Kitabı oxu: «7 интервью о научной журналистике»

Şrift:

Ответственный редактор

доктор филологических наук, профессор Е. Л. Вартанова


© Гуреева А. Н., сост., 2016

© Факультет журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова, 2016

От составителей

Научная журналистика – это журналистика профессионалов высочайшего уровня. Подготовка к интервью с ученым требует от журналиста вовлеченности в материал, владения темой научных исследований, но сам журналистский текст должен быть ясен, доступен и понятен аудитории. Задача не из легких…

Герои этой книги – мэтры российской научной журналистики. У каждого из них свой творческий путь: одни пришли в научную журналистику из узкого научного направления, другие увлеклись наукой, уже состоявшись как журналисты. Но их всех объединяет не только любовь к науке, но и умение писать о ней ярко и интересно, постоянное стремление к познанию мира и желание поделиться этими знаниями с читателем, зрителем, слушателем. Каждый из них сам по себе уникальный собеседник.

Летчик-космонавт, Герой России и профессор факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова Юрий Батурин; астрофизик и журналист, главный редактор газеты «Троицкий вариант» Борис Штерн; главный редактор журнала «Химия и жизнь», член Европейской ассоциации научных журналистов Любовь Стрельникова; президент Российской ассоциации научных журналистов, научный обозреватель газеты «Московская правда» Виола Егикова; заместитель главного редактора «Независимой газеты», ответственный редактор приложения «НГ-Наука» Андрей Ваганов; научный журналист, писатель и драматург Владимир Губарев; редактор портала «Научная Россия» Нодар Лахути.

Главное в науке – это стремление постоянно задавать вопросы, искать на них ответы и вновь задавать вопросы. Научная журналистика как раз и приучает читателя, слушателя, зрителя к непрерывному поиску ответов на вечные вопросы, которыми задается человек.

Интервью записаны в студенческой студии факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова. Они также доступны в мультимедийном формате на портале «Лаборатории научной журналистики» – www.sciencemedialab.ru.

Юрий Батурин


Юрий Батурин – профессор факультета журналистики Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова, член-корреспондент Российской академии наук, летчик-космонавт России (выполнил два космических полета: на орбитальный комплекс «Мир» – 1998 г. и на Международную космическую станцию -2001 г.), Герой России.

Один из создателей (в соавторстве с М. А. Федотовым и В. Л. Энтиным) первого в СССР Закона о свободе печати (1990) и действующего Закона РФ «О средствах массовой информации» (1992).

Колумнист «Комсомольской правды» и постоянный консультант информационно-аналитической программы «Итоги» («1-й канал», 1992–1993), секретарь Союза журналистов России (2008–2016), директор Института истории естествознания и техники имени С. И. Вавилова РАН (2010–2015).

Лауреат журналистских премий; премии правительства России в области печатных средств массовой информации (2009).


– Юрий Михайлович, расскажите, как Вы пришли в научную журналистику.

– Очень просто. Сначала я стал ученым, и только потом – журналистом. Но я пришел не в научную журналистику, она появилась в поле моего зрения позже. Моя журналистская деятельность охватывает небольшой круг тем, в которых я компетентен, и в их числе – научная журналистика.


– Как по-Вашему, чем научная журналистика отличается от других тематических видов журналистики?

– Научная журналистика, прежде всего, коренным образом отличается от журналистики многопрофильной, всеядной, и кроме того, – от журналистики с узкой тематической компетенцией.

И в теории, и в практике журналистики всегда существовала некая состязательность специализации и универсализации журналиста. Когда я учился и готовился стать журналистом, доминировала тенденция специализации, и я до сих пор считаю ее верной. Специализация означает, что журналист пишет об экономике, либо о политике, либо о спорте или – о науке. И старается узнать в выбранной области все больше и больше. Были журналисты, добивавшиеся в своей специализации таких высот, что министерства приглашали их выступить экспертами по тому или иному вопросу, не подозревая, что у них нет профильного образования.

В последнее время, мне кажется, превалирует тенденция универсализации. Она предполагает, что журналист должен уметь писать обо всем: бросили его на спорт – пишет о спорте, бросили на экономику – значит, об экономике. Обосновывается это тем, что массовый зритель или читатель все равно не разбирается в проблемах, про которые ему рассказывают, а мнением немногих специалистов можно пренебречь.

Да, каждый отдельный журналист может пренебречь немногими специалистами. Но все вместе они пренебрегать специалистами не могут, потому что аудитория – это набор специалистов в разных областях.

Профессионал в какой-то конкретной сфере, когда читает о ней статью в газете, отмечает большое количество ошибок. А журналисты пишут обо всем. Следовательно, все напечатанное в газетах в чем-то неверно. Сегодня многие журналисты лишь приблизительно знают, о чем говорят. Научный журналист себе такого позволить не имеет права, если, конечно, хочет и дальше оставаться научным журналистом.

Конечно, и для специализации, и для универсализации есть аргументы «за» и «против». Специализация хороша, потому что знаешь, о чем пишешь. Плоха – потому что изданию требуется больше журналистов и, соответственно, затраты выше. Универсализация хороша, потому что от журналиста больше проку, плоха – потому что ошибок много. И так далее.

Но меня подобные рассуждения не устраивают. Давайте рассуждать как журналисты, понимающие толк в науке.

Изначально я – физик, и приведенный в качестве примера подход для меня выглядит, скажем, подобно утверждению, что «тепло – это хорошо, а холодно – это плохо». Смотря для чего. Отдыхать и купаться, естественно, лучше, когда тепло, а хранить продукты лучше все же в холодильнике.

С точки зрения физика (и научного журналиста) ситуация выглядит следующим образом.

Если журналист одинаково легко берется писать о светской жизни, науке, спорте, политике и экономике, то он движется к более вероятному, требующему малых затрат, т. е. хуже и хуже организованному состоянию.

И это, между прочим, соответствует закону природы – закону возрастания энтропии, беспорядка. Любая система стремится переходить от упорядоченного, т. е. менее вероятного состояния, к неупорядоченному, реализуемому большим числом способов, более вероятному состоянию, которое ведет прямиком к деградации. Превращая свою информацию с ошибками в массовую, журналист и общество подталкивает к более вероятному состоянию, в сторону дезорганизации.

Чтобы противостоять деградации, требуется напряжение сил и ума. Не у всех хватает упорства, желания работать больше других. И тогда, с удовольствием подчиняясь принципу наименьшего действия, в конце пути журналист приходит к представлению, что может абсолютно все.

Мне такой путь кажется неправильным, хотя и перспективным для каждого отдельного журналиста, потому что со временем он начинает знать все меньше о все большем, пока не достигает идеального состояния – «ничегонезнания» обо всем. С такой позиции, действительно, очень удобно писать, о чем захочешь.

Уже сама постановка вашего вопроса: «Чем отличается научная журналистика от других тематических направлений?», – говорит о том, что вы неявно исходите из того, что специализация, если и не очень популярна среди журналистов, то по крайней мере, не исчезла совсем.

В научной журналистике существует удивительный парадокс: тот, кто специализируется на ней, должен быть универсалом в науке, что само по себе очень трудно, потому что в науке много всяких областей, направлений и разделов. Скажем, математики, которые занимаются теорией чисел, уже не понимают математиков, которые занимаются, скажем, топологией. У каждой области знания свой язык, свои формы представления, способы доказательства. А если вспомнить, что научному журналисту приходится иметь дело и с математикой, и с химией, и с биологией, и с географией – и всем, чем угодно, то получается, что он должен быть универсалом, хотя любой ученый специализируется так же, как и журналист. И вот в условиях этого парадокса – «быть универсалом среди специалистов» – и приходится работать научному журналисту. Быть переводчиком со всех научных жаргонов и наречий на общепонятный литературный язык. Поле его деятельности необъятно. Чем больше он работает, тем лучше понимает, что живет в мире незнаемого. Пожалуй, больше ни в одной журналистской специализации таких трудных условий нет. Научная журналистика – это вызов, и не каждый журналист в состоянии его принять.

Сейчас в МГУ читаются межфакультетские лекции, и на факультете журналистики тоже, в том числе и по научной журналистике, для студентов других факультетов. Мне приходилось читать эти лекции. Я видел там студентов с разных факультетов, интерес у них большой. Если половина из тех, кто пришел, станет научными журналистами, мы очень скоро обеспечим потребность страны в этой категории журналистов.

– Как Вы считаете, кому и зачем нужна научная журналистика?

– Прежде всего, научная журналистика нужна обществу, государству. Научная журналистика нужна науке. Научная журналистика нужна журналистам и журналистике. Научная журналистика нужна студентам и школьникам, хотя бы потому, что научная журналистика повышает общий уровень грамотности людей, и это очень выгодно и обществу, и государству, а также это выгодно и науке, потому что научная журналистика тем самым вовлекает в науку молодежь – школьников, студентов. Это важно обществу и потому, что общество понимает, на что идут налоги, которые платят люди. А кто, кроме научных журналистов объяснит просто и доступно, на что потрачены деньги налогоплательщиков? Таким образом, цель научных журналистов – просвещение аудитории и вовлечение молодежи в науку, а миссия – дать человеку больший выбор занятий, то есть большую свободу.


– А как изменилась научная журналистика за последние 20 лет?

– Вас интересуют только двадцать последних лет? (Наверное, для вас это большой срок, сравнимый с продолжительностью вашей жизни). Но это примерно то же самое, что спросить: «Видите, река текла, потом почти пересохла и превратилась в ручеек. Скажите, пожалуйста, каковы перспективы у этого ручейка?» Что ж, оставим образ полноводной реки за рамками разговора, потому что рекой научная журналистика была много ранее. Двадцать лет назад научная журналистика уже стала ручейком. Вот если бы вы спросили про полвека и поболее, там история уже другая. Научная журналистика была очень развита, научно-популярные книги издавались немыслимыми сегодня тиражами, практически во всех газетах, на телевидении, на радио были научные программы, потом это все рухнуло. Теперь мы можем поговорить, конечно, о перспективах ручейка: что было два десятилетия назад и что мы видим сейчас. Но констатация довольно грустная: за двадцать лет ручеек научной журналистики стал поуже и помельче. Но зато вокруг него появилось огромное количество околонаучных течений: лженаука, псевдонаука, паранаука и так далее. Околонаучные течения готовы затопить журналистику. Эта тенденция опасна как для научной журналистики, так и для журналистики в целом.


