге, Новгородском государственном университете им. Ярослава Мудрого, университете г. Иоенсуу (Финляндия). Выводы, изложенные в монографии, могут найти применение при изучении других прибалтийско-финских племен.
Основные положения работы были доложены на заседаниях отдела славяно-финской археологии ИИМК РАН, региональных, всесоюзных и всероссийских конференциях и семинарах в Санкт-Петербурге, Москве, Петрозаводске, Суздале, Новгороде, Твери, Старой Ладоге, Выборге, Приозерске, на российско-финляндских гуманитарных чтениях (Санкт-Петербург), финно-угорских конгрессах в Сыктывкаре, Дебрецене (Венгрия), Ювяскюля (Финляндия), советско- и российско-финляндских симпозиумах по археологии в Ленинграде, Хельсинки, Таллинне, Выборге, Пушкинских горах, Международном конгрессе по истории крепостей Балтии (Турку, 1992). Разделы по истории формирования ландшафта Карельского перешейка и истории земледелия в древней Карелии были представлены на международных симпозиумах по климату (Санкт-Петербург, 28.3.-2.4.2001) и истории Ладожского озера (Санкт-Петербург, 1993 г.; Йоенсуу (Финляндия), 2000 г.).
Работа выполнена в Отделе славяно-финской археологии ИИМК РАН в Санкт-Петербурге.
Глава 1
История археологического изучения территории древней Карелии
В этой главе история археологического изучения территории древней Карелии представлена в нескольких этапах, обусловленных изменениями в государственной принадлежности территории Карельского перешейка и Северо-Западного Приладожья и отражающих различные культурно-исторические традиции и общественно-научные интересы в различные периоды истории Финляндии и России.
Начальный период (1870-е гг. – 1917 г.)
Археологическое изучение территории Карельского перешейка и Северо-Западного Приладожья получило свое начало в 1870-е г. с деятельности Выборгского студенческого общества Хельсинского университета, организовавшего ряд экспедиций по сбору археологических и этнографических материалов в тогдашнюю Выборгскую губернию Великого княжества Финляндского. Эти поездки были частью охватившего в середине и второй половине XIX столетия всю научную гуманитарную общественность Великого княжества увлечения историей, этнографией, языком и фольклором не только собственно финнов, но и родственных им финно-угорских народов. В эту эпоху национального романтизма создается Общество древностей, вынашиваются планы создания Национального музея для уже собранных и будущих коллекций.
В экспедициях университетских студентов на Карельский перешеек в 1870-е г. участвовал Теодор Швиндт – будущий «отец карельской археологии». Свои первые самостоятельные раскопки он предпринял в известных уже по экспедициям и родных ему местах (Швиндт был родом из Ряйсяля, ныне пос. Мельниково). В 1880-е г. Швиндт раскопал ставшие классическими карельские грунтовые могильники эпохи крестовых походов (XII-XIV вв.) в приходах Каукола, Ряйсяля, Саккола и вблизи Кексгольма (в Суотниеми), опубликовав их затем в своей докторской диссертации о железном веке Карелии (Schwindt 1893). В первой части этой работы подробно описываются погребальные комплексы с приложением планов могил. Во второй части проведена реконструкция праздничного убора погребенных и по имеющимся в могилах орудиям труда воспроизведены занятия взрослого населения. Там же отмечены детали погребальной обрядности и делается вывод, что население Карельского перешейка к этому времени уже было знакомо с христианством, а языческий обряд постепенно изживал себя. Рисунки всех характерных вещевых находок приводятся в третьей части книги. В этой же книге публикуются результаты исследования Швиндтом культурного слоя и укреплений Тиверского городка на Вуоксе. Он также провел первые раскопки в Старой крепости Кексгольма (Кореле) (Schwindt 1898). Связанная с изучением древностей карел экспедиционная деятельность Теодора Швиндта продолжалась до самой его кончины в 1917 г. (Sihvo 2001; Uino 1997: 23-32; 2003: 119-129). Современник Швиндта Хйялмар Аппельгрен занимался изучением древних городищ и крепостей Финляндии. В 1880-е г. им были произведены раскопки Тиверского городка на Карельском перешейке, городищ Лопотти и Хямеенлинна в Северо-Западном Приладожье, обследованы другие городища северо-западного побережья Ладожского озера (Appelgren 1891).
Вскоре после открытия Швиндтом на Карельском перешейке карельских грунтовых могильников содержавшие подобные украшения могилы были найдены при расчистке песчаной площадки в Миккели Тууккала в области Саво (Heikel 1889). По этим материалам раскопок могильников и городищ к концу XIX в. сформировался основной фонд археологических источников по ранней истории карел (корелы новгородских летописей). Затем наступил период относительного затишья в области исследования памятников железного века на рассматриваемой нами территории. Научные приоритеты отданы изучению памятников каменного века, в котором были достигнуты несомненные успехи (Huurre 1979а; 2003, 151-244; Lavento 2002; 2003, 245-290; Сакса 2001: 257-271; Сакса, Тимофеев 1996а, 52-55; Saksa 1998, 185-189: Uino 2003: 118-130). Исключение составляет лишь посвященная общим вопросам археологии Карелии обзорная статья А.М. Тальгрена, в которой он рассмотрел археологические памятники железного века Финской Карелии, подробно разобрав материалы раскопанных Т. Швиндтом могильников (Tallgren 1910).
Карельская археология в период независимости Финляндии (1918-1944 гг.)
Финские археологи вернулись к полевым исследованиям на Карельском перешейке в начале 1920-х гг., когда А. Европеус раскопал в дер. Лапинлахти могильники эпохи Меровингов и викингов. Эти принесшие новые материалы раскопки побудили Европеуса и ряд других финских исследователей обратить более пристальное внимание на территорию древней Карелии. Сам А. Европеус выступил со специальной проблемной статьей, в которой подвел итоги археологическим исследованиям на Карельском перешейке и определил круг задач, требующих особого внимания исследователей. Особое внимание, по его мнению, следовало уделить поиску и исследованию памятников конца эпохи переселения народов (400-800 гг.) и эпохи викингов (800-1050 гг.). Очень важно решить вопрос о происхождении населения железного века Карелии и о доле участия этого населения в сложении средневековой карельской культуры. В области полевых исследований, по мнению автора, следовало провести раскопки в известных богатыми погребальными памятниками местах, а также городищ. Надо сказать, что значительная часть этих вопросов не потеряла своего значения и в наши дни.
А. Европеус одним из первых поднял вопрос о происхождении населения древней Карелии, выдвинув теорию западно-финского происхождения карел. Она базировалась на сходстве погребального обряда и инвентаря могильников VIII—XI вв. Карелии с одновременным материалом могильников западных областей Финляндии. Как считал Европеус, различия появляются лишь в более позднее время, когда Карелия попадает под влияние Новгорода, а Западная Финляндия оказывается под властью Швеции (Europaeus 1923: 61-75). В эти же годы железному веку Карелии посвятил специальное исследование С.А. Нордман (Nordman 1924), в котором автор подверг детальному анализу все категории карельских украшений. В результате среди материала карельских могильников были выявлены различные импортные изделия, следы восточного (через Русь), балтийского, западно-финского, готландского влияния. Растительный орнамент карельских украшений он считал по происхождению восточным, мотивы которого достигали Карелии через посредство русских. В этой работе Нордман высказал предположение о том, что древнейшее население Карельского перешейка происходит из области Хяме. Племя карел возникло из смешения этого населения с пришельцами с востока и юго-востока, то есть с другими финскими элементами. Основой для этой точки зрения послужило обнаружение А. Европеусом в дер. Лапинлахти на оз. Суванто (Суходольское) могил с западно-финским инвентарем, датируемых временем около 800 г. Нордман ограничивал территорию расселения карел в эпоху Средневековья областью западного и северо-западного берегов Ладоги, считая возможным также проживание части карельского населения южнее р. Невы. Побережье Финского залива не было заселено. Карелы переселялись в Саволакс (Саво) и в восточные части Тавастланда (Хяме). Эпоха крестовых походов была временем расцвета карельской культуры. Ее упадок и исчезновение Нордман связал с основанием в 1293 г. Выборгского замка, который прибрал к своим рукам торговлю по Вуоксе, и Ореховским миром 1323 г., разделившим Карелию на две части.
Исследования А. Европеуса и С.А. Нордмана нашли свое продолжение в трудах Э. Кивикоски (Kivikoski 1939: 1-11; 1942: 79-87; 1961), после чего гипотеза о западно-финском происхождении карел стала господствующей в финской археологической науке.
Отдельные категории вещей карельских типов, введенные в научный оборот Т. Швиндтом, А.О. Хейкелем, X. Аппельгреном, С.А. Нордманом, Э. Кивикоски, X. Сальмо стали предметом специального рассмотрения в целом ряде других исследований, сформировавших целое направление в финской археологической науке.
Пионером в изучении отдельных групп карельских украшений выступил Ю. Айлио, подготовивший капитальное исследование карельских овально-выпуклых фибул (Ailio 1922). Он в своей работе на основе различий в орнаментации выделил 11 групп фибул и датировал их в целом XI в. Происхождение их он вел от скандинавских образцов. Фибулы, встречающиеся в Саво и Карелии, являются наиболее поздними. Последний вывод представляется верным, хотя в целом датировки Ю. Айлио устарели. Фибулы ранних типов в настоящее время относят к XII в., наиболее же характерные, составляющие большинство находки датируются XII—XIII/ XIV вв. (af Hällström 1948: 45-69; Lehtosalo-Hilander 1966: 22-39; Linturi 1980; Tomanterä 1994: 35-50). В остальной части предложенную Айлио типологию и в наше время активно используют. В его работе отдельная глава посвящена реконструкции способов ношения фибул, технике их изготовления.
Юлиус Айлио приобрел известность еще и своими исследованиями по изменению уровня воды в водоемах Карельского перешейка вследствие подъема земной коры и, в первую очередь, изучением Ладожской трансгрессии и связанных с ней береговых валов и террас. Проведенные им исследования остаются классическими в археологии каменного века и эпохи раннего металла, поскольку заложили основу метода датирования памятников по расположению их на различных по высотным отметкам геологически датированных террасах (Ailio 1915).
Возникший в 20-е гг. прошлого столетия интерес к археологии железного века Карелии все же не перерос в стадию последовательного серьезного изучения. Из полевых исследований отметим лишь раскопки Н. Клеве могильника Калмистомяки в Куркиеках в 1927-28 гг. В 1937-38 гг. на этом же могильнике продолжил раскопки И. Войонмаа. Раскопками Э. Кивикоски в 1938 г. изучен новый для территории Карельского перешейка тип памятника – погребение под каменной насыпью эпохи переселения народов (VI в.) на о. Риеккала вблизи г. Сортавала. В этом же году она исследовала разрушаемый местными жителями при полевых работах средневековый грунтовый могильник в дер. Лапинлахти на южном берегу оз. Суванто (Суходольское), где среди массы безинвентарных погребений выявлены и более ранние захоронения с вещами интересующего нас времени, а также отдельные находки украшений карельских типов (Kivikoski 1942: 79-87). Планомерные исследовательские полевые работы на Карельском перешейке в этот период не проводились (Uino 1992; 2003: 131-140).
В послевоенные годы финские археологи не оставили полностью без внимания карельскую тематику, обратив его на изучение хранящихся в Национальном музее страны материалов из прошлых раскопок на переданной Советскому Союзу по мирному договору 1944 г. территории Карелии. В первую очередь это касается предметов украшения. Исследования карельских овально-выпуклых фибул спустя 25 лет после выхода работы Айлио продолжил Хальстрем (af Hällström 1948: 45-65). К этому времени коллекция фибул пополнилась новыми экземплярами из Западной Финляндии, особенно из провинции Хяме. По мнению Хальстрема, эти фибулы датируются более ранним временем, чем карельские находки и, следовательно, они изначально происходят из этой области. На основе орнамента и размеров он выделил две группы фибул: западную и восточную, причем последние – более крупные и более поздние. Однако приведенные им датировки не во всех случаях бесспорны, что ослабляет его концепцию. Несомненной заслугой автора является постановка вопроса об обоснованности выделения «карельских вещей», критический подход к этой теме.
П.-Л. Лехтосало-Хиландер исследовала только одну, наиболее многочисленную группу овально-выпуклых фибул, а именно – фибулы с так называемым ракообразным орнаментом (группа Н по Айлио (Lehtosalo 1966: 22-39)). Основываясь на различном соотношении длины и ширины фибул, исследовательница пришла к выводу о существовании двух больших групп этих украшений, каждая из которых включает в себя несколько различающихся в деталях орнаментации подгрупп. Полученные таким образом группы различаются хронологически: фибулы 1-й группы датируются XI в., а фибулы 2-й группы – XII – началом XIII в.
Э. Линтури детально рассмотрела в своих работах фибулы с зооморфным и шнуровым орнаментами (соответственно группы С (и близкую ей D) и F по Айлио). В первом случае ею выделено семь различающихся по деталям орнаментации и размерам групп фибул типов С1 и С2 (Linturi 1980). Все группы сведены в единую типологическую цепочку. Интересно, что скрупулезный анализ орнаментации и состава металла позволил автору выявить серийные экземпляры фибул, что имеет определяющее значение для выявления синхронных по времени комплексов, прежде всего могил. Во второй работе Линтури (Linturi 1982) аналогичным образом разделила фибулы со шнуровым орнаментом на более дробные группы. Коллекцию фибул из района Миккели рассмотрела Л. Томантеря, уделяя особое внимание вопросам технологии их изготовления (Tomanterä 1994).
Некоторые типично карельские изделия можно найти включенными в общие обзоры по финским находкам отдельных категорий предметов. Так, топоры с массивным обухом из карельских могильников включены в монографию Е. Вуолиеки о проушных топорах железного века Финляндии (Wuo-lijoki 1972). Они также фигурируют и в работе немецкого археолога П. Паульсена (Paulsen 1956) о топорах Северной и Восточной Европы.
В своей работе о подковообразных фибулах финского железного века X. Сальмо (Salmo 1956) выделяет серебряные карельские фибулы в две отдельные группы: пластинчатые подковообразные фибулы с ребром посредине дуги и фибулы с выпуклой дугой. Наиболее предпочтительным местом изготовления этих фибул автор считает территорию Карельского перешейка. Датируются эти фибулы 1100-1250 гг.
Таким образом, в работах финских археологов в довоенные годы и первые послевоенные десятилетия выявлены и отчасти исследованы все основные категории археологических памятников железного века и Средневековья на Карельском перешейке и Северо-Западном Приладожье, определен в общих чертах ареал карельской культуры, детально разработана типология ряда категорий находок из карельских грунтовых могильников. Намечены также некоторые общие проблемы карельской археологии, выдвинута гипотеза происхождения населения железного века Карелии. Вместе с тем, следует отметить недостаточную разработанность вопросов, связанных с обобщением накопленного археологического материала, этнической историей карел, сложением их материальной культуры, территорией расселения на различных исторических этапах. Археологические памятники исследовались во многом случайно и односторонне; преимущество отдавалось могильникам, а при анализе материала могил – женским украшениям. Также, при тщательно проведенной систематизации и классификации этих предметов, даты остаются очень широкими, что затрудняет разработку подробной хронологии памятников. В обобщающих работах по археологии практически не использовались письменные и другие исторические источники. Все эти нерешенные проблемы учитывались при определении направления исследования при планировании и проведении более поздних работ 1970-1990-х гг., речь о которых пойдет ниже.
Археологические исследования российских археологов на Карельском перешейке и в Северо-Западном Приладожье (1970-1990-е гг.)
Древнее прошлое населявших северо-западные земли Новгородского государства финских племен, в том числе и корелы, на протяжении почти двух столетий вызывало неослабевающий интерес исследователей и всех любителей отечественной истории. Корела, как называли карел новгородские летописи, в силу исторических обстоятельств и своего географического положения играла заметную роль в экономической и социально-политической жизни Новгородского государства. Это нашло отражение в многочисленных источниках, достаточно полно рассмотренных в трудах отечественных и зарубежных историков.
Планомерное археологическое изучение территории расселения древних карел советскими учеными началось после присоединения к СССР после окончания Второй мировой войны (1944 г.) части бывшей территории Финляндии на Карельском перешейке и в Северо-Западном Приладожье (рис. 1). На начальном этапе в первую очередь внимание уделялось социально-экономическим проблемам. Первым вопрос о социально-экономической характеристике раннесредневекового карельского общества поставил В.И. Равдоникас еще в 1930-е гг. по материалам своих раскопок на Олонецком перешейке и в Юго-Восточном Приладожье. Им была выдвинута гипотеза, согласно которой корела лишь в конце XI-XII вв. заселила Северо-Западное Приладожье, продвинувшись туда через Олонецкий перешеек. На Карельском перешейке пришельцы столкнулись с проживавшей там емью и некоторое время сосуществовали с ней (Равдоникас 1934). К вопросу об археологических памятниках Карельского перешейка Равдоникас вернулся в 1940 г., когда эта территория и часть Приладожья временно отошли в состав Карело-Финской ССР (Равдоникас 1940). В этой статье он вновь подчеркивает значение восточных и юго-восточных этнокультурных элементов в процессе формирования карельской этнической общности. По вполне понятным причинам Равдоникас подверг резкой критике финских археологов за практически полное, по его мнению, забвение задач изучения археологических памятников железного века на недавно еще принадлежащей Финляндии территории Карельского перешейка и Северо-Западного Приладожья.
Однако каких-либо практических шагов в первые послевоенные годы в археологическом «освоении» этой территории не последовало. Лишь в конце 1960-х гг. и особенно с образованием в Ленинградском отделении Института археологии АН СССР сектора славяно-финской археологии в 1974 г. началось планомерное изучение прибалтийско-финских древностей на территории Ленинградской области. Первые, проведенные в 1972 г. разведки на Карельском перешейке в местах расположения карельских (кексгольмских) грунтовых могильников продемонстрировали сложность и, по-своему, необычность, если не сказать непривычность полевых исследований при отсутствии курганов и других видимых на поверхности земли следов древних памятников (Петренко, Рябинин, Теребихин 1973). 1970-е г., в целом, явились переломными в археологическом изучении древней Карелии. Начались полевые работы на Карельском перешейке и в Северо-Западном Приладожье в таких ключевых пунктах, как крепость Корела и Тиверский городок на Вуоксе, Паасонвуори и других городищах северо-западного побережья Ладожского озера. Раскопки проводились ленинградскими и петрозаводскими учеными под руководством А.Н. Кирпичникова и С.И. Кочкуркиной. В крепости Корела (Старая крепость) и в соседней Новой крепости, а также на территории самого г. Приозерска экспедиция ЛОНА АН СССР работала в 1972-73 и 1975-76 гг. (Кирпичников 1979: 52-73; 1984: 119-144), на Тиверском городке в 1971 г. (Кирпичников, Петренко 1974: 106-113; Кирпичников 1984: 144-149). В 1989-90 гг. и в 1992-93 гг. раскопки в Кореле продолжались под руководством автора этих строк (Сакса 1999: 192-205; Saksa, Kankainen, Saarnisto, Taavitsainen 1990: 65-68; Saksa 1992a: 5-17; Uino, Saksa 1993: 213-217; Saksa 1998: 107-125). Экспедиция сектора археологии Института истории, языка и литературы (ИЯЛИ) Карельского филиала АН СССР основные раскопки провела на Тиверском городке в 1971-74 гг. (Кочкуркина 1976: 63-70; 1981: 30-62), городище Паасонвуори в 1974-1975, 1978-1979,1980 гг. (Кочкуркина 1981: 73-87). Работы проводились также на островах Ладожского озера Тулолансаари (1974 г.) и Мантсинсаари (1976 и 1977 гг.) (Кочкуркина 1981: 20-21, 106). С 1978 г. и по настоящее время ежегодные исследования на этой территории проводятся экспедицией Института истории материальной культуры (бывшее ЛОНА) РАН под руководством автора этих строк1. При этих работах основное внимание уделяется поиску и исследованию могильников и синхронных им карельских средневековых сельских поселений (Сакса 1984: 93-97; 1985: 81-84; 1989: 94-97; 1998: 157— 160; 2001: 95-112; Saksa 1985: 37-49; 1992-b: 468-479; 1994а: 29-45; 1994b: 98-104; 1998: 69-156). В рассматриваемое нами время начато археологическое изучение древнего Выборга, в ходе которого на Замковом острове было выявлено и исследовано карельское поселение XII-XIII вв., предшествующее заложенному шведами в 1293 г. Выборгскому замку (Тюленев 1995; 1997: 173-178; Tjulenev 1987: 5-37).