– Как Вы считаете, есть ли сейчас в современной научной журналистике какие-то проблемы?

– Сколько угодно! Первая из них: научная журналистика, как мы говорили, давно уже отнюдь не мощный поток популярной информации, в котором каждый может найти интересный для него материал. А главная проблема научной журналистики состоит в том, что государство считает, будто оно обойдется без научной журналистики (что, впрочем, естественно, поскольку оно собирается обходиться и без науки). Существует и множество иных проблем.

Кстати, такой ответ свидетельствует просто о низком образовательном уровне студента. Такого не должно быть.

Любой журналист, тем более занимающийся наукой, должен понимать смысл слов, которые пишет и произносит и, следовательно, должен научиться работать со словарями, проверять себя. Проверять все: даты, имена, термины… Вы удивитесь, как много неправильного окажется в первом варианте вашего текста. Проверяйте даже вроде бы очевидное. Журналистика без проверки – как человеческий организм без иммунной системы. Сведения необходимо уточнять – это азы профессии. Но в наше время что-то изменилось, и в журналистике диагносцирован иммунодефицит. Журналист с пониженным профессиональным иммунитетом не может работать научным журналистом.

Хорошим научным журналистом может стать тот, кто:

• имеет образование и опыт практической работы;

• не боится (не ленится) трудиться;

• любит учиться (все время!).

Сегодня значительный сектор журналистики составляют те, кто более не добывает новости, не создает оригинальные материалы, а всего лишь рыскает по Интернету в поисках чужой информации, из которой, как в миксере, сбивает свои публикации. Появился даже термин «чурналистика» (churnalism), «миксерная журналистика», суть которой – вторичная переработка чужих непроверенных материалов. Ученый всегда работает с первоисточниками. То же должен делать научный журналист.

Если в вашем лексиконе появились слова «официальная наука» и «независимые эксперты», серьезно подумайте о смене журналистской специализации на более простую – идите, например, в ресторанные критики.

Постарайтесь понять, каким видят мир ученые, в отличие, например, от поэтов. И убедитесь, что в научном ответе не меньше красоты и поэзии, чем в стихах.

Задавайте себе вопросы. В чем смысл работы научного журналиста? Он должен стать немножко ученым, научиться думать как ученый. А ученым всегда движет любознательность. Он ищет ответы на вопросы, которые ставит перед собой. Начните задавать себе вопросы, любые. Тренируйтесь, спрашивайте себя: почему небо голубое? почему река течет извилисто? почему радуга появляется после дождя? Почему снег искрится? Любое явление пытайтесь объяснить, будете ли об этом писать или просто обсуждаете с друзьями, задавайте себе вопросы, а потом спрашивайте и спрашивайте у специалистов.

А самое главное – ничего не бойтесь, за исключением единственного: как бы не испортить свою журналистскую репутацию. Вот и все.

Андрей Ваганов


Андрей Ваганов – заместитель главного редактора «Независимой газеты», ответственный редактор приложения «НГ-Наука». Заведующий отделом научно-технической информации «Инженерной газеты» (1991–1993), научный обозреватель отдела «Общество» в «Независимой газете» (19931997).

Автор статей, опубликованных в журналах: «Электрохимия», «Химия и жизнь», «Знание – сила», «Наука и жизнь», «Мир психологии», «Науковедение», «Философские науки», «Компьютерра», «Пушкин» и др.

Автор книг: «Миф. Технология. Наука» (2000), «Диалоги о научно-технической политике» (2001), «Технологичная культура» (2008), «Дети Парацельса» (2011), «Жанр, который мы потеряли: Очерк истории отечественной научно-популярной литературы» (2012), «Спираль жанра» (2014), «Наука – это то, чего не может быть: Сборник интервью ученых» (2016).

Лауреат премии Союза журналистов России (2001), Литературной премии имени Александра Беляева (2013), Международного конкурса деловой журналистики «Ргезззвание» в номинации «Наука и жизнь» (2016).


– Как Вы пришли в научную журналистику?

– Кривым путем. Закончил Московский Энергетический институт по специальности «Теплофизика», 7 лет отработал в конструкторском бюро, а в 1989 году, работая в этом бюро, еще и учился в школе-студии научной журналистики при журнале «Химия и жизнь». Прочитал в газете «Московский комсомолец» объявление о наборе в эту студию, попробовал туда поступить. Кстати, конкурс там был около 40 человек на место, как ни странно. После того, как перестал существовать Советский Союз, перестало существовать и конструкторское бюро, где я работал, я как-то неожиданно так, плавно перетек в научную журналистику. Ну и так пошло, пошло, пошло, и 2 года продолжалась эта учеба, и именно там мне предложили сначала в одну газету перейти работать, а потом уже, через некоторое время я сам, по собственной инициативе, попробовал попасть в «Независимую газету», и меня приняли. С самого начала это была именно специализация «Научная журналистика».


– А чем научная журналистика отличается от других тематических видов журналистики?

– Знаете, каждый кулик свое болото хвалит. Я считаю, что научная журналистика – это высший пилотаж по сравнению с другими видами журналистики, даже в сравнении с политической. Отличается она многими вещами, и стилистическими, и идеологическими, и так далее. Но, прежде всего, она отличается тем, что люди, которые занимаются научной журналистикой, имеют некоторое базовое, не журналистское, специальное образование: литературоведы, философы, психологи, медики, физики, биологи. Видимо, так эти естественно-научные и гуманитарные фундаментальные специальности выстраивают мозги, что человек после этого может более или мене свободно ориентироваться и работать в самых разных сферах деятельности. Есть книжка такая, Виталия Третьякова, «Как стать знаменитым журналистом», там замечательный афоризм приведен: «Если собрать 10 авиаконструкторов, они помыкаются какое-то время, но газету сделать сумеют. Если собрать 10 выдающихся журналистов, сколько бы они не мыкались, самолет сконструировать они не смогут». Мне кажется, в устройстве мозгов дело, извините за метафору такую. Научный журналист все время ищет некую иерархию, так его мозг устроен, мне кажется. И тексты более логичные получаются.

Научная журналистика – это высший пилотаж по сравнению с другими видами журналистики, даже в сравнении с политической.

– Какова цель у научной журналистики? Кому она сегодня нужна и зачем?

– Это глобальный вопрос, конечно. Я вам глобально и отвечу. Видимо, где-то в мозгу у человека есть такое свойство, как любопытство. Он хочет все время окружающий мир привести в некую систему. Научная журналистика, популяризация науки помогают человеку такую систему образов, систему отношения к миру выстроить. Это, мне кажется, глобальная задача. А прикладная задача во всем мире – привлечь лучшие мозги к занятию наукой. Как бы мы хотели или не хотели, мы живем в мире, который создан наукой, в техногенном мире, в насквозь технологизированном мире. Вы на планете Земля не найдете уже ни одной точки пространства, где бы не было заметно влияние человека. Даже в крови у пингвинов в Антарктиде находят химические вещества, которые производят в Европе. Весь мир – это мир технологий. Поэтому, конечно, очень желательно привлечь молодые мозги в эту сферу, чтобы развиваться дальше.


– Технологии как-то повлияли на научную журналистику? Изменилась ли она за последние 20 лет? И как изменилась?

– В прикладном смысле – конечно изменилась. Стали, например, доступны совершенно маленькие, комфортные и незаметные диктофоны. Их положил в карман, включил – и ты можешь собеседника не предупреждать. Хотя это даже по закону не положено, но тем не менее. Был такой замечательный отечественный научный журналист, научный писатель – Карл Ефимович Левитин, у него есть книга «Научная журналистика как составная часть знаний и умений любого ученого» (Москва, 2012). В ней он дает психологические портреты типичного ученого и типичного научного журналиста. И научный журналист у Карла Левитина сравнивается со шпионом. И действительно, его картинка работы научного журналиста очень похожа на ту, как ведет аналитическую работу разведслужба. Научный журналист – это человек, который ведет аналитическую работу. Ну, я так себе это представляю.


– Есть ли сейчас какие-то проблемы в научной журналистике?

– Проблемы – «зачем?» и «для кого?». На мой взгляд, это главная проблема, особенно – для России. Посмотрите – во всех законах, указах Президента, постановлениях Правительства в последнее время обязательно фигурирует строчка о популяризации науки, то есть это такой государственный поворот в сторону популяризации науки произошел. При этом мы с вами видим, что уровень знаний, подготовки специалистов резко упал. Мне иногда приходится проводить семинары по научной журналистике в различных вузах, и мне как-то забавно наблюдать, что я и студенты – это как люди с разных планет. Я им начинаю говорить про фильм «9 дней одного года», и никто из них этой картины не смотрел и даже не слышал про такую. Братьев Стругацких уже вообще никто не читает, но слышали, по крайней мере. И так далее. Вот это главная проблема в России: научная популяризация, на мой взгляд, сейчас в основном выполняет развлекательную функцию. А зачем это нужно людям? Развлечься. Различные формы популяризации придумываются, но это не выливается, как мы с вами чувствуем, в какое-то качественное улучшение нашей жизни.


– Есть ли сейчас спрос на профессию научного журналиста?

– Судя по всему, какой-то спрос есть, потому что есть государственный заказ. Я недаром упомянул все эти постановления правительства – худо-бедно этим постановлениям пытаются как-то следовать. Поэтому при многих научных институтах, практически при всех вузах созданы группы, которые пытаются заниматься продвижением достижений своих сотрудников, своих исследователей. Туда нужны люди. Потом, гигантская сфера возникла – это научная интернет-журналистика. Русские научно-популярные сайты очень хороши. Их, может быть, не такое гигантское количество, как западных, но то, что есть – это замечательные русскоязычные сайты, связанные с наукой: Элементы. ру, Антропогенез. ру и так далее, их достаточно много. Поэтому, спрос то есть, но какая польза от этого обществу? Я пока что, кроме того, чтобы развлекать публику, особой пользы не вижу.


– Вот Вы сказали, что в научную журналистику идут скорее люди с образованием биолог, химик, и так далее. Но все равно они должны иметь какие-то качества и навыки, чтобы хорошо писать научные тексты, чтобы стать научным журналистом. Какие это должны быть навыки?

– Это как мама с папой постарались. Научить человека писать нельзя. Можно показать какие-то приемы, какие-то шаблоны – это да, это существует. Я вспоминаю свои два года, когда я обучался в этой школе-студии научной журналистики в журнале «Химия и жизнь». Там не столько нас учили писать тексты, сколько просто погрузили в научную среду. Хотя, конечно, и показывали какие-то азы профессии. В этой редакции занятия проходили по вечерам. Я там познакомился с покойным ныне академиком Петряновым-Соколовым, например. Много бардов приходило, пели. Функция скорее была такая, чтобы погрузить в эту среду. А уже создавать тексты – я больше чем уверен, за две недели можно понять, получится ли из человека журналист, умеет он писать или нет. Необязательно научный журналист. Но для того, чтобы это понять, на факультете журналистики нужно делать как можно больше текстов. Все-таки, несмотря на телевидение, на Интернет, в основе всего лежит текст. Если ты сможешь изложить свою мысль на бумаге – то тогда ты можешь заниматься и телевидением, и интернет-журналистикой, и чем хочешь.

А прикладная задача научной журналистики во всем мире – привлечь лучшие мозги к занятию наукой. Как бы мы хотели или не хотели, мы живем в мире, который создан наукой, в техногенном мире, в насквозь технологизированном мире. Вы на планете Земля не найдете уже ни одной точки пространства, где бы не было заметно влияние человека. Даже в крови у пингвинов в Антарктиде находят химические вещества, которые производят в Европе. Весь мир – это мир технологий. Поэтому, конечно, очень желательно привлечь молодые мозги в эту сферу, чтобы развиваться дальше.

– Как Вы считаете, каковы сейчас карьерные возможности у научных журналистов? Чем они вообще могут заниматься?

Владимир Губарев


Владимир Губарев – научный журналист и редактор («Комсомольская правда», «Правда»), телеведущий (цикл передач «Реальная фантастика», канал «Культура»), писатель, драматург.

В соавторстве с В. А. Аграновским, Д. А. Биленкиным, Я. К. Головановым, В. Комаровым и художником П. Л. Буниным под коллективным псевдонимом Павел Багряк публиковал фантастическую прозу.

Автор всемирно известной пьесы «Саркофаг», написанной под впечатлением от Чернобыльской аварии. В. С. Губарев был первым журналистом, оказавшимся на месте трагедии. В Великобритании пьеса отмечена театральной премией имени Лоуренса Оливье.

Лауреат Государственной премии СССР, премии Ленинского комсомола, премий Союза журналистов и Союза писателей СССР, Академии наук СССР и России, а также множества зарубежных премий.


– Как Вы пришли в научную журналистику?

– Вопрос простой, но ответ будет сложный. Вот вы догадываетесь, в какую эпоху мы живем? Мы живем в космическую эпоху. А я пришел в научную журналистику, когда заканчивалось то время, которое называется «до нашей эры» и пришла новая эра – космическая. Это был переломный момент, и журналистика казалась тогда бессильной, потому что не было профессионалов, которые могли бы писать о космосе, о ядерных вещах, о том переломе в истории цивилизации, о принципиальных направлениях в обществе, которые начали развиваться после 1957 года. И вот тогда было принято мудрое решение – бросить в журналистику специалистов. А как их найти? Очень просто. Посмотрели, кто пишет стихи, рассказы, очерки. И вот нас набралось 15 человек. Мы все кончали технические вузы, а поскольку жили на стипендию, не гнушались литературной подработкой: писали стихи, рассказы, и это баловство привело к тому, что наши публикации появились в «Юности», «Московском комсомольце» и других изданий. Будучи студентом, я ездил каждый год на целину (даже первая правительственная награда у меня за освоение целины) и писал какие-то очерки, которые печатались в «Московском комсомольце». Кроме этого, я писал стихи. Мы читали свои стихи со сцены, выступали в том числе и в Политехническом, в других залах. И однажды меня попросили помочь, пойти в газету и помочь журналистам в освещении космической темы. Дело в том, что практически у нас у всех была первая форма допуска, это допуск к секретным работам, к которым относилась и космическая техника, и ядерная техника. Я работал в одном закрытом институте. На целый год несколько человек отправили в газету – в «Комсомольскую правду» для того, чтобы помочь с освещением космоса. Помню, как я встречал из космоса собачку Чернушку, но она не долетела до земли, погибла.

Это было 1 декабря 1959 года. Второй пуск был неудачный – это было 24 декабря, и собачка Жулька упала в тайге, ее Сергей Павлович Королев приказал доставить, найти этот корабль до того, как он будет взорван. Специально делали, чтобы корабли взрывались, если они упадут на территорию другого государства. В общем, у нас была эпопея, но в итоге мы эту собачку вытащили. Я даже потом сделал фильм такой «Корабль-пришелец». Почему такое название? Потому что Георгий Гречко, будучи инженером, летал туда, и когда он докладывал Королеву, что нашли и доставили эту собачку, то спросил: «Что отвечать, если будут спрашивать, куда мы летали, что мы делали в тайге?» Королев ответил: «Да скажите, что вы искали корабль-пришелец!» Вот с тех пор и пошла такая легенда.

В общем, начинался космос, нужны были специалисты. И многие многие ученые пришли в журналистику на год, а остались навсегда. Среди блестящих журналистов того времени были такие, как Слава Голованов, Боря Коновалов, Дима Биленкин, Леня Репин, которые кроме этого были и прекрасными писателями. Вот так мы к научной журналистике и «прикипели» – мы создавали новую газету. В «Комсомолке» был молодой коллектив, мы делали эту газету (тогда начинался космос по-настоящему, с полетами, с Гагариным и т. д.), которая была одной из самых крупных и интересных газет в течение 10 лет. Там работали Вася Песков и Юра Рост – целая плеяда блестящих журналистов. Ну, во-первых, это интересно – раз, а во-вторых, мы попали, конечно, в перелом эпох, когда интерес к космосу был феноменальный, когда знали всех, кто пишет о космосе и кто с ним связан, и это время во многом определило лицо научной журналистики нашей страны. Хотя я должен сказать, что до начала 60-х годов было две школы научной журналистики. Это была школа Михаила Васильевича Хвастунова, он же Васильев, он же редактор «Комсомольской правды» по науке. А вторая школа была Болховитинова, в которой начинали Остроумов и Владимир Орлов – они создали «Науку и жизнь» в том виде, в котором журнал выходит до сегодняшнего дня. И если говорить о «Комсомольской правде» начала 60-х годов, из нее позже многие журналисты перешли в «Известия».

Я считаю, что научная журналистика в нашей стране появилась благодаря полету Гагарина, благодаря ядерным исследованиям, благодаря огромному интересу общества к науке. Об ученых и их достижениях не только писали в газетах, но снимали художественные фильмы, ставили спектакли. Это просто было всем интересно. У меня нет профессионального журналистского образования. Я в МГУ не учился, правда, потом читал лекции и участвовал в защите кандидатской и докторской диссертаций, связанных с журналистикой, но у меня нет журналистского образования, и как мне кажется, уже поздно его получать.

Я считаю, что научная журналистика в нашей стране появилась благодаря полету Гагарина, благодаря ядерным исследованиям, благодаря огромному интересу общества к науке. Об ученых и их достижениях не только писали в газетах, но и снимали художественные фильмы, ставили спектакли. это просто было всем интересно.

– А как Вы считаете, чем научная журналистика отличается от других тематических видов журналистики?

– Вы знаете, вообще-то, журналистика очень трудная профессия, очень сложная и очень обманчивая. Я выступал во всех жанрах и думаю, что владею всеми жанрами журналистки от информации в семь строк до больших очерков. Но научная журналистика имеет много особенностей. Обычно журналист как бы застывает, став ремесленником, ведь у нас же ремесло и мы должны быть ремесленниками: научившись что-то делать, о чем-то писать, он чаще всего застывает на этом уровне. В научной журналистике это невозможно. Раньше я не мог этого доказать, а сейчас могу очень просто: в 196364 годах я занимался генетикой. Горжусь тем, что в «Комсомольской правде» появился первый материал с критикой Лысенко, небольшая такая заметка, и с него начался весь вал материалов по борьбе с лысенковщиной. Это подтверждает Николай Петрович Дубинин в своей книжке (прим.: Николай Петрович Дубинин – один из выдающихся генетиков нашего времени). Вот тогда в 1963-64 годах мы с ним написали книжку – «Нить жизни. Очерки о генетике». Это была первая книжка после «лысенковщины» и против Лысенко, она вышла в очень странном издательстве под названием «Атомиздат», потому что в другом издательстве ее бы не пропустили, и выдержала много изданий большим тиражом. И даже в МГУ она была учебным пособием на факультете биологии, и я там выступал несколько раз. И Дубинин даже говорил: «Давай, мы книгу засчитаем как твою диссертацию». Но я сказал: «Нет, это не наука». Я после этого не занимался генетикой в силу ряда причин, хотя мы дружили с Николаем Петровичем до конца его жизни. Вот недавно был российско-белорусский форум, и я услышал выступление одного генетика, директора института биологии, который создавал как раз Дубинин. Я поехал к нему, и мы говорили с Янковским, членом-корреспондентом РАН, мы с ним говорили о генетике, и вдруг я понял, насколько отстал, насколько я не понимаю, что происходит, потому что я этим давно не занимался. Генетика той поры и сегодняшняя генетика – это небо и земля. После разговора с Янковским я сел за книжки и начал разбираться, в чем дело, что происходит, и конечно же – дистанция огромнейшая, приблизительно такая же, как между Луной и полетом человека на Луну. Представьте, что когда-то я влюблялся в молодости, сидели мы на лавочке с любимой и смотрели на Луну, и она казалась прекрасной, такой красивой, недостижимой, загадочной. А сейчас-то я смотрю на Луну иначе, потому что я видел, как по ней наши луноходы бегают, как Армстронг ходил по Луне и еще десяток человек после него. Я к ней уже иначе отношусь, чем я относился к ней в молодости. Это гигантская дистанция в наших взглядах. Это присуще только одной области, только научной журналистике. Вообще-то, представьте, что такое научная журналистика на секунду. Вы знаете, чем человек отличается от свиньи? Самое главное отличие в том, что свинья никогда не смотрит наверх. Человек иногда поднимает голову и смотрит на звезды, свинья этого никогда не делает. Давайте взглянем в ночное небо. Галактики, вселенные, о которых мы не подозреваем. Это же страшно интересно. А самое главное, это возвышает человека – вселенная и звезды. Теперь давайте посмотрим назад. Каждый год совершаются феноменальные открытия. Вот сегодня утром я читал о динозаврах, которые жили 200 млн. лет тому назад, и вдруг выясняется, что это была, в общем-то, цивилизация. Выясняется, что динозавры, которые летали, были весом в две тонны. Это означает, что была другая плотность атмосферы, другой мир, другая цивилизация. Это было на нашей земле всего лишь каких-то 300 млн. лет назад. Научная журналистика не позволяет остановиться. Если ты остановишься, как я остановился с генетикой, значит, ты можешь пропасть навсегда. И это определяет очень много в отношении к жизни. Я должен вам сказать, что самое интересное в жизни – это понимать, в каком мире мы живем. Мы живем в феноменальном мире, который бесконечен смотришь ли ты в будущее или оглядываешься назад. И вот это представление о мире дает именно научная журналистика. И честно могу сказать: я встречался с тысячами людей самых разных профессий, ведь я все-таки в некоторой степени драматург, шесть пьес написал и все они поставлены, а одна поставлена почти во всех странах, где есть театр, я имею в виду пьесу «Саркофаг». Есть мир кино, телевидения, они тоже интересны, но мир науки, мир ученых – это единственный мир, который расширяет твой разум до бесконечности.