1970-е г. ознаменованы началом плодотворного сотрудничества с археологами Финляндии в рамках рабочей группы по археологии Советско-Финляндской комиссии по научно-техническому сотрудничеству. Значительное число докладов на первом советско-финляндском симпозиуме по археологии в Ленинграде (1976 г.) было посвящено карельской тематике или частично ее затрагивало. В следующем 1977 г., вопросы происхождения карел рассматривались на симпозиуме историков и археологов в г. Иоенсуу (Финляндия). Начиная с 1989 г. у финских археологов появилась возможность непосредственного участия в раскопках на Карельском перешейке и в Северо-Западном Приладожье. Это участие вскоре переросло в сотрудничество в форме совместных экспедиций и публикаций научных работ. Стало возможным привлечь накопленные за многие годы финскими учеными материалы и опыт их исследования, научный потенциал и ресурсы университетов, Центра геологических исследований, фондов содействия научным исследованиям и музейных учреждений Финляндии. Это в условиях чрезвычайно скудного финансирования отечественной науки позволило археологам Петербурга и Карелии продолжить полевые работы и, в целом, даже поднять их на качественно новый уровень, представить их широкому кругу международной научной общественности. Новым направлением, значительно обогатившим и расширившим наши знания о древнем прошлом рассматриваемой территории, стали междисциплинарные исследования с привлечением геологов, палеоэкологов, озероведов (Саарнисто, Сакса, Таавитсайнен 1993: 27-29; Саарнисто, Сакса, Таавитсайнен 1994: 5-8; Saksa, Kankainen, Saarnisto, Taavitsainen 1990: 65-68; Uino, Saksa 1993: 213-217; Arslanov, Davydova, Khomutova, Krasnov, Malakhovskiy, Saarnisto, Saksa, Subetto 1993: 27-29; Taavitsainen, Ikonen, Saksa 1994: 29-39; Kankainen, Saksa, Uino 1995: 41-47; Zetterberg, Saksa, Uino 1995: 215-220; Saksa, Gmnlund, Simola, Taavitsainen, Kivinen, Tolonen 1996: 371-376; Gmnlund, Simola, Alenius, Lahtinen, Miettinen, Kivinen, Saksa, Davydova, Taavitsainen, Tolonen 1997:391-395; Davydova, Arslanov, Khomutova, Krasnov, Malakhovsky, Saarnisto, Saksa, Subetto 1996: 199— 204; Gmnlund, Simola, Saksa, Kotchkurkina 2001; Lavento, Halinen, Timofeev, Gerasimov, Saksa 2001; Alenius, Grönlund, Simola, Saksa 2004: 23-31).
При финансовой поддержке Фонда содействия изучению карельской культуры (г. Иоенсуу, Финляндия) начиная с 1998 г. осуществляются охранные раскопки в средневековой части г. Выборга, при проведении которых обнаружены следы первоначального заселения (XIII в.) и впервые исследованы горизонты средневековой деревянной застройки города, собран богатый вещевой материал из хорошо сохранившихся слоев XV—XVIII вв. (Сакса 2002а: 150-164; 20026: 76-79; Сакса, Бельский, Курбатов, Полякова 2003: 129-140; Saksa, Suhonen 2001: 26-29; Saksa, Belsky, Kurbatov, Polykova, Suhonen 2002: 37-64; Belsky, Saksa, Suhonen 2003: 14-30; Saksa, Saarnisto, Taavitsainen 2003: 15-20; Saarnisto, Saksa 2004: 37-42).
Результаты археологических исследований на Карельском перешейке и в Северо-Западном Приладожье в отечественной науке впервые собрала и обобщила в своей докторской диссертации «Археологические памятники корелы. V-XV вв.» С.И. Кочкуркина. Ее работа состоит из каталога археологических памятников (1981) и их научного рассмотрения (1982). Хронологические рамки исследования – V-XV вв., территориальные – Северо-Западное Приладожье и смежные области Финляндии. Охват приведенных сведений достаточно полный. Однако несомненные достоинства работы снижаются рядом допущенных автором неточностей и ошибок, затрудняющих использование материала. Часть ошибок происходит от незнания системы организации деревенского пространства, выделения и наименования отдельных земельных участков в финское время, что вызывает путаницу в локализации некоторых археологических объектов и затрудняет пользование каталогом. Отнесение всех памятников, начиная с V в., к кореле, по нашему мнению, не оправдано. Корела, несомненно, является этническим образованием, ограниченным не только зоной расселения, но и во времени. Разделение многообразных памятников на две группы (памятники V-XI и XII-XV вв.) является искусственным и не соответствует принятым в науке историческим этапам. Поэтому относящиеся к различным эпохам памятники оказываются в рамках одной хронологической группы. Вторая из рассматриваемых книг представляет собой аналитическое рассмотрение археологического материала. Приведены существующие в науке взгляды на происхождение карел, рассмотрены материальная культура I – начала II тыс. н. э., материалы раскопок поселений и могильников XII-XIV вв., хозяйство карел, связи с Новгородом. Особый интерес вызывают результаты собственных раскопок С.И. Кочкуркиной, анализ полученных ею материалов, классификация предметов украшения и керамики. Ценность этого издания состоит еще и в том, что оно сделало доступным для широкого круга исследователей ранее неизвестные и разбросанные по различным, главным образом финским публикациям данные.
В 1984 г. автором этих строк защищена кандидатская диссертация «Карельская земля в XII-XIV вв. (по археологическим данным)» (Сакса 1984). В ней подведен итог более чем столетним исследованиям корелы, дан анализ предшествующих достоверно карельским древностям материалов второй половины I – начала II тыс. н. э., детально проанализирован погребальный обряд и инвентарь карельских грунтовых могил XII-XIV вв., разработаны более детальные, по сравнению с предшествующими, типология и хронология карельских вещей. Именно хронология карельских памятников является одним из ключевых и, тем не менее, слабо изученных вопросов исследуемой проблемы. Выделение комплекса одновременно бытовавших предметов позволило выявить памятники одного хронологического горизонта и таким образом определить их дробную хронологию, выявить местные особенности и динамику развития карельской культуры, рассмотреть в более узких хронологических диапазонах свидетельства внешних связей карел. В работе впервые рассмотрены исследованные автором сельские поселения и культовые памятники корелы.
Итоги научных исследований последнего десятилетия послужили научной базой для двух защищенных в Финляндии докторских диссертаций. В своей работе «Ancient Karelia. Archaeological studies. Muinais-Karjala. Arkeologisia tutkimuksia» (1997) П. Уйно, подробно рассматривая историю археологического изучения памятников древней Карелии, приводит классификацию памятников: могильники, включая конструкцию могил и погребальный обряд; следы поселений и производственной деятельности; городища, их топография, функции, датировка, исторический фон; жертвенные камни по этой же схеме. Значительная по объему глава посвящена вопросам истории населения железного века Карелии, начиная с эпохи раннего металла. В части этой главы, посвященной характеристике карельского населения эпохи Средневековья, наряду с археологическими источниками и их трактовками разными исследователями, приведены и проанализированы данные летописей и писцовых книг, языкознания, топонимики, фольклористики, антропологии и генетики. В следующей главе о промыслах и хозяйстве населения древней Карелии использованы исследования древних природных условий и их влияние на систему расселения и хозяйство карел, сведения писцовых книг. Значительное место в диссертации уделено характеристике карельской материальной культуры, рассмотрению экономических и культурных связей населения древней Карелии с другими территориями, как соседними (Русь, Прибалтика), так и такими отдаленными, как Скандинавия и Западная Европа. Рассматриваемая диссертация, без преувеличения, аккумулировала весь объем знаний из различных научных дисциплин по заявленной в названии проблематике на момент ее написания. Значительной частью диссертации, занимающей половину объема работы, является свод археологического материала памятников за период в три тысячи лет (1500 г. до и. э. – 1500 г. и. э.). Памятники и отдельные находки представлены в нем группами по приходам с названиями и точными координатами мест находок, ссылками на источники и описанием обстоятельств находки, характеристикой памятника и его датировкой. Это, в сущности, каталог археологических находок с территории древней Карелии, относящихся к эпохе раннего металла, железному веку и Средневековью.
Автором настоящей работы в 1998 г. была защищена в Финляндии докторская диссертация «Rautakautinen Karjala. Muinais-Karjalan asutuksen synty ja varhaiskehitys» (Карелия железного века. Происхождение и ранняя история населения древней Карелии) (на финском языке) (Saksa 1998). Основу исследования составляют выдержавшие проверку временем базовые положения кандидатской диссертации 1984 г. В диссертации 1998 г. с максимальной полнотой представлены итоги авторских многолетних, в том числе и полевых исследований по представленной тематике на Карельском перешейке и в Северо-Западном Приладожье. Исследования последних лет, в том числе и междисциплинарные, в таком объеме публикуются впервые. Работа начинается с детального рассмотрения погребального обряда и инвентаря карельских грунтовых могил, хронологии погребений и внутренней хронологической структуры могильников. Полученная относительная хронология могильников и части вещей карельских типов позволила привязать к ней отдельные находки подобных изделий и содержащие карельские вещи культурные слои поселений как на собственно карельской территории, так и за ее пределами, и таким образом «оживить» и «разобрать» на отдельные хронологические пласты весь, казалось бы, однородный карельский материал XII- XIV вв. (эпохи крестовых походов в Финляндию по финской периодизации). В следующей главе рассмотрены археологические памятники (могильники, сельские поселения и городища, клады и культовые камни, случайные находки) отдельных районов их наибольшего скопления – древние поселенческие центры. Обзоры завершены характеристикой динамики культурно-исторического развития на каждой отдельно взятой территории на протяжении железного века и Средневековья, составленной с привлечением результатов последних раскопок и палеоэкологических исследований. В последующих двух главах развитие культуры летописной корелы, степень и формы ее влияния на соседние территории рассмотрены уже в масштабах всей древней Карелии. В заключительной главе представлена история населения территории Карельского перешейка и Северо-Западного Приладожья, начиная с этапа первоначального заселения. Подробно освещено ремесло, торговля и хозяйство в период расцвета средневековой карельской культуры.
Перечисленные выше работы, при использовании их авторами единой исследовательской базы, различаются в подходах к археологическому материалу, постановках приоритетных, наиболее важных и малоисследованных, с точки зрения каждого автора, научных проблем и задач. Следует также в этой связи подчеркнуть, что решение одних, представляющихся актуальными на данном этапе проблем неизбежно вызывало новые вопросы, также требующих своего решения. Так, для С.И. Кочкуркиной первоочередной задачей стало собрать воедино весь круг археологических источников по древней кореле, известных в основном по финским работам, определить зону их распространения, провести необходимый научный анализ вещевых находок, привлечь данные смежных дисциплин и затем на этой базе обратиться к собственно исследовательской части работы (Кочкуркина 1981, 1982). Ко времени защиты нами кандидатской диссертации эта работа была уже проделана и опубликованы результаты раскопок 1970-х гг. Рассмотрение же С.И. Кочкуркиной наиболее актуальных проблем истории и хозяйства карел давало пищу для дискуссии по более широкому кругу вопросов происхождения карел, развития их материальной и духовной культуры, хозяйства и ремесла, торговли, внешних связей. Решение новых задач потребовало разработки детальной типологии и хронологии карельских древностей, сопоставления их с материалом археологических памятников соседних территорий, выявления хронологических и локальных групп памятников, установления динамики развития карельской культуры, что и было проделано на следующем этапе (Сакса 1984). В диссертации 1984 г. детально рассмотрены погребальный инвентарь карельских грунтовых могил, материалы раскопок выявленных к этому времени сельских поселений и культовых памятников корелы. В завершающей части представлены заключения, касающиеся происхождения и ранней истории карел, построенные на основе приведенных в работе материалов.
Диссертация П. Уйно подводит итог 150-летнему исследованию древней Карелии. Автор диссертации исходила из потребности финской археологической науки в введении в научный оборот новых материалов из раскопок российских исследователей на Карельском перешейке и смежной территории Северо-Запада России, включая Старую Ладогу и Новгород. В археологических исследованиях последнего десятилетия стало также возможным применение при решении проблем происхождения и ранней истории карел новейших исследований в области языкознания, фольклора, топонимики, антропологии и генетики. Работа Уйно выполнена в русле представлений финских археологов о проблеме происхождения и ранней истории карел.
В каждой из приведенных выше работ есть дискуссионные положения по различным трактовкам археологического материала и данных смежных дисциплин. В первую очередь это касается ранних памятников середины – второй половины I тыс. и. э., напрямую связанных с решением проблемы происхождения карел, а также характера связей с соседними территориями, прежде всего с Западной Финляндией, степени их влияния на процессы становления и развития культуры древних карел. Все эти различные подходы к теме и интерпретации научного материала рассматриваются нами в данной работе применительно к каждому открывающему такую возможность случаю.
Глава 2
Карельский перешеек – формирование природного и историко-географического ландшафта
Геологическое развитие
Геологическое развитие рассматриваемого региона послужило определяющим фактором в создании предпосылок для распространения и позднейшего пребывания человека в Приладожье и на Карельском перешейке. Доисторический человек был свидетелем всех этапов в истории Балтийского моря и Ладожского озера в послеледниковый период, постоянно приспосабливаясь к порою драматическим изменениям природного ландшафта.
Современный рельеф Приладожья в значительной степени определяется его геологическим строением. В северо-западной береговой части Ладожского озера, по долине р. Вуоксы и к северу от нее на Карельском перешейке под четвертичными отложениями находятся породы кристаллического фундамента времени ранне-среднепротерозойского интервала, возраст которых насчитывает более двух миллиардов лет. В южной половине Карельского перешейка фундамент составляют более поздние осадочные породы, перекрытые толстым слоем ледниковых отложений. Выходящие на поверхность в виде скальных возвышенностей и гранитных «лбов» кристаллические породы в Северном Приладожье и в северной части Карельского перешейка формируют вытянутые в направлении северо-запад-юго-восток гряды-сельги, образуя на побережье озера шхерный тип берега. Формы рельефа западного побережья Ладожского озера и центральных районов Карельского перешейка более выровненные; возвышенности находятся, как правило, в тех районах, где на поверхность выходят кристаллические породы.
Заметное влияние на формирование рельефа рассматриваемой территории и создание его основных современных форм оказали ледники, продвигавшиеся в четвертичное время через Карельский перешеек и Приладожье несколько раз. Ледниковое выпахивание оставило наиболее выраженные следы в северной части Ладожского озера в зоне сложенных кристаллическими породами расчлененных форм, оказывавших наибольшее сопротивление. Помимо выпахивания, происходило также накопление ледниковых отложений. Поскольку направление ледниковых лопастей определялось рельефом, отмеченные процессы увеличивали его контрастность. Особенно яркие следы оставило последнее валдайское оледенение, во время которого Скандинавский ледниковый щит достиг около 25000 лет назад Валдайской возвышенности. Его отступление началось около 17000-18000 л. н. Около 13000 л. н. край ледника достиг северной части Приладожья. У его границы талые воды образовали пресноводный бассейн, известный под названием Балтийского Ледникового озера (11590-13000 л. н.). Его берег фиксируется на Карельском перешейке на высотах до 90-97 м от уровня моря. Примерно 11590 лет назад в связи с потеплением климата началось быстрое отступление ледника. После его отступления с территории Средней Швеции исчез порог, отделяющий пресноводное Ледниковое озеро от океана, вследствие чего уровень воды в нем упал почти на 30 м и стал равен существовавшему тогда уровню Мирового океана. Соленые воды проникли в Балтийскую котловину, образовав так называемое Иольдиево море (10700-11590 л. и.) (рис. 2). Берега этого моря в Северном Приладожье наблюдаются на максимальной высоте 50-60 м над современным уровнем моря. Они не имеют выраженных террас или береговых валов, поскольку подъем земной коры происходил быстро и береговая линия постоянно изменялась (Ладожское озеро 1978: 9-73; История Ладожского… 1990: 8-21; Saarnisto 2003: 22-50, 54-57).

Рис. 2. Этапы послеледниковой истории Балтики. Изобазы отражают высотные отметки на разные этапы относительно современного уровня моря (по М. Saarnisto (2003))
После отступления ледника и снижения уровня воды Балтийского Ледникового озера значительная часть Карельского перешейка стала сушей, представленной открывшейся в зоне кристаллических пород скальной поверхностью и оставленными ледником моренами и грядами, а также песчанистыми и глинистыми отложениями. Активно происходившая речная эрозия и процессы заболачивания продолжали формирование рельефа.
Отступление ледника привело к началу достаточно быстрого на раннем этапе подъема земной коры, придавленной и прогнутой в период оледенения гигантской массой льда. Соединявший Иольдиево море с океаном Средне-Шведский пролив вследствие этого мелел и сужался, пока около 10500-10700 лет назад бассейны Балтийского моря и Ладожского озера не утратили связь с океаном, став пресноводным Анциловым озером (9500-10700 л.н.) (рис. 2). Максимальная высота берега в северной части современного Ладожского озера достигала 30 м, на Карельском перешейке 10 (Зеленогорск) – 30 м (Выборг). Уровень воды в Анциловом озере, неуклонно поднимаясь, превысил существовавший в районе Датских проливов порог, после чего около 10100 л.н. начался его быстрый спад. Поднятие порога стока Ладожского озера в районе Хейнйоки (Вещево) и поступление вод Онежского озера через возникшую более 10000 лет назад Свирь означало начало самостоятельного развития Ладожского озера. Берега времени трансгрессии Анцилового озера хорошо прослеживаются на Карельском перешейке в виде высоких, почти отвесных уступов по берегу Финского залива. Продолжающееся таяние ледников настолько подняло уровень воды в Мировом океане, что соленая вода из него вновь около 9500 л. н. проникла в котловину Балтийского моря. В его истории начался этап так называемого Литоринового моря (рис. 2). На Карельском перешейке об этом предшествующем современному Балтийскому морю этапе развития Балтики (9500 – около 2500 л. н.) напоминают высокие береговые террасы на некотором удалении от берега Финского залива. С течением времени около 6000 лет назад поднятие земной коры остановило подъем уровня воды в Балтийском море, после чего он стал падать, приближаясь к современному. Максимум уровня воды на этапе Литоринового моря был в районе Санкт-Петербурга на 5-6 м выше современного, на Карельском перешейке в районе Зеленогорска на 10 м и в районе Выборга на 18-20 м. Выборгский залив был значительно шире и врезался вглубь Карельского перешейка. В районе Хейнйокского порога (скала Ветокаллио) стока воды Ладожского озера в Выборгский залив уровень воды Литоринового моря превышал поверхность скалы Ветокаллио на один-два метра, однако напор воды шел со стороны пресноводной Ладоги, уровень воды в которой (20,5 м над уровнем моря) был на несколько метров выше уровня Литоринового моря. Таким образом, еще в эпоху каменного века Ладожское озеро имело прямое сообщение с Балтийским морем через Хейнйокский (Гейниекский) пролив (рис. 3) (Нуурра 1942: 139-176; Dolukhanov 1979: 115-125; История Ладожского… 1990: 72-75; Saarnisto 2003: 51-62; Сакса 2006: 35-44).
Подъем земной поверхности и связанные с ним изменения береговой черты Ладожского озера и Финского залива стали основными образующими ландшафт факторами в послеледниковый период. В настоящее время подъем суши в районе Выборгского залива составляет около 2 мм в год или 20 см за столетие. В районе Санкт-Петербурга подъем относительно уровня Мирового океана уже не отмечается. В силу этого обстоятельства еще одним фактором ландшафтных изменений на Карельском перешейке и в Северо-Западном Приладожье является вызванный неравномерным подъемом земной поверхности ее наклон в юго-восточном направлении. О массе «сцепленной» ледником воды говорит тот факт, что ко времени максимума последнего оледенения 20000-18000 лет назад уровень Мирового океана был на 120-140 м ниже современного.
По окончании ледникового времени около 11500 л. н. на этапе Иольдиева моря уровень воды в океане находился ниже на 40-50 м от современного уровня моря. В настоящее же время на Карельском перешейке уровень воды Иольдиева моря соответствует отметке около 40 см выше уровня моря. Поверхность суши, следовательно, за 11500 лет поднялась на 80-90 м. Это означает, что подъем (выпрямление) земной коры в первые тысячелетия после отступления ледника происходил значительно быстрее по сравнению с современным положением. Отвечающий современному уровень Мирового океана был достигнут около 7000 л. н. (Saarnisto 2003: 51-53).
Ладожская трансгрессия
Как выше было отмечено, Ладога становится самостоятельным озером на заключительном этапе истории Анцилового озера, когда уровень воды во всем бассейне Балтийского моря резко упал и возник Хейнйокский порог (Ветокаллио) на Карельском перешейке около 9700-9800 лет назад. Впоследствии на протяжении тысячелетий уровень воды в северной части Ладоги и в долине р. Вуоксы оставался приблизительно на одном уровне – 20-21 м над уровнем моря. В южной части Ладожского озера, где подъем земной коры происходил медленнее, вода поднялась до отметок 16-17 м, затопив обширные прибрежные районы южного берега озера и поселения каменного века, открытые А.А. Иностранцевым при прокладке Ново-Ладожского канала в конце XIX в.
Причиной трансгрессии озера явилось неравномерное поднятие поверхности земли, усилившееся примерно 5700 лет назад. Ускорение подъема земли совпало с прорывом вод Саймы в Ладожское озеро и рождением Вуоксы более 5000 лет назад (3700 лет до н. э.). Поскольку земля в районе Хейнйокского порога стока поднималась быстрее относительно южных частей Ладоги, вся масса проходящей по вновь образовавшемуся руслу Вуоксы воды хлынула в Ладожское озеро в обход порога Ветокаллио (рис. 3). Количество воды в озере резко увеличилось, достигнув в его южной части уровня 16-17 м. Порог стока сместился с северо-западной части озера в его юго-западный угол. Этот порог у дер. Пороги был прорван около 3300 л.н. (1350 лет до н. э.) с образованием р. Невы. Основной сток ладожской воды проходил уже не через порог Хейнйоки в Выборгский залив, а через Неву в Финский залив. О масштабах события говорит то обстоятельство, что за короткое время – в несколько лет или десятилетий – уровень воды в озере упал на 12 м. Соответственно, и поверхность озера значительно сократилась, особенно в его южной и восточной пологих частях (Ailio 1915; Saarnisto, Siiriäinen 1970: 10-22; Saarnisto 2003: 64-78; Лак, Экман 1972; История Ладожского… 1990: 22-36; Сакса 2006: 15-28).

Рис. 3. Древняя Ладога до возникновения Невы и Гейнийокский пролив (по J. Ailio (1915) и М. Saarnisto (2003))
После возникновения Невы ландшафтная ситуация на Карельском перешейке приобрела, в основном, современные очертания. На месте залива Ладоги возникли озера Вуокса и Суходольское (Суванто) (рис. 4).