– А какие цели у научной журналистики? Кому и зачем она нужна?

– Вообще я должен сказать, что человек в 21 веке должен стоять на двух китах. Первый кит – это литература. Все, что у нас сейчас происходит в школе – безобразие, нужно больше уроков литературы, потому что человека воспитывает классика и классическая мировая литература. Мало кто знает, что после войны первым пунктом репарации Германии был пункт об издании в Лейпцигской типографи полных собраний сочинений Чехова, Горького, Толстого, Салтыкова-Щедрина. Изданные там книги продавались в нашей стране везде и стоили недорого. Я мог купить, будучи студентом, любую книгу. И любой другой студент мог купить. Человек формируется прежде всего на классической мировой литературе. Все остальное – прилагательное. Человек обязательно должен знать литературу, тогда он взрослеет душой. Второй кит – разум, который дает только наука, больше ничего. И это позор, если мы знаем проспект Вернадского, но не знаем кто такой Вернадский? Владимир Иванович – один из величайших ученых двадцатого века, человек философски подходивший к жизни. Нужно обязательно знать, кто такие были Келдыш, Королев, Александров, Ландау, множество других замечательных ученых – это элита. Это те люди, которые развивают общество, цивилизацию. Все, что нас окружает – связано с достижениями науки.

Представьте, что когда-то я влюблялся в молодости, сидели мы с любимой на лавочке и смотрели на Луну, и она казалась прекрасной, такой красивой, недостижимой, загадочной. А сейчас-то я смотрю на Луну иначе, потому что я видел, как по ней наши луноходы бегают, как Армстронг ходил по Луне и еще десяток человек. Я к ней уже иначе отношусь, чем относился в молодости. Это гигантская дистанция в наших взглядах. Это присуще только одной области, только научной журналистике.

Я считаю, что 4 октября 1957 года наступила новая эпоха, новая эра – космическая. Случился качественный скачок. Изменилось все в этом мире, абсолютно все. Когда Юрий Гагарин готовился к полету, все думали, что человек сойдет с ума, когда поднимется над нашей планетой, он не сможет там летать. Многие ученые в этом были убеждены, и в этом также был подвиг Гагарина – он смог. Космос изменил всю нашу психологию.

– Так все-таки есть ли спрос на эту профессию?

– Ну я не знаю. У меня был прекрасный отдел в «Комсомольской правде», один из лучших в научной журналистике. Там работали такие блестящие журналисты, как Голованов, Биленкин, Боднарук, Репин. У меня был один из самых мощных отделов в газете «Правда». Чтобы было понятно про отношения журналистики и науки: однажды на редколлегии зашел разговор о том, что не совсем понятный состав сотрудников в отделе науки. И я выступил: «Так, дорогие друзья. У нас во главе редакции стоит академик, у нас работает 52 доктора и кандидата наук. Остепенённых нет только в отделе науки, и пока я редактор, их там не будет». И их действительно там не было, но у меня работали писатели. Здесь должен быть очень четкий выбор, но я горжусь, что я ни в ком ни разу не ошибся. Правда, был единственный человек, которого я взял по блату.

В газете «Правда» было вакантное место и мне принесли список людей, которых можно было взять. Вдруг я вижу фамилию Гоголь. Я говорю: «Что, Николай Васильевич?» Да! И у меня работал Николай Васильевич Гоголь.

Надо понимать одну вещь, что научная журналистика – это журналистика будущего, я в этом глубоко убежден.

– А каковы карьерные возможности у научного журналиста?

– А что Вы понимаете под карьерой? Творческий или служебный аспект? Перед вами научный журналист, который начинал с сотрудника «Комсомольской правды» и закончил заместителем главного редактора. В газете «Правда» начинал с обозревателя, а закончил заместителем главного редактора. То есть, с точки зрения карьеры здесь нет проблем. С творческой точки зрения: государственные премии. Все существующие журналистские премии в Советском союзе и в России я получил, некоторые дважды. Очень была смешная история: 30 апреля обсуждается премия Союза журналистов СССР, а 29 апреля я впервые печатаю в «Комсомольской правде» полосу о мирных ядерных взрывах и на следующий день узнаю, что стал лауреатом этой премии. Но меня никогда это не интересовало, хоть и облегчало жизнь, особенно в «Правде» и «Комсомолке». Меня считали не серьезным из-за этого и иногда этим пользовались, когда возникали конфликтные ситуации. Вот был материал о Байкале. А в 1966 году было постановление, что о Байкале писать нельзя. Мне говорят: «Запомни, партийные документы не стареют. Завтра на секретариат ЦК». Ну я приезжаю, думаю, что получу очередной выговор. Идет большое совещание по судьбе Байкала, а я сижу так тихо. Создается правительственная комиссия по Байкалу и в конце Лигачев говорит, чтобы меня включили в эту комиссию. Это было блаженство, потому что мы летали на Байкал, мы буквально облазили все прибрежные зоны Байкала.

Еще в журналистике есть одна вещь: нельзя давать вытирать о себя ноги. Если один раз уступишь – все. Я очень любил иногда «поизмываться» над молодыми сотрудниками в меру своего воспитания. Понимаешь, например, что материал написан ради одного абзаца. Я беру, значит, и снимаю этот абзац. Проходит некоторое время, автор соглашается. Я его вызываю и говорю: «Что ж ты делаешь? Надо такие вещи отстаивать категорически». Что значит карьера? Это понятие смешное. Вот была газета «Правда», в которой были очень талантливые люди, лучшие люди в журналистике. Когда пошли события 1991 года, все замкнулись на прошлом. Журналист должен смотреть в будущее, все изменится и изменится совершенно не так, как мы думаем. Выдающийся физик, академик Марков опросил сто ученых: «Что будет через 20 лет с ядерной физикой?» Через двадцать лет он посмотрел эти записи. Оказалось, только один был прав. Это физик из Китая, который сказал: «Я точно знаю, что будет не так, как мы все думаем». Надо понимать одну вещь, что научная журналистика – это журналистика будущего, я в этом глубоко убежден.

– Главный источник информации для журналиста – ученый. Но общаться с учеными бывает сложно. В чем особенности общения с учеными, как завоевать у них доверие и получить нужную тебе информацию?

– Ну я уже сказал, что общаться с учеными очень легко. Если они тебе доверяют. У меня никогда не было проблем общения с учеными. Не было ни одного случая, чтобы мне кто-то отказал в интервью или беседе. Секрет прост: искренность – раз, подготовка – два. Нельзя с нахрапу бежать к ученому. Ученые – нормальные люди. Если ученый заинтересован, чтобы писали о нем, то это плохой ученый. Он, как правило, заинтересован в популяризации науки и каких-то своих идей. И ты должен с этим к нему приходить.

Не в поисках скандалов. Очень часто ученые пытаются использовать журналистов. Но и это плохие ученые. Есть какие-то стереотипы, которые легко преодолеваются. Я, например, был первым журналистом, который публиковал в нашей печати беседы с иностранными учеными. В частности, это был француз Шампанья, то же самое было с американцами. Вы не найдете ни одной строки, где я осуждал или критически относился к американцам, потому что я считал, что достижения американцев – такие же, как и наши. Вот недавно я подарил музею космонавтики два уникальных экземпляра: один из них – книга Гагарина «Дорога в космос». Книжка уникальная, единственная в мире. Американцы в свое время пытались ее у меня вытащить. Второе – у меня было два автографа Нейла Армстронга, который не давал автографы, но мне он подписал две свои фотографии, которые я отдал в музей космонавтики (куда я приглашаю сходить, потому что каждый уважающий себя, интеллигентный человек должен там побывать). Даже если власть захватят динозавры, все равно все будут помнить, что был Гагарин, что был первый спутник, что мы это начинали. Без музея космонавтики сложно представить страну, в которой мы живем.

– А какие две главные вещи, которые нужно в жизни знать?

– Первое – мир бесконечен. Второе – страшно интересно жить.

– Напоследок, могли бы Вы дать какие-то советы начинающим научным журналистам?

– Надо учиться и помнить одну вещь, что этот мир стоит на трех китах. Первый кит – любовь. Второй – душа. Третий – знание.

Виола Егикова


Виола Егикова – руководитель отдела науки газеты «Московская правда», научный обозреватель. Президент Российской ассоциации научных журналистов, вице-президент Европейского союза ассоциаций научных журналистов (EUSJA), специальный представитель EUSJA – организатор стажировок научных журналистов, координатор Программного комитета Всероссийского Фестиваля науки, представитель России в Европейской ассоциации популяризаторов науки (EUSEA).

Награждена Медалью Правительства Москвы, лауреат журналистской премии Правительства Москвы, лауреат Конкурса МГУ имени М. В. Ломоносова за лучшие научно-популярные статьи к 250-летию Московского университета.


– Расскажите, пожалуйста, как Вы пришли в научную журналистику.

– Это получилось, наверное, естественно: во-первых, я хотела работать в журналистике, а во-вторых, меня всегда интересовала наука. Кроме того, я пришла в профессию в середине 1970-х, в те годы писать о науке было в какой-то степени убежищем для человека, которому не хотелось уходить в идеологию, которая, так или иначе, довлела над СМИ.

Сегодня далеко не все могут представить, какое это было трудное время для журналистики. В наши дни у журналиста есть немало возможностей говорить с разных позиций и о политике, и об экономике, и о повседневной жизни. Сегодня при всех сложностях нашей жизни такая возможность у журналиста есть. А вот в середине 1970-х этого не было однозначно. Тогда не существовало еще электронных средств массовой информации, не было Интернета, количество издаваемых газет теле- и радиопередач оставалось ограниченным. В тех условиях журналисту, который хотел бы сохранять свои жизненные позиции и установки, было непросто. Для меня это были весьма серьезные мотивы для выбора научной журналистики.

Ну а чтобы остаться в ней, дополнительной мотивации не потребовалось. Стоит повстречаться с учеными, поговорить с ними, побывать в лабораториях, и ты понимаешь: это твоя область, это твой мир.


– А Вам довелось заниматься какой-нибудь другой журналистикой, не научной?

– Да. Начнем с того, что когда говорят о научной журналистике или любой другой сфере журналистики, в основе всегда лежит журналистика. Об этом сегодня часто забывают: в первую очередь надо быть журналистом, а уже потом ты выбираешь ту или иную специализацию. Иногда эти границы раздвигаются. В начале 1990-х, когда одна страна исчезла, появилась другая, происходило много сложных процессов, связанных с этими кардинальными переменами. Мне было тогда очень интересно заниматься политической журналистикой, я много писала в те годы о политике, была в пуле президента Бориса Ельцина, работала одно время еще и парламентским корреспондентом. Но всю эту работу постоянно совмещала со статьями о науке, потому что для меня оставить науку было уже невозможно.

Человеку всегда интересно узнавать что-то новое, узнавать, как существует и развивается этот мир. Научный журналист помогает это познать, он помогает ученому об этом рассказать, а самое главное, что есть в научной журналистике и что отличает ее от других областей журналистики, научная журналистика очень тесно связана с поиском смыслов.

– А какие основные различия между научной журналистикой и другими ее тематическими видами?

– Считается, что научная журналистика сложна. Это так. Но я бы не стала умалять трудности своих коллег, работающих в области спортивной журналистики, например: далеко не каждый журналист, пусть даже он и любит спорт, может стать хорошим спортивным журналистом. Да взять любую специализацию в журналистике: если заниматься делом всерьез и по-настоящему, это сложно.

Научную журналистику иногда путают с научной коммуникацией. Но это совершенно разные области деятельности! Коммуникатор представляет обычно какую-то научную корпорацию или бизнес-компанию. Журналист же работает на общество. Сложность научной журналистики заключается в том, что мало знать свой предмет. Научному журналисту приходится в какой-то степени работать «переводчиком»: надо уметь перевести с языка научного на язык обычного человека. О сложных вещах надо уметь говорить просто, но не упрощать, а сделать так, чтобы тема была понятна и интересна читателю, слушателю, терезрителю. Твоя задача – вникнуть и понять самому, а потом рассказать об этом так, чтобы было доступно для восприятия. Но ничего не получится, если ученому с тобой будет неинтересно разговаривать. Если ты к нему приходишь и ничего не знаешь ни о нем, ни о том, чем он занимается, никакого разговора не получается. Нужно подготовиться! Конечно, журналист обязан готовиться перед встречей во всех случаях, но, может быть, в научной журналистике это требует гораздо больше усилий.

И есть очень важная составляющая этой профессии. Как бы тебе ни казалось, что ты понял, о чем идет речь, как бы тебе ни представлялось, что интересно рассказываешь, надо обязательно показать текст ученому. Потому что можно неправильно что-то понять, допустить ошибку, и тогда весь труд, проведенная беседа из-за какого-то неточно сказанного слова или неверно сформулированного понятия пойдет насмарку. И вряд ли ученый захочет еще раз встретиться с тобой. Другое дело, что ученый может и «засушить» твой текст, сделать его неудобоваримым для читателя. Что ж, значит, надо привести аргументы, чтобы убедить ученого, и это – тоже трудности нашей профессии. Но убеждалась не раз: если ты находишь правильные слова, рассказывая о науке, ученый всегда одобрит твой текст.

Главное в науке – это неустанно задавать вопросы, искать на них ответы и снова задавать вопросы. Потому что, чем ты больше находишь ответов, тем больше возникает вопросов. Научная журналистика помогает этому – приучает читателя, слушателя, телезрителя к поиску ответов на вечные вопросы, которыми задается человек.

– А как Вы считаете, нужна ли сегодня научная журналистика и вообще, кому она нужна?

Нодар Лахути


Нодар Лахути – научный журналист, редактор портала «Научная Россия».

Редактор новостной ленты портала «Вокруг света» (2007–2012), редактор онлайн-версии «Журнала РБК» (2011–2012), корреспондент портала ПPABO.RU (2012–2013).


– Как пришли в научную журналистику?

– По случайности. Вообще я по образованию историк, учился в аспирантуре в Институте всеобщей истории. В 2006 или 2007 году меня пригласили в «Вокруг света», писать для них новости. А поскольку журнал «Вокруг света» – это научно-популярный журнал, так ноготок мой увяз и птичка пропала. Мне даже сложно выделить какой-то партикулярный момент, когда я оказался научным журналистом. Боюсь, ответ покажется несколько неопределенным, но уж какой есть.

В научной журналистике нет места намекам.

– Есть ли какая-то разница между научной журналистикой и другими направлениями журналистики?

– Я бы выделил три пункта. Во-первых, в научной журналистике нет места намекам. Это удобный прием, но в научной журналистике это не имеет смысла, это выглядит глупо и как-то неуважительно по отношению к читателю. Наука предполагает определенность.

Во-вторых, в научной журналистике особенно ярко видна разница между требованиями экономики журналистики и журналистики как таковой. Научная новость требует точности, аккуратности, полноты изложения, с одной стороны. А с другой, есть экономика редакции, которая хочет выложить новость первой. Как этот конфликт решается, зависит уже от редакции.

И третье – в отличие от любой другой журналистики, научная журналистика не создает новую информацию. Чтобы была понятна моя мысль, возьмем политическую журналистику. Вот журналист что-то разузнал и пишет об этом новость или заметку. И мы обнаруживаем, что через некоторое время этот материал сам становится историческим источником. В научной журналистике этого в принципе не может быть. Если научный журналист придумывает что-то свое, то он плохой научный журналист.


– А кому вообще нужна научная журналистика? Каковы цели, миссия научной журналистики?

– Я бы начал с того, что это интересно. Рассказывать об интересном – это миссия сама по себе. Это осмысленное занятие.

Далее я бы, наверное, сказал, что это просвещение. Ведь невежество – это страшная сила. И она зависит от человека, она не зависит от доступности информации.

К примеру, в XVIII веке крестьяне, когда Петр Первый (а потом Екатерина II) распространял картошку, ели наземную часть и получали отравления. Про то, что надо есть клубни, они просто не знали. Можно говорить о том, что они были не умные, они не знали ничего и вообще у них не было газет. Но ведь и сейчас, в XXI веке, люди боятся вакцин, хотя вакцина спасает жизнь. Люди боятся генно-модифицированных продуктов. Чего только люди не боятся и страхи эти рождаются совершенно на пустом месте – и это говорит нам о том, что проблема в человеке, в его типе восприятия.

Это очень важно, чтобы люди знали элементарные вещи, скажем, что нельзя лечить грипп антибиотиками. Казалось бы, это тоже общее место, а тем не менее, это не общее место, люди регулярно на этом спотыкаются.

Далее я бы сказал, что научная журналистика не просто расширяет кругозор читателей и зрителей, она дает им выбор – особен но когда речь идет о детях и подростках в когда они думают, кем станут, пройдя период желания стать космонавтом. И вот научная журналистика дает еще кучу вариантов того, чем еще можно было бы заняться.

Обычно об этом говорят с точки зрения государственных интересов, мол, «нам выгодно привлечь в науку людей». Но это не самое главное, главное, чтобы людям было, куда пойти, был выбор вариантов карьеры, в том числе и научной.

И наконец, последнее по порядку, но не по значению – это необходимость воспитания уважения к объективной реальности, к факту. Тому, что в народной пословице формулируется как «три женщины вместе не смогут выносить ребенка за три месяца». Придется ждать девять месяцев.

Между тем мы видим, что довольно много людей, особенно среди принимающих важные решения, склонны думать, что им подвластно все. Но это не так и мы все страдаем из-за некомпетентных решений. Вот мне кажется, что в данной обстановке это самое важное. Есть «объективная реальность», при всей условности этого понятия. А наука занимается устройством мира и рассказывает нам об этом – в том числе и о девяти месяцах, которые приходится ждать всем без исключения.

Научная журналистика требует точности, аккуратности, полноты изложения.

– Вы уже достаточно давно в профессии журналиста. Как за последние 15–20 лет изменилась профессия научного журналиста?

– Тут есть две стороны вопроса. С одной стороны, она появилась как массовая. 30 лет назад ее не было в качестве массовой. Сначала в Европе и в Америке стали об этом задумываться в 90-е годы, потом волна пошла у нас. Поэтому сложно сказать насчет 20-ти лет. Я даже не уверен, что она вообще сильно изменилась, потому что основные ее принципы: достоверность, доходчивость – остались прежними.

Да, у нас появилось гораздо больше технических средств – компьютеры, инфографика, анимация, сложные съемки. В этом смысле она изменилась, но по существу, мне кажется, все примерно то же самое.