Рис. 4. Изменение размеров зеркала воды в Вуоксе в связи с человеческой деятельностью в XIX в. (по М. Saarnisto (2003))
Основной сток воды Вуоксы шел в Ладогу через Приозерск (Кякисалми) (восточное русло), а часть воды поступала через порог Хейнйоки в Выборгский залив (западное русло). Позднейшие изменения русла Вуоксы связаны с человеческой деятельностью. В мае 1818 г. во время весеннего шторма был прорван отделяющий озеро Суванто (Суходольское) от Ладоги в районе с. Тайпале песчаный перешеек, в котором крестьянами для спуска до спуска воды в Кивиниеми (Лосево) в 1857 г. – серый после спуска воды, на настоящее время – темный уровня воды в озере и получения новых пахотных прибрежных земель была несколько ранее уже прокопана канава. Уровень воды в оз. Суванто, находившийся на 12,5 м выше Ладоги, упал на 7,5 м, и образовалась р. Тайпаленйоки (Бурная), а на месте стока озера Суванто в Вуоксу в пос. Кивиниеми (Лосево) – перешеек. Этот перешеек был прорыт в 1857 г., в результате чего вода устремилась через оз. Суванто в Ладогу (рис. 4). Уровень воды в верхней части Вуоксы упал на 3,5 м, и западное (выборгское) русло Вуоксы практически перестало существовать. Восточное (ладожское) ответвление при этом значительно обмелело.
Формирование историко-географического ландшафта Карельского перешейка
Таявший, продвигающийся на север ледник освободил рассматриваемую территорию ото льда примерно 13-14 тыс. лет назад. Таяние ледника сопровождалось возникновением значительных по площади ледниковых водоемов, из-за чего древний ландшафт значительно отличался от современного. Земля была покрыта ледниковыми отложениями: моренными грядами, мощными напластованиями гравия, песка, глины и земли, открывшими плацдарм для наступления растительности и живых организмов. Многообразие геологических форм и природных ландшафтов давало возможность существования различным видам. Климатические условия при этом также имели определяющее значение. После продолжительного – в тысячелетия – периода потепления, вызвавшего таяние ледника, наступило резкое похолодание. Проведенные на Карельском перешейке в 1920-30-е гг. финскими и в 1930-1990-е гг. российскими геологами, озероведами и палеоэкологами исследования существенно обогатили наши представления о развитии ландшафта и живой природы этой зоны (Ailio 1915; Linkola 1921: 1-491; Ramsey 1928: 1-21; Марков 1931; Марков, Порецкий, Шлямина 1934: 71-101; Нуурpä 1942 (1943): 139-176; Бискэ 1959; Долуханов 1963; 1969; Абрамова, Давыдова, Квасов 1967: 113-132; Davydova 1969: 317-378; Saarnisto, Siiriäinen 1970:10-22; Лийва, Сарв, Экман 1971:23-26; Экман, Лак, Лийва 1975:38-45; Егоиеп 1974: 79-195; Квасов 1975; Исаченков 1975; 1982: 3-18; Dolukhanov 1979:115-125; Saarnisto 2003:22-80; Simola 2003:82-115). Особенно следует отметить рост международных междисциплинарных исследований последнего десятилетия, проведенных с использованием самых современных научных методов (Saksa, Kankainen, Saarnisto, Taavitsainen 1990: 65-68; Taavitsainen, Ikonen, Saksa 1994: 29-39; Lempiäinen 1995: 83-94; Davydova, Arslanov, Khomutova, Krasnov, Malakhovsky, Saarnisto, Saksa, Subetto 1996: 199-204; Saarnisto, Grönlund 1996: 205-215; Taavitsainen, Simola, Grönlund 1998: 199— 253; Saarnisto, Grönlund, Ikonen 1999: 117-130; Simola, Gmnlund, Miettinen 2001: 7-19; Lavento, Halinen, Timofeev, Gerasimov 2001; Miettinen, Gmnlund, Simola, Huttunen 2002: 29-44; Alenius, Grönlund, Simola, Saksa 2004: 23-31; Сакса 2006: 15-28).
Согласно этим исследованиям, послеледниковое похолодание сменилось столь же быстрым потеплением в эпоху позднего дриаса. Ко времени существования Иольдиева моря (10700-11590 лет назад) на месте безлесой тундры возникают березовые леса. Около 10000 лет назад на территорию Карельского перешейка распространяются сосна, орешник и из ценных пород дерева – вяз, ясень, липа. По мере дальнейшего таяния ледника и поднятия земной коры очертания берегов водоемов, существовавших на месте современного Балтийского моря, Ладожского и Онежского озер, менялись. С возникновением пролива, соединившего пресноводное Анциловое озеро с океаном, около 9500 лет назад возникло Литориновое море – этап в развитии Балтийского моря, продлившийся примерно 5-7 тыс. лет (История Ладожского… 1990; Малаховский, Арсланов, Гей 1993; Saarnisto 2003: 51-54, 79; Simola 2003: 98-107).
На это время потепление климата достигло кульминации; среднегодовая температура соответствовала современному состоянию температуры в Центральной Европе. Именно в эту эпоху формируются современный рельеф и водные системы Восточной Финляндии (Сайма) и Карельского перешейка (Вуокса). На территорию Карельского перешейка распространяются еловые леса. Распространение ели около 5500 лет назад совпало с началом периода похолодания. К этому времени первобытным человеком была уже освоена вся пригодная для проживания часть рассматриваемой нами территории.
Первые следы обитания человека на Карельском перешейке и на севере от Ладожского озера относятся ко времени около 10400 лет назад, когда Ладога была не самостоятельным водоемом, а лишь заливом Анцилового озера, соединяясь с ним через Хейнйокский пролив в северной части Карельского перешейка (рис. 3). По-видимому, именно с этим проливом и связана обнаруженная еще в начале века находка эпохи мезолита (8000-5000 лет до и. э.) из Антреа. Она включает в себя целый ряд предметов, найденных при добыче торфа. Наибольшую известность приобрели остатки сети, сплетенной из волокон ивового лыка. Поплавки были сделаны из сосновой коры, а в качестве грузил использовались камни. Входившие в состав находки наряду с каменными орудиями труда костяные и роговые изделия имеют ближайшие аналогии среди материала мезолитической культуры Кунда в Эстонии (Гурина 1961; Тимофеев 1985; Huurre 2000: 18-20; 2003: 170-174; Сакса 2001: 257). Состав находок говорит в пользу достаточно высокой для этого времени организации труда. Археологическими разведками последних лет выявлен также целый ряд мезолитических поселений в этой части Карельского перешейка. В это время в растительности еще господствовала тундровая береза, и сосна лишь завоевывала себе место под солнцем (Simo-1а 2003: 99). Орудия труда представлены относящимися к культуре Суомусярви примитивными топорами и теслами, у которых был тщательно обработан (отшлифован) лишь рабочий край, и сланцевыми наконечниками копий, используемых для охоты на таких крупных животных, как лось. По мере сокращения поголовья лосей сланцевые наконечники около 6000 лет назад выходят из употребления, и на их место приходят кварцевые наконечники стрел, используемых для охоты на более мелкую дичь. Лук и стрелы вытесняют копья.
Поселения и отдельные находки позднемезолитического времени (7500 – около 5000 лет до н. э.), представленные главным образом шлифованными сланцевыми теслами и топорами так называемого иломанского типа, свидетельствуют о дальнейшем освоении древними людьми этой территории. Освоение территории объясняется в первую очередь отмеченным выше заметным потеплением климата на этапе существования Литоринового моря и в целом улучшением природных условий (Квасов 1975). Поселения располагались по берегам древних водоемов на отметках выше 20 м над у. м. Наиболее густо были заселены берега древнего Хейнйокского пролива с его многочисленными островами и богатыми рыбой бухтами (Гурина 1961; Тимофеев 1993: 8-33; Герасимов, Лисицын, Тимофеев 2003; Huurre 2003: 175-182; Сакса 2006: 15-28).
С началом эпохи неолита (около 5000 лет до н. э.) количество поселений увеличивается. Карелия и восточные части современной Финляндии входили в область так называемой ямочно-гребенчатой керамики, занимавшей обширные территории, начиная с верховьев Волги и Оки и распространяясь на север до Белого моря, а на западе – до верховьев Западной Двины. На востоке границу этой культуры можно провести по Северной Двине. Поскольку наступление новой эпохи каменного века отмечено появлением керамики – наиболее массового материала в археологических находках – и значительным увеличением видов и форм каменных орудий, у археологов появились основания выделять более дробные этапы историко-культурного развития в целом и локальные археологические культуры в частности. Так, уже время господства ямочно-гребенчатой керамики по различиям в орнаментации (стиле) делится на три периода: ранняя ямочно-гребенчатая керамика (5000-4000 лет до и. э.), типичная (4000-3600 лет до и. э.) и поздняя (3600-800 лет до и. э.).
На Карельском перешейке наиболее известные памятники эпохи неолита сосредоточены в районе нижнего течения Вуоксы (Севастьяново (Каукола), Мельниково (Ряйсяля)), а также в районе Выборга (Хяюрюнмяки). В целом, поселения располагаются по всему течению Вуоксы, на древних берегах Финского залива, озер Карельского перешейка и заливов Ладожского озера (рис. 5). В период максимума Ладожской трансгрессии (около 3700 лет до н. э.), когда уровень воды в озере достигал 21м над уровнем моря, более древние памятники оказались под водой (Ailio 1915; Saarnisto, Siiriäinen 1970: 10-72; Экман, Лак 197; Saarnisto 2003: 22-785; Сакса 2006: 15-28). Это обстоятельство как бы разделяет раннюю историю населения значительной части Приладожъя и Восточной Финляндии на два этапа: до рождения Невы (Ладожская трансгрессия) (1350 лет до и. э.) и после, когда уровень воды в связи с возникновением Невы упал в озере более чем на 10 м (Абрамова, Давыдова, Квасов 1967: 113-132; Саарнисто, Сакса, Таавитсайнен 1993: 27-29; Сакса 2001: 257-258; Saarnisto 2003: 66-69). По археологической периодизации рождение Невы совпадает с началом эпохи бронзы.
На первом этапе количество поселений на рассматриваемой территории возрастало. Это было связано с благоприятными природными условиями, сравнительно теплым климатом и наличием большого количества водоемов и лесов, богатых рыбой, морскими животными, дичью и пригодными в пищу плодами и кореньями растений. Масштабные природные катаклизмы, каковым можно считать спуск вод озерной системы Большая Сайма в Ладогу и возникновение Вуоксы более 5000 лет назад (3700 лет до и. э.), связанная с этим быстрая трансгрессия озера, несомненно, повлияли на жизнь населения Северо-Западного Приладожья и Восточной Финляндии, вызвав необходимость смены мест поселения. Зачастую, как это видно по материалам археологических памятников, новое место для поселения люди находили выше по склону вблизи новой береговой линии. На тех же местах, которые не были затоплены водой, жизнь продолжалась. Изменялись лишь формы орудий охоты и рыболовства, других применяемых в хозяйстве изделий, а также глиняных сосудов.

Рис. 5. Поселения эпохи неолита (по М. Huurre (2003))
На протяжении всей эпохи неолита наиболее значительными районами концентрации населения было нижнее течение Вуоксы и северо-западное побережье Ладоги (Тимофеев 1993: 8-33; Сакса, Тимофеев 1996: 52-55; Герасимов, Лисицын, Тимофеев 2003; Huurre 2003: 175-244; Сакса 2006: 15-28). Благоприятная гидрографическая ситуация, выражавшаяся в большом количестве заливов и проток, богатых рыбой, и пригодных для проживания островов, стимулировала интерес древних рыболовов и охотников к этим местам.
Культурная принадлежность населения эпохи мезолита и неолита Карельского перешейка и Ладожской Карелии определяется по типам керамики и каменному инвентарю поселений. Эталонный памятник мезолитического времени из Антреа (Каменногорск) содержал орудия из кости и рога, характерные для культуры Кунда в Эстонии (Гурина 1961; Тимофеев 1985; Huurre 2000:18-20; 2003:171-174; Сакса 2001: 259). Однако орудия труда из кварца и онежского зеленого сланца отмечают направление связей и в другую сторону – на восток (Huurre 2000: 20-23; 2003: 175-182).
В период Литоринового моря около 6000 лет назад, когда Ладога являлась частью Балтики, население Карельского перешейка, северного побережья Ладожского озера, а также Восточной Финляндии составляло единую культурную область с населением Восточного Прионежья. Индикатором этой связи являются топоры иломанского типа, изготовленные, как правило, из онежского сланца (Панкрушев 1978; Huurre 2000: 22; 2003: 175-182). Граница между этой областью и распространенной западнее, в Финляндии, зоной культуры Суомусярви проходит от Карельского перешейка на север по современной Сайменской системе.
С наступлением эпохи неолита, связанной с распространением с IV тысячелетия до н. э. ямочно-гребенчатой керамики (по финской терминологии – гребенчатой) и шлифованных каменных орудий, границы между культурными областями начинают приобретать все более отчетливый характер. В хозяйстве населения на рассматриваемой территории существенных изменений к этому времени еще не произошло. В окружающей природной среде в зоне существования поселений практически не фиксируются следы воздействия человека. Первые следы хозяйственного воздействия на природу (скотоводство?) относятся лишь ко времени около 2000 г. до н. э. (Simola 2003: 98-115). Ведущую роль по-прежнему играли традиционные для предшествующей мезолитической эпохи промыслы: охота, рыболовство и собирательство. Карельский перешеек, Северное Приладожье (Приладожская Карелия) и восточные части Финляндии входили в ареал распространения характерных для территории Верхней Волги, Оки, Валдая и Карелии форм орнаментации сосудов ямками и «гребенчатым» штампом. Северной границей этого ареала было южное побережье Белого моря, восточной – Северная Двина. В то же время Карельский перешеек, территория Карелии, современной Ленинградской области, Прибалтики и вся территория остальной Финляндии (на запад от Сайменской системы) входили в зону распространения ямочно-гребенчатой керамики западной группы. Рассматриваемая нами территория, таким образом, находилась в зоне наложения двух видов керамики. Южное Приладожье, как и остальная территория Ленинградской области, входило еще и в зону распространения нарвской культуры (Гурина 1967; Тимофеев 1985; Панкрушев 1978; Huurre 2000: 24-32; 2003: 183-225; Сакса 2001: 259-260).
Представленная нами картина сформировалась ко времени появления нового типа керамики, так называемой типичной гребенчатой керамики, распространившейся около 4000-3600 лет до н. э. Появление типичной гребенчатой керамики (или ямочно-гребенчатой керамики – по другой терминологии) в Финляндии и Восточной Прибалтике связывается с пришлым населением или культурным влиянием со стороны Приладожской Карелии и Карельского перешейка, где находилась область наибольшего распространения ранней типичной гребенчатой керамики (Huurre 2000: 24-32; 2003: 196-225). Согласно другой точке зрения, носители гребенчатой (или ямочно-гребенчатой) керамики имели исходной территорией верховья Волги, откуда они продвинулись в западном направлении вплоть до Прибалтики и Финляндии (Бадер 1972). Это древнее население – носители ямочно-гребенчатой керамики Восточной Прибалтики, Карелии и Финляндии – связывается целым рядом исследователей с древним финно-угорским населением, поскольку ее ареал приходится на территорию, заселенную впоследствии финно-угорскими народами (Моора 1956; Янитс 1956; Мейнандер 1974; Седов 1990; Huurre 2003: 184, 186-187; Сакса 2001: 260; Сакса 2006: 15-28).
Эпоха типичной гребенчатой керамики сопровождалась переменами в орудиях труда и промыслов. Наряду с прогрессивным развитием орудий труда, выражавшемся в совершенствовании формы изделий из камня, появляются изделия из кремня и янтаря, ранее практически отсутствующие в находках (Huurre 2000: 28-33; 2003: 208-225).
Типичная гребенчатая керамика около 3600 г. сменяется поздней гребенчатой керамикой. В Восточной Финляндии и в примыкающих к Ладожскому озеру районах Карелии, а также отчасти на территории Ленинградской области в это время получила распространение керамика с примесью асбеста. С уменьшением поступления привозного кремня возрастает количество изделий из местного сланца и кварца. К этому периоду относятся выдающиеся произведения первобытного искусства, как, например, изображение голов лося и медведя из сланца.
Вторжение в середине III тысячелетия до н. э. в Финляндию неолитических племен культуры боевых топоров не затронуло рассматриваемой нами территории. Данная культура распространилась лишь в юго-западной прибрежной части страны, доходя на востоке узким языком до Карельского перешейка в окрестностях Выборга. Ее влияние ощущается в материале позднего неолита остальной части Карельского перешейка (отдельные ладьевидные топоры и их обломки, местные «варварские» подражания им, керамика со шнуровым орнаментом). В главном же, развитие на этой территории проходило в рамках культуры асбестовой керамики (Восточная Финляндия и северная часть древней Карелии, включая Северное Приладожье) и культуры поздней гребенчатой керамики (Карельский перешеек и южная часть финской Карелии). И лишь начавшееся около 1300 лет до н. э. мощное культурное влияние из области верхнего течения Волги и Оки, одним из самых заметных проявлений которого было распространение текстильной керамики, изменило картину. Карельский перешеек, Карелия и восточные районы Финляндии оказались в зоне распространения культуры текстильной керамики (Meinander 1954; Седов 1990; Huurre 2000: 71-82; 2003: 226-236; Lavento 2001; Сакса 2006: 15-28). Однако внутренние районы Финляндии, включая и область Саво, сохранили традиции асбестовой керамики. Асбестовая керамика, наряду с текстильной, использовалась также в Северном Приладожье и северной части Карелии. Асбестовая керамика уже в эпоху раннего металла распространилась на север Фенноскандии и Кольский полуостров (Гурина 1961; Carpelan 1979; Сакса, Тимофеев 1996: 52-55; Huurre 2000: 110-113; Сакса 2001: 261; Сакса 2006: 15-28).
Как эта поздняя асбестовая керамика, так и текстильная керамика принадлежат к эпохе бронзы (раннего металла – в Карелии, Восточной, Северной Финляндии и на Кольском полуострове). К сожалению, энеолитическая керамика и керамика бронзового века из памятников Карельского перешейка и Ладожской Карелии не разработаны. Но уже имеющийся материал позволяет сделать заключение, что исследуемая территория Карелии, Карельского перешейка и Восточной Финляндии входила в эпоху бронзы (1500-500 гг. до и. э.) в область так называемой восточной культуры бронзы, распространенной на восток вплоть до Камы (Ананьино), а далее – до Урала и Сибири (Андроново). Одним из проявлений этой культурной принадлежности на рассматриваемой территории являются находка литейной формочки топора ананьинского типа, сами топоры-кельты и поселения с текстильной керамикой (рис. 5). В то же время пограничное расположение Карельского перешейка на стыке культур сохраняется. В Тииканумми в Выборге найдена очковидная фибула скандинавского типа. В этой же зоне по северному берегу Выборгского залива проходит граница охватывавшей финское побережье области распространения западной (скандинавской) культуры бронзы, для которой была характерна керамика типа Киукайнен, бронзовые топоры, кинжалы, мечи, наконечники копий, фибулы, бритвы, пинцеты и другие вещи западных типов, а также каменные могильники типа Хииденкиуас (Meinander 1954; Huurre 2000: 92-94; 2003: 237-244; Lavento 2003: 250-266).
Глава 3
Население Карельского перешейка и Северо-Западного Приладожья в железном веке (1-е – начало II-го тысячелетия н. э.)
Переход к эпохе металла – начало перелома в культурно-историческом развитии
Резкое сокращение количества поселений в эпоху бронзы по сравнению с каменным веком требует своего объяснения. Известно, что в конце I тысячелетия до н. э. произошло ухудшение климата, однако не менее ощутимое воздействие на условия жизни на Карельском перешейке и примыкающих к Ладожскому озеру территориях оказало возникновение Невы в начале эпохи бронзы около 3300 лет назад и связанное с этим падение уровня воды в Ладоге более чем на 10 м (Абрамова, Давыдова, Квасов 1967; Малаховский, Арсланов, Гей, Диноридзе, Козырева 1993; Саарнисто, Сакса, Таавитсайнен 1993: 27-29; Saarnisto, Grönlund 1996: 205-215; Saarnisto 2003; 66-69). Многие поселения оказались расположенными далеко от воды, ранее богатые рыбой водоемы, заливы и протоки стали частью суши (рис. 3). Все это привело к сокращению и возможной миграции населения, а также к его дроблению на более мелкие коллективы. Не исключено, что поселения бронзового века археологически трудноуловимы; они, возможно, оказались в какой-то своей части перекрытыми слоем донных отложений периодов кратковременных колебаний уровня воды в Ладожском озере и других водоемах. В любом случае, во Внутренней и Восточной Финляндии, на Карельском перешейке и в Ладожской Карелии на протяжении почти двух тысяч лет не происходило не только сопоставимого с периодом каменного века расцвета культуры, но и сколько-нибудь заметного последовательного ее развития. Памятниками населения этой эпохи являются невыразительные каменные насыпи и поселения с керамикой типа Луконсаари во внутренних областях Финляндии. На Карельском перешейке керамика данного типа наряду с поздней текстильной керамикой встречена при раскопках средневекового островного Тиверского городка на Вуоксе (Taavitsainen 1990: 240; Carpelan 1997:401-402; Saksa 1998:190; Lavento 2003:264). Поселение эпохи раннего металла с асбестовой керамикой исследовано нами в 1985-1987 гг. на склоне холма Калмистомяки (Кууппала) в Куркиёках в Северо-Западном Приладожье (рис. 6) (Сакса 1987: 224-225; Сакса, Тимофеев 1996: 52-55; Saksa 1998:132-136,189-190). Единственное на Карельском перешейке достоверное поселение эпохи бронзы и раннего железного века раскопано в Ряйсяля (Мельниково) на холме Калмистомяки (могильная горка) (Meinander 1954: 189-190; 1969: 42-43, 66-69; Uino 1997: 107, 287-288). При внимательном рассмотрении обнаруживается, что асбестовая и текстильная керамика присутствует в керамическом материале многих относимых к каменному веку поселений, в значительном количестве раскопанных на Карельском перешейке. К таковым относятся поселения в районе Каукола (Севастьяново), Ряйсяля (Мельниково), Выборга (Хяюрюнмяки) (рис. 5) (Uino 1997: 103-107, Fig. 4: 1, 236-240; Saksa 1998: 189-191; Lavento 2001: 244-253). Разведками A.H. Румянцева в конце 1960-х гг. обнаружен ряд памятников с керамикой эпохи бронзы и раннего железного века в районе Мельниково и Красного Холма, однако эти материалы не были опубликованы (Лапшин 1995: 167). Захоронения этого времени на Карельском перешейке неизвестны.