Появилась массовость и появился некий средний слой (в профессии). Это очень хорошо, потому что отсюда вырастут яркие личности.


– Ну, возможно, появились какие-то проблемы, связанные с веком информационных технологий?

– Эта проблема, думаю, не специфична для научной журналистики. Применительно к последней проблема возросшего информационного потока в том, что людям трудно козлищ от агнцев отделить. Это главная проблема на самом деле, связанная с информационным обществом. И это повышает требования к манере общения с читателем или зрителем, это требует большей уважительности по отношению к нему.

Необходимо воспитывать уважение к объективной реальности, к факту.

– А как вы считаете, есть ли сейчас спрос на профессию научного журналиста? Стоит ли молодым журналистам, молодым ученым идти в эту профессию?

– Я думаю, что, несомненно, да и ещё раз да. Что касается спроса в чистом виде, мы видим новую экономику, которая рождается на наших глазах на достижениях науки последних лет 15–20, в первую очередь в области биотехнологий, в области космоса. Эта новая экономика требует нового подхода в распространении знаний о себе. Это очень важно. «Как рассказать людям о том, чем мы занимаемся?»

Я бы перешел к теме карьерных перспектив, потому что это тоже важно. Дело в том, что хороший научный журналист умеет много всего и за пределами собственно журналистики. Он всегда немножко аналитик, он умеет искать и впитывать информацию, делать ее яркой, он умеет ее доходчиво представить. Это очень важная вещь – доходчивость.

Поэтому научный журналист имеет перед собой много карьерных путей, даже если так получилось, что он ушел из именно этой узкой профессии. Я думаю, что это дает человеку набор компетенций, навыков, которые расширяют его возможности на рынке труда.


– А помимо этих компетенций, возможностей, навыков, какие условия нужны для того, чтобы стать хорошим научным журналистом?

– Условия человек должен создавать сам себе. Научный журналист воспитывает себя сам. Первое, что нужно журналисту – это уважение к своим источникам. Мы, очевидно, будем еще говорить о проблемах с учеными. Рассказать что-то человеку, заинтересованному в тебе, гораздо легче, чем человеку, который считает, что он пуп земли и оказывает благодеяние уже тем, что пришел и вообще захотел что-то у тебя спросить.

То же самое и с читателями. Читатели, как правило, чувствуют, как к ним относятся. Если их считают идиотами, им это закономерно не нравится. Если их считают чересчур умными, читатель тоже это чувствует и, соответственно, миссия не выполняется. Человек сделал свою работу, получил зарплату на какое-то время и все, он остался бесплодным.

Уважительность эта проявляется в добросовестности к подходу в получении информации, в ее форматировании. В первую очередь, нужно поставить себя на место человека, который будет тебя читать, слушать или смотреть. Это, казалось бы, совершенно общее место, но, тем не менее, я вижу, что очень многие этим пренебрегают.

Человек, воспитавший в себе все эти свойства, имеет шанс сделаться хорошим научным журналистом. Потому что дальше все из этого следует.


– Допустим, он сделал себя хорошим журналистом, умеет писать научные тексты, какие у него в таком случае карьерные возможности?

– Первое, что приходит на ум, это, конечно, пиар-отделы многообразных компаний и собственно научных заведений. А в развивающейся новой экономике их будет все больше. Далее, есть правительственная служба. Всегда будут такие службы, как бы они не назывались и какой бы ни был строй, государство всегда будет курировать науку, в той или иной степени. Даже в самой либеральной экономике.

Остальное выходит уже за пределы научного и околонаучного. Человек может использовать навыки, полученные им по ходу развития его в профессии для чего-то совсем другого. Например, может сделаться аналитиком, потому что он умеет быстро впитывать информацию, выстраивать ее в голове и затем доходчиво излагать. Это как иметь набор инструментов, довольно универсальный, на самом деле.


– Главным источником информации для научного журналиста являются ученые, но с учеными иногда бывает сложно найти общий язык. Как завоевать доверие ученых и добиться той информации, которая тебе нужна?

– Я опять же скажу про уважительность, и она начинается до момента первого контакта, когда вы подняли трубку, перешагнули порог, включили скайп, написали письмо, все, что угодно. Первое, что вы должны сделать, когда собираетесь говорить с ученым – это не полениться и потратить хоть немножко времени на то, чтобы познакомиться с тем, чем он занимается и с предметом, о котором вы хотите поговорить. Ну хоть бы Википедию можно почитать.

Потому что, когда ученый видит перед собой человека, который вообще не понимает, о чем идет речь, ему становится жаль потерянного времени. И он совершенно прав. Итак, первое – это подготовка.

Оговорюсь, что это общее место, это относится не только к журналистике, и надо понимать, что быть всегда готовым ко всему невозможно. Именно поэтому нужно быть готовым в последнюю секунду что-то быстро-быстро посмотреть. Опять мы возвращаемся к навыку быстрого впитывания информации – все взаимосвязано.

Второе: человек должен быть самим собой, в профессиональном смысле. А в профессиональном смысле журналист – это его читатели, его зрители, слушатели. Он должен быть не слишком умным. К примеру, научный журналист пришел в журналистику из физики и берет интервью у физика – он может пропустить массу подробностей, которые ему самому хорошо известны. Но ведь они совершенно не известны большинству его читателей. Это тоже нужно учитывать.

С другой стороны, не стоит задавать совсем глупые (или чересчур популярные) вопросы – ученому станет совсем скучно и вы рискуете получить такие же ответы. Нужно вести разговор почти на равных – ученый знает больше, поэтому он чуть более равный, так сказать, чем журналист. Тем не менее, журналист должен участвовать в разговоре, а не быть машиной, которая по списку задает вопросы. Ученые, как правило, не привыкли давать интервью и этот жанр для них труден.

Поэтому так важно, чтобы интервью имели вид именно разговора, беседы. Именно поэтому так важна подготовка, потому что вы не сможете поддерживать беседу, если ничего не знаете. Но если вы сумели человека разговорить, как собеседника, то вы имеете все шансы получить благодарный источник информации еще и на будущее.

Далее, когда вы получили эту информацию, ее надо обрабатывать очень уважительно, хотя иногда приходится резать текст, конечно. И тут нужно ставить себя на место человека, с которым вы разговаривали – представьте, каково было бы вам, если бы вашу речь вот так изменили. Скажем, бывает, что человеку приписывают совершенно не его стилистику.

Это важно, на самом деле, для ваших будущих отношений. Вам еще, может быть, не раз придется ему позвонить, попросить комментарий, какую-то экспертную оценку, взять интервью, попросить помочь организовать экскурсию, да все, что угодно.

Все это, мне кажется, описывается понятием «уважительность». Если вы ее проявляете, уважаете ученого и себя, то у вас есть все шансы наладить прекрасные отношения с ученым, который будет понимать, что он не просто встретил приятного человека, а человека, который внятно способен изложить то, чем он занимается. А ведь нам всем (почти всем) хочется рассказать, чем мы занимаемся, хочется рассказать про себя. Для ученого наука – это отчасти он сам.

Первое, что вы должны сделать, когда собираетесь говорить с ученым – это не полениться и потратить хоть немного времени на то, чтобы познакомиться с тем, чем он занимается и с предметом, о котором вы хотите поговорить. Потому что когда ученый видит перед собой человека, который вообще не понимает, о чем идет речь, ему становится жаль потерянного времени.

– Но даже если журналист сумел хорошо подготовиться к интервью с ученым, все равно останутся какие-то вещи, которые ему непонятны. Может быть, здесь уже дело за учеными. Какие у них должны быть коммуникативные навыки?

– Это сложный вопрос, потому что у меня все-таки другая профессия. И, может быть, отклоняясь немного в сторону, я скажу, что следовало бы сделать какие-то пособия или курсы для ученых. Умение разговаривать с журналистами и публикой как особый талант у кого-то есть от природы, но у большинства такого природного таланта нет.

Однако большинству навыков можно научить, как ремеслу. Как журналистов учат ремеслу, так и ученые могут научиться ремеслу общения с людьми не своего круга. И в этом смысле общение с журналистом есть большое подспорье, потому что там можно отточить эти навыки.

Как объяснить человеку, который не специалист в его области, то, чем он занимается? Почему то, чем он занимается, интересно? Почему это открытие, которое незнающему человеку кажется мелким, на самом деле важно? Почему в здании науки, в нашей огромной картине мира, вот эта «мелочь» на самом деле не мелочь, потому что она отзывается во многих других частях этой картины?

Какие специальные навыки должны быть у ученых? Наверное, как и у всех остальных, кто хочет рассказать о том, чем он занимается – как объяснить термин, как выбрать метафору… Просто нужно понимать, что есть разный уровень понимания, простите тавтологию. Что есть люди, которые мало что знают про вашу сферу. Нужно ее уметь привязать к реальности, не отрываясь от самого себя, не пытаясь механически объяснить все подряд.

В детстве у меня была книжка для младших школьников, изданная еще в начале 1950-х, называется «Рассказы о том, что тебя окружает». Собственно, там были рассказы о том, что меня окружает – о явлениях природных и не природных, зачем они и как действуют. Так вот, применительно к нашему разговору – там были места, где явно заходила речь о том, чего пятиклассник знать не может. В таких случаях авторы не пытались на пальцах объяснить то, что на пальцах объяснить довольно сложно. Они прямо говорили, что это пока тебе сложно, но ты это узнаешь в таком-то классе, когда пройдешь такой-то предмет. Мне кажется, это очень правильно.

Это тоже по части уважительного отношения к читателю и к ученому и уважительного отношения ученого к публике и к журналистам. Понимание, где пределы компетенций, где пределы возможностей людей, с которыми вы общаетесь. Умение сказать, что вот это объяснить очень нелегко или невозможно, примите это, так сказать, как «черный ящик», а мы пойдем дальше в нашем рассуждении.

Ведь всякий рассказ о науке – это всегда рассуждение, цепочка, так сказать, плотно упакованных силлогизмов.

Как журналистов учат ремеслу, так и ученые могут научиться ремеслу общения с людьми не своего круга.

– Что бы Вы, основываясь на собственном опыте, могли пожелать, посоветовать начинающему научному журналисту или просто журналисту?

– Первым делом, конечно, в голову лезут банальности, насчет добросовестности и так далее. Я бы посоветовал в первую очередь думать о том, что интересно. Это определенный психологический навык – сделать так, чтобы было интересно то, что еще 10 минут назад казалось скучным. Этому можно научиться волевым усилием, прилагая его систематически. Или так – если человек пишет о науке, он может научить себя быть любопытным.

Если же человек совсем лишен любопытства, то, быть может, ему нужно искать другую работу. На мой взгляд, это самое главное, что должно быть у научного журналиста, да и журналиста вообще, в качестве медиума, так сказать, – это любопытство, желание знать, желание разобраться, «как же оно работает, как оно устроено».

Потом уже следуют добросовестность, пресловутая уважительность, о которой я уже говорил раз 15. Честность по отношению к самому себе, понимание, где я не могу понять просто потому, что я не знаю, другое образование, например. Вот, наверное, главное, о чем бы я хотел сказать.

Любовь Стрельникова


Любовь Стрельникова – кандидат химических наук, главный редактор журнала «Химия и жизнь», член Международной ассоциации журналистов и Европейской ассоциации научных журналистов, вице-президент некоммерческого партнерства «Содействие химическому и экологическому образованию».

Создатель и главный редактор первого в России агентства научных новостей «ИнформНаука» (1999–2009). Ведущая ежедневной программы о науке «Темная материя» на радио «Маяк» (2006).

Преподаватель факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова. Создатель авторского курса для Школы-студии научной журналистики при журнале «Химия и жизнь».

Автор научно-популярной книги «Из чего все сделано? Рассказы о веществе».


– Любовь Николаевна, расскажите, пожалуйста, как Вы пришли в научную журналистику?

– Это было давно. Я по профессии – химик, закончила Менделеевский университет, тогда он, правда, назывался по-другому, а мы, студенты, называли его Менделавочкой. Пять лет после окончания института проработала исследователем, а потом линия моей жизни сделала резкий поворот и привела в журналистику. Не случайно, конечно. Склонность к исследованиям и расследованиям, к писательству преследовала меня все школьные годы и все те годы, пока я училась в институте. Это случилось больше тридцати лет назад. Я сменила профессию, но надо сказать, что мое системное естественнонаучное и техническое образование мне очень помогает. Все эти годы я верой и правдой служу этому замечательному делу под названием научная журналистика.


– А Вы когда-нибудь занимались другой журналистикой? Другим тематическим видом?

– Вы знаете, всякое деление на разные виды журналистики – это условности. Есть журналистика. Есть ремесло «журналистика», которое существует по своим законам, у которого есть свои этические нормы и правила. Все остальное можно называть как угодно в зависимости от тематического поля, в котором работает журналист, но в принципе это одна и та же журналистика. Я, конечно, не возьмусь за какую-то политическую или экономическую историю, но, в принципе, писать об обществе – никаких проблем. Хотя, если надо, смогу и про политику, и про экономику, просто потрачу на это неадекватно много времени, чтобы основательно погрузиться в тему. Мой жизненный и профессиональный опыт позволяет мне сегодня писать обо всем и в любом жанре. Однако мое любимое занятие – писать о науке и заниматься ее популяризацией в самых разных формах.


– В чем разница между научной журналистикой и другими тематическими видами журналистики?

– Разница большая. Вот лишь два существенных обстоятельства, на которые я хотела бы обратить внимание. Первое и очень важное: научная журналистика – это истинно новостная журналистика. Все, о чем пишут сегодня в газетах и журналах, показывают по телевидению, давно уже не новость: катастрофы, предательства, коррупция, подлость человеческая, алчность, воровство и прочее… Ничего в этом нового нет – это было всегда. Истинно новое знание добывает наука, а журналисты передают его обществу. В этом смысле научная журналистика самая новостная, она производит настоящие новости.

Второе важное отличие заключается в том, что научная журналистика элитарная. В каком смысле? В очень простом. Научный журналист в силу своей профессии работает и взаимодействует с научным сообществом, с лучшими его представителями. Именно они – настоящая элита общества, и быть рядом с ними, быть рядом с умными, талантливыми, мудрыми людьми, – великое счастье. В этом смысле научная журналистика, конечно, элитарная. Не говоря уже о том, что своими трудами мы удовлетворяем потребности, в первую очередь, интеллектуальной части всей читательской аудитории.


– Какая цель у научной журналистики?

– Да такая же, как и у любой журналистики: докапываться до истины в той мере, в какой позволяет сегодня наука и здравый смысл, и доносить ее до читателя.


– Как изменилась научная журналистика за последние 20 лет?

– Начнем с того, что за последние 20 лет радикально изменилась наша жизнь вообще – ее образ, ее темп, ее ценности (к сожалению). Поэтому журналистика не могла не измениться. 20 лет назад чудовищный удар столкнул научную журналистику в пропасть. Во-первых, сама российская наука, питающая научную журналистику, начала стремительное падение: рушилась система финансирования исследований, из страны уезжали яркие ученые, закрывали институты и лаборатории, профессия ученого перестала быть престижной и хорошо оплачиваемой. В российской науке начался затяжной системный кризис, который не преодолен и по сей день. И очень быстро молодежь отвернулась от науки. Во-вторых, появились желтые издания и много чего еще, чего не было в советское время. Эти издания, создаваемые по западному шаблону, производили фаст-фуд, изготовление и чтение которого не требовало умственных и интеллектуальных усилий. Возникла иллюзия, что открылось новое информационное пространство, которого не было прежде. Увы, это была всего лишь иллюзия. Так научная журналистика скатилась на обочину и как-то 20 лет там существовала. Но надо отдать должное нашим классическим журналам, таким как «Наука и жизнь», «Знание-сила», «Химия и жизнь», которые, несмотря ни на что, сохранили традиции, сохранили издание и свою читательскую аудиторию.

Однако за спадом всегда следует подъем, обычно с интервалом в 20–25 лет. И сегодня мы наблюдаем тот самый подъем в научной журналистике, который выражается не только в нарастающем вале публикаций о науке и ее героях в различных видах СМИ – электронных и классических, на телевидении и на радио. Мы видим, что популяризация науки, а научная журналистика – это один из фундаментальных инструментов популяризации, сегодня приобрела невероятное разнообразие форм. Что только сейчас не придумали, чтобы науку продвинуть: фестивали научного кино, выставки Science Art, научные кафе, публичные лекции, научные бои, новые музеи и различные Science Centers для детей, фестивали науки во всех городах. Кстати, спасибо Университету, который заложил традицию Фестиваля науки 10 лет назад и постепенно распространил ее в регионах России. В общем, невероятное какое-то разнообразие.

При чем здесь, спросите, научная журналистика? Вот это все, о чем я сейчас сказала, начинается с текста. Вообще, любой вид деятельности начинается с текста. Если деятельность направлена на популяризацию, пропаганду науки, значит, эта деятельность начинается с научно-популярного текста. А это значит, что востребованность научного журналиста сегодня становится совершенно другой.


– А сейчас, несмотря на то, что научная журналистика приобрела такое многообразие форм, есть ли у нее какие-то проблемы?

– Ха! Если нет проблем, значит нет жизни. Потому что жизнь – это постоянное преодоление проблем и препятствий. Глобальные проблемы в научной журналистике те же самые, что и в журналистике в целом. Прежде всего это – кризис доверия, я бы так сказала. Ученые со своей удивительной, необычной, закрытой для обывателя жизнью – это совершенно особая часть общества, которая живет по своим законам. В сущности, общественное мнение ученых не волнует и не интересует, у них другие критерии оценки их деятельности. Для ученых важна дискуссия внутри научного сообщества, а вовсе не за его пределами. И вот представьте, что ученого приглашают на телевидение, записывают его рассуждения и его точку зрения, потом монтируют и склеивают запись так, что меняют его посыл на противоположный в интересах драматургии передачи. Таких случаев много! Мне очень часто звонят с разных ТВ-каналов и просят порекомендовать какого-нибудь ученого для разговора на ту или иную тему. Я перестала давать контакты, потому что несколько раз по моим рекомендациям приглашали людей, и потом мои протеже были в панике от чудовищного результата взаимодействия со СМИ. Понимаете, репутация – это то, что мы зарабатываем годами тяжелым, честным, повседневным трудом, но потерять ее можно в считанные минуты. Сегодня, к сожалению, наша пресса, журналистика, зачастую работают на уничтожение репутации учёных. Редакционная политика многих изданий, формируемая владельцами СМИ, требует от журналистов скандалов, жареного, разоблачений – всего того, что противно душе ученого. Не удивительно, что многие исследователи не хотят сотрудничать со СМИ.

– И в завершении разговора, могли бы Вы, основываясь на собственном опыте, пожелать что-нибудь или посоветовать начинающим научным журналистам?

– Из собственного опыта? Много чего можно посоветовать. Вот лишь несколько рекомендаций. Молодой журналист очень часто попадает под обаяние ученого, магию его личности. Позвольте себе побыть в этом обаянии два часа, пока записываете интервью, а потом, когда вы сядете за компьютер, проверьте каждый факт, каждую дату, название, имя, потому что «великие» часто ошибаются. Обожайте, восхищайтесь, но проверяйте каждое слово, чтобы этого великого не поставить в неловкое положение. И он будет благодарен вам.

Второй мой совет чрезвычайно важен. Если вы действительно хотите делать карьеру в нашей профессии, то всегда докапывайтесь до первоисточника. Это чудовищно, когда новость, созданная на основании третьеисточника с перевранным смыслом, тиражируется и повторяется в гигантском количестве в СМИ. Электронные СМИ – отличный инструмент для распространения ложных знаний. Поэтому приучите себя докапываться до первоисточника. Первоисточник в науке – это научная статья или разговор с носителем научной информации. Доберитесь до первоисточника, до смысла, в нем заключенного, и вы будете удивлены, как часто в публикациях в СМИ этот смысл перевран и искажен. Поиск первоисточника – это необходимый навык, и это правило для журналиста.