Достаточно поступательное и наглядно проявляющееся в археологическом материале развитие культуры железного века в Приладожской Карелии фиксируется начиная с середины I тысячелетия н. э. и связано оно с более глобальными процессами европейской истории, приведшими к возрастанию роли и самостоятельности в развитии отдельных областей региона Балтийского моря. В этой северной зоне проживания разноэтничных народов после распада Римской империи происходит зарождение связанных между собой экономически и культурно (а впоследствии и политически) областей, становление национальных (племенных) культур и экономик на базе технологий железного века. Необходимо сразу отметить неравномерность в социально-экономическом развитии различных частей этой территории. Так, в Скандинавии, Прибалтике и Западной Финляндии на западе и Верхней Волге на востоке к железному веку сформировались развитые и самостоятельные в культурном (имеется в виду археологическая составляющая) отношении области. Население этих сложившихся еще в железном веке историко-культурных зон в условиях возросшего спроса на пушнину нуждалось в бесперебойных и значительных по объемам поставках шкурок ценных пород пушных зверей. Интенсификация пушной охоты на Севере, откуда, как хорошо было известно еще со времен Античности, происходят самые ценные меха, привела к увеличению промысловых поездок в отдаленные районы из обозначенных выше более развитых областей. Археологически уловимым следствием этого стало появление на обширной территории зоны таежной охоты предметов охотничьего снаряжения: наконечников копий, топоров, блоковидных каменных кресал, лыж и саней. К наиболее ранним вещам железного века на Карельском перешейке и в Северо-Западном Приладожье относятся блоковидные кресала (13 экз.), топоры (2 экз.), наконечники копий (2 экз.) (Uino 1997: 104-106, Fig. 4: 1; 2003: 296-297; Сакса 2000: 121-124, рис. 1) (рис. 6). На Карельском перешейке эти предметы составляют наиболее заметную и представительную группу находок первой половины – третьей четверти I тысячелетия н. э. Концентрируются они в зоне Вуоксы, что отражает ее роль как важнейшей транспортной магистрали, а самого перешейка – как зоны непосредственной промысловой охоты. Такие, проникающие из других, зачастую отдаленных областей изделия из железа свидетельствуют о проявлении интереса к ресурсам этих таежных районов со стороны населения более развитых областей Западной Финляндии, Эстонии и верховьев Волги, где находятся аналогии перечисленным выше предметам (Сакса 1984: 5; 1989: 94-95; 2000: 121-123; 2001: 96; Saksa 1992: 468-470; 1994: 29-45; 1998: 190-191).

Рис. 6. Поселения, каменные насыпи и отдельные находки вещей эпохи бронзы и раннего металла (по М. Lavento (2003))
В этой связи встает вопрос о наличии местного населения на этих землях и его культуре. В финской археологической литературе преобладающей стала точка зрения, согласно которой на Карельском перешейке проживало местное, археологически почти неуловимое население (Kivikoski 1944: 25-28; 1961: 260-261; Хуурре 1979: 138-142). Российские ученые сходятся во мнении, в соответствии с которым карелы сформировались на основе местного прибалтийско-финского населения, признавая тем самым существование этого населения, но отмечая при этом скудость археологического материала I тысячелетия и. э. (Панкрушев 1980: 148-159; Кочкуркина 1982: 14-17; Косменко, Кочкуркина 1996: 380-381). Исследования последних лет принесли новые данные о раннем периоде железного века этой территории, позволившие в новом свете интерпретировать и уже имеющиеся материалы (Saksa 1992: 96-105; 1998: 190-191; Сакса 1997: 95-96; 2000: 121-123). В настоящее время можно с высокой степенью определенности утверждать, что на Карельском перешейке преемственность в заселении не прерывалась в раннем железном веке; население лишь продолжало жить в условиях, близких к каменному веку, используя орудия из камня. Переход к новой эпохе фиксируется лишь в керамическом материале. О необходимости передатировки некоторых ранее относимых к каменному веку памятников говорят в одних случаях их высотные отметки над уровнем моря, по которым они никак не могли возникнуть ранее эпохи бронзы, а в других – наличие в материале керамики эпохи бронзы и раннего железа.
Таким образом, в Приладожской Карелии в первой половине – середине I тысячелетия и. э. одновременно (параллельно) существовали две культуры: культура местного населения, продолжавшая традиции предшествующего времени, и культура пришлых промысловых охотников, представленная орудиями охоты из металла и каменными блоковидными кресалами (Сакса 2000: 121-123). В целом же население этой части Приладожья существенно не отличалось по уровню своего развития от населения обширных таежных районов, расположенных на север, восток и юг от Ладожского озера.
Проведенные нами в 1990-е г. совместно с финскими учеными палеоэкологические исследования на Карельском перешейке и в Северо-Западном Приладожье привнесли в действительно скудную базу данных о ситуации на этой территории в предшествующее появлению постоянного населения железного века время новые материалы по земледельческому освоению рассматриваемой территории. Выясняется, что первые опыты возделывания зерновых культур здесь приходятся на поздний римский железный век (около 200-400 лет и. э.) (о-в Кильпола) (Taavitsainen, Itkonen, Saksa 1994:37-38; Saarnisto, Grönlund 1996: 205-215; Saarnisto 2003: 67-68). В образцах, взятых в районе пос. Куркиёки (Кууппала) и г. Сортавалы (о-в Риеккала), пыльца культурных растений впервые зафиксирована соответственно около 400 г. и 600 г. и. э. (Simola 2003:98-107; Alenius, Grönlund, Simola, Saksa 2004: 23-31). Во всех этих случаях речь идет все же о кратковременных, эпизодических занятиях земледелием. Постоянным фактором экономики оно становится лишь начиная с конца железного века. Эти первые отмеченные в зонах распространения находок железного века следы возделывания земледельческих культур можно связать с деятельностью охотников, совершавших продолжительные сезонные поездки, отнеся их, таким образом, ко «второй» культуре, центры которой располагались за пределами этой зоны.

Рис. 7. Археологические памятники и отдельные находки среднего железного века (300-800 гг. н. э.)
К середине I тысячелетия н. э. (VI в.) относится самая ранняя для времени железного века исследованная могила на рассматриваемой территории – погребение под каменной насыпью на о. Риеккала в Ладожском озере неподалеку от г. Сортавалы (рис. 7). Оно было найдено в 1936 г. случайно при установке мачты для антенны на холме, расположенном на западном берегу залива Нукутталахти около его устья. Помимо двух шведских по происхождению аграф-пуговиц, в погребении находились два браслета с расширяющимися концами и спиральный перстень – все эти вещи поступили в Национальный музей Финляндии до раскопок (рис. 8). При осмотре места находки и последующих раскопках выяснилось, что речь идет о погребении в небольшой каменной куче неправильной формы с размерами 1,5 м*2 м. Камни были уложены в один слой, под которым находилась тонкая прослойка песка на скальной поверхности. Непосредственно под дерном на камнях и между ними встречено много кальцинированных костей (около 350 г) и некоторые вещи: оплавленные синие пастовые бусины, маленькая, свернутая спиралью бронзовая лента, изогнутый железный предмет (нож?) и кварцевый скребок (рис. 8) (Kivikoski 1939:1-11; Кочкуркина 1978:135-136; Сакса 1989: 95; Saksa 1998: 191; Uino 1997: 110-111; 2003: 298-303).
По мнению автора раскопок, речь здесь идет об одиночном трупосожжении, очевидно, мужском. За это предположение говорят аграф-пуговицы, но отсутствие оружия и наличие браслетов и бус указывают на возможность женского погребения. Так как рядом не оказалось других захоронений, то Э. Кивикоски предположила, что это могила мореплавателя, а инвентарь указывает на его шведское происхождение. По ее мнению, могила скандинава косвенно свидетельствует о наличии здесь местного населения. Но все же происхождение вещей однозначно определить нельзя. Рассмотрим инвентарь погребения более детально. Браслеты с утолщенными «колбовидными» концами в конце римского железного века и в начале периода Великого переселения народов были в употреблении во многих населенных германцами областях Европы. Отсюда они ввозились в Прибалтику, где получили дальнейшее собственное развитие (Kivikoski 1939: 4-5; Моога 1938: 430; Eesti esiajalugu 1982: 290-294, joon. 195: 8-9). В самой Финляндии известен лишь один экземпляр из Калвола Пелтокутила в западной части страны. В Швеции браслеты с такими головками немногочисленны (Kivikoski 1939: 4). Подобные браслеты известны также в областях, заселенных восточными финно-уграми (Спицын 1901: 39, табл. ХУШ: 4; ХXIII: 7). Аграф-пуговицы, представленные в погребении двумя различными типами, известны в Западной Финляндии, материковой Швеции и на о. Готланд. Пуговицы с крестообразной фигурой и шипами найдены в Западной Финляндии в количестве 9 экз. (Kivikoski 1973: 57, Abb. 352). Они в большом количестве встречаются в материковой Швеции и на о. Готланд, который, как предполагают, являлся центром их производства (Nerman 1935: 83; Kivikoski 1939: 4; Erä-Esko 1965: 8, 65; Lamm 1972: 101-107, 110-111, 119). Пуговицы в виде усеченного конуса с орнаментом в виде трех звериных голов (Салинс стиль I) (Erä-Esko 1965: 57, taulu XI, n. 41) известны в Западной Финляндии и на Аландских островах в количестве 25 экз. (Kivikoski 1973: 57, Abb. 354). Появившись в Финляндии, аграф-пуговицы прежде всего распространились в западной части страны, где к этому времени уже сложились собственные поселенческие центры. Наиболее развитые из них находились в Юго-Западной Финляндии и Южной Похьянмаа (Эстерботнии). Не исключено, что здесь существовало местное производство указанных украшений. Что касается спирального перстня, то подобные изделия равно хорошо известны как в западных и прибалтийских областях, так и на востоке. Таким образом, инвентарь погребения не дает прямых оснований для утверждения о шведском, как считала Э. Кивикоски, происхождении погребенного.
Форма самого погребального сооружения также отличается от бытовавших в это время в Скандинавии надмогильных конструкций, но напоминает каменные насыпи типа лапинраунио (лопарские груды) внутренних и восточных районов Финляндии. Нам представляется, что прав К. Мейнандер, указывая на погребение местного жителя, представителя «лесного народа» (Meinander 1950: 98-99). Он, должно быть, имел тесные связи с Юго-Западной Финляндией или Южной Похьянмаа, где мог приобрести одежду с красивыми пуговицами. К погребальным сооружениям типа лапинраунио (лопарская груда) отнес могилу также М. Хуурре (Huurre 1984: 306). С.И. Кочкуркина, соглашаясь с заключением Э. Кивикоски, указывает на связь предметов из могилы в Нукутталахти с прибалтийским миром середины I тысячелетия и. э. (1978: 135-135). П. Уйно, рассматривая данное погребение, отмечает факт отсутствия на Карельском перешейке и в Северо-Западном Приладожье традиции совершения захоронений под каменными насыпями в предшествующее погребению в Нукутталахти время. По ее мнению, отправную точку при решении проблемы происхождения этой погребальной конструкции следует искать в Западной Финляндии, в Хяме и Южной Похьянмаа, либо на южном побережье Финского залива (Эстония, Ингерманландия), где в железном веке погребения совершались в различного рода каменных сооружениях (Uino 1997: 47, 110-111). В своей более поздней работе Уйно останавливается на рассмотрении погребения из Нукутталахти более подробно (Uino 2003: 298-303). Интересны результаты остеологического анализа, согласно которым погребенный был совсем еще молодым, 15-20-летним человеком. Пол определить не удалось. Определение возраста уже исключает предположение об опытном мореплавателе. Относительно формы погребального сооружения Уйно отмечает, что она ближе к финским каменным конструкциям, чем к шведским погребениям того же времени. Расположение на скале у воды соответствует традиции лопарских каменных груд, встречающихся по берегам Саймы (Lehtosalo-Hilander 1984: 324; 1988: 145-149). В то же время Уйно не склонна интерпретировать могилу как лапинраунио на том основании, что в Приладожской Карелии отсутствуют подобного рода памятники (Uino 2003: 302). Отметим, что в последние десятилетия на Карельском перешейке выявлено, и именно в местах древнейшего проживания населения, значительное количество каменных насыпей, часть из которых, например, насыпь из Кууппалы в Куркиёках, полностью отвечает классической лапинраунио. Она находится на высокой прибрежной скале, диаметр ее составляет 10 м, высота 1 м. Другие из известных, но лишь частично исследованных каменных насыпей находятся в дер. Ольховка (финское Лапинлахти) на южном берегу оз. Суходольское, дер. Яркое (Суотниеми) на восточном берегу оз. Вуокса, в нижнем течении р. Вуоксы в районе пос. Мельниково (Ряйсяля), на Вуоксе в районе пос. Севастьяново (Каукола), на северном берегу Выборгского залива в районе населенного пункта Большое поле и на западном берегу Ладожского озера у пос. Приладожское (Кирпичников, Назаренко, Сакса, Шумкин 1992: 64-74). К сожалению, большая часть насыпей археологически не изучена. Раскопанные нами насыпи в дер. Ольховка содержали средневековый материал (Сакса 1984:112-117; 1985: 81-84; 1990: 22-30; 2001: 269; Saksa 1985: 37-49; 1994: 29-45; 1998: 71-74).
Следовательно, имеются достаточные основания считать, что это наиболее раннее из известных в Приладожской Карелии погребений железного века свидетельствует о приходе с середины I тысячелетия н. э. на смену сезонным промысловым поездкам охотников за пушниной, организованной меновой торговли на местах, продуктом которой и являются имеющие иноземное происхождение украшения (см. также Сакса 1984: 5; 1989: 95; Saksa 1998: 191). В связи со сказанным следует отметить, что и в таежной зоне Северной и Восточной Финляндии украшения иноземного производства в массовом количестве появляются в составе находок лишь начиная с середины – третьей четверти I тысячелетия н. э. (Huurre 1983: 329-341; Lehtosalo-Hilander 1988: 155-159; Taavitsainen 1990а: 93-95, 102, 116-117).
Результаты археологических работ последних лет в западных районах Ленинградской области свидетельствуют, что и на этой, расположенной южнее Финского залива территории в первой половине – середине I тыс. н. э. существовало оседлое население, которое принимало активное участие в этнокультурных и торговых контактах, происходивших в римское время на пространствах Прибалтики и Северо-Запада России (Сорокин, Шаров 2008: 167-200).
В этом погребении из Нукутталахти, как мы убедились, вещи имеют довольно широкую область распространения и не поддаются точной локализации. Они также не составляют единого комплекса как результата последовательного развития погребальной обрядности. Нам представляется, что именно эта нечеткость и расплывчатость в составе погребального инвентаря, проявляющиеся в своеобразной интернациональности вещей, и являются характерными для ранних карельских памятников. Как мы увидим в дальнейшем, эта черта будет проявляться в памятниках Карельского перешейка вплоть до XI в. – времени начала формирования собственно карельской племенной культуры. И, видимо, это не случайно. В отличие от сложившейся культуры соседей в Прибалтике и Западной Финляндии, культура населения Карельского перешейка в то время еще не обрела свои оригинальные формы. В этих условиях и при наличии связей, сложившихся в эпоху Великого переселения народов, заимствования становятся неизбежными. А в культуре, складывающейся на рубеже двух культурных областей, восточной и западной, они приобретают определенную пестроту. Сказывается и международный характер некоторых типов оружия и украшений, завоевавших популярность в северном регионе, начиная с эпохи Великого переселения народов и особенно в эпоху викингов. В условиях широкого распространения этих вещей считаю необходимым при определении культурной принадлежности памятника обращать внимание в первую очередь на особенности, местные черты в инвентаре и на весь погребальный обряд в целом, а не опираться только на этнически определимые, но в то же время широко распространенные предметы. Эти особенности, слабо выраженные на начальном этапе развития археологической культуры, могут стать, по мере ее развития, преобладающими.
С целью определения историко-культурной ситуации в районе залива Нукутталахти в северной части озера Риеккала на время совершения рассмотренного выше погребения под каменной насыпью и, в целом, на весь период существования здесь населения, в этом районе было решено провести палеоэкологические исследования. В 1993 г. экспедицией ИИМК РАН совместно с учеными университета г. Иоенсуу (Финляндия) были взяты образцы донных отложений из озера Кирьявалампи на о. Риеккала, примерно в двух километрах к ЮЮЗ от погребения в Нукутталахти. Озеро расположено на высоте 17 м над уровнем моря, что устанавливает начало его существования в качестве самостоятельного водоема на момент рождения Невы (около 3300 лет назад). На первом этапе в окрестностях озера произрастали густые леса; процент древесной пыльцы в нижней части колонки составлял более 90%. С начала новой эры доля пыльцы ели снижается и возрастает количество пыльцы травянистых и злаковых растений, что указывает на расчистку лесов под пастбища или поля. Первый надежный индикатор занятий земледелием в образцах – наличие пыльцы ржи – свидетельствует о начале постоянного занятия земледелием со времени около 600 г. н. э. В последующее время доля ржи неуклонно возрастает. Второй культурный индикатор – конопля – также появляется в железном веке. Существенные перемены в составе растительности происходят в эпоху крестовых походов (XII-XIII вв.), когда резко увеличивается количество видов растительности, характерной для открытого пространства: трав, можжевельника, щавеля и других. В то же время в составе проб увеличивается количество пыльцы сосны. Заметное снижение фона культурных растений наблюдается в XVI-XVIII вв., что отражает разорение и упадок из-за постоянных военных конфликтов между Россией и Швецией, не обошедших эту территорию (Grönlund, Simola, Alenius, Lahtinen, Miettinen, Kivinen, Saksa, Taavitsainen, Tolonen 1997: 391-395; Simola 2003: 106-107; Alenius, Grönlund, Simola, Saksa 2004: 32-31).
Наличие населения на этой территории в предшествующую железному веку эпоху косвенно подтверждается материалом поселения с кварцевым инвентарем каменного века, обнаруженным в процессе раскопок погребения VI в. на поле, прилегающем к холму с каменной насыпью в Нукутталахти (Saksa 1998: 190; Uino 2003: 299). Находки концентрируются на отметке 8 м над уровнем моря, что относит существование поселения ко времени не ранее наступления бронзового века.
Палеоэкологические исследования последних лет, как и детальный анализ уже имеющихся археологических материалов, свидетельствуют о заселенности этой части острова Риеккала со времени не позднее начала эпохи бронзы. Следы постоянного человеческого влияния на экосистему фиксируются с начала новой эры, а занятие земледелием прослеживается со времени около 600 г. и. э.
С точки зрения развития культуры железного века Карелии интересным и важным является материал второго из наиболее ранних известных могильников железного века – Наскалинмяки в дер. Лапинлахти (Ольховка), документирующего следующий этап истории раннесредневекового населения Карелии. Он исследован А. Европеусом в 1921 г. (Europaeus 1923: 66-75). Данное погребение, датируемое временем около 800 г., представляло собой трупосожжение под каменно-земляной насыпью, сложенной вокруг большого материкового камня. Прослежен также венец из более крупных камней. В основании насыпи у большого камня зафиксированы плоские гранитные плиты, рядом с которыми находилась большая часть вещей и кальцинированные кости. На поверхности одной плиты расчищено кострище, от которого осталось значительное количество углей, головешек и черной земли вокруг камня. Европеус отметил в отчете, что речь может идти о «площадке для сожжения» или остатках поминального костра (Uino 1997: 51; 2003:309). Вещи и кальцинированные кости были встречены среди камней и на границе с песком в перемешанной с углями и золой земле в нешироком поясе вокруг центрального камня (рис. 9).
Находки представлены предметами вооружения, орудиями труда и украшениями: четыре черешковых и два втульчатых наконечника копий, наконечник стрелы, навершие плети, три подковообразные и две маленькие равноплечные фибулы, фрагмент круглой ажурной фибулы, фрагменты браслетов, спиральный перстень, две ременные пряжки, бронзовые накладки, серп, два скобеля (рис. 10) (Nordman 1924: 96-100; 182-184; Kivikoski 1961: 257, 259-260; Hackman 1925: 43; Salmo 1938: 50; Сакса 1989: 94-95; Кочкуркина 1978: 136-137; 1981:118,1982:17-18; Saksa 1985: 38; 1992:100-101; 1998:192-193; Uino 1997: 50-52, 111-113; 2003: 309-312). Кроме этого, в куче было довольно много угля, обгорелая береста, зубы лошади, два гвоздя, кальцинированные кости (750 г).

Рис. 9. Погребение в Лапинлахти Наскалинмяки. План, разрезы
В финляндской археологической литературе этот комплекс чаще всего приводится в связи с проблемой заселения Карельского перешейка в железном веке, где он рассматривается как одно из ключевых доказательств заселения перешейка новым населением из западных областей Финляндии (Nordman 1924: 99; Kivikoski 1944: 2-3; 1961: 161; Хуурре 1979: 140; См. также: Uino 1997: 111-112). При этом указывается на его отчетливый западнофинский облик. Несмотря на значение памятника, детальный его анализ в финской литературе вплоть до последнего времени не проводился (см.: Uino 1997: 50-52,111-113; 2003:309-312). В отечественной археологической науке к нему обращались С.И. Кочкуркина и автор данной работы (Кочкуркина 1981: 15; Сакса 1984а: 5-6; 1984: 112-117; 1989: 94-97; 2000: 124; Saksa 1985: 37-49; 1998: 192-193). Такая однозначная трактовка погребения финскими археологами вызывает все же сомнения, в первую очередь из-за противоречия между архаичной формой погребального сооружения и набором погребального инвентаря, состоявшего из предметов, бытовавших в западных областях Финляндии во время господства иного типа могильников – с трупосожжениями на поверхностной каменной вымостке, пришедшими на смену трупосожжениям в каменной насыпи в начале VII в. (Hackman 1905: 20-110; Kivikoski 1939: 27-40; Huurre 1979: 128-136; Lehtosalo-Hilander 1984: 279-282). Поскольку памятник является краеугольным камнем в системе доказательств заселения Карелии в железном веке выходцами из Западной Финляндии, он приводился в работах многих финских археологов.

Рис. 10. Инвентарь погребения в Наскалинмяки
1 – равноплечная фибула, 2, 3 – подковообразные фибулы, 4 – фрагмент кольцевидного изделия, 5 – фрагмент круглой ажурной фибулы, б, 8 – поясные накладки, 7 – навершие рукояти плети, 9-11 – инструменты по обработке дерева, 12-20 – наконечники копий
Последнюю по времени попытку детально рассмотреть материал могильника Наскалинмяки предприняла П. Уйно (Uino 1997: 111-113; Uino 2003: 309-312).
А. Европеус уже в отчетной статье о раскопках отмечал отчетливый западно-финский облик памятника, что отражается как в его конструкции, так и в инвентаре и погребальном обряде. Он считал очевидным переселение в Приладожскую Карелию во второй половине железного века, самое позднее – в VIII в., из западных областей Финляндии. Наличие в инвентаре могилы определенных местных черт, возможно, сдвигает это колонизационное движение в еще более раннее время (Europaeus 1923: 70-72). С.А. Нордман, Э. Кивикоски и М. Хуурре поддержали и развили гипотезу А. Европеуса (Nordman 1924: 96-100, 182, 184; Kivikoski 1961: 257, 259-260; Huurre 1984: 307). В то же время, вопросы об исходной территории, масштабах колонизационного потока и путях его прохождения остались открытыми. С.И. Кочкуркина, в целом, согласилась с утверждением финских археологов о западнофинском происхождении погребения из Лапинлахти, отметив в то же время, что материал одного памятника недостаточен для подтверждения гипотезы о колонизации из Западной Финляндии (1978: 136-137; 1981: 118; 1982: 17-18). Поскольку, несмотря на значение памятника для прояснения вопроса происхождения карел и их культуры, детальный анализ вещевого материала не производился, мы попытались восполнить этот пробел. Выяснилось, что в Западной Финляндии на VIII в. не находится области, погребальные памятники которой как по конструкции, так и инвентарю соответствовали бы рассматриваемому погребению. Инвентарь захоронения в Лапинлахти представляет собой своего рода сборную «коллекцию» предметов достаточно широкого географического и временного диапазона и не является, строго говоря, единым и сложившимся погребальным комплексом. Конструкция самого погребального сооружения (низкая каменная насыпь) широко известна в лесной зоне Восточной Финляндии и Карелии уже в предшествующее время. Эта традиция сохранялась на этой территории на протяжении всего железного века вплоть до эпохи викингов. Имеются, стало быть, весомые основания сомневаться в его принадлежности западно-финским переселенцам (Сакса 1989: 94-95; 2000: 124; Saksa 1985: 38; 1989: 94-95; 1992а: 100-101; 1992b: 470-472; 1994: 35; 1998: 192-193).
Как нами было отмечено выше, древнее прошлое Карелии стало предметом двух защищенных в последние годы в Финляндии докторских диссертаций (Uino 1997; Saksa 1998). П. Уйно первая из финских археологов детально рассмотрела погребальный обряд, инвентарь и датировку погребального комплекса из Лапинлахти (Uino 1997: 51-52,111-113; 2003:309-312). Уйно считает, что по составу и количеству вещей в насыпи можно говорить о захоронении 4-8 мужчин и 1-2 женщин. По ее мнению, вещи из погребения относятся к ограниченному 700-900/1000-ми гг. времени, а не к концу эпохи Меровингов, как считалось ранее (наир. Kivikioski 1961: 257) (Uino 1997: 52, Fig. 3:13). По углю из насыпи была получена радиоуглеродная датировка 890±70 BP (Hel-3623), cal AD 1040-1240). Результат оказался моложе археологической датировки вещей, однако, если учесть возраст самого дерева, разницу можно сократить. Уйно не исключает того, что в XI-XII вв. на место захоронения попали новые камни и уголь, как это случалось при полевых работах в более позднее уже историческое время. В этом случае есть основания предполагать, что первоначальное захоронение было совершено не в каменной насыпи, а на ровной каменной вымостке, характерной для соседних более поздних могильников эпохи викингов на этом же участке земли. По ее мнению, следует также учитывать, что граница между низкой каменной насыпью и небольшой по площади каменной вымосткой может быть достаточно условна (Uino 1997: 52). Уйно подвергает сомнению также ряд высказанных нами ранее положений (Uino 1998:112). В первую очередь, это утверждение о связи погребения в Лапинлахти с предшествующей традицией совершения каменных погребальных насыпей типа лапинраунио на этой территории и ее сохранении на переходном этапе к эпохе викингов. Вторым критикуемым положением является предложенная нами гипотеза, согласно которой рассматриваемая эпоха меровингов в Карелии была временем начала развития производящего хозяйства и международной пушной торговли, роста населения и становления поселенческих центров и что на этой основе зарождается самобытная карельская культура, испытавшая на начальном этапе сильное внешнее влияние в форме заимствований. Наши сомнения в привнесении всех элементов культуры железного века западно-финскими переселенцами (см. Сакса 1984: 5-6; Saksa 1992: 96-105; 1994а: 29-45) представляются Уйно недостаточно обоснованными (Uino 1997: 112). При знакомстве с аргументацией П. Уйно возникает впечатление, что она не до конца поняла нашу аргументацию. Так, она утверждает, что наши выводы слишком категоричны, обоснования неполны и отчасти противоречивы, на том основании, что не представлено сопоставление материала могильников Западной Финляндии с материалом погребения в Лапинлахти. Но ведь именно на таком сравнении и строится наша аргументация, в чем читатель в очередной раз убедится ниже. Далее, Уйно утверждает, что предположение о более раннем передвижении населения из западных областей Финляндии не ново: оно уже было высказано Хакманом и Европеусом (Uino 1997: 112). Соглашаясь с этим, мы принимаем положение о западных переселенцах для более раннего времени, которое в случае с рассматриваемым погребением оспариваем. Но, во-первых, мы нигде не говорим о колонизационном потоке, а лишь о промысловых и торговых поездках и контактах с местным населением, то есть о факте пребывания в древней Карелии пришельцев из Западной Финляндии и наличии там на это время местного населения. Именно на констатации этого факта базируется наше утверждение о двух культурах, пришлой и местной, существовавших параллельно во времени на этапе до зарождения собственно карельской материальной культуры (Сакса 1984: 5-6; 1989: 94-97; 2000: 123-124; 2001: 96-97; Saksa 1994а: 31-32, 42-43; 1998: 191-193). Во-вторых, сама же Уйно несколько ниже констатирует, что «как Сакса заметил, подобных комбинаций вещей в других местах не найдено», тем самым признавая факт сопоставления нами материалов различных регионов (Uino 1997: 112).
Эпоха викингов – новый поворот в развитии
С наступлением эпохи викингов (IX-XI вв.) с присущей ей активной торговой деятельностью в регионе Балтики внутреннее развитие возникших на Карельском перешейке в эпоху Меровингов поселенческих центров «притормаживается», во всяком случае, в археологическом материале четко не проявляется. Могильники и места находок отдельных вещей первой половины эпохи викингов (IX – первая половина X в.) не связаны, как правило, с зародившимися в предшествующую эпоху поселенческими центрами; они происходят из мест, где на это время не фиксируются следы постоянного населения (рис. 11). В большинстве своем это одиночные воинские погребения и отдельные случайные находки предметов вооружения и украшений. Увеличение количества погребений позволяет выявить закономерности внутреннего развития могильников на протяжении продолжительного времени, более обоснованно сопоставить их с памятниками соседних территорий и выявить присущие могильникам Карельского перешейка особенности. Наличие целой серии отдельных находок дополняет картину культурно-исторического развития рассматриваемого региона.
Наиболее ранние находки эпохи викингов, обнаруженные в Северо-Западном Приладожье, относятся к концу IX – первой половине X вв. Одна из них – случайно обнаруженное в 1882 г. погребение, расположенное на южном склоне горы Линнавуори в Лопотти (пос. Куркиёки), на вершине которой находилось древнее городище. На месте погребения были найдены предметы воинского снаряжения и многочисленные женские украшения (рис. 12). На поверхности земли погребение никак не выделялось.

Рис. 11. Археологические памятники и отдельные находки эпохи викингов (800-1100 гг. н. э.)
Летом 1888 г. X. Аппельгрен произвел на этом месте раскопки. В ходе работы было выявлено углистое пятно и каменная вымостка, которая местами прерывалась. На глубине 30-40 см вышли на поверхность скалы. Среди углей на вымостке встречались зола и кальцинированные кости, на основании чего исследователь пришел к выводу, что на этом месте совершено погребение по обряду трупосожжения. В раскопе были обнаружены предметы украшения, керамика, фрагменты различных железных предметов, осколок кремня, шлак железный и зубы лошади (Appelgren 1891: 148-151).

Рис. 12. Инвентарь погребения Лопотти
1 – арбалетовидная фибула, 2 – скорлупообразная фибула, 3,4, 9,13 – бусы, 5 – подвеска, б, 7 – круглые выпуклые фибулы,8 – змеевидная накладка, 10 – горшок глиняный, 11 – браслет спиральный, 14 – меч, 15-17 – наконечники копий, 18 – рукоять плети,19 – топор, 20 – перекрестие рукояти меча, 21 – коса, 22 – кресало, 23 – удила
Перейдем к анализу предметов погребального инвентаря с целью определения времени и культурной принадлежности погребения, которое в литературе интерпретируется как скандинавское (Кочкуркина 1982: 18) или как совершенное в соответствии с западно-финской погребальной традицией погребение переселенца либо местного жителя (Uino 1997:115; 2003: 327-331). Нами уже ранее проводился анализ инвентаря этого погребения, в результате которого сделан вывод о возможном западно-финском происхождении погребенного воина, который предстает как типичный представитель характерной для рассматриваемого времени «профессии» викинга. Он, в данном случае, был тесно связан в социально-культурном отношении с интернациональным «Ладожским миром» (Сакса 1984а: 6; 1989: 94-97; Сакса, Тюленев 1990: 68-82; Сакса 1998: 22-23; 2000: 125; Saksa 1985: 37-49; 1992: 101-102; 1994: 98-104; 1998: 194-196). Последней из финских исследователей к характеристике этого памятника обращалась П. Уйно (Uino 2003:327-331). По ее мнению, судя по количеству вещей, речь здесь идет о пяти-шести погребенных, из которых было двое или трое мужчин, столько же женщин и один ребенок – девочка, поскольку два спиральных браслета были слишком маленькими для взрослой женщины. Могилу она относит к IX-X вв. и связывает ее с западно-финской погребальной традицией. Основанием датировки служат погребальный обряд (каменная вымостка) и часть вещей: бронзовые круглые выпуклые фибулы, подвеска в виде гребня и серп западного типа. Остальные вещи представлены скандинавскими (две овально-выпуклые фибулы, по крайней мере один из двух ладьевидных браслетов, ажурное кресало, змеевидные накладки) и балтийскими (арбалетовидная фибула и ложновитая гривна) изделиями. Предметы вооружения – меч, перекрестие другого меча и наконечники копий – являются европейскими формами, которые были в употреблении в Скандинавии, Прибалтике и Древней Руси (Uino 2003: 330). Уйно считает, что наличие скандинавских украшений является недостаточным основанием для заключения о скандинавской принадлежности погребенных. На южном склоне городищенского холма в Лопотти были погребены представители местной знати, у которой были налаженные торговые связи со скандинавами или их партнерами в Приладожье, посредством которых были получены предметы вооружения и украшения. Место их проживания неизвестно. Само городище Лопотти (о нем см. ниже) относится к более позднему времени (Uino 2003: 331).
При рассмотрении данного погребения обратимся в первую очередь к предметам вооружения, типология и хронология которых хорошо разработаны. К ним относятся меч типа Н, перекрестие рукояти меча типа Т, три ланцетовидных наконечника копий и топор (рис. 12). Данный состав предметов вооружения и прежде всего меч говорит о высоком социальном положении погребенного. Меч типа Н был широко распространен на севере Европы в 800-950 гг. На Руси, где найдено 18 экз. таких мечей, они датируются временем от конца IX до первой половины XI в., причем большинство относится к X в. (Кирпичников 1966: 27; Кирпичников, Сакса, Томантеря 2006: 48-49, 59-60, 65, рис. 1, 2, 20). Найдены они, как правило, в крупных курганных могильниках вблизи древних городских центров. По происхождению эти мечи рейнские. Финские находки (60 экз.) датируются, как и североевропейские, 800-950 гг. Все три найденных в Лопотти наконечника копий представляют различные варианты одного типа Е (тип I по А.Н. Кирпичникову) (1966: 9). Один из наконечников имеет на тулье врезной «готический» орнамент и дамаскирован. Подобные наконечники датируются в Европе второй половиной VIII-IX вв. Изготовлялись они, вероятно, в рейнских мастерских (Кирпичников 1966: 1, 9). Второй наконечник отличается от типичных ланцетовидных копий IX – начала XI вв. лишь несколько увеличенной в длину втулкой. Третий наконечник выделяется широким листовидным пером и короткой восьмигранной втулкой. Подобные наконечники датируются X в. (Кирпичников 1966: 9, табл. VII: 1). Топоры типа С обычны для памятников IX – начала XII вв. Финляндии и Северной Руси. Они хорошо известны в финских памятниках Поволжья, находятся в Прибалтике и Прикамских древностях (Кирпичников 1966а: 37, 38; тип V). Происхождение типа связано с севером Европы, где они появились еще в VII—VIII вв. (Кирпичников 1966а: 38). К инвентарю, сопровождающему мужское погребение, относится также металлическое кнутовище типа I с кольцом, на котором крепятся обойма для бича и привески (Кирпичников 1966а: 71 рис, 41, табл. XXIII). Подобные кнутовища найдены в Швеции, Литве и на Руси. В Финляндии они неизвестны. Рукоять из Куркиёки датируется IX в. (Hakman 1938: 126; Кирпичников 1966а: 73). Набор снаряжения вооруженного всадника дополняется трехчленными кольчатыми удилами типа V по Кирпичникову (Кирпичников 1966а: 17) обычной для эпохи викингов формы. К мужскому погребению относятся также поясные накладки, две змеевидные накладки, два ажурных бронзовых кресала, пряжка поясная, возможно, коса. Змеевидные накладки – достаточно редкая вещь среди древностей эпохи викингов. Подобные изделия известны в Гнездове (Сизов 1902: 56, табл. VII: 4). К.А. Нордман приводит в качестве аналогий более ранние змеевидные предметы из Гляденовского Костища, что могло бы указывать на восточное происхождение этих предметов. Но, с другой стороны, он указывает на множество змеевидных изображений в скандинавском искусстве и предполагает, что накладки из Лопотти происходят с запада (Nordman 1924:116). Кресала, составленные из двух бронзовых ажурных пластин с зооморфным орнаментом и железной пластиной между ними, вошли в употребление в Скандинавии и использовались в эпоху викингов главным образом в X в. и несколько раньше – в конце IX в. (Nordman 1924: 118). Подобные изделия найдены в Западной Финляндии, Эстонии, России, Швеции, Норвегии (Nordman 1924: 116-118; Tallgren 1922-1925: 112, Abb. 143; Kivikoski 1973: 129, Abb. 1012). Богатством и разнообразием сопровождающего инвентаря отличается и женское погребение. К сожалению, при трупосожжении трудно судить о количестве погребенных. Найденные в погребении украшения могли составлять убор двух-трех костюмов: это две – в публикации, а по данным Э. Кивикоски (Kivikoski 1973: 97, Abb. 709) – три овально-выпуклые фибулы типа рис. 27 по Я. Петерсену, арбалетовидная фибула, две круглые выпуклые финские фибулы, гривна, спиральный и два литых браслета, спиральные перстни, бусы, бронзовые спиральки. Сразу же бросается в глаза их смешанный скандинавско-прибалтийско-финский характер. Овально-выпуклые фибулы и ладьевидные литые браслеты являются по происхождению скандинавскими, круглые ажурные выпуклые фибулы – типично финскими, арбалетовидная фибула и спиральные браслеты, являясь типами прибалтийскими, широко употреблялись и в Юго-Западной Финляндии.
Рассмотрим более подробно состав женского погребения. «Скандинавские» скорлупообразные фибулы типа рис. 27 (тип 648) по Я. Петерсену редко встречаются в Финляндии. Лишь в юго-западной части страны найдены два фрагментированных экземпляра подобных фибул (Kivikoski 1973: 97, Abb. 709). Некоторое количество таких фибул найдено также в курганах Юго-Восточного Приладожья (Бранденбург 1895: 122, курган XCV: 2, табл. 1: 2) и в Гнездовском могильнике (Сизов 1902).
Круглые выпуклые фибулы типа В по классификации X. Аппельгрена (Appelgren 1897: 1) являются, напротив, обычным для древностей Финляндии типом. Там зарегистрировано свыше 30 фибул типа В, причем общее количество круглых выпуклых фибул превышает 320 экз. За пределами Финляндии единичные экземпляры известны в Швеции, Прибалтике и на севере Руси (Kivikoski 1973: 90, Abb. 650). Большая арбалетовидная фибула, найденная в рассматриваемом погребении, – единственная в Карелии. Подобные фибулы хорошо известны в Юго-Западной Финляндии, где их найдено несколько десятков (Kivikoski 1973: 64, Abb. 421). Прибалтийское происхождение этих фибул не вызывает сомнений. Они хорошо известны во всех прибалтийских странах, где бытуют и более ранние изделия такого типа (Nordman 1924: 109-112; Tallgren 1922-1925: 13, Abb. 23-24; Финно-угры и балты… 1897: табл. CXXXV, 9). В Литве, откуда, как предполагают, они ведут свое происхождение, зарегистрировано, например, 170 экз. из 36 памятников (Lietuvos… 1978: IV: 44-45; Priedas (zemelaplat): 31). Найденная в Куркиёках фибула идентична прибалтийским фибулам поздней группы (X-XI вв.). К. А. Нордман считал возможным местное производство таких фибул в Финляндии и датировал их IX – началом X в. (Nordman 1924: 111-112). Оригинальная круглая ажурная фибула с ушком, как считал К.А. Нордман, стилистически и типологически связана с более ранними финскими круглыми фибулами эпохи переселения народов, которые, в свою очередь, происходят от балтийских или, возможно, готландских круглых фибул (Nordman 1924: 108, 109, fig. 85).
Бронзовая подвеска, возможно, подражающая металлическим гребням, с аморфным навершием, оформленным пятью отверстиями и петлей для подвешивания, не имеет прямых аналогий. Спиральные браслеты встречаются на всех больших могильниках Финляндии, относящихся к эпохе викингов (Kivikoski 1973: 99, Abb. 727). Подавляющее число таких браслетов обнаружено в Прибалтике (Tallgren 1922-1925, Taff. VII: 1; Latvijas…, t. 43: 11, 62: 9, 66: 31). В Литве, например, известно около 400 таких браслетов, которые датируются VIII—XII вв. (Lietuvos 1978:1: 148, 8 (карта 56), 1. 156). Ладьевидные литые браслеты, разделенные в центральной части поперечными шнуровидными полосами и с горизонтальной линией, образующей два поля орнаментации, – достаточно обычный тип для эпохи викингов в Финляндии. Тип по происхождению шведский (Kivikoski 1973: 101, Abb. 736). В Финляндии они широко распространились в IX в. благодаря посредничеству Бирки (Kivikoski 1937: 238-240). Браслеты этого типа найдены также в Норвегии, Прибалтике и на Руси (Nordman 1973: 120, fig. 97-98). Что касается бронзовой гривны с расширяющимися, украшенными ложновитым орнаментом концами, то в Финляндии подобные украшения известны с эпохи переселения народов (Kivikoski 1973: 100, Abb. 728). Популярны они были и в Восточной Прибалтике, откуда, вероятнее всего, и ведут свое происхождение. В Литве, например, найдено более 200 гривен из круглого дрота с ложновитыми концами и конусовидными головками, датируемых II—IV вв. (Lietuvos 1978: 12-16). Представлены они и в памятниках Латвии и Эстонии (Tallgren 1922-1925: 66-88, Abb. ИЗ; Latvijas…, табл. 28: 3, 4; 30: 6; 32: 1-6).
В итоге можно заключить, что на южном склоне горы Линнавуори был погребен знатный воин в сопровождении, видимо, двух женщин. Погребение совершено по господствующему в это время в Финляндии обряду (трупосожжение на каменной вымостке). Однако оно отличается от памятников аналогичного типа западных и центральных районов Финляндии отчетливым «викингским» обликом и «интернациональным» набором предметов вооружения и украшений. Характерно, что интернациональностью отличается не только мужской инвентарь, предметы вооружения из которого традиционно представлены лучшими и поэтому популярными в регионе типами, но и набор женских украшений. Костюм одной женщины характеризуется скандинавским обликом: скорлупообразные фибулы, литые ладьевидные браслеты, бусы. Второй женский костюм был украшен уже финскими типами украшений, часть из которых характерна и для Прибалтики. Бронзовая подвеска-гребень отлита, как нам представляется, в какой-то местной мастерской, на что указывает аморфный характер ее навершия (при том, что форма и орнамент остальных изделий выполнены безукоризненно). При погребении были найдены кусочки кремня и кварца, шлак, зубы лошади. Примечательно, что эти же сопровождающие элементы характерны для более поздних достоверно карельских памятников.
С учетом вышеуказанных наблюдений нам представляется спорной интерпретация погребения как скандинавского. Как мы увидим в дальнейшем, предметы воинского снаряжения данного погребения принадлежат к типам, которые составляют стандартный воинский погребальный набор памятников на Карельском перешейке. Погребение датируется X в., возможно, его началом.
Аналогичный комплекс вооружения был обнаружен в погребении, найденном в ныне не существующей деревне Уосуккала в приходе Валкярви (Nordman 1924: 100; Кирпичников, Сакса, Томантеря 2006: 49, 59-60, рис. 1, 3). Захоронение воина было выявлено на южном берегу Вуоксы у мыса Открытый, напротив мыса, образованного двумя рукавами Вуоксы, разделяющими ее на две части, одна из которых впадает в Ладожское озеро у г. Приозерск (Кексгольм), а вторая – через оз. Суходольское (Суванто) и р. Бурную (Тайпаленйоки) (рис. 11). Здесь при пахоте были найдены меч типа Н, два наконечника копий типа Е и топор типа С (по Петерсену). Меч найден воткнутым в щель между камнями вымостки, на которой были найдены и остальные предметы. Размеры вымостки остались невыясненными, мощность ее достигала «пол-локтя». Более подробные сведения отсутствуют. Вне сомнения, мы имеем здесь дело с трупосожжением на каменной вымостке. Судя по составу и формам сопровождающего инвентаря, погребение было совершено в начале X в.
Известны на Карельском перешейке и в Северо-Западном Приладожье также и случайные находки оружия подобных типов (Кирпичников, Сакса, Томантеря 2006: 41-72). В дер. Юля-Кууса (Пчелино) прихода Муола на восточном берегу оз. Большое Раковое, которое соединяется с водной системой Вуоксы рекой Булатной и в настоящее время, были найдены меч типа Н, топор типа К и железная дужка от котла (Nordman 1924: 95-96). Видимо, это остатки погребения X в. В дер. Кюреля (Красносельское) этого же прихода на северо-западном берегу оз. Вишневское были найдены меч типа Е и топор типа С (Kivikoski 1973: 112, Abb. 829). Меч типа Н найден в дер. Лиикола у подножия западного склона горы Лииколанмяки (Кирпичников, Сакса, Томантеря 2006: 48-50). Он был найден согнутым в дугу у большого камня. Позднее в 15 м к северу от него под большим камнем был найден топор типа L по Я. Петерсену. Исследовавший в 1924 г. место находки А. Европеус обнаружил углистый слой и фрагмент керамики, на основании чего пришел к выводу о возможном наличии на месте могильника (Кочкуркина 1981: 24, № 59; Uino 1997: 329, 377; Saksa 1998: 194). В приходском центре Ряйсяля (Мельниково) на холме Калмистомяки найдены два наконечника копий, из которых один был ланцетовидной формы и, возможно, с врезным орнаментом на тулье. Второй был такой же, но поменьше. На этом же холме прежде, а затем и при раскопках А.М. Тальгрена в 1914 г. и С. Пяльси в 1935 г. были выявлены археологические материалы, начиная с эпохи бронзы и заканчивая погребениями позднего железного века и эпохи Средневековья. Еще один ланцетовидный наконечник копья с врезным «готическим» орнаментом на тулье обнаружен на холме Куусиккомяки на п-ове Ховинсаари (Большой) на оз. Вуокса (Nordman 1924: 101, fig. 75). Второй подобный наконечник найден в Хютинлахти. А в дер. Сяркисало (Кротово) на п-ове Ховинсаари (Большой) нашли сразу три наконечника копий. Один из них, с пером ланцетовидной формы, принадлежит к X в., возможно, ко второй его половине. Второй наконечник может быть отнесен к типу III по А.Н. Кирпичникову и датирован XI в. (Кирпичников 1966: 12-14). Втулка у него восьмигранная. Из неизвестного места в приходе Ряйсяля происходит топор типа С, который датируется X – началом XII вв. Там же был найден фрагмент меча типа Е с сохранившимся перекрестием, который можно отнести к IX – первой половине XI вв. (Petersen 1919: 75-80; Кирпичников 1966: 20, 30, 31; Кирпичников, Сакса, Томантеря 2006: 49). Рукоять меча подобного типа была найдена в дер. Рокосина. Отдельное перекрестье от рукояти меча типа Е было найдено в дер. Тимоскала (Кирпичников, Сакса, Томантеря 2006: 49). В дер. Уннункоски (Горы) был найден топор типа С (по А.Н. Кирпичникову – тип V). Обращает внимание находка фрагментов не менее восьми массивных ладьевидных бронзовых браслетов и обломков двух витых гривен в той же деревне. Эти вещи были найдены на поле, которое прежде было заболочено (Nordman 1924:100). Предполагается, что это клад или жертвенная находка. Литые браслеты с волнистым рельефным орнаментом в широкой выпуклой части хорошо известны среди древностей эпохи викингов в Финляндии. В несколько иной форме они встречаются в Прибалтике. Несколько различных вариантов браслетов этого типа обнаружено в курганах юго-восточного Приладожья (Бранденбург 1895: табл. IV: 3, 7, 12, 17, 18). Тип по происхождению скандинавский. Найденные в Карелии экземпляры представляют собой местный вариант, у которого волнистые линии переходят в ломаные. Кроме Уннункоски подобные браслеты найдены в Киисанлахти (1 экз.) и в Каукола (Севастьяново – 1 экз.). В Каукола на месте находки были большие камни и обломки глиняных сосудов. Витые гривны с петлями на концах типа рис. 727 по Э. Кивикоски (Kivikoski 1973: 99) известны во всех крупных могильниках эпохи викингов в Финляндии, причем количество их достигает 100 экземпляров. Вещи этого типа хорошо известны также в Латвии и Эстонии, и поэтому на полном основании они могут называться прибалтийско-финскими.
На горе Лаенмяки в дер. Коукунниеми (ныне не существует) в приходе Метсяпиртти, располагавшейся на северо-восточном берегу оз. Суванто (Суходольское) напротив дер. Рииска (Удальцово), были найдены два наконечника копий, один типа С по Я. Петерсену, а второй типа М, две косы, удила. Указанные предметы найдены в каменной куче неподалеку от берега озера. А. Европеус, произведший в 1920 г. на месте исследование, заключил, что вещи происходят из могильника с трупосожжением и не связаны с каменной кучей. Оба наконечника датируются X – началом XI вв. (Кирпичников 1966: 12, 13 (тип III). К этому времени относятся и удила (Кирпичников 1973: И, рис. 4 (тип I). Здесь же на Лаенмяки на каменной вымостке были найдены меч, наконечник копья и топор (Hackman 1911:55; 1914:60; 1925:52; Nordman 1924:125; Кочкуркина 1981: 13, № 1, 2; Uino 1997: 271-273; Saksa 1998: 194; Кирпичников, Сакса, Томантеря 2006: 54). Меч типа V по классификации А.Н. Кирпичникова датируется 950-1250 гг. (1966: 54, рис. 10). Наконечник копья типа IV относится к XI-XII вв. (Кирпичников 1966: 15). Широколезвийные топоры-секиры около 1000 г. распространяются на всем севере Европы. Время их наибольшего распространения – XI в. (Кирпичников 1966а: 39, рис. 6 (тип VII).
В дер. Лапинлахти (Ольховка), уже упоминавшейся нами в связи с более ранним погребением эпохи Меровингов, сделаны интересные и важные находки рассматриваемого времени. На участке Наскалинмяки Т. Швиндт в 1917 г. исследовал потревоженное погребение, совершенное по обряду трупосожжения. На месте погребения были найдены равноплечная фибула, два наконечника копий, боевой топор, удила, кресало, медный котел, три ножа, фрагменты цепочки, обломки гончарных сосудов, девять кусочков кварца, кальцинированные косточки и немного истлевшего дерева (Hackman 1921:47; 1925:50-51; Nordman 1924:126; Кочкуркина 1981:15-17, № 7, № 8; 88-89, № 98, № 101; 112, № 143; Uino 1997:314-315; Saksa 1998:194). Рассмотрим подробнее инвентарь погребения. Равноплечная фибула относится к группе 7 по Э. Кивикоски (Kivikoski 1938: 10-28). Это наиболее многочисленная группа среди равноплечных фибул из Финляндии (около 35 экз., большинство из которых происходит из западной части страны). Застежки этой группы характеризуются тонким узким краем и выступающими шипами. В Карелии известны только фибулы этой группы (всего 10 экз. и еще одна – в крепости Орешек). Остальные найдены в Сяркисало (Выборное) (1 экз.), Лапинлахти (Ольховка) (2 экз.), Сортавала (1 экз.), Сортавала (Хернемяки) (1 экз.), крепость Корела (1 экз.), городище Паасонвури (1 экз.) (Kivikoski 1973: 93-94, Abb. 679; Кирпичников 1979: 67, рис. 3,6; Кочкуркина 1981: 77, рис. 22,17). Три таких застежки найдены нами в 1987 г. при раскопках могильника X-XV вв. в Куркиёках (Кууппала Калмистомяки). Из других вещей X-XI вв., собранных на этом могильнике, назовем боевой топор типа V, удила, оплавившиеся в огне погребального костра, обломки других бронзовых украшений. Ранее на могильнике Калмистомяки были найдены клинок меча с клеймом SRBMSNS на одной стороне клинка и SNEMENTS на другой, два наконечника копий типа М, спиралеконечная подковообразная фибула и другие изделия (Кочкуркина 1981: 105; Кирпичников, Сакса, Томантеря 2006: 56). В крепости Корела была найдена еще одна равноплечная фибула, которая, по мнению автора раскопок, более походит на фибулы группы 6 по Э. Кивикоски (Кирпичников 1979: 67, рис. 3, 5). На основе финляндского материала фибулы группы 7 датируются второй половиной X-XI вв. (Kivikoski 1938: 13, 28, fig. 5). Наконечники копий типа IV и топор-секира типа VII по классификации А.Н. Кирпичникова датируются XI в. В это время в широком употреблении были и кольчатые удила IV типа (Кирпичников 1973: 16, 17, рис. 4). Таким образом, погребение относится к XI в. Судя по другим находкам, на этом месте находился могильник, на котором были и более поздние погребения.
Вторая могила с трупосожжением в дер. Лапинлахти найдена случайно на участке Хеннонмяки. Место находки расположено в 750 м от берега озера Суванто (Суходольское) и в 450 м от древнего коренного берега на высоте около 30 м от уровня озера на южном склоне прибрежной террасы в 40 м на запад от раскопа Т. Швиндта 1917 года. На этом месте местными жителями найден был ряд вещей, относящихся ко времени около 1000 г. (Hakman 1921: 47-48, fig. 23). Летом 1920 г. А. Европеус произвел на этом месте раскопки. Под слоем пахотной земли обнаружилась вымостка из камней в 2-3 слоя. На этой вымостке было найдено большинство вещей, угли, кальцинированные кости. В пахотном слое найдены фрагменты керамики, части медного котла, угли, кости. Среди находок следует отметить наконечник копья, фрагмент арабской и целую немецкую монету (936-1002 гг., позднее гессенское подражание кельнским пфеннингам Оттона), железный браслет с завязанными концами, наконечник стрелы, маленькую бронзовую подковообразную фибулу с плоскими дугой и головками, бронзовые поясные накладки, два бронзовых спиралеобразных перстня, бронзовые спиральки, фрагменты серебряных и бронзовых изделий, нож. Прежде на этом месте были найдены меч типа X по Я. Петерсену, наконечник копья, серп, мотыга, двое кольчатых удил, обломок шейной серебряной гривны, скрученной из трех проволочек и трех плетенных двойных шнуров, обломок тонкого бронзового котла или блюда с прямыми краями, фрагменты железной ручки котла, обломки гончарных сосудов, некоторые из которых орнаментированы бороздками, стекловидная масса, кусок покрытого глазурью шлака. Зачастую к этим находкам причисляют еще ледоходный шип и фрагмент железного изделия, которые были найдены на этом же поле, но в другом месте (Hakman 1921: 47-48; Nordman 1924: 125, 126, fig. 103; Uino 1997: 314-315).
Перечисленные предметы: два наконечника копий типа М, поясные накладки типа рисунков 144-145 и 241-243 по Арне (Arne, 1914: 128, 149) или рисунка 907 по Э. Кивикоски (Kivikoski 1973: 120), кольчатые удила типа V по классификации А.Н. Кирпичникова (Кирпичников 1973: 17, рис. 4) достаточно твердо датируют комплекс первой половиной XI в.
В этой же деревне был найден наконечник копья типа IV по классификации А.Н. Кирпичникова, относящийся к XI в. (Кирпичников 1966:14,15). Еще один подобный наконечник был найден в Хютинлахти (Nordman 1924:126).
В предыдущей части работы основной упор делался на погребальные памятники и отдельные находки предметов вооружения. Следует упомянуть также об отдельных находках предметов украшений. Выше уже отмечалась находка обломков восьми ладьевидных браслетов и фрагментов двух витых гривен в дер. Уннункоски. В этом же приходе Ряйсяля в дер. Хютинлахти в нижнем течении Вуоксы найдены были молоток, фрагменты замка и семь подковообразных фибул с ромбическими, гранеными снизу головками и шестигранной в сечении дугой. Подобный тип фибул характерен для памятников конца X – начала XI в. Финляндии и Прибалтики, где они находятся преимущественно в мужских погребениях. Известны они также в Швеции, Ленинградской области (Ижорское плато), Юго-Восточном Приладожье и мерянских областях. Происхождение свое ведут из Прибалтики (Salmo 1956: 47-53). На Карельском перешейке подобные фибулы найдены в Ряйсяля Ховинсаари и Сортавала Хелюля. На рассматриваемой территории найдено также значительное количество подковообразных фибул с шестиугольной в сечении дугой и гранеными, украшенными шипами головками. Происходят они из следующих мест: Метсяпиртти Тайю (1 экз.), Ряйсяля Сяркисало Ховинсаари (1 экз.), Якимваара Метсямикли (1 экз.), Париккала Мянтюлахти (1 экз.), Угуниеми Маринкюля (1 экз.), Суоярви (1 экз.), Мятялахти (1 экз.) (Nordman 1924: 120, 127; Salmo 1956: 36). Фибулы этого типа в большом количестве найдены в Финляндии, где, как считают исследователи, они и производились (Kivikoski 1937: 244; Kivikoski 1951: 52; Salmo 1956: 40). Они хорошо известны в Юго-Восточном Приладожье; несколько экземпляров обнаружено в Швеции и Норвегии, в Пскове, Ярославской области, одна на о-ве Березань (Salmo 1956: 40). Время их употребления – X – начало XI вв.
Выше в этой работе уже упоминались литые ладьевидные браслеты, поделенные рельефным шнуровидным орнаментом на две части. Кроме упомянутых типичных экземпляров из Куркиёк (Лопотти), известны еще три подобных изделий из Ряйсяля Тиури (Васильево), Куркиёки Риеккала и Каукола Кулхамяки (Богатыри) (Kivikoski 1973: 101, Abb. 736). Датируются такие браслеты IX в. (Kivikoski 1937: 238). К этому типу браслетов примыкают браслеты с рельефным волнистым орнаментом, происхождение которых также связано со Скандинавией. Как уже отмечалось, найденные в Карелии изделия представляют местный вариант, у которого волна переходит в ломаную угловатую линию. Этот тип браслетов датируется эпохой викингов, вероятно, X – началом XI вв.
Прежде чем подвести итоги, упомянем еще два памятника, намеренно оставленные нами до этого нерассмотренными, так как они по своему облику выпадают из общей массы. Речь идет о погребении на о-ве Эссаари у Выборга и каменных курганах в Хелюля около г. Сортавалы.
Погребение на о-ве Эссаари в Выборгском заливе представляет собой трупосожжение на вымостке из небольших камней. Оно сопровождалось ланцетовидным копьем I типа по А.Н. Кирпичникову (Кирпичников 1966:9), поясными накладками, ножом, кресалом, оселком, обожженными кусочками кремня и кусочками глины. Погребальное сооружение напоминает прибалтийские могилы с оградками. Исследователь памятника А.М. Тальгрен пришел к выводу, что здесь около 900 г. был погребен скандинавский воин (Tallgren 1918: 16-24). Видимо, поэтому К.А. Нордман посчитал, что это погребение не стоит ни в какой связи с культурой карельской области железного века (Nordman 1924: 101). Нам представляется, что он в определенной степени был прав, но мы не рассматривали этот памятник на том основании, что общая масса воинских погребений этого времени на Карельском перешейке характеризуется определенным набором предметов воинского снаряжения, в который почти обязательно входят меч, копье и топор, чего нет в этом погребении. Что касается шведского происхождения погребенного, то оно не подтверждается формой погребального сооружения. Из района Выборга (Туппурансаари) происходит еще одна находка эпохи викингов – меч типа Q по Я. Петерсену (Кочкуркина 1981: 22, № 28; Uino 1997: 343, 377). При раскопках В.А. Тюленева на Замковом острове в Выборге найден меч с дисковидным навершием и надписью на клинке: …NMEFECIT, что может означать GICELINMEFECIT (Tyulenev 1984: 108). В районе дер. Перово найден наконечник копья конца эпохи викингов типа М по Я. Петерсену (Тюленев 1995: 18, рис. 3:1).
Второй памятник – каменные курганы близ пос. Хелюля, исследованные Э. Кивикоски в 1939 г. (Kivikoski 1944: 5-6). Из трех курганов, расположенных на северных склонах холма Хернемяки, один (нижний) был разрушен при строительных работах. В нем найдены многочисленные кальцинированные кости, равноплечная фибула и обломок другой такой же, подковообразная фибула с низкими воронкообразными головками, три массивных литых бронзовых браслета с полой средней частью, две бронзовые подвески, топор, многочисленные бусы из сердолика, глины и стекловидной пасты, два фрагмента костяного гребня, фрагменты различных бронзовых и железных предметов (Kivikoski 1944:5). Оба оставшиеся нетронутыми кургана располагались выше по склону и в обоих в каменной кладке находились большие камни. Подобная конструкция отличается от бытовавших в Западной Финляндии, но напоминает конструкцию кургана в Кюхкюля у г. Миккели в восточно-финской области Саво. Так как в курганах не были встречены кальцинированные кости, то Э. Кивикоски предположила, что речь здесь может идти о трупоположении под камнями на древней дневной поверхности, которое не сохранилось. В верхнем кургане найдены фрагмент втульчатого копья, навершие плети, удила и три частично оплавленные пастовые бусины. В среднем кургане найден лишь фрагмент цепедержателя или подвески из бронзы.
Рассмотрим подробнее инвентарь погребений. Найденная в нижнем кургане равноплечная фибула относится к скандинавской форме группы 2 по Э. Кивикоски (Kivikoski 1938: 29; 1973: 93, Abb. 674) и датируется X в. Фрагмент второй относится к чисто финской форме группы 7 и датируется концом X – XI вв. (Kivikoski 1938: 26; 1973: 93, Abb. 579). Литые браслеты с полой средней частью по праву можно назвать местным типом, так как все находки (14 экз.), за исключением одного экземпляра из Юго-Восточного Приладожья, локализуются на северном берегу Ладожского озера и в прилегающих районах области Саво (Kivikoski 1973, 103, Abb. 752). Подковообразные фибулы с воронкообразными головками – широко распространенный в Финляндии тип застежки (найдено около 70 экз. (Kivikoski 1951: 52, 57; 1973: 95, Abb. 701). Датируются они временем около 1000 г. – XI веком. Подвески относятся к чуждым для памятников Финляндии типам. Одна из них представляет собой спиральную трубочку с колечками, на которых подвешены колбовидные привески. Такие изделия характерны для восточнофинских областей, найдены такие и в Юго-Восточном Приладожье (Kivikoski 1973: 109, Abb. 800). Вторая подвеска состоит из шести соединенных в месте крепления «пальцев». Прототип этой формы также следует искать в восточно-финских областях. Не исключено, что это фрагмент какого-либо более крупного изделия. К сожалению, формы топора и бус неизвестны. Погребение в нижнем кургане по перечисленным выше предметам можно датировать первой половиной XI в. Верхний курган, судя по найденным там вещам, тоже относится к XI в. В эту дату вписываются все находки: фрагмент наконечника копья, кольчатые удила IV типа по А.Н. Кирпичникову, навершие плети I типа. Эта дата ставит под сомнение предположение Э. Кивикоски о трупоположении. К тому же часть бус оплавлена. А кальцинированные кости также могли не сохраниться.
После того, как мы ознакомились с памятником, становится очевидным, что выделение его в особую группу оправдано. Самим устройством погребального сооружения курганы отличаются от каменных вымосток Карельского перешейка. Аналогичные сооружения известны лишь западнее, в области Саво в районе Миккели. Отличается также инвентарь погребений. Существование здесь самостоятельной группы памятников подчеркивается также наличием строго локализованной группы предметов украшений – литых браслетов с полой средней частью. По отдельным категориям украшений прослеживается связь с Юго-Восточным Приладожьем.
Однако нельзя полностью исключать эти курганы из числа типичных погребений Карельского перешейка; они, несомненно, принадлежат к одному кругу древностей. Видимо, за ними стоит какая-то обособленная группа карельского населения, имеющая тесные контакты со своими юго-восточными соседями.
Теперь, в итоге, попытаемся на основе немногочисленных сохранившихся погребений и отдельных находок определить характер и основные черты развития материальной культуры населения Карельского перешейка в эпоху викингов (IX-XI вв.)
К наиболее ранним погребениям на этой территории, как мы выяснили, принадлежат следующие: Лопотти в Куркиёках, Валкярви Уосуккала, Юля-Кууса. Для всех этих памятников характерен устойчивый набор вооружения, состоящий из мечей типа Н и Е, наконечников копий типа I и топоров типа V. К этому же времени (конец IX – X вв.) можно отнести девять случайных находок, главным образом предметов вооружения. Погребальный обряд – трупосожжение на каменной вымостке – отвечает западно-финской погребальной традиции эпохи викингов. Тем не менее, как мы выше отмечали в связи с погребением в Лопотти, захоронения Карельского перешейка и Северо-Западного Приладожья отличаются от памятников аналогичного типа в Финляндии «интернациональным» набором предметов вооружения и украшений. Карелия, таким образом, в IX-X вв. становится частью «Ладожского мира» эпохи викингов. Западно-финские «переселенцы», оставившие эти захоронения, могут рассматриваться в свете этого не как представители колонизационного потока на восток из Западной Финляндии через центральные районы страны, а как подобные отрядам скандинавских викингов вооруженные группы воинов-торговцев, взявшие под контроль водные пути и пушные ресурсы Карельского перешейка и Северо-Западного Приладожья. В свете проведенного нами исследования аналогий найденным в Приладожской Карелии вещам становится очевидным, что отправной точкой этих отрядов являлся район Турку-Лайтила-Каланти в Юго-Западной Финляндии, и поэтому естественно предположить морской путь (Сакса 2001: 97). В условиях, когда осевшие в Ладоге славяне и скандинавы были более заинтересованы в контроле и использовании ведущих на восток путей, западные финны взяли под свой контроль местные карельские и финские рынки, «привязав» их к «схеме» ладожской международной торговли. Формируется местный рынок, обслуживающий транснациональную торговлю по Волжскому (Восточному) пути. Карелия уже более не являлась глухой таежной областью с редким населением. Следует также при оценке ситуации в эпоху викингов в Карелии учитывать возможность контроля и над ведущими из карельского Приладожья на север водными путями, по которым можно было пройти вплоть до Ботнического залива и Белого моря. Сам факт наличия погребений воинов и полный набор воинского снаряжения в них говорит о вооруженных столкновениях и, косвенно, о достаточно жесткой конкуренции за контроль над этой территорией. Роль и деятельность западных финнов в первой половине эпохи викингов в Карелии сопоставима с ролью и деятельностью скандинавов в Восточной Европе. Карта распространения обнаруженных погребений и отдельных находок этого времени хорошо ложится на трассу русла Вуоксы, что указывает на военно-торговое использование этой водной системы уже в начале эпохи викингов (Saksa 1992: 468-479; 1994: 98-104; 1998: 196, 201; Сакса 1997: 95-96, 2000: 125; 2001: 97-98; 2006: 292-293).
Наряду с вышеизложенной точкой зрения на происхождение воинских захоронений начальной половины эпохи викингов не следует исключать из рассмотрения проблемы и возможность того, что они могли принадлежать местному населению, имевшему контакты с внешним миром и возможности для осуществления не только региональной, но и дальней торговли. Обнаружение мечей в карельских древностях свидетельствует о появлении в IX-X вв. вооруженных людей, располагавших дорогим современным для той эпохи клинковым оружием. В случае с рассматриваемыми погребениями можно констатировать не только использование международных по своим типам мечей, но и распространение обряда погребения, сходного с погребальными обычаями соседних народов (Кирпичников, Сакса, Томантеря 2006: 42-44).
На защите автором данной работы диссертации на соискание звания доктора исторических наук в марте 2007 г. одним из оппонентов, М.Б. Свердловым, было высказано предположение, что могилы с воинским снаряжением IX-X вв. на Карельском перешейке и в Северо-Западном Приладожье могли принадлежать кюльфингам – представителям известного по сообщениям скандинавских саг и дискуссионного этносоциального воинского образования эпохи викингов, осуществлявшим свою военно-торговую деятельность именно в Приладожье.
Во всяком случае, данные погребения наглядно иллюстрируют ту обстановку, которая сложилась в начальную половину эпохи викингов на прилегающей к Ладожскому озеру территории. Очевидно все же, что дальнейшее рассмотрение этого остающегося дискуссионным вопроса следует проводить выходя за рамки традиционных для отечественной археологической и исторической науки славяно-скандинавских контактов. В карельской части Приладожья совершенно необходимо учитывать ситуацию на территории
Юго-Западной Финляндии в эпоху викингов, характеристику, контакты и влияние сложившихся в этой части Балтийского региона поселенческих центров. Иными словами, рассматривать всю область Балтийского мира эпохи викингов в контексте общебалтийских древностей во всей взаимосвязи этнокультурных, торговых и иных контактов.
Со второй половины X – начала XI вв. комплекс вооружения обновляется, и в употребление входят мечи типа V, наконечники копий III и IV типов, топоры-секиры VII типа по А.Н. Кирпичникову. Этот устойчивый воинский набор просуществовал XI в. и часть XII в. Погребальный обряд остается в основном прежним. Мечи в погребениях встречаются реже. К этому времени можно отнести уже пять могильников: два на холме Лаенмяки в Метсяпиртти (Коукунниеми) (возможно, это две части одного могильника) и два в Лапинлахти: Наскалинмяки и Хеннонмяки (также составляющие, возможно, единый комплекс, так как расстояние между ними около 40 м и расположены оба на одном склоне), один могильник в Куркиёках (Кууппала). По-прежнему господствует трупосожжение на каменной вымостке. Размеры ее стали больше и количество захоронений на могильнике, видимо, увеличилось. В расположении вещей на вымостке нет какого-либо порядка, отдельные погребения не вычленяются. На могильниках встречаются удила, орудия труда, обломки металлических котлов и глиняных сосудов, кусочки кремня или кварца, иногда шлак, зубы животных. Изредка в мужских погребениях встречаются подковообразные фибулы и детали пояса.
Женские погребения представлены менее выразительно. За исключением находок в Куркиёках и Хернемяки (Хелюля) у г. Сортавалы, мы имеем лишь материал разрушенного погребения в Лапинлахти на участке Наскалинмяки и ряд отдельных находок. Все же можно констатировать, что женские захоронения эпохи викингов, как и в предыдущий период, характеризуются известной «интернациональностью» сопровождающих украшений при преобладании западно-финских и скандинавских вещей. Но уже намечается определенная избирательность из всей массы распространенных в Финляндии, Скандинавии и Прибалтике типов изделий. Так, например, население Карельского перешейка в XI в. предпочитало подковообразные фибулы с шипами на головках, соединенных зачастую планкой, фибулы с плоскими головками, равноплечные фибулы группы 7 по Э. Кивикоски, ладьевидные литые браслеты. На основе импортных образцов возникает местное производство, создаются новые варианты предметов украшений (к примеру, ладьевидных браслетов). В украшении одежды использовались бронзовые спиральки.
С XI в. начинается новый этап в развитии карельского общества. Могильники этого времени содержат значительно большее количество разновременных захоронений. Следовательно, они принадлежат уже местным общинам, хотя и остаются по обряду и инвентарю западно-финскими по форме. Карелия входит составной частью в область распространения западно-финской культуры. В сущности, со второй половины эпохи викингов эту культуру правильнее называть общефинской, поскольку она охватила территорию расселения всех трех средневековых финских племен: суми, еми и карел. Однако одна важная особенность проявляется уже на этом этапе, предшествующем сложению собственной карельской культуры. Это избирательность, предпочтение лишь части украшений, а именно – наиболее популярных в Западной Финляндии и в целом на Балтике. В западно-финскую по облику культуру здесь, в Приладожской Карелии, добавляются общебалтийские, интернациональные элементы (браслеты, фибулы, определенные типы мечей, топоров и копий). Происходит формирование определенного «вкуса». На следующем этапе эти вещи воспроизводятся на местах, и тем самым местные мастера приобретают навыки ювелирного производства. Конец эпохи викингов в Приладожской Карелии знаменуется накоплением значительного количества серебра, аккумулированного в монетных и вещевых кладах. Таковых найдено пять. В дер. Ристсеппяля прихода Хейнйоки в 1877 г. найдено 70 западноевропейских монет, главным образом фризских, что для многих исследователей служило свидетельством прямых связей Карелии с германскими землями во вторую половину эпохи викингов (Nordman 1924: 123-124; Salmo 1948: 33; Talvio 1979: 13-14; Кочкуркина 1981: 27, № 73; Uino 1997: 214). Дата клада по младшей монете (terminus post quem AD) – 1068 г. В деревне Кууппала, относящейся к приходу Куркиёки, в 1866 г. был случайно обнаружен клад из «многих сотен монет», из которых лишь 43 монеты (из сохранившихся 93) оказались выкупленными нумизматическим кабинетом Хельсинкского университета. Сведения о монетах клада противоречивы, известно лишь достоверно, что он состоял из немецких, англосаксонских и датских монет. В состав клада входило также по одной ирландской, венгерской и восточной (935/936 гг.) монете. Клад, вероятно, был зарыт в начале 1050-х гг. (Salenius 1898: 59; Nordman 1921: 17-18; 1924: 124; Granberg 1966: 214-215, Talvio 1979:12-13; 1982:39,49; Кочкуркина 1981:28-29, № 76; Uino 1997: 255). В районе Кексгольма в дер. Тенкалахти в 1842 г. найдены были две целые и часть одной восточной монеты, которые датируются 708-718, 725/726 и 832/833 гг. Принадлежность к этому кладу еще одной найденной в районе Кексгольма монеты (909/910 гг.) вызывает у исследователей сомнения (Schwindt 1893: 100; Lagus 1900; Nordman 1924: 124; Grandberg 1966: 211, 216-217; Talvio 1979:10-11; Кочкуркина 1981: 28, № 75; Uino 1997: 269). Восточные арабские монеты (девять экз.) найдены в 1832 г. также в Рауту, где они находились в составе клада вместе с западно-европейскими монетами (восемь экз.). Монеты были снабжены ушками для подвешивания и, по всей видимости, составляли единое украшение, датированное серединой XI в. (Nordman 1924: 124; Salmo 1948: 35-36; Granberg 1966: 211-213; Talvio 1979: 7-8; Кочкуркина 1981: 25, № 71; Uino 1997: 283). Найденные в 1922 г. в деревне Вехмайнен неподалеку от Рауту серебряные монеты являлись лишь частью клада серебряных вещей, в который помимо 433 целых и 49 фрагментов западноевропейских монет второй половины XI в. (из которых 471 экз. были немецкими, 5 датскими, 3 англосаксонскими (одно подражание), 1 богемская и 1 восточная), находились подковообразная фибула типа Сальмо 18 (Salmo 1956), ромбощитковое височное кольцо, привеска в виде серьги каплевидной формы с орнаментом из треугольников с вписанными в них кружочками и три целых и один фрагмент круглых пластинчатых подвесок (8117: 1-8) (Nordman 1924: 69-93, 124, Fig. 44-50; Salmo 1948: 36; Granberg 1966: 214; Talvio 1979:15-16; Кочкуркина 1981: 25-27, № 72; Uino 1997: 286). Вещи относятся к типам, бытовавшим в XII в., что дает основание предполагать, что монеты сохранялись продолжительное время до того как оказались в земле, вероятно, во второй половине XII в.
Как видно из карт распространения находок, население уже освоило к XII в. все те районы, где находятся более поздние достоверно карельские памятники, о которых пойдет речь в дальнейшем (рис. 11, 13).
Рассмотренный нами период, в сущности, – достоверное археологическое начало известной по древнерусским летописям корелы. В это время сложилась территория распространения однотипных археологических памятников, в материале которых проявляется хронологическая преемственность на протяжении от эпохи Меровингов до эпохи викингов, прослеживается эволюция отдельных украшений.
Глава 4
Археологические памятники эпохи расцвета древней Карелии (XII—XIV вв.)
Археологические памятники XII-XIV вв. на Карельском перешейке и в Северо-Западном Приладожье со времени их обнаружения в последней четверти XIX в. безоговорочно приписываются летописному племени корела. Эти содержащие в большом количестве украшения, предметы вооружения и орудия труда могилы, как и укрепленные валами и защищенные водами Ладоги и Вуоксы городища, наглядно представляют исторически известную древнюю Карелию – Карельскую землю новгородских летописей. Соответственно и найденные в могилах и на городищах предметы стали называться карельскими. Позднее подобные вещи были найдены в Восточной Финляндии на могильниках вблизи г. Миккели в области Саво, в восточной части области Хяме и на городищах Северо-Западного Приладожья. На основании этих находок стали говорить о карельской колонизации, направленной в области Саво и Хяме. Так оформились понятия «карельские могильники», «карельские вещи» и «карельская культура». Так как эти могильники были найдены на территории, заселенной, по данным письменных источников, карелами, и существенно отличаются по погребальному обряду и инвентарю от памятников западной части Финляндии, то карельская их принадлежность казалась настолько очевидной, что исследователи, за исключением К.А. Нордмана (Nordman 1924) и О. Хальстрёма (af Hällström 1948), долгое время оперировали найденными в них вещами без детального и критического анализа. Неразработанность археологических источников затрудняла их использование для исторических выводов. Этот недостаток был впоследствии устранен (Salmo 1956; Lehtosalo 1966: 22-39; Linturi 1980; 1982: 130-144; Линтури 1984: 148-155; Кочкуркина 1981,1982; Сакса 1984; Taavitsainen 1990; Tomanterä 1994: 35-50; Uino 1997; Saksa 1998; Сакса 2006: 63-74).

Рис. 13. Памятники эпохи викингов (800-1050 гг. н. э.) и крестовых походов (1050-1300 гг. н. э.)
1-9 – Саккола, Лапинлахти: 1 – Хеннонмяки (могила), 2 – святилище, 3-6— поселения Ольховка I—IV, 7 – могильник Паямяки, 8 – могильник Леплясенмяки, 9 – могильник Патья; 10 – Рауту, Хаапакюля (могильник); 11 – Рауту, Лейникюля (могильник); 12-14 – Каукола: 12— Коверила, Кекомяки (могильник), 13 – Коверила. Кулхамяки (могильник), 14 – Сяппяйнен (могильник); 15-21 – Ряйсяля: 15 – Хови, Калмистомяки (могильник), 16 – Тиверский городок, 17 – Ивасканмяки, Хайконен (могильник), 18 – Ивасканмяки, Оллинахо (могильник), 19 – Ховинсаари (могильник и поселение), 20 – Мельниково (Ряйсяля) (поселение), 21 – Кивипелто, Пенттинен (?) (поселение); 22 – крепость Корела; 23 – Кякисалми, Суотниеми (могильник); 24-31 – Хиитола: 24 – Кильпола, Ханнукайнен (могильник), 25 – Ханнола (могильник), 26 – Кавосалми (могильник), 27 – Нехвола (могильник), 28 – Мустола (могильник), 29 – Петкола (могильник), 30 – Тенхола (могильник), 31 – Кюлялахти (могильник); 32-39 – Куркиёки: 32 – Кууппала, Калмистомяки (могильник, поселение), 33 – Кууппала, Ямяки (городище), 34 – Хямеенлинна (городище), 35 – Корписаари (городище), 36 —Лопотти (городище), 37 – Сяккимяки (могильник), 38 – Рахола, Куусиккомяки (могильник), 39 – Виллапекко (находка топоров); 40-42 – Яаккимаа: 40 – Сур-Микли (городище), 41 – Миинала (могильник), 42 – Сорола (могильник); 43-45 – Сортавала: 43 – Паасонвуринвуори (городище), 44 – Риеккала, Нукутталахти (поселение), 45 – Риеккала, Рантуэ (клад); 46 – Выборгский замок; 47 – Саккола, Келья (поселение); 48 – Саккола, Рииска (поселение, могильник); 49 – Пюхяярви, Салитсанранта (поселение); 50 – Метсяпиртти, Коукунниеми (могильник), 51 – Хейнйоки, Ристсеппяля (клад монетный)
Накопленный к настоящему времени археологический материал, в том числе и по соседним территориям, и вся проделанная за последние десятилетия исследовательская работа позволили более обоснованно и разносторонне рассмотреть вопросы развития культуры карел, их связи с соседними территориями. Необходимо было в первую очередь выявить различные варианты погребального обряда и инвентаря погребений и среди них – типичный карельский погребальный обряд (и его варианты) и карельский комплекс вещей. Исключительно важным также было максимально точное и детальное определение хронологии памятников. Исходным материалом для работы послужил весь традиционно считаемый карельским круг памятников, расположенных в рамках исторической Карелии и в смежных областях Финляндии (рис. 13). Перейдем непосредственно к их анализу. Прежде всего, обратимся к погребальным памятникам Карельского перешейка – основному источнику в нашей работе. Учитывая, что основная предварительная работа нами уже ранее проделана (Сакса 1984; 1990: 22-30; 2006: 282-307; 2006: 35-44; 2006: 63-74; 2006: 15-28; 2006: 141-152; 2007: 332-342; 2007: 183-205; Saksa 1985: 37-49; 1998) мы в данной работе остановимся на основных выводах и их дальнейшем развитии. В данной главе также рассматриваются отдельные находки вещей и вещи в составе кладов. Городища и сельские поселения будут рассмотрены в разделе о средневековых поселенческих центрах (глава 5).
Карельские грунтовые могильники XII—XIV вв.
Погребальный обряд
Детальная характеристика обряда погребения карельских могильников затруднена состоянием документации. Основным источником информации является публикация Т. Швиндта (Schwindt 1893). Полевая документация его раскопок не сохранилась. В публикации же автор не всегда отмечает полностью все детали погребального обряда. Встречаются в книге и несоответствия между описанием и рисунком могил. Что касается более поздних находок, то по ним имеются публикации и полевая документация, хранящаяся в архиве Музейного ведомства Финляндии.
Исследованию погребального обряда во всех археологических работах всегда уделяется большое внимание. Это обусловлено тем, что обряд является важным источником культурной и социальной реконструкции и существенным, устойчивым этнографическим признаком. Важное место занимает погребальный обряд и в определении хронологии археологических памятников. Известно, что форма обряда меняется не только во времени, но и в связи с передвижением людей.
В нашем случае, когда этнос определен и бесспорен, на первое место выдвигаются возможности рассмотрения эволюции и хронологии погребального обряда. В дальнейшем, когда с помощью вещевых комплексов будет уточнена датировка могил, мы сможем выделить общие закономерности и локальные особенности в погребальной обрядности памятников каждого хронологического этапа.

Рис. 14. Захоронение внутри деревянной рамы (обвязка)
Исходя из материала имеющихся источников и следуя общепризнанной схеме, мы отобрали следующие признаки, наиболее полно передающие информацию о погребальном обряде исследуемых могил:
I – кремация, ингумация;
II – грунтовая могила;
III – захоронение внутри деревянной рамы (обвязки) (рис. 14); в погребальном сооружении, имеющем форму ящика с дном и крышкой из досок, поперечные стенки которого сделаны из толстых деревянных брусьев (рис. 15), в гробу, также имеющем форму ящика, но с одинаковыми по толщине стенками (рис. 16), в обычном гробу, колоде; следы погребального сооружения не сохранились (костяк найден в земле); количество погребенных, пол, ориентировка, положение останков (на спине, скорченные на боку);
IV – наличие каменной вымостки, камни вымостки обожжены; кости животных в вымостке; кости животных в могиле; керамика в вымостке; керамика в могиле; кости кальцинированные в вымостке; угли в могиле; окрашенная береста на вещах (умерших);
V – наличие предметов убора (нагрудные украшения у женщин, кольцевидные фибулы и пояса у мужчин, набор напутственных вещей (топоры, наконечники копий и стрел, мечи, удила, нож, котлы – в мужских погребениях; серпы, ножницы пружинные – в женских могилах) в могиле, набор напутственных вещей у могилы (вне погребального сооружения), отдельные (единичные) напутственные вещи в могиле и вне ее, отдельные постоянно носимые вещи, оказавшиеся в могиле (ножи простые, кресала, кусочки кремня, пряжки поясные), а также обломки глиняных сосудов.
Учет перечисленных признаков позволяет нам охватить и отразить весь комплекс ритуальных действий, совершаемых при похоронах умершего, который сводится к подготовке умершего к захоронению, подготовке места захоронения и устройству могилы и, наконец, к самому захоронению, то есть помещению останков в могилу. Наиболее полно в археологическом материале, естественно, отражается второй и третий этапы.
Рассмотрим в первую очередь погребения с точки зрения наиболее общих признаков, характеризующих способ погребения, конструкцию погребального сооружения и вид захоронения.

Рис. 15. Захоронение внутри погребального сооружения в форме ящика с дном и крышкой из досок с поперечными стенками из толстых брусьев
Все исследованные могильники – грунтовые. Господствующим в культуре карельских могильников являлся обряд трупоположения. Лишь в двух случаях зафиксировано трупосожжение (ТПС) на стороне: в Суотниеми, мог. 3 и Тонтинмяки, мог. 13/1888 (здесь и далее приводятся наименования могильников и номера могил с указанием года раскопок для могильника Тонтинмяки). Суотниеми (пос. Яркое), Тонтинмяки – могильник, расположенный на п-ове Ховинсаари (ныне п-ов Большой (Героев) вблизи пос. Кротово). Обе эти могилы – женские (в Тонтинмяки-13 возможно наличие мужского захоронения). По своему расположению на могильнике они не выделяются из общей массы могил. В Суотниеми-3 (№ I) (здесь и далее в скобках дается номер памятника по карте археологических памятников XII— XIV вв. – рис. 13) сгоревшие кости были помещены в круглый деревянный сосуд, уложенный в небольшую яму в песке. С юго-восточной стороны рядом были положены серп, ножницы для стрижки овец, металлический ковшик (для разлива металла?).

Рис. 16. Захоронение в гробу, имеющем форму ящика с одинаковыми по толщине стенками
Эти вещи были оставлены в момент захоронения останков и не носили следов действия огня.
В самом погребении часть вещей также не обожжена (костяные изделия, фрагменты тканей). После помещения останков в землю над погребением сложили каменную вымостку, на которой некоторое время поддерживали огонь (слой угля и золы). Среди камней вымостки встречены железный гвоздь, 14 фрагментов керамики и большое количество шлака.
Слой углей перекрывается слоем земли с камнями. В Тонтинмяки-13/1888 кальцинированные кости были ссыпаны вовнутрь деревянной рамы, несколько меньшей, чем обычно (1,2x0,45 м), ориентированной на северо-восток.
Судя по мощности слоя костей и по вещам, это – коллективная могила. По составу погребального инвентаря обе упомянутые могилы не отличаются от остальных погребений.
Для карельских грунтовых могильников характерно значительное количество коллективных (термин условный и не означает, что все погребенные в могиле захоронены в одно и то же время, имеется в виду лишь количество погребенных) погребений. Кроме упомянутых выше двух могил с сожжением, к таковым относятся могилы 1, 3, 4 и 5 на могильнике Кекомяки, мог. 5/1888 и мог. 9/1888 на могильнике Тонтинмяки (из перечисленных погребений только Тонтинмяки-9/1888 оказалось полностью разрушенным, а в могиле 3 в Кекомяки потревожена лишь женская половина). П.-Л. Лехтосало-Хиландер считает, что в могиле Тонтинмяки-1/1886 наряду с женщиной мог быть похоронен и мужчина, на что, по ее мнению, указывает наличие в могиле боевого топора, поясной пряжки, еще одного ножа и одной подковообразной фибулы (Lehtosalo-Hilander 1973: 17). Однако мы склоняемся к тому, что, судя по расположению вещей в могиле и принимая во внимание остальные коллективные погребения, здесь речь идет об одиночном женском захоронении.
Все коллективные могилы представляют собой смешанные погребения мужчин и женщин, причем всегда парные: в Кекомяки в могиле 1 – две пары, в могиле 3 – одна пара, в могиле 4 – одна пара и ребенок между ними, в могиле 5 – то же, в Тонтинмяки-5/1888 и 9/1888 – по одной паре. В случаях захоронения умерших рядом друг с другом восточная часть неизменно оставалась мужской. В Кекомяки-1 мужчины, захороненные в восточной части могилы, лежали рядом друг с другом, а женщины были уложены друг на друга. В Кекомяки-3 мужчина также захоронен в восточной части могилы, а женщина – в западной части на невысоком уступе. В Кекомяки-4 два взрослых человека похоронены рядом, а между ними – ребенок. Все они лежат на правом боку, ноги у переднего согнуты в коленях, а руки – в локтях. Несмотря на почти полное отсутствие вещей в могиле, расположение ножа и поясной пряжки указывают, что и здесь мужчина был похоронен в восточной части. В Кекомяки-5 женщина находится в западной части, мужчина – в восточной, а девочка была положена очень близко к мужчине, скорее всего, даже на него. В Тонтинмяки-5/1888 женщина была положена на мужчину, а голова у нее повернута лицом направо (на северо-запад). В могиле 9/1888 умершие, видимо, были похоронены на левом боку рядом друг с другом, ноги согнуты в коленях. Так как погребение разрушено, взаимное расположение в могиле погребенных не ясно.
Остальные – одиночные погребения следует, прежде всего, разделить по половозрастному признаку. Из числа непотревоженных погребений мужскими являются могилы 1, 2 и 4 в Суотниеми, мог. 2 в Кекомяки, мог. 2 и, видимо, мог. 10 и 11/1888 (все поздние) в Тонтинмяки, погребение с оружием в Патья, безинвентарное позднее погребение в Тенхола. Женских погребений найдено больше (приводятся и случайные находки могил, сделанные местными жителями, в случае, если сохранились вещи и описание): мог. 6 в Кекомяки, мог. I/1888 и 6/1888 в Тонтинмяки, мог. 4 в Леппясенмяки, мог. I (1917 г.) и мог. II (1931 г.) в Паямяки, найденная в 1937 г. могила на могильнике Патья, мог. 6 и мог. 21 (разрушена) на этом же могильнике, отдельное погребение в Хеннонмяки, погребение в Лейникюля, по крайней мере одна могила в Хаапакюля, погребение в Ивасканмяки, видимо, одна или несколько могил из раскопок Т. Швиндта в Хийтола, погребение на горе Сяккимяки. Могильники Леппясенмяки, Паямяки, Патья, Хеннонмяки располагались на месте современной дер. Ольховка, Лейникюля и Хаапакюля – в районе пос. Сосново, Ивасканмяки – на территории пос. Мельниково Приозерского района, Сяккимяки – в пос. Куркиёки Республики Карелия.
Таким образом, мы имеем в своем распоряжении 9 мужских и не менее 16 женских одиночных погребений. Детских погребений найдено 5: одно в Тонтинмяки в 1887 г., три на острове Кильпола в одноименной деревне, одно в Сяппяйс. Остальные могилы были малоинвентарными или безин-вентарными: Тонтинмяки, мог. 2/1886, 4/1886, два погребения из раскопок 1887, мог. 12/1888, 13/1888, видимо, три первых (разрушенных) погребения из Леппясенмяки, 19 могил на могильнике Калмистомяки, несколько могил в Кильпола, 4 могилы в Ханнола, 1 могила в Кавосалми, несколько могил в Нехвола, в Мустола, 1 погребение в Петкола, 1 целая и 4 разрушенные могилы в Тенхола, 8 могил в Калмистомяки, 5 в Рахола, 1 (2?) в Мийнала, 6 в Сорола, 1 могила в Келья, 1 в Рийска, несколько могил в Салитсанранта, 1 могила в Сяппяйс, разрушенное погребение в Коукунниеми. Могильник Сяппяйс находился на месте ныне несуществующей одноименной деревни рядом с современным пос. Севастьяново, Калмистомяки – холм в пос. Мельникове, Кавосалми, Нехвола, Мустола, Петкола, Тенхола, Калмистомяки, Рахола, Мийнала, Сорола – на месте ныне несуществующих деревень в районе Хийтола – Куркиёки в Республике Карелия, Келья и Рийска – на оз. Суходольском (Удальцово и Портовое), Салитсанранта – пос. Солнечное на оз. Отрадное. Коукунниеми – ныне несуществующая деревня у восточной оконечности оз. Суходольское (рис. 13).
Общее количество найденных погребений превышает 70. Большинство их обнаружено на сравнительно поздних могильниках, где такие могилы составляют большинство. Как правило, на месте этих могил встречаются тёмная земля, керамика, угли, иногда обожженные камни. Захоронения совершены в колодах и гробах.
Рассмотрим далее погребения с точки зрения вида захоронения. Все исследуемые погребения представлены пятью основными видами захоронения: захоронение внутри деревянной срубной рамы (обвязки), концы которой выступают наружу (рис. 14); захоронение внутри погребального сооружения, имеющего форму ящика с дном и крышкой из досок (рис. 15); захоронение в гробу, также имеющем форму ящика, но с одинаковыми по толщине прямыми стенками (рис. 16); захоронение в деревянной колоде; захоронение в дощатом гробу. В погребении 3 в Суотниеми, как отмечалось, захоронение совершено в деревянном сосуде.
Захоронение внутри деревянной рамы (обвязки). К этому виду относятся мог. 4 в Суотниеми, мог. 5 в Кекомяки, мог. 9/1888 и мог. 13/1888 в Тонтинмяки, отдельная могила в Хеннонмяки. Эта могила, хотя и представляет собой погребение внутри деревянной рамы, по составу инвентаря и месту расположения полностью отличается от остальных могил в дер. Ольховка. Поэтому мы ее в дальнейшем исключим из рассмотрения. Видимо, остатки подобной рамы выявлены в мог. 2 в Суотниеми и в мог. 14/1888 в Тонтинмяки.
Захоронения внутри погребального сооружения, имеющего форму ящика с поперечными стенками из толстых балок: мог. 1, 2 и 3 в Кекомяки. Следы подобного сооружения обнаружены в мог. 1/1886 и 1/1888 в Тонтинмяки. Погребения в мог. 3/1888, 4/1888, 6/1888, 7/1888, 8/1888 в Тонтинмяки совершены внутри гробов, имеющих также форму ящика, но с одинаковыми по толщине стенками. Подобные погребения найдены и в Мустола.
Захоронения в колоде были встречены в следующих комплексах: Тонтинмяки-2, 4/1886, 11/1888, 12/1888; могилы в Нехвола, погребение в Петкола, часть могил на могильнике Патья.
Гробы и их остатки найдены на могильнике Тонтинмяки в 1887 г. (два погребения в гробах); в мог. 13 на холме Калмистомяки внутри дощатого гроба с выступающими концами погребены три человека (вещей нет); четыре могилы найдены в Ханнола.
В Тенхола человеческие кости были найдены внутри четырехугольной каменной обкладки. В остальных случаях о каких-либо погребальных сооружениях или их остатках в источниках не упоминается.
Классификация могил по признакам, характеризующим детали захоронения, а также характер и размещение погребального инвентаря, требует применения формальных методов, облегчающих работу с большим количеством признаков. Нами в диссертации на соискание степени кандидата исторических наук (1984) и в опубликованной в 1990 г. статье представлена процедура выделения основной, «карельской» группы могил (Сакса 1984, 1990с). Она состоит в том, что все признаки обряда, включая и рассмотренные выше, сводятся в одну таблицу, в которой каждой исследуемой могиле отведена определенная строка, а каждому признаку – определенный столбец. Наличие признака отмечено в таблице крестиком. В итоге на таблице оказывается представленной вся информация о погребальном обряде каждой могилы.
Дальнейшая задача состояла в том, чтобы выявить относящуюся к летописной кореле группу могил.
Прежде всего, было необходимо определить, как соотносятся между собой погребения различных видов: внутри деревянной рамы из толстых балок, в ящике с дном и крышкой из досок, в гробу, имеющем форму ящика, в колоде (гробовище) и в гробу. Из предыдущей таблицы уже видно, что большая часть погребений в гробах выделяются в самостоятельную группу могил, для которых характерны западная ориентировка, отсутствие погребального инвентаря и наличие в могилах углей и золы (здесь не учитываются могилы, имеющие лишь один признак – западную ориентировку, как относящиеся, несомненно, к позднему уже историческому времени). Это могилы 1/1887 и 2/1887 в Тонтинмяки и четыре могилы в Ханнола. Над могилами в Ханнола были найдены также обожженные камни.
Отмеченные признаки характерны и для нескольких погребений, не имеющих следов погребальных сооружений: для трех детских могил на острове Кильпола (Ханнукайнен), женской могилы в Мийнала, двух могил в Сяппяйс и для разрушенных погребений в Рийска и Коукунниеми. Всего не менее 13 погребений, которые можно выделить в отдельную группу. Отдельную группу составляют также три первые могилы из Леппясенмяки, в которых были найдены лишь обломки гончарных сосудов.
Погребения в колодах (7) также следует выделить в самостоятельную группу могил, общая особенность которых – отсутствие каких-либо вещей.
Над двумя могилами в Тонтинмяки (мог. 2/1886 и 4/1886) были прослежены слои золы, камни, угли, найдены фрагменты керамики, в то время как в других пяти могилах подобные детали захоронения вовсе отсутствовали.
Ориентировка могил этого вида различна. Могила 2/1886 в Тонтинмяки ориентирована изголовьем на СС3, а мог. 4/1886 – напротив, на юг. Могилы 11/1888 и 12/1888 того же могильника ориентированы на запад.
Могилы в Нехвола были ориентированы на С, СВ и Ю. Погребение в Петкола было ориентировано на ССВ. Захоронения в колодах выявлены также на могильнике Патья, где они располагались по линии 3-В, реже ЮЗ-СВ.
В целом следует отметить, что все погребения в колодах были найдены на тех могильниках, где были встречены также и захоронения по христианскому обряду или на поздних кладбищах, на которых вовсе не было языческих захоронений с богатым инвентарем.
Итак, погребения в колодах также выделяются по своим признакам в обособленную группу, могилы которой имеют много общих черт с отмеченными погребениями в гробах. И для тех и для других характерны общие признаки: прежде всего, отсутствие погребального инвентаря, обожженные камни и угли над могилами или возле погребенных, западная ориентировка в ряде случаев.
Могилы выделенных выше видов заметно отличаются от остальных погребений, совершенных в деревянных рамах, в гробах, имеющих форму ящика и некоторых, не имеющих следов погребальных сооружений могил, для которых характерно наличие предметов убора, напутственных вещей, устойчивая северная или северо-восточная ориентировка, различные детали захоронения. В этой оставшейся группе различий между основной массой могил не наблюдается. Выделяются лишь два погребения: мог. 2/1888 из Тонтинмяки и мог. 4 из Кекомяки (табл. I). Мог. 2/1888 из Тонтинмяки, в которой похоронен один мужчина, ориентирована по линии 3-В (головой на В). Над ней зафиксирована вымостка, среди камней которой встречены угли и фрагменты керамики. Следы погребального сооружения не были обнаружены. В могиле найдены нож, овальное кресало, кусочек кремня и четыре фрагмента керамики. Расположена могила была обособленно, ниже по склону и значительно западнее остальных.
В могиле 4 из Кекомяки были похоронены два взрослых человека и один ребенок между ними, все на правом боку, головой на север. Ноги у взрослых были поджаты, а руки вытянуты вперед. Эта могила найдена в зоне расположения остальных могил, но значительно глубже (1,2 м по сравнению примерно с 0,5 м). В могиле найдены два ножа, кусочек кремня и железная поясная пряжка. Следы погребального сооружения также не выявлены. Костяки в обеих могилах хорошо сохранились, что, вероятно, указывает на их сравнительно позднее происхождение.
Если вынести из рассмотрения и эти погребения, то остается группа могил, в которую входят погребения трех видов (внутри деревянных рам из толстых балок, в ящиках с дном и крышкой из досок, в гробах, имеющих форму ящика, а также часть могил, не имеющих следов погребального сооружения). Очевидных различий между могилами разных видов в этой группе не наблюдается. Они характеризуются, как выше отмечалось, богатым погребальным инвентарем (различные украшения костюма, бытовые вещи, предметы вооружения, орудия труда), северной или северо-восточной ориентировкой, различными деталями захоронения. По существу, эти могилы и следует называть карельскими могилами периода расцвета карельской культуры. К ним относятся могилы 1, 2, 3, 4 из Суотниеми, могилы 1, 2, 3, 5, 6 из Кекомяки, могила 2 из Кулхамяки, могилы 1/1886, 3/1886, 1/1888, 3/1888, 4/1888, 5/1888, 6/1888, 7/1888, 8/1888, 9/1888, 13/1888 из Тонтинмяки, могила 4 из Леппясенмяки, могилы 1917 г. и 1931 г. на могильнике Паямяки, могила 1937 г. и могила 21 на могильнике Патья, одиночные могилы в Лейникюля, Ивасканмяки и Сяккимяки.
Две могилы с трупосожжением – мог. 3 из Суотниеми и мог. 13/1888 из Тонтинмяки – выделяются из общей массы по характеру погребения (кремация), и поэтому мы относим их к карельским могилам с оговоркой (нетипичные).
Таким образом, нами выявлены две большие, различающиеся по погребальному обряду группы могил, в каждую из которых входят погребения различных видов: погребения в гробах и колодах – в первую, внутри рам и в гробах, имеющих форму ящика, – во вторую. И в первую, и во вторую группу попадают погребения, в которых не были обнаружены следы погребального сооружения.
Третью, промежуточную группу составляют могила 2/1888 из Тонтинмяки и могила 4 из Кекомяки.
Отмеченные выше погребения в гробах и колодах, по всей видимости, являются более поздними по отношению к группе карельских могил.
Далее, нам необходимо выявить степень сходства между карельскими могилами и выделить группы сходных могил. Но прежде нужно выяснить, можем ли мы использовать в качестве единого понятия понятие «могила» или нам следует расчленить имеющиеся коллективные могилы на отдельные погребения и пользоваться понятием «погребение». Иными словами, выяснить, различаются ли по признакам обряда между собою коллективные и одиночные могилы, с одной стороны, и мужские и женские – с другой.
Для этого сведем все могилы основной карельской группы в таблицу, в которой фиксируются также количество погребений в могиле и пол погребенных в могилах (коллективные, мужские и женские) (табл. II). В этой таблице уже отмечены лишь те признаки, которые характерны для могил периода расцвета карельской средневековой культуры. Из таблицы видно, что существенных различий между могилами этих трех групп нет. Стало быть, мы вправе оперировать понятием «могила» (погребальный комплекс). Этим же подтверждается и полная объективность выбранных нами признаков.
Некоторые различия наблюдаются лишь среди могил, представленных различными формами погребальных сооружений: деревянной срубной рамой (обвязкой), погребальной камерой с дном и крышкой из досок и толстыми поперечными стенками, могилой-камерой с одинаковыми по толщине стенками, обычным гробом и не оставивших следов (рис. 14-16, табл. III).
Далее мы можем приступить к процедуре сравнения могил между собою по признакам погребального обряда. Составим для этого таблицу-матрицу, могилы в которой расположены в соответствии с таблицей II (табл. IV). Показатель сходства между каждой парой могил вычисляется по формуле f=S2/kl, где f – показатель сходства, к – общее количество признаков, отмеченных крестиком для одной из сравниваемых могил, 1 – общее количество признаков, отмеченных для другой могилы, a S – количество признаков, одинаковых для обеих сравниваемых могил (Каменецкий, Маршак, Шер 1975: 50).
В результате ряда процедур, проделанных для упорядочения отдельных групп могил по их наибольшему сходству между собой, составим новую таблицу для могил, в которой они располагаются уже в порядке полученных групп по признакам погребальной обрядности (табл. V).
Рассмотренная формализованная процедура позволяет выделить три взаимосвязанные группы могил. Могилы первой группы (Паямяки-1917 г., Патья-1937 г., Леппясенмяки-4, Лейникюля, Ивасканмяки, Сяккимяки, Тонтинмяки-5/1888, Патья-21, Паямяки-1931) характеризуются полным отсутствием деталей захоронения и следов погребальных сооружений. Видимо, в них были гробы или им подобные сооружения из досок, которые не сохранились. В могилах этой группы отсутствуют также напутственные вещи, за исключением последних трех могил, входящих в связующую группу.
Могилы второй группы (Кекомяки-6, 5, 2, 3, 1) отличаются наличием в погребениях набора напутственных вещей, северной ориентировкой и захоронением в погребальных сооружениях, имеющих форму ящика с дном и крышкой из досок – для основного ядра могил. Захороненные в таких погребальных сооружениях были покрыты слоем окрашенной в красный цвет бересты.
Третья группа могил (Тонтинмяки-1/1886, Суотниеми-1, Тонтинмяки-4/1888, 1/1888, 8/1888, Суотниеми-2 и 4, Тонтинмяки-3/1886, 6/1888, 7/1888, Кулхамяки-2) выделяется такими характерными признаками, как наличие над могилами вымостки из камней со следами воздействия огня и углей на ней, северной ориентировкой. В вымостке обычно находились обломки гончарных сосудов, кости животных, иногда кальцинированные косточки. В могилах этой группы уже не встречаются наборы напутственных вещей, за исключением трех связующих со второй группой могил (Тонтинмяки-1/1886, —/1888, Суотниеми-1), а находятся лишь отдельные предметы вооружения или орудия труда. В них также встречаются в отдельных случаях угли, фрагменты керамики, кости животных. Захоронения совершены в гробах, имеющих форму ящика, внутри деревянных рам и в погребальных сооружениях, имеющих форму ящика с поперечными стенками из толстых балок.
Оставшиеся нерассмотренными в рамках групп могилы Тонтинмяки-8/1888, 9/1888 также тяготеют к этой группе.
Могилы с трупосожжением Суотниеми-3 и Тонтинмяки-13 стоят несколько обособленно, хотя и тяготеют более всего к могилам третьей группы.
Для всех перечисленных групп могил свойственны грунтовый способ захоронения, наличие характерного комплекса украшений, северная (или северо-восточная) ориентировка – в подавляющем большинстве случаев и в большинстве случаев – наличие приложенных вещей (предметов вооружения и орудий труда).
Считающиеся характерно карельскими признак погребального обряда, такие как каменные вымостки над могилами и деревянные срубы (рамы), имеются лишь в нескольких могилах (табл. V).
В итоге нами выявлены две большие, различающиеся по погребальному обряду группы могил: 1 – могилы периода расцвета карельской средневековой культуры, делящиеся на три более дробные группы, и 2 – могилы без погребального инвентаря или содержащие лишь обломки гончарных сосудов. Для последних характерно также наличие в могилах углей и золы, реже керамики. Иногда над ними прослеживаются обгоревшие камни.
Pulsuz fraqment bitdi.