Еще один очень важный навык – уметь концентрироваться. Невозможно создать хороший текст, если вам каждую секунду звонят. Современный человек отвлекается от своей работы из-за всех этих мессенджеров, смс, электронной почты в среднем каждые 11 минут. Это мировая статистика. Невозможно создать хороший текст в таких условиях. Только сосредоточившись, когда отключены все гаджеты, можно создать что-то путное. Нет другого способа. Просто примите на веру и начните так действовать. Чем быстрее вы этому научитесь, тем быстрее вы начнёте продвигаться в профессии.

Научный журналист – это человек любознательный, человек, который хочет получить ответ на вопросы «почему?» и «как?», который видит эти вопросы. Наука всегда начинается с вопроса и журналистика тоже. Поэтому ищите вопросы, записывайте их, работайте с ними. А еще журналист должен уметь вычленять из потока информации нечто по какому-то признаку, быть чувствительным к новому. Поставьте перед собой задачу – каждый день узнавать что-то новое. Я живу по этому принципу 30 лет. Не было ни одного дня, когда я бы не узнала что-нибудь новое в широком смысле. Каждый вечер, ложась в кровать, мысленно прокрутите прошедший день и отметьте, что нового вы узнали. И вы будете потрясены, как много нового несет вам каждый день. Как только вы понимаете, что ничего нового не узнали, вы уже не в профессии. Журналистика – профессия не для ленивых, она для любознательных, для пытливых, для азартных, для въедливых и дотошных, легких на подъем. Культивируйте в себе эти качества, и тогда вам будет уютно и комфортно в нашей профессии.

Борис Штерн


Борис Штерн – российский астрофизик и журналист, главный редактор и один из создателей газеты «Троицкий вариант», главный редактор и создатель научно-популярной газеты «Троицкий вариант – Наука» и научно-популярного сайта www.scientific.ru. Доктор физико-математических наук, ведущий научный сотрудник Института ядерных исследований РАН и Астрокосмического центра ФИАН.

Автор цикла статей с анализом индекса цитируемости российских ученых («Независимая газета», 2002–2004).


– Как Вы пришли в научную журналистику?

– Я в нее не пришел, так будет неправильно сказать. Лучше выразиться так: я физик, занимающийся популяризацией науки. А еще я главный редактор газеты, в этом смысле меня можно назвать научным журналистом. Тем не менее, я остаюсь научным работником, но пишущим. Как я дошел до такой жизни – довольно долгая история. Когда-то в перестроечные времена казалось, что надо что-то делать, и мы с коллегами решили организовать городскую газету. Редакция кипела, все научные работники были тогда граждански активными. Мы учредили газету и выпускали ее какое-то время. Далее мы передали бразды правления другим людям, более профессиональным журналистам. Сами тоже ею занимались, но уже не на полную катушку. Потом уже в 2000-х годах тоже пошло какое-то кипение, заговорили о том, что наша наука должна как-то измениться, реформироваться. Я организовал сайт под названием scientific.ru, активно бурлящий форум, где были в основном ученые, но были и чиновники, в том числе Дмитрий Ливанов, и спорили о том, как надо организовывать науку. И вот во время этого бурления я кинул клич: «Ребята, надо делать газету». Идея понравилась многим, все довольно быстро организовали, и так получился «Троицкий вариант». На самом деле у меня нет никакой квалификации журналиста. Я просто знаю, что и как примерно надо писать о науке, делаю это и как-то пытаюсь руководить этим коллективом людей, в общем-то, таких же, как и я. Меня нельзя назвать научным журналистом, но то, чем я занимаюсь, близко к этому направлению, так скажем.


– Каковы основные различия между научной журналистикой и другими тематическими видами журналистики?

– Ну конечно, журналист должен иметь очень хороший бэкграунд в науке. И лучшие научные журналисты получаются из тех, кто вначале изучал науку, нежели из тех, кто вначале изучал журналистику. От того, что часто пишут в газетах, волосы встают дыбом. Я вижу низкую квалификацию журналистов по научной части и боюсь, что в остальных областях то же самое. Есть, конечно, хорошие журналисты и мы все их знаем поименно, как правило. Наука – это первостепенное в научной журналистке, потому что предмет, о котором пишешь, нужно знать досконально, нужно изучать основы, иначе – очень тяжело.

Нужно понимать и чувствовать, что происходит.

Поэтому на приличном уровне профессия научного журналиста становится достаточно тяжелой. Но все трудности преодолимы. Учиться, учиться и еще раз учиться. Другая трудность – это хаотичность информационного фона вокруг науки. Очень много низкокачественных пресс-релизов, в которых накапливаются ошибки и искажения, много мусора, много всякой «лажи». Нужно разобраться в этом мусоре и выбрать что-то стоящее и интересное, это сложно. И та самая проблема, о которой я говорил в самом начале, проблема хорошей грамотности.

– Кому вообще нужна научная журналистика?

– Она нужна всем. Я думаю, даже телезрителю, сидящему перед экраном без особой мысли, она нужна, потому что она может формировать здравую картину мира. Даже человека, совершенно далекого от науки, она может научить отличать правильные суждения от неправильных, как ориентироваться в этом мире. Когда человек начинает понимать какие-то элементарные научные вещи, его сложнее одурачить, ему сложнее «промыть» мозги, потому что он сам формирует свои суждения. Вот в этом огромное значение научной журналистики. У нее основная миссия – просвещать. И самая главная часть этой миссии – приучать людей к тому, что существуют факты. Учить людей эти факты проверять, воспринимать и отличать ложь от истины. Это самая глубокая часть. Вообще мир наш интересен, если человека этим захватить, то через какое-то время будет уже другой человек. Самое лучшее, что может случиться с человеком, это когда он начинает думать. У научной журналистики в этом смысле есть преимущества.


– Как изменилась научная журналистика за последние 20 лет?

– В 90-е годы наука была, ученые иногда писали в популярные журналы, были отдельные люди, вроде журналистов, умеющих писать о науке, но отдельного понятия «научная журналистика» не было. Оно возникло, наверное, где-то в 2000-х. А сейчас видно, что научная журналистика развивается. В последние два года, мне кажется, это развитие еще и ускорилось. Уровень все равно пока еще низкий, но по сравнению с тем, что было, прогресс огромный.


– Какие проблемы у научной журналистики?

– Как всегда, проблема – кто будет платить за это? Это у начинающего научного журналиста. Научному журналисту не очень просто заработать деньги. Это первое. И вторая проблема – это низкий уровень образования. У большинства научных журналистов вот этого самого научного бэкграунда нет. Это личная проблема каждого конечно, но это и проблема в образовании. Где получить правильное образование вообще? Кажется, что приличные научные журналисты, как правило, окончили МГУ: физики, химики, биологи, а потом просто переквалифицировались. Есть конечно такие области в научной журналистике, для которых достаточно и школьного бэкграунда, и такой человек найдет себе хлеб. Но скажем, чтобы самостоятельно что-то написать или взять интервью, этого не достаточно. Нужно по крайней мере знать, кому позвонить, что правильно спросить, понять ответы. Это требует приличного научного уровня.


– Есть ли сегодня спрос на научных журналистов?

– Да, и он постоянно растет. И если у нас здесь ничего страшного не случится, то он будет расти и дальше.


– А какие карьерные возможности у научного журналиста, на Ваш взгляд?

– Научная журналистика у нас пока что еще не на должном уровне, и человеку придется очень тяжело. Потому что с распростертыми объятиями его мало кто будет ждать. Мне так кажется. Какие-то возможности есть и они расширяются, наиболее мобильные средства информации начинают интересоваться наукой и научные отделы в изданиях укрупняются. Видно, что растет престиж этого направления в разных СМИ, поэтому надежда есть. Говорить, что никуда не сунешься, уже нельзя, но все же тяжеловато.


– С какими трудностями сталкивается научный журналист? И какими качествами он должен обладать для успеха в этой области?

– Главная трудность начинающего научного журналиста заключается в том, что его отправят куда подальше при первой же попытке что-нибудь выяснить. Это самая распространенная трудность. Поэтому у научного журналиста должен быть хороший бэкграунд, чтобы обратиться к ученому, и тот почувствовал, что журналист в курсе хотя бы основ предмета. Нужно приобрести бэкграунд. Не обязательно обучаться по данной специальности, можно читать специализированную литературу, изучать публикации по теме, главное, нужно постоянно работать, чтобы понимать науку хотя бы поверхностно. Нужно понимать и чувствовать, что происходит. Поэтому на приличном уровне профессия научного журналиста становится достаточно тяжелой. Но все трудности преодолимы. Учиться, учиться и еще раз учиться. Другая трудность – это хаотичность информационного фона вокруг науки. Очень много низкокачественных пресс-релизов, в которых накапливаются ошибки и искажения, много мусора, много всякой «лажи». Нужно разобраться в этом мусоре и выбрать что-то стоящее и интересное, это сложно. И та самая проблема, о которой я говорил в самом начале, проблема грамотности. Вот это основные проблемы.

Общение журналиста с учеными. Проблема действительно есть и она состоит из двух частей.

Первое – это общее недоверие к журналистам. Второе – проблема общего языка. Это неумение сформулировать вопрос и понять, что тебе ответили.

– Что Вы можете сказать об особенностях общения с учеными?

– Во-первых, надо грамотно формулировать вопросы. Это самое главное. Как не быть посланным с порога – это другой вопрос. Это наиболее вероятный исход, если незнакомый ученому журналист звонит и просит что-то рассказать. Тут как попадешь, есть добрые люди, а есть уже много раз обжегшиеся. Лучше всего «заходить» с помощью коллег, которые уже имеют контакты. Вот есть клуб научных журналистов, там люди уже имеют контакты, там можно кого-то спросить, войти в компанию. Они могут просто посоветовать, к кому обратиться, порекомендовать тебя. Проблема действительно есть и она состоит из двух частей. Первое – это общее недоверие к журналистам. Второе – проблема общего языка. Это неумение сформулировать вопрос и понять, что тебе ответили.

Yaş həddi:
0+
Litresdə buraxılış tarixi:
20 iyul 2021
Yazılma tarixi:
2016
Həcm:
105 səh. 9 illustrasiyalar
Müəllif hüququ sahibi:
Факультет журналистики МГУ
Yükləmə formatı: