Kitabı oxu: «Когда любовь становится жертвой»

Name: Когда любовь становится жертвой
Author: A. Safina

Şrift:

Пролог

— Талия?

— Всё хорошо. Теперь да, — ответила она, поднимая на меня глаза. —Этот гребаный груз ответственности за «идеальные» отношения просто испарился. За одни сутки я... изменилась. Стала сильнее. И всё благодаря тебе.

Слова звучали уверенно, но в глазах всё еще дрожал испуганный зверек. Она пыталась убедить в своей стойкости вовсе не меня — а саму себя. И всё же внутри меня поднялась волна удовлетворения. Никто больше не посмеет сделать ей больно. Теперь она — моя зона ответственности. Моя добыча, которую я вырвал из лап чужих ошибок.

Я подошел к столу и сделал едва заметный жест пальцами. Она поняла без слов.

Каждый шаг давался ей с трудом, но она шла. Шла прямо в ловушку, добровольно сдаваясь на милость победителю. Когда она оказалась вплотную, я резким движением перехватил её запястье. Грубая хватка без намека на боль. Пусть знает и чувствует: я ее уже не отпущу.

— Почему ты не сказала, что собираешься встретиться с Лиамом? — мой голос сорвался на резкость.

Эта мысль бесила меня. Если бы этот сопляк посмел прикоснуться к ней... Я бы стер его в порошок, закопал бы так глубоко, что полиция не нашла бы и следа. Она попыталась возразить, но я лишь сильнее сжал её руку, отрезая любые пути к отступлению.

— Нет, слушай меня внимательно. Мальчишки в его возрасте — гребаные эгоисты. Они не видят границ между своей уязвленной гордостью и чужой болью. Ты понимаешь это?

— Да, — выдохнула она, опуская глаза.

— И, к слову, ты опоздала.

— А мне казалось, это вы заставили себя ждать, мистер Питерсон, — дерзко парировала она, приподняв бровку.В ней просыпался бунт. И мне чертовски нравилось наблюдать, как эта правильная девочка сбрасывает оковы.

— Повернись.

Это был приказ. Она не смела ослушаться. В ту же секунду мои руки подхватили её, укладывая на прохладную поверхность стола. Пора преподать ей главный урок. Урок абсолютного подчинения.

— Сейчас я буду учить тебя пунктуальности, — мой голос оставался будничным, создавая пьянящий контраст с тем пламенем, что уже разгоралось между нами.

Она замерла в моих руках, с трудом дыша.

— Расслабься, — я наклонился ближе, изучая её реакцию. — Хочешь узнать, насколько глубока эта тьма? Хочешь спуститься туда вместе со мной?

— Да, — её шёпот едва сорвался с губ.

— Я спрашиваю только потому, что проявляю к тебе уважение, — мои пальцы скользнули на её поясницу, ощущая дрож. — Но поверь, эта мягкость идет вразрез с моей природой.

Я медленно начал расстегивать ремень на её платье. Я видел её страх, видел панику, кричащую о побеге. Но я так же видел, как отчаянно она жаждет остаться. Подол скользнул вверх обнажая стройные бедра. Хлопковые трусики выглядели на ней невинно под моим взглядом.

— Готова?

Она кивнула слишком быстро, выстраивая защиту из молчания.

— Мне нужны слова, Талия.

— Да, Тьяго. Я готова, — выдохнула она.

Моя рука взметнулась вверх и хлесткий удар разорвал тишину. Она моментально зажмурилась и закусила губу до крови. Но я прекрасно видел по её реакциям, по тому, как качнулись и поддались на встречу бедра: боль мгновенно трансформировалась в возбуждение. Ей нужно было это наказание так же сильно, как и мне.

— Считай до пяти. Громко.

— Раз... — выдавила она под новым ожогом на коже.

— Два...

— Три... — я резко перехватил её дрожащие бедра, фиксируя на месте.

— Выдержишь?

— Да, — всхлип тонул в четвертом ударе.

Я накрыл горячую, заалевшую кожу ладонью, остужая её и одновременно втирая жар глубже, превращая боль в чистый экстаз.

— Четыре... — хриплый стон сорвался с её губ. Пятый удар стал финальной точкой.

— Пять... — прошептала она, содрогаясь всем телом.

Я опустился ниже, касаясь губами кожи, стирая границу между наказанием и лаской. Затем аккуратно расправил и опустил подол платья, поднял её на руки и усадил к себе на колени, позволяя уткнуться в моё плечо. Мои пальцы запутались в её волосах.

— Я показал тебе пример. Вот кто я на самом деле. Я не из тех мужчин, которые будут нежничать. Я беру то, что хочу.

Она помедлила секунду, дыхание постепенно выравнивалось. А затем медленно подняла на меня глаза. На её искусанных губах расцвела та самая улыбка, ради которой стоило затевать эту игру:

— Пока меня абсолютно всё устраивает.

Глава 1

Талия

Утро в нашем доме никогда не наступало с тихим рассветом или ласковым звоном будильника. Оно врывалось безжалостным, выверенным тиканьем идеального механизма — того самого, в котором тишина кричала громче любого скандала. Я лежала с плотно зажмуренными глазами, изо всех сил вжавшись в холодные простыни. Мне казалось: если я откажусь открывать глаза, эта спальня перестанет быть моей персональной клеткой. Перестанет диктовать, сколько вздохов мне позволено сделать за день, кем мне быть и что чувствовать.

На тумбочке у изголовья кровати покоился ежедневник в тёмном кожаном переплёте. Его страницы были исписаны идеальным, почти каллиграфическим почерком матери: «факультатив по экономике», «консультация с репетитором», «встреча с деканом», «Лиам — исключить». Последнее имя было перечёркнуто трижды. Стальное перо её ручки прорезало плотную бумагу почти насквозь. Мать пыталась вытравить его не просто со страницы — из самой моей реальности.

Вчерашняя бойня не растворилась к утру. Напротив, она осела в комнатах густым туманом, впиталась в тяжелый паркет, в бархат портьер, въелась прямо под кожу. Напоминала каждым отзвуком: выходов нет. В голове снова и снова проворачивались её вчерашние слова, оставляя за собой кровоточащие раны:«Если тебе так горит трахаться с этим выродком, одного раза в неделю достаточно для поддержания физиологии. В остальном — твоя жизнь принадлежит учебе и нашей фамилии».Грязные, циничные фразы, от которых выворачивало наизнанку. И от этого абсурда было больнее всего: не от самой жестокости, а от того, насколько глубоко мать была слепа, с лёгкостью заменяя живую дочь своими порочными и искажёнными проекциями.

— Талия! — Её голос прорезал коридор. Ровный, без единой человеческой трещины. — Завтрак на столе. Через сорок минут выезжаем.

Я сжала кулаки так, что острые ногти глубоко въелись в ладони. Кожу обожгло вспышкой боли, оставляя тёмные полумесяцы, готовые проступить кровавыми точками. «Выезжаем».

Не «поедем», не «давай позавтракаем». Я никогда не была для неё дочерью — я была активом, подчиненным, чей график расписан до секунды, а любые эмоции считались заводским дефектом, подлежащим незамедлительному уничтожению.Каждое утро я в панике боялась увидеть в зеркале ту же мёртвую пустоту, которую мать с таким садистским упорством в меня вбивала. «Ты — никто. Пустое место. Личностью ты станешь только тогда, когда отработаешь вложенные в тебя инвестиции». Это звучало в моем сознании как проклятая, заученная песня, и я не могла её остановить. Но где-то глубоко под рёбрами всё ещё бился отчаянный, глухой крик: «Я здесь. Я живая. Почему ты меня не видишь?»

Я механически умылась ледяной водой, надела безупречно отглаженную блузку и вышла на кухню. Мать восседала во главе стола, просматривая документы. Вчерашняя буря для нее была не более чем легким сквозняком. Отец сидел рядом. Внешне — успешный, солидный человек. Но стоило ему переступить порог этого дома, как вся его деловая сталь испарялась. Под железным гнетом матери он мгновенно превращался в невидимку — ссутулившегося, безмолвного призрака, который молча пил свой черный кофе, уставившись в чашку и старательно избегая смотреть мне в глаза. Он привык растворяться в тени в моменты, когда требовалось проявить хоть каплю характера и сказать: «Стоп. Хватит. Она ломается». Его молчание было самым страшным предательством. Оно означало только одно: в этой войне я абсолютно одна, и ждать защиты от человека, который пасует перед собственной женой, бессмысленно.

— Садись, — бросила мать, даже не подняв взгляда. — У нас мало времени.

Я опустилась на край стула. Холод сковал грудную клетку, превращая внутренности в крошево изо льда. Рядом с ней еда на тарелке казалась пеплом. Каждый глоток воздуха давался с боем, а каждый взмах её идеальных ресниц ощущался как занесенная гильотина.

— Сегодня у тебя аудиенция с мистером Питерсоном, — произнесла она, наконец откладывая бумаги. В её глазах плескался расчетливый блеск. — Он держит для тебя грант. Это твой шанс.

«Мой шанс», — мысленно прошипела я. Нет. Это был её трофей. Ещё один билет в высшую лигу, где моё искалеченное тело и выжженная душа станут доказательством её безупречного господства.

— А если я не хочу этот грант? — прошептала я. Голос дрогнул, но я вытолкнула эти слова. Я сама ужаснулась собственной дерзости. Мать замерла. Секунда тишины. В этой паузе я слышала, как дико сучит пульс в моих висках. Даже отец затаил дыхание, ещё сильнее вжавшись в свое кресло.Затем её взгляд медленно поднялся ко мне. Он был не просто ледяным — он обещал распилить меня на удобные, правильные кусочки.

— Ты не имеешь права знать, что для тебя лучше, — чеканя каждое слово, произнесла она. — Я делаю все, чтобы ты не сдохла никем.

— Я не ты, — ответила я, чувствуя, как обжигающие слёзы затапливают глаза. — Я не хочу быть такой, как ты.

— Тогда кем ты собралась быть? — Голос матери упал до шепота, от которого волосы на затылке встали дыбом. — Шлюхой какого-то нищего выродка с автосвалки?

Лиам.

Его имя ударило по стенам, как запретное заклятие. Моё сердце пропустило болезненный удар. Мать не понимала. Ослепленная своей властью, она искала грязь там, где была единственная опора. Между мной и Лиамом никогда не было той дешевой, пошлой грязи, в которой она пыталась меня уличить. Не было фальшивых клятв, не было лихорадочной, разрушительной страсти. Наша связь давно переросла в нечто куда более глубокое — в тихую, прочную дружбу, спасительную гавань в мире, где меня душили каждый день.С Лиамом не нужно было заслуживать право на шаг и вдох. Можно было просто сидеть на капоте его старого пикапа, слушать, как он рассказывает про пахнущий бензином гараж и своего отца-механика, и чувствовать, как тяжесть этого мира спадает с плеч. Он никогда не спрашивал про мой средний балл. Он смотрел прямо в глаза и тихо говорил: «Ты сегодня ела? Возьми мою куртку, ты же замёрзла». От этой простой защиты сердце разрывалось от страха. Страха, что монстры из моего дома доберутся и до него.Каждый раз, когда я тянулась к нему, я замирала от ужаса. Если я сделаю шаг ближе, если покажу, насколько он мне нужен — мать просто перережет эту нить. А вместе с ней — и моё горло.

Паника хлынула горячей волной. Вдруг она уже знает? Вдруг она чувствует, как сильно я за него держусь?

Не выдержав давления, я резко поднялась. Тарелка с грохотом упала в раковину — этот звон больно отозвался в тишине дома. Не слушая криков за спиной, я побежала к выходу. Пальцы с трудом слушались, застёгивая пуговицы пальто. Я выскочила за тяжелую дверь на морозный воздух, не оглядываясь. Пусть думает, что я сбежала от злости или просто тороплюсь. Главное — чтобы она не увидела мой дикий страх потерять Лиама.

В кармане короткими импульсами вибрировал телефон. Экран вспыхнул.

— Как ты?

Тепло и ужас столкнулись внутри, разрывая на части. Я быстро застучала пальцами по экрану, укрываясь привычной лживой броней:

— Я в порядке. Просто завалили учебой. Увидимся в четверг?

Я зажмурилась, ненавидя себя за эту трусость. Но Лиам пробивал мои стены насквозь.

— Талия. Не ври мне. Если не хочешь говорить — ладно. Но не пиши «в порядке».

Я закусила губу до отчетливого вкуса железа. В его словах не было упрёка. Только забота, от которой хотелось уткнуться ему в грудь и разрыдаться прямо посреди улицы.

— Прости. Всё слишком сложно. Я не хочу утянуть тебя на дно.

— Я не из хрусталя, не сломаюсь. Я выдержу. Или просто посидим молча. Если тебе это нужно.

Я прислонилась затылком к холодному бетону фонарного столба и закрыла глаза. В моем мире, где за каждый шаг приходилось платить, просто быть рядом с кем-то без условий было опасной, почти преступной роскошью. Лиам был моим спасением. И одновременно — моей самой уязвимой мишенью. Если мать поймет это, она отберет его. Не криком, так едким замечанием, сомнениями, шантажом. Она заставит меня поверить, что он тянет меня вниз. Но оттолкнуть его собственными руками казалось медленным самоубийством.

— Хорошо. Четверг. У парка. В три.

Спрятав телефон глубоко в карман, я пошагала по серому тротуару. Удушливый ком в груди чуть подтаял — ровно настолько, чтобы сделать следующий вдох.

Я остановилась, подняла подбородок к серому небу и прошептала — не миру, а бездне внутри себя:

— Я не исчезаю. Меня пытаются стереть. Но я всё ещё здесь. И я буду бороться.

Глава 2

Я шагнула в коридор и желудок тут же сжался в болезненный узел. Нью-Йоркский университет двинулся навстречу выбивая из лёгких последние остатки кислорода. Хотелось сорвать с себя эту чёртову форму, зажмуриться и раствориться в темноте, сделав вид, что этого ада не существует. Но он существовал — отравляющий и неизбежный.

Раздевалка встретила меня смесью парфюма, пота и гула голосов. Девчонки уже сбились в стаю: они шептались и хихикали, одаривая меня сканирующими, косыми взглядами, от которых кожа покрывалась ознобом. Я сотни раз пыталась построить с ними хоть какое-то подобие нормального диалога, пробить этот панцирь, но каждый раз разбивалась о глухую стену. А Кэтти... Кэтти возвышалась перед этой стеной — цербер без намордника, патрулирующий границы своего фальшивого королевства. Моя соседка. Помеха. Мой личный надзиратель. Она всегда знала, что происходит у дверей моего дома, а порой и за закрытыми ставнями. Оружие в её руках было заточено безупречно, и она не упускала случая всадить его мне под рёбра.

— Талия, наконец-то, — Кэтти даже не удостоила меня прямым взглядом, продолжая выстукивать что-то на экране телефона. — У «Львов» на носу финал, а ты ползёшь, как на казнь. Ты закончила схему расстановки? У нас катастрофический некомплект, а ты вечно летаешь в своих иллюзиях!

— Я не ползу. У нас в запасе ещё целых пять минут. И да, схема готова, — я шагнула к своему шкафчику, чувствуя, как пальцы предательской дрожью бьют по металлической ручке. Не от страха. От истощения.

— Пять минут? — Кэтти медленно вскинула подбородок, и в её глазах вспыхнул знакомый блеск хищника, чующего кровь. — Прекрасно. Значит, успеешь. Бери эти коробки с инвентарём и тащи в главный зал.

— С какой стати я? — слова вырвались раньше, чем я успела удушить их в горле.

— С такой, что ты у нас обожаешь быть полезной, — её губы растянулись в отвратительной улыбке. — Или я ошибаюсь? Скажи громко, чтобы все слышали: ты клала на команду. Пусть девчонки увидят твоё истинное гнилое нутро.

По раздевалке змеёй прополз шепот. Кто-то хмыкнул. Я перевела взгляд с тяжёлых коробок на замочную скважину шкафчика, а затем уставилась в идеальное лицо Кэтти. Откажусь — она смешает меня с грязью, выставив последней эгоисткой. Подчинюсь — окончательно закреплю за собой статус безропотной шестёрки.

— Ладно, — выжала я через силу. — Я донесу. Но запомни, Кэтти: я тебе не прислуга.

— О, разумеется, нет, милая. Ты просто... безмерно ответственная.

Дверь с грохотом захлопнулась. Смех растворился в коридорном гуле. Они ушли. На мгновение с моих плеч будто упал многотонный пласт — не освобождение, нет, лишь короткая передышка перед новым ударом. Ярость, которую я мечтала выплеснуть ей в лицо, осела глубоко внутри тугим комом. Я стояла одна в пустой раздевалке, смотря на свои дрожащие ладони пытаясь ухватиться за ускользающий воздух.

Напряжение не отпустило и во время тренировки — напротив, она быстро превратилась в чёртово пекло. Когда мы перешли к отработке элемента Кик-Дабл, я на физическом уровне почувствовала: опасность близко. Кэтти двигалась неестественно резко, а её взгляд буквально жёг мне затылок. В момент, когда я взвилась в воздух для выполнения прыжка, она демонстративно подвернула лодыжку и рухнула прямо под меня. Это не было ошибкой или случайностью — это была подлая подножка. Я теряла равновесие, земля уходила из-под ног, обещая жестокое падение на твёрдый паркет. Но в долю секунды чьи-то руки мёртвой хваткой впились в мои плечи. Нейтлин и ещё пара девчонок подхватили меня, не дав переломать кости.

Когда я выпрямилась и восстановила дыхание, то встретилась взглядом с Кэтти. Она уже стояла, чуть поджав ногу, а на её губах играла победоносная ухмылка. Ни капли боли. Ни капли раскаяния. Только холодный расчёт. Я смотрела на неё, и в голове стучали мысли: сколько крови ей нужно выпить, чтобы утолить свою жажду? И сколько раз мне придётся подниматься с колен?

В душевой я скидывала форму с лихорадочной скоростью, спеша сбежать от этой атмосферы. По дороге в аудиторию меня догнала Нейтлин — мой якорь в этом океане дерьма. Её доброта казалась почти аномальной в этом мире, а чистое сердце способно было растопить любую тьму.

Кроме тьмы ее брата и моей матери.

Внешность Нейтлин словно бросала вызов её хрупкой душе: смоляно-чёрные волосы, пронзительные карие глаза. Но стоило ей улыбнуться, как эта тёмная эстетика рассыпалась, обнажая настоящее тепло.

— Талия, чёрт возьми, пора уже вырвать этой сучке хребет! — мягко произнесла Нейтлин. В её глазах плескалась отчаянная тревога за меня.

— Я знаю, Нейт... Понимаю. Но в этой войне нет смысла, — ответила я, чувствуя, как ярость, терзавшая меня изнутри, постепенно утихает в её присутствии.

— Ты должна вырывать своё право на уважение! Если не дашь им отпор, они сожрут тебя живьём, — она понизила голос до шёпота. — Как и с твоей матерью. С ней каждый день — это и так прогулка по минному полю. Рядом с ней веет такой удушливой энергетикой, что дышать тошно.

В её тоне проскользнуло отвращение. На мгновение мне самой захотелось выкрикнуть всё, что я думала о собственном доме, но я лишь опустила взор и прошептала:

— Я просто упустила момент.

Нейтлин замерла. Она молча притянула меня к себе, сжав в объятиях так крепко, словно пыталась собрать меня воедино.

— Хочешь, я приду к тебе вечером? — тихо спросила она. — Так у твоей матери не будет повода устроить очередную разборку.

Я горько ухмыльнулась. Она умела держать на лице безупречную маску перед чужими, но дома её маниакальная требовательность фокусировалась в одной точке. На мне.

— Прости, дорогая, сегодня никак. Дополнительный с Питерсоном, — я попыталась выровнять голос, но он сорвался на хрип. — Не представляю, как Питерсон уломал её... Хотя кого я обманываю? Стоит шепнуть ей на ухо слово «престиж», и она заложит собственную душу.

Я хотела сбежать из своего персонального ада, выстроенного женщиной, которая предпочитала топить меня в своих амбициях, а должна была всего лишь любить.

— Слушай меня, — Нейти сжала мои пальцы. — Если вечером станет совсем невыносимо — пиши. Напиши всего два слова: «Мне плохо». Я приеду. Вытащу тебя или просто буду сидеть рядом.

Я лишь кивнула.

В этот момент оглушительный тройной звонок разрезал пространство, выдёргивая нас из сентиментальной паузы.

— Чёрт, Питерсон нас убьет за опоздание! — выдохнула Нейтлин, и мы рванули по коридору, сбивая дыхание.

Когда мы ворвались в кабинет Питерсон уже стоял у доски, вычерчивая мелом тему. Он медленно обернулся, окинув нас внимательным взглядом поверх строгой оправы очков. Эта деталь придавала ему аристократичный шарм: оправа подчёркивала неестественную, ледяную голубизну его глаз, контрастируя с тёмными волосами. Я прекрасно понимала, почему Милли ходит за ним как привязанная и даже умудрилась войти в доверие к его жене. В нём была манящая сила.

— Мисс Вентресс и мисс Гамбино, вы почти вписались в рамки приличий, — его голос прозвучал сурово и сухо, но в глубине глаз промелькнула едва заметная усмешка. — Занимайте места.

Я упала на стул, мёртвой хваткой вцепившись в край парты.

— Итак, как идёт подготовка к тестированию? — спросил он у аудитории, но его взгляд зафиксировался прямо на мне.

— Всё просто идеально, мистер Питерсон! — соловьём запела Милли с первой парты, и класс закивал в такт.

Он задал Нейтлин пару вопросов по политической системе общества, а затем снова впился взглядом в меня. Этот взгляд... пробирающий до костей. Я заставила себя выпрямить спину, пытаясь скрыть дрожь за маской гордости.

— Всё отлично. Дела отлично. У меня... всё под контролем, — говорила я сбивчиво, чувствуя, как маска трещит по швам. Лёгкие стянуло судорогой, и каждый вдох стал пыткой. Воздух не насыщал, а душил. Ещё мгновение в этом классе — и я разлечусь на искры. Я сорвалась с места, сумка оказалась в руках почти сама собой, пальцы вцепились в ремень. Коридор оказался пуст, но поток мыслей в моей голове кричал.

«Всё нормально. Обычный день. Один из тысячи моих дней», — шептала я про себя, но даже собственные мысли казались чужими.

Спустя две минуты за моей спиной раздались тяжёлые шаги.

Питерсон.

Он настиг меня быстро. Сначала на его лице сохранялось выражение строгой преподавательской дисциплины, но стоило ему убедиться, что коридор пуст, как взгляд изменился — стал более глубоким.

— Талия. Что происходит? — тихо спросил он.

Я лишь покачала головой, не в силах разомкнуть губы.

— Тебя кто-то обидел?

Слова застряли в горле. Голова пошла кругом, земля поплыла перед глазами от истощения. В ту же секунду его сильная рука подхватила меня под локоть, уберегая от падения, и усадила на деревянную скамью у стены. Когда он опустился рядом, вся моя нервная система натянулась, как струна под напряжением.

— Талия, смотри на меня, — его голос опустился до низкого бархата.

— Просто... просто я так больше не могу! Этот день, эта жизнь — это все не мое! Я этого не хочу! — слова хлынули потоком вместе с горячими слезами, которые я больше не могла удерживать.

Тьяго не стал тратить время на утешения, он подвинулся ближе, бережно и одновременно собственнически притянул меня к себе за плечи, погладив по волосам. Этот жест... он пробил мою последнюю защиту. От него веяло едва ощутимым запахом крепкого кофе, темного шоколада и специй.

— Прости. Я переступил границы субординации... — прошептал он мне на ухо, и его пальцы слегка сжали моё плечо. — Но я не могу смотреть, как ты ломаешься.

Он чуть отстранился и прочистил горло, возвращая строгую маску:

— Ты же помнишь, что сегодня в шесть я жду тебя.

— Нет... Я не приду, — выдохнула я.

— Повтори?

— Я устала... Я просто не хочу все это, — выдавила я, ненавидя себя за эту слабость.

Он замолчал, смерив меня нечитаемым взглядом.

— Сделаем так. Ты придёшь, и мы найдём компромисс.

— Какой компромисс? — я вскинула на него мокрые от слёз глаза.

— Попробуем позаниматься, — в уголках его губ мелькнула едва заметная ухмылка. — Если мозг откажется работать — просто поможешь мне проверить тесты. Или посидишь в тишине.

Я сжала пальцы в кулаки, пытаясь унять внутренний тремор.

— Спасибо... Можно мне не возвращаться на занятие?

Он взвесил мои слова.

Затем извлёк из кармана брюк связку ключей, взял мою ладонь и вложил их прямо в мою руку, накрыв своими пальцами.

— Это от моего кабинета. Иди туда. Приди в себя. Но сделай так, чтобы никто тебя не видел.

— Спасибо...

— Иди, — он слегка нажал на моё плечо, направляя вдоль по коридору. — Я обо всём позабочусь.

Глава 3

Остаток дня Талия решила провести в моём кабинете. Я никогда и никого туда не впускал — это было моё единственное святилище, территория, где на несколько минут можно было сбросить тяжесть маски, спрятаться от наследия своего клана и от самого себя. В мире, где за каждым твоим шагом следят, а любое проявление слабости карается пулей, передать девчонке ключи было глупостью. Это шло вразрез со всеми законами выживания. В нашем мире научили строго: не создавай лазеек, не верь никому, иначе твоё собственное оружие всадят тебе в затылок.Но Талия… Ей не нужны были мои тайны. Ей хватало собственных демонов.

Я искренне видел, как она тонет под тяжестью чужих амбиций, ломаясь под гнётом «идеальной дочери». Когда-то давно я и сам пытался соответствовать кодексу Чарлинес, быть «идеальным сыном», пока выжженное нутро не треснуло по швам.

Я потёр виски и тяжело выдохнул. Всё. Больше ни шагу за черту. У нас разные миры, разные орбиты: она — ученица, а я — мужчина с ужасным прошлым, скрывающийся под личиной её преподавателя.

Чёрт, это было безумием — как быстро она поселилась в моей голове. Я и раньше замечал ее, видел в ней родственную душу. Но сегодня, когда я обнял её, пытаясь удержать от падения, на мгновение показалось, что хаос в моей собственной голове затих. От неё пахло кокосом и чистым, невинным теплом — без той приторной фальши.

«Стоп, — опомнился я, сжав челюсти. — Она под твоей защитой в этих стенах. Она — табу. А ты — тот, кто обязан держать свои звериные инстинкты на цепи».

— Итак, я проверю ваши пробники и завтра дам обратную связь. А сейчас лекция окончена, — произнёс я вслух, заглушая лихорадочные мысли. Мне отчаянно требовалось погрузиться в работу, утонуть в сухих строчках, чтобы в висках перестало стучать одно-единственное имя… Талия.

Едва класс опустел, к моему столу медленно подошла Милли. Её бёдра покачивались с нарочитой откровенностью, а короткая юбка не оставляла места воображению. Она наклонила голову, наигранно хлопая ресницами.

— А можно записаться к вам на дополнительные? — пропела она, понизив голос.

— Милли, мы уже это обсуждали, — в моём голосе звякнуло раздражение. — У меня нет времени. Всё расписано. Если что-то изменится — узнаешь. Ладно?

Она капризно надула губы. Её вульгарный флирт вызывал лишь тошноту. В моём мире женщины вроде неё были лишь развлечением. Поверхностные драмы и пустые эмоции.

И тут же в сознание снова ворвалась неконтролируемая мысль. Вспышка страсти. Образ Талии. Не той ранимой девчонки с заплаканными глазами, а запретного плода, брошенного в моё логово. Её хрупкость в моих фантазиях превращалась в молчаливый призыв. В этом вымышленном мире, где правила моего мира и университета рушились, я был не учителем, а хозяином, которому она подчинялась без единого ропота.

Я сжал челюсть так, что зубы заскрипели. Это было падение. Вкус запретного пленял и выжигал изнутри. Я знал: поддавшись этому, я потеряю всё. Но в эту секунду что-то шептало, что я готов сжечь этот мир дотла, лишь бы получить её.

Выставив Милли из кабинета, я направился к своему убежищу. Провернув ключ в замке, я открыл дверь скромной комнаты, заставленной архивными папками. Талия сидела на краю стола, едва заметно болтая ногами. В её осанке больше не было того напряжения. В глазах всё ещё таилась тень выстраданной боли, но поверх неё пробивалась хрупкая лёгкость — будто она вынырнула из глубокого омута и жадно глотала воздух.

— Как ты?

— Эмм… Всё в порядке. На самом деле — намного лучше, — она чуть улыбнулась. Улыбка была настолько невесомой, что любой громкий звук мог разрушит этот покой.

Я смотрел на неё, и мои пальцы сжались в кулаки от бессмысленного порыва — притянуть её к себе, укрыть от этого мира, сказать, что теперь за её спиной стою я. Но я сдержался. В моём мире пустые обещания стоят жизни. Либо она вырастит в себе клыки, либо волки сожрут её. А дарить ей иллюзии — значит вынести ей смертельный приговор.

— Я рад, — отрезал я, гася огонь внутри. — Чем хочешь заняться? Проверкой тестов или отчётом для гранта?

— Ну-у-у… — она медленно намотала локон на палец. — Можно сегодня без этих ярлыков «надо» и «должна»? Просто помогу с тестами. Только не давайте мне работы Кэтти или Милли — я им поставила бы «F», даже не открывая.

Она тихо рассмеялась. Этот смех пронзил душный кабинет, как глоток ледяного вина. Я не удержался от ухмылки: к этим девицам я питал похожие чувства, просто умел прятаться за маской педагога.

—Ладно, приступай, — я пододвинул к ней стопку. — Но помни: предвзятость в нашем деле — это халатность. Даже если ручки чешутся наказать.

Талия закатила глаза, но в их глубине вспыхнули озорные искры.

Мы сели друг напротив друга. Я погрузился в работу, но каждый её вздох, каждое движение ресниц фиксировались моим внутренним локатором. Я дарил ей то, за что в мире мафии платят кровью — абсолютную, безопасную тишину. Пространство, где от неё ничего не требовали.

Минуты тянулись, складываясь в часы, и, когда стрелки подобрались к позднему часу, я наконец оторвал взгляд от бумаг, бросил короткий взгляд на часы и нахмурился:

—Уже поздно. Твоя мать не поднимет тревогу?

В глубине души противно заскреблось желание услышать: «Мне некуда спешить, я хочу остаться с вами».

— Ой… Чёрт. Ужин. Она вырвет мне душу, если я опоздаю, — Талия лихорадочно сгребла сумку и выскочила за дверь, на ходу бросив скомканное прощание.

«Дикая, когда сбрасывает шкуру», — подумал я с теплотой. И тут же одёрнул себя: «Она чужая. Чистая. Не смей втягивать её в свою грязь».

Я просидел над тестами ещё полчаса, но буквы расплывались. В ушах всё ещё звучал её смех. Собрав вещи, я спустился на парковку и сразу заметил её силуэт. Талия стояла у фонаря, нервно теребя ремешок сумки.

— Проблемы с такси? — я подошёл со спины, заглушая шаги.

— Приложение зависло, не находит машину, — она подняла глаза, и в них снова залегла знакомая тень тревоги.

— Я подвезу тебя.

Она испуганно качнула головой, вскинув невидимый щит.

— Да ладно тебе, — уголок моих губ невольно пополз вверх, и в этой кривой усмешке смешались ирония и неловкость. — Я не убиваю маленьких девочек по вторникам.

Чёрт, что я вообще несу? Эта нелепая шутка повисла в воздухе, но, помолчав с минуту, она выдохнула и коротко кивнула.

Мы подошли к моей машине. Я шагнул вперёд, распахнул переднюю дверь и, чуть склонив голову, кивнул на сиденье:

— Садись вперёд.

Я прикрыл дверь, обошёл капот и сел за руль. Двигатель отозвался низким, бархатистым рыком хищника. Мы выехали на темнеющую улицу. Воздух в салоне сгустился до предела, становясь почти осязаемым. Я бросил короткий взгляд на Талию: она смотрела прямо перед собой, пальцы едва заметно сжимали край сиденья.

— У тебя есть парень? — вопрос вырвался сам собой, прорезая тишину.

— Да. Лиам, — отрезала она, моментально возводя стену. — Но всё рушится. Мы почти не видимся. Он пытается вытянуть наши отношения на новый уровень. Требует того, к чему я пока не готова. Для меня он просто друг, хотя формально мы пара. Но Лиам, ему нужно большее... близость. А я отдаляюсь. Хотя он и пытается поддерживать меня.

Пальцы на руле сжались так, что кожа на костяшках побелела.

— Тот, кто пытается давить на тебя и вынуждать к близости, не имеет права быть рядом, — процедил я.

Внутри закипала непонятная собственническая ярость.

— Если мужчина не способен защищать твои границы — он ничтожество.

— Он просто хочет нормальных отношений. Чего-то... «по-взрослому», — тихо добавила она, сжимаясь на сиденье.

«По-взрослому», — мысленно повторил я, и кровь прилила к вискам. Какая, к чёрту, взрослость с мальчишкой?

— В моей жизни тоже нет тепла, — выплюнул я, сам поражаясь своей откровенности. — Моя жена ежедневно напоминает, что наш брак — это не только формальность. Требуя при этом от меня полного подчинения. Статуса и соблюдения супружеского долга, словно я её собственность.

Я мельком взглянул на её замерший силуэт. Зачем я втягиваю эту девчонку в свои семейные омуты?

— Прости, — добавил я сухо. — Не стоит загружать этим тебя. Но ты удивительная, Талия. И ты не должна прогибаться ни под Лиама, ни под этот мир. Пускай этот проклятый мир прогнётся под тебя.

Машина плавно замерла у её дома.

— Мы приехали, — произнёс я ровным голосом.

— Спасибо.

— Талия, — позвал я, когда она уже готова была шагнуть в ночь. — За пределами университета... меня зовут Тьяго. Наедине — можно Тьяго. И на «ты».

Она обернулась. На её щеках вспыхнул алый румянец, а на губах промелькнула смущённая улыбка.

— Тьяго, — тихо произнесла она.

Моё имя, слетевшее с её губ, отозвалось в груди чем-то сладким. Дверь захлопнулась, и её хрупкий силуэт исчез в темноте двора. Я остался сидеть в тишине машины, прокручивая в голове свое имя ее голосом.

«Тьяго»... - Это звучало как приговор.

Я резко надавил на газ, выжимая из мотора всё, пытаясь уйти от этого шёпота. Но он преследовал меня всю дорогу до самого дома.

В особняке меня встретила Айрис. В шелковом халате, с бокалом вина в руке, её расчётливые глаза сканировали меня насквозь — взгляд женщины, знающей цену каждой ошибке и требующей своё по праву.

— Где ты был? — Она подошла вплотную, проводя длинным красным ногтем по отвороту моего пальто.

— Проверял работы. Задержался, — я отстранился, сбрасывая её руку.

Айрис усмехнулась, не поверив ни единому слову.

— Мы с тобой знакомы более пятнадцати лет. И я слишком хорошо знаю этот взгляд. Но не забывай где твое место: ты свободен в своих действиях ровно до тех пор, пока ты играешь по правилам Омбры. А их правила просты - привязанность в нашем мире становится мишенью на твоём затылке и смертным приговором для той дряни, которую ты подпустишь слишком близко.

— Я всегда играю по правилам клана. А их главное правило — брать свое и уничтожать каждого, кто встанет на пути. Так, что не говори мне, как выживать в темноте, из которой я давно сделал свой дом.

Я развернулся и стал подниматься по лестнице на второй этаж, слушая, как эхом отзывается каждое её слово. Она права, здесь за ошибки не платят извинениями — за них платят жизнью. И больше всего я боялся, что счёт предъявят не мне, а той хрупкой девчонке с глазами цвета неба, которая совсем недавно произнесла моё имя.

Глава 4

Захлопнув за собой тяжёлую дубовую дверь, я на секунду замерла в погружённом в полумрак холле. На губах всё ещё горел призрачный след от того, как шёпотом прозвучало его имя.

Тьяго.

Внутри опасно щекотало чувство совершённого греха — будто я вступила на запретную территорию и шагнула прямо в лапы к хищнику. Но вопреки всему, впервые за долгое время я чувствовала себя невероятно живой.

Однако мгновение спустя хрупкая иллюзия рассыпалась в прах. Реальность обрушилась на меня. Дом. Милый, проклятый особняк семьи Вентресс, где даже стены дышали гипнотическим контролем и строгими правилами.

— Опоздание неприемлемо в этом доме. И в жизни — тоже, — сухо процедила мама, подходя ближе. Её шаги прозвучали неожиданно — я даже не услышала, как она подошла.

Её глаза сканировали меня с беспощадностью, словно считывали не только опоздание, но и все мысли, все оправдания, которые я даже не успела сформулировать. В этом взгляде не было гнева — только разочарование.

Раздев пальто, я прошла в гостинную. Отец, сидевший в кожаном кресле неподалёку, лишь едва заметно кивнул, не отрываясь от бумаг. Ни «привет», ни тёплого взгляда. Он давно превратился в мрачную статую, безропотно подчинённую амбициям своего бизнеса и железной воле матери.

— Прости, мама… Просто эссе, — я тараторила, лихорадочно выстраивая перед собой привычную маску «идеальной дочери» — единственную броню, которая позволяла выжить в этом логове. — Оно оказалось непростым: столько подводных камней, нужно выделить главное и не совершить ошибку.

Мать замерла. В её взгляде на секунду промелькнуло что-то вроде удовлетворения. Для неё я никогда не была просто дочерью. Я была инвестицией, которую она с детства готовила для выгодного союза с правильными людьми.

— Присаживайся. Мы не ужинали без тебя, — отвернулась она, безупречная, холодная и неживая.

Эта её «милость» пугала до дрожи в коленях. Она не означала заботу. Она означала лишь то, что сегодня с меня сдерут двойную шкуру.

— Спасибо… Я быстро переоденусь.

Скрывшись в своей комнате, я прислонилась спиной к двери, жадно глотая воздух. Напряжение скатилось вниз. В голове крутились воспоминания о Тьяго: о темноте его машины, о его властном голосе, пропитанном запахом кофе, о том, как опасно и одновременно защищающе он выглядел. С Питерсоном я переставала быть бессмысленной функцией. Рядом с ним я чувствовала, что могу сбросить эти оковы и наконец стать собой.

Но когда я вернулась в столовую, воздух мгновенно сгустился. Мать стояла возле моей сумки, и в её руках был телефон. Она скрупулезно листала экран с видом палача, ищущего формальный поводок для петли.

— Мама?.. — мой голос сорвался, превратившись в тонкую нить.

— Какие ещё встречи с этим человеком? — она не поднимала глаз.

— Каким человеком? — каждое слово давалось с трудом. Сердце рухнуло в бездну. Неужели она видела его автомобиль у ворот?

Телефон в её руках тихо звякнул. Экран вспыхнул. Мать ехидно зачитала вслух:

— «Прекрасная работа и спасибо за помощь. С уважением, Тьяго».

Она медленно подняла на меня глаза, и в них зажглось пламя:

— Тьяго? Твой преподаватель подписывается с тобой просто по имени? Без официального статуса, без элементарного уважения?! С каких пор мистер Питерсон позволяет себе такую дешевую фамильярность? Кто он вообще такой, чтобы ты и он общались на равных?

— Он... мистер Питерсон просто помогает мне, — выговорила я изо всех сил удерживая голос от дрожи. — Ты сама настояла. Он помогает с грантом. Он учит ломать привычные рамки, чтобы видеть суть.

— Ломать рамки? — мать жутко усмехнулась, оперевшись о край стола. — Девочка моя, называть преподавателя Питерсона по имени и крутить перед ним хвостом ради оценок — это падение на самое дно. В семье Вентресс такого панибратства не будет. Ты — моя дочь, но сейчас ты ведёшь себя как шлюха. В четверг у тебя встреча с Лиамом — юношей, который кстати тебе не ровня. А это что?

Мать прижала ладонь к груди, искусно разыгрывая сердечный приступ. Отец тут же подскочил, начав кружить вокруг неё с привычным рыком: «Опять ты доводишь мать, неблагодарная». Их отрепетированный годами спектакль, где для меня всегда отводилась лишь роль виноватой.

— Это просто тесты, мама! Я помогала ему проверять бумаги! Ничего больше не было! — вырвалось у меня. Мать лишь вздохнула — с глубоким отвращением.

Когда спектакль окончился и ужин подходил к концу. Мать снова заговорила:

— Заходила Кэтти. Настоящая леди, с хорошим воспитанием. Она сказала, что ты отбиваешься от коллектива. А ещё… я запишу тебя к врачу. Завтра же. Мы обезопасим тебя и наше имя от незапланированных сюрпризов.

Отец, сидевший рядом, сдавленно поперхнулся куском мяса, но тут же снова спрятал взгляд в тарелку, дав матери окончить эту публичную казнь.

— Завтра в двенадцать, — отчеканила мать, поднимаясь из-за стола. — Ужин окончен. Спокойной ночи.

Я не помнила, как дошла до своей спальни. На автопилоте заперев дверь на замок, я сползла по ней на холодный паркет. По щекам катились слезы, но в груди вместо привычной боли разрасталась ярость. Наш дом был не семьёй. Это была тюрьма с золотыми решётками, где из меня методично вытравливали всё живое. Они хотели послушную куклу?

Они её не получат.

Я дрожащими руками достала телефон и открыла чат. Там висело одно-единственное сообщение, ставшее моим глотком воздуха среди этого безумия:

«Прекрасная работа и спасибо за помощь. С уважением, Тьяго».

Я погладила пальцем холодный экран, касаясь его имени. В Тьяго Питерсоне таилась власть и грех. Но смотря на его имя, я впервые почувствовала не страх, а силу. Я поняла: с ним я смогу дать отпор этому миру. С ним я смогу разбить свою золотую клетку, сжечь фальшивые правила семьи и наконец попытаться найти себя.

За мной следили, и я не рискнула написать ответ. Но впервые в жизни я чётко осознала: если мне всё равно вынесли приговор, я готова шагнуть в эту опасную тьму. Ради себя.

Глава 5

После того как я высадил Талию у её особняка, ночь превратилась в ад. Я оставил её один на один с теми тварями, которых она называла родителями. С её отцом, задолжавшим верхушке больше, чем стоила жизнь всей его семьи, и с ее матерью — расчётливым палачом. И хуже всего, что сама Талия даже не догадывалась, во что на самом деле впутана ее фамилия. Её бережно растят в неведении.

Утро не принесло облегчения — лишь продолжение кошмара, затянувшегося на долгие годы. Я едва успел свесить ноги с кровати, когда из полумрака спальни возникла Айрис. Наш брак был фикцией для клана, но ей не нужен был просто муж по документам — ей нужен был ручной пёс, способный утолить её бесконечный голод до власти, статуса и похоти. Она требовала исполнения супружеского долга, словно я был её собственностью. Но во мне не осталось к ней ничего, кроме омерзения. Моё тело отказывалось подчиняться этой лжи. Каждое её прикосновение к коже отзывалось не страстью, а отвращением.

— Любимый, мы не закончили вчера… — её шёпот обжёг шею, когда она обхватила меня сзади. — Я всё ещё голодна…

Чтобы не сорваться и не придушить ее, я закрыл глаза и вызвал в памяти образ Талии — её испуганный, но разгорающийся непокорностью взгляд. Эта искра вспыхнула огнём, заставляя закипеть застрявшую в жилах кровь.

— Ммм, какой ты сегодня… — промурлыкала Айрис, ошибочно приняв эту вспышку за всплеск страсти к ней.

— Иди ко мне, — рыкнул я.

На губах сама собой возникла оскаленная улыбка. Я грубо, не церемонясь, развернул Айрис спиной к себе, заставляя встать на четвереньки. Чистая механика, никакой страсти. Я просто не хотел видеть её лица. Видеть этих торжествующих глаз, которые я ненавидел всей душой.

Ладонь скользнула по её позвоночнику, не лаская, а заставляя прогнуться сильнее. Айрис тихо заскулила. Её тело отдавало мелкой дрожью, отзываясь на каждое движение. Когда мои пальцы опустились ниже, раздвигая бёдра, я ощутил влагу — и ровно в этот момент прошлое ударило по вискам: пять лет назад один этот миг - этот запах ее возбуждения - сводил бы меня с ума. Но сегодня внутри не было восторга, было только отвращение.

Прежде чем я успел включить тормоза, животная часть меня взяла в верх. Я опустился ниже, жадно впиваясь языком в её плоть. Это не было лаской, это было насилием над ее желанием. Айрис выгнулась, её накрыла первая волна конвульсий, ее стоны заполняли комнату. Но дарить ей финал я не собирался, это было бы милосердие с моей стороны.

Я резко отстранился, лишая её разрядки, и вошёл в неё одним резким толчком. Всю накопившуюся злость я вложил в это движение. Айрис глухо вскрикнула и намертво вцепилась в бельё.

«Нет... с Талией я был бы другим. Нежным и бережным, — отчаянные мысли в моей голове заглушал звуки дикого ритма. — Или она тоже со временем привыкла бы ко мне? Смогла бы принять меня таким — насквозь сломанным?»

Развязка была близко, но мне нужно было закончить этот урок. Показать моей «дорогой жене» у кого здесь власть. Я жёстко до боли сжал её волосы у основания затылка, рванул на себя, заставляя перевернуться. Секунда — и я бросил её на спину нависая сверху. Не давая ей сделать вдох, я толкнулся член в её горло, до самого упора. Быстрые, болезненные толчки. По безупречному лицу Айрис потекли неконтролируемые слёзы унижения. Она судорожно открывала рот, пытаясь поймать воздух давясь мной. На самом пределе её возможностей я со стоном излился, заполняя её рот потоком своего освобождения. Резко выдернув член я наклонился к её уху, слегка прикусив мочку и прошептал с вежливой жестокостью:

— В следующий раз не нужно провоцировать меня утром. Мне недостаточно одной твоей киски. Доброе утро, Айрис.

— Ты монстр! Ты не имеешь права так со мной обращаться. Я твоя жена, чёрт возьми! — выкрикнула она, задыхаясь и вытирая губы.

— Вот именно поэтому ты и получаешь то, что заслужила, — безумный смех вырвался из моей груди.

Я поднялся и, не оборачиваясь, направился в душ. Под ледяными струями воды я пытался смыть не только грязь этого утра, но и ощущение, будто продаю собственную душу по частям. Брачный союз с Айрис был ошейником, который на меня надели, чтобы держать на коротком поводке. Когда-то я сам делал всю грязную работу, выстраивая влияние клана, пока Айрис мягко не оттеснила меня в тень. Теперь все нити были в её руках: связи, компроматы на нужных людей, прямой доступ к верхушке. Для неё ничего не стоило стереть в порошок любого, кто посмел бы встать у неё на пути. И если она пронюхает про Талию Вентресс… Айрис разорвёт её, даже не пачкая собственных рук.

«Талия не должна стать жертвой этих войн», — билось в висках.

Она ничего не знает о криминальной изнанке своей семьи, не понимает, насколько жестоки правила этого мира. Я не стану для неё ещё одним чудовищем. Я постараюсь стать её оружием.

Выехав из дома, я направился к универу. Едва я заглушил двигатель и вошёл в здание, воздух вокруг сгустился от привычного духа лицемерия и больших денег. Талия стояла у своего шкафчика. Рядом с ней что-то беспечно лепетала Милли, но Талия едва слушала её — пальцы девочки заметно дрожали, когда она пыталась вставить ключ в скважину. В её осанке читался изматывающий страх перед внешним миром. Что эти твари сделали с ней за эту ночь? Мне хотелось подойти, снести на своём пути всех этих разнеженных ублюдков, забрать у неё этот ключ, прижать её к себе и сказать: «Я рядом. Больше никто не посмеет тронуть тебя». Но я лишь замер в шаге, поймал её потухший взгляд и едва заметно кивнул. Не как преподаватель. А как человек, готовый защитить её. Уголок её губ дрогнул. Нежная, едва уловимая тень улыбки вспыхнула на её бледном лице. И этого было достаточно, чтобы мой личный ад ненадолго отступил.

В три часа дня я заметил, как Талия прошмыгнула в библиотеку. Выждав ровно десять минут, я пошёл за ней, в тишину между высокими стеллажами. Она сидела за дальним столом, скрывшись за стопкой книг по правоведению и равноправию. Сидела ссутулившись и уставившись в одну точку.

— Нужна помощь? — тихо спросил я, подсаживаясь напротив.

Она вздрогнула, выныривая из своего оцепенения:

— А? Что?.. Ох, да… конечно, мистер Питерсон. Я буду благодарна.

Вдруг её телефон на столе ярко вспыхнул. Она лихорадочно спрятала его в ладонях, оглядываясь по сторонам. Словно за каждой секундой её жизни велась слежка. В ту же секунду тихо звякнул и мой телефон в кармане. Входящее от Айрис:

«Ужин в восемь. Будь милым и не опоздай. Люблю».

Мне хотелось швырнуть телефон в угол, стереть это сообщение, стереть сам факт ее существования. Но я старательно спрятал ярость, сел на против Талии и заговорил:

— В хорошем докладе сила не в том, чтобы звучать как энциклопедия. Сила — в том, чтобы показать, почему тебе не всё равно. Что тебя задевает, что кажется несправедливым.

Талия нахмурилась, будто я предложил ей что-то сомнительное.

— Но если я скажу, что мне обидно - это будет выглядеть как нытьё.

— Это будет выглядеть как позиция, — парировал я. — Позиция всегда требует смелости. А нытьё — это когда ты просто ждёшь, что кто-то всё исправит.

Она помолчала, перебирая страницы тетради, словно искала там нужные слова.

— Ладно. Тогда… тогда я начну с того, что каждый раз, когда я пытаюсь объяснить, что мне тяжело, мне говорят: «Ты же умная, ты справишься». Как будто «умная» — это значит «неутомимая».

— Запомни, Талия, — прошептал я, наклоняясь так близко, что ощущал запах ее кокосовых духов и тепло дыхания. — В нашем мире нет никакой справедливости, кроме той, которую мы вырываем зубами. Твоя семья, учеба.. Они требуют твоего подчинения?

— Мне говорят, что я должна соответствовать их идеалам и молчать, — с горечью выдохнула она, взглянув мне прямо в глаза.

—Это ложь, — тихо, но с уверенностью отрезал я. — Они просто пытаются сломать тебя, чтобы управлять.

Взяв ручку я вывел на чистом листе одно слово: «Справедливость».

— Вот отсюда и начнём. Не с того, как ты должна справляться. А с того, почему требовать этого — несправедливо.

— Спасибо.

«Не благодари», — пронеслось в голове. Я знал: каждое доброе дело только крепче приковывает меня к ней.

Я отчаянно хватался за реальность. Искал глазами любые посторонние детали: полки, пыльные книги, глупую табличку «Тишина» на стене, которая сейчас выглядела как откровенное издевательство. Я боролся, внушая себе, что обязан держать дистанцию. Снова и снова заставлял себя смотреть куда угодно, только не на нее.

Но эта борьба была обречена с самого начала. Взгляд предательски возвращался к ее силуэту. Раз за разом.

С каждым вздохом сопротивляться становилось все тяжелее. Постепенно, что-то внутри меня дало трещину и окончательно рассыпалось. Я больше не хотел ее отпускать. И пусть весь мир рушится к чертям - я сделаю все, что бы она была в безопасности. И наконец нашла себя.

Глава 6

Мы просидели в полумраке библиотеки не меньше четырёх часов. Говорили про эссе, но всё чаще разговор уводил нас куда-то глубже — за пределы сухих тезисов и строгих правил. И самое странное — мне было удивительно легко с этим человеком. Все привычные барьеры, всё моё заученное «я должна быть идеальной», «я не имею права на ошибку» растворялись. Я и сама не заметила, как открылась ему: про контроль матери, про то, что для семьи Вентресс я — не дочь из плоти и крови, а просто проект.

— Что такое для тебя равноправие? — спросил он. В его бархатном голосе не было давления — только искренний интерес, от которого внутри становилось спокойно.

Я запнулась, подбирая слова, и вдруг поймала себя на мысли, что смотрю на него иначе. Не как на преподавателя, а как на мужчину, рядом с которым больше не хочу прятать свои шрамы. Щёки вспыхнули — не от детского смущения, а от внезапной ясности: мне безумно хотелось, чтобы он это понял.

— Для меня это не про банальное равенство мужчин и женщин, — торопливо продолжила я. — Это про то, чтобы старшие видели в младших не продолжение своих нереализованных амбиций, а отдельных людей. Про понимание: ты — другой, я — другая, и это абсолютно нормально.

— Дальше… — мягко подтолкнул он, чуть наклоняясь вперёд. Тьяго действительно нравилось меня слушать. Пару раз я ловила на его губах едва заметную улыбку, и от этого света в его глазах говорить становилось легче.

— Ну, это ещё и про то, что наш мир изменился, — я судорожно сжала пальцами край тетради. — Границы «правильного» теперь совсем иные. Несправедливо перекладывать на нас груз чужих установок — не потому что они плохие, а потому что они из другого, чужого нам времени. Понимаете?

Он чуть склонил голову, взвешивая каждое моё слово.

— Мы же на «ты» договорились?

— Ох… ты… ты понимаешь, о чём я?

— Понимаю. И знаешь, это чертовски смело — произнести подобное вслух. Мало кто решается. Самое трудное — объяснить тем, кто привык управлять чужими жизнями, что мир давно сдвинулся с места.

Я кивнула, пряча взгляд от того, насколько точно он проник в мои мысли.

— Тогда давай запишем это, — Тьяго подвинул ко мне чистый лист. — Не как жалобу, а как сильный тезис: «Равноправие — это признание, что у каждого поколения свой опыт, и ни одно из них не имеет права обесценивать другое».

И я улыбнулась — впервые за весь этот кошмарный день по-настоящему. Не потому что проблемы исчезли, а потому что кто-то не просто слушал меня, а слышал.

Тьяго мельком глянул на циферблат своих наручных часов.

— Уже поздно. Поехали, я отвезу тебя домой.

— Да нет, я такси вызову, — выпалила я, торопливо собирая тетради. Глупый защитный инстинкт шептал, что нельзя позволять себе хотеть слишком многого. Но мне хотелось противоположного — снова оказаться в замкнутом пространстве его машины, пропитанном ароматом его парфюма, где весь остальной мир просто перестаёт существовать.

— Я сказал — поехали, — его голос прозвучал грубо, от которого я невольно сжалась. Но тут же Тьяго выдохнул, смягчая взгляд: — Прости. Просто не люблю, когда отказываются от моей помощи. Особенно когда мне это не сложно.

Я попыталась возразить, но вместо этого чуть улыбнулась и прищурилась, стряхивая остатки неловкости:

— Ладно-ладно, уговорил.

— Не смотри на меня так, а то съем, — он легко щёлкнул меня по кончику носа. — Я же говорил, что не ем маленьких девочек по вторникам. Про среду разговор не шёл.

Я замерла на секунду — не от испуга, а от того, как ловко он разрядил атмосферу.

— Талия! — окликнул он, когда я так и осталась стоять у стола.

— Если ты меня съешь, я хотя бы вырвусь из этого бесконечного колеса чужих ожиданий, — тихо произнесла я, застёгивая замок сумки.

Он тихо хмыкнул и забрал у меня сумку — это было самое естественное движение на свете. И тут меня накрыло странное чувство: будто я на свидании, и этот вечер — мой маленький, украденный у реальности счастливый момент. Не раздумывая, пока смелость не успела сбежать, я взяла его под руку. Он на миг замер не ожидая, но потом чуть расслабил плечо, подстраиваясь под меня.

— Ну, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — мы идём или так и будем стоять тут, пугая библиотечных мышей?

Тьяго покосился на меня, и в уголках его губ мелькнула едва заметная улыбка — такая, что казалась почти секретом, которым он не спешил делиться со всем миром.

— Мыши тут, знаешь ли, обидчивые, — пробормотал он, чуть наклоняясь ко мне, так что его голос прозвучал почти шёпотом. — Если их напугать, они могут и жалобу библиотекарю накатать. А у неё и без того взгляд такой, что мурашки по спине бегут.

Я невольно хихикнула, и этот звук в тишине библиотеки прозвучал неожиданно смело.

— Тогда точно надо идти, — я чуть крепче сжала его руку, сама удивляясь собственной дерзости. — Пока они не собрали совет старейшин и не вынесли нам приговор.

— Веди, — кивнул он, уступая мне шаг, но при этом не спуская глаз с меня. — Я буду прикрывать тылы.

Рядом с ним даже самые мрачные тени казались безопасными.

Около машины он галантно открыл для меня пассажирскую дверь. Сел за руль, завёл мотор, и салон моментально наполнился его терпким ароматом.

— У тебя завтра какие планы? — спросил он обыденно, будто мы знакомы целую вечность.

— Завтра встреча с Лиамом, — ответила я, и собственная интонация показалась мне отвратительно горчащей. Мне хотелось отменить всё. Запереться, лишь бы не притворяться перед Лиамом.

— Ясно, — выдохнул Тьяго, и это короткое слово прозвучало так, словно обожгло ему гортань.

— Тьяго, он мой парень помнишь? Я должна с ним видеться. Я же не спрашиваю, чем ты занимаешься дома с женой, — выпалила я резче, чем следовало. Я возводила стену, насмерть испугавшись вспыхнувшей внутри ревности.

— Ничего особенного. Ужин, секс, сон, — бросил он так, как обычно зачитывают список покупок.

Он говорил про его сложный брак. Но это слово — «секс» — ранило меня. За его тоном стояла взрослая реальность: его тело всё равно принадлежало другой женщине.

— Ясно, — отчеканила я обледеневшим голосом.

— Приехали. Твой дом.

Я уже взялась за ручку, мечтая выскочить на прохладный воздух, но его ладонь перехватила моё запястье. Тьяго рывком развернул меня к себе и пальцами сжал мой подбородок, заставляя смотреть прямо в его глаза. Моё дыхание замерло в миллиметре от его губ.

— Тьяго… — прошептала я.

— Талия, — тихо произнёс он.

Его губы на секунду прижались к моей щеке — нежный, пылающий поцелуй, от которого всё внутри перевернулось.

— Спокойной ночи.

Я выскочила из салона, как из горящего здания. Добежала до крыльца и обернулась — чёрный автомобиль уже с ревом срывался с места, исчезая в темноте улицы.

Остаток вечера и утро прошли в молчании. Мама двигалась по дому бесшумно, не сказав мне ни слова. Никаких попыток смягчить вчерашний скандал. Лишь брошенное за завтраком: «В двенадцать я буду ждать тебя у университета. Мы поедем к врачу».

Переступив порог университета я заметила Нейтлин у моего шкафчика. Она ссутулилась и смотрела на меня со смесью боли и тревоги.

— Нейти? — я натянуто улыбнулась.

— Ты что творишь, Талия? — прошипела она.

— Да о чём ты?.. — тревога внутри завязалась в тугой узел.

Но закончить я не успела. Из-за угла вылетела Милли. Её лицо исказила ярость.

— Ты сука! — взвизгнула она на весь коридор. — Ты сделала это специально! Знала ведь, что он мне нравится!

Мир вокруг покачнулся.

— Ты мразь, которая забирает у других всё! — продолжала орать Милли, собирая вокруг нас зевак.

— Милли, постой…

— Я видела вас вчера! — перебила она с ненавистью. — Видела, как он открывал тебе дверь в свою машину, в библиотеке!

— Милли…

По щеке хлестнул звонкий, обжигающий удар — она ударила меня. Я застыла оглушённая. Не от физической боли — от осознания, как мгновенно моя отдушина превратилась в грязь, в предмет для сплетен и ненависти.

— Убирайся, Милли! — голос Нейтлин прозвучал неожиданно твёрдо, перекрывая даже гул коридора. — Он преподаватель. Ты вообще понимаешь, что несёшь? И он женат, если ты вдруг забыла.

Милли застыла. На секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, вдруг осознав, как далеко зашла. Но потом она снова натянула эту маску ярости, сплюнула у моих ног и ушла, громко топая. Нейтлин повернулась ко мне. В её взгляде читался немой упрёк: «Почему ты не рассказала мне?»

— Я не хотела… Он просто слушал меня, Нейти… — прошептала я.

Я отвернулась, резко дёрнула дверцу шкафчика — и оттуда посыпались фотографии. Они летели вниз, как приговор, и на каждом снимке было то, что я пыталась представить как обычное: он открывает дверь, мы смеёмся, я смотрю на него. Нейтлин молча присела на корточки и начала собирать снимки быстрыми движениями.

— В туалет. Живо, — отрезала она, забирая меня под локоть.

В туалете пахло хлоркой. Нейтлин заперла засов, проверила кабинки и встала передо мной, скрестив руки.

— Говори. Что происходит?

— Понимаешь, он… он просто видел меня. Не отличницу Талию, не девочку, которая должна быть идеальной, не ту, что вечно что-то должна. А меня. Просто меня, со всеми моими глупостями и страхами. Как это делаешь ты, Нейти, ты всегда меня видишь. Но с ним это было… по-другому. Как будто я вдруг стала старше, чем есть. И я цеплялась за это, потому что мне так хотелось хоть немного побыть не ребёнком, за которого всё решают.

Она слушала, не перебивая, только чуть хмурилась, а когда я дошла до вечера в машине, до того, как он взял меня за подбородок, до лёгкого поцелуя в щёку и тихого «спокойной ночи», она резко выдохнула и ахнула:

— Талия… Это же катастрофа. Это абсолютно неправильно.

— Я знаю! — всхлипнула я, опустив голову. — Но мне не стыдно.

Нейтлин не стала читать мне нотации. Вместо этого она шагнула ко мне, крепко обняла, притянула к себе так, что я уткнулась ей в плечо, и прошептала:

— Я всегда буду за тебя. Что бы ни случилось. Даже если считаю, что всё это — огромная ошибка. Даже если мне страшно от того, куда это может завести. Ты моя лучшая подруга, и я не дам тебя в обиду. Ни Милли, ни кому-то ещё.

Мы простояли так несколько минут, пока дыхание не стало ровнее, а дрожь в руках не начала понемногу стихать.

— А теперь давай соберём тебя. Сначала уберём эти фотографии, потом придумаем, что делать с Милли.

Когда мы вышли, коридор гудел, словно в нём поселился рой разъярённых ос. Фразы били по ушам, как мелкие камешки: «Как думаешь, она с ним спит?», «Интересно, она на это решилась ради гранта… У него же неплохие связи», «У неё же парень есть. А у него жена… Никакого стыда». Я чувствовала, как эти слова впиваются под кожу, оставляя крошечные кровоточащие ранки. Хотелось зажать уши, закричать: «Это неправда!», но я знала — если открою рот, это только подольёт масла в огонь.

— Я уверена, это всё старания Кэтти, — сказала Нейтлин, вырывая меня из транса.

— Что Кэтти? — я посмотрела на неё пытаясь ухватиться за что-то настоящее.

— Она успела всё это распустить. Чтобы очернить тебя ещё больше. Она же ненавидит, когда кто-то выходит из под её контроля. Это её почерк: сначала ударить, потом заставить всех поверить, что ты сама виновата.

— Неважно, — прошептала я, до боли сжимая кулаки. — Сейчас я хочу просто пойти на лекцию. Хочу, чтобы день наконец закончился.

Нейтлин молча кивнула, больше не пытаясь утешить пустыми словами. Мы шли по коридору, и она держалась плечом к плечу со мной, как могла закрывала от чужих взглядов в этом аквариуме, где сейчас мой каждый шаг был как под микроскопом.

Оставшейся день тянулся бесконечно, но едва прозвенел финальный звонок, я первой вылетела на свежий воздух. Не успела пройти и пары метров, как телефон в кармане отозвался короткой вибрацией.

На экране высветилось имя: Тьяго.

«Ты в порядке?»

«Нет»

«Приходи ко мне!»

«Нет»

«Это не вопрос, Талия»

Я горько ухмыльнулась. Даже в эпицентре хаоса он оставался властным и требовательным.

«Нельзя. Нас увидят».

Пауза. А затем короткое:

«Малышка, я рядом».

От этого запретного «малышка» в груди вспыхнул сладкий огонь. Я знала, что сейчас за воротами меня ждёт машина матери, визит к врачу и гнев моей семьи. Но, сжимая в руке телефон, я больше не чувствовала себя марионеткой. Тьяго действительно видел во мне девушку.

И все же, сделав глубокий вдох, я напечатала ответ, пока не успела передумать и сдаться:

«Прости. Я не хочу быть твоей грязной тайной».

Глава 7

Я отменила встречу с Лиамом. Просто не было сил ни на разговоры, ни на улыбки, ни на попытки казаться нормальной. Телефон в кармане без устали вибрировал: пропущенный от Нейтлин, целый шлейф коротких сообщений от Тьяго. Я даже не стала разблокировать экран. Пусть весь этот мир подождёт за закрытой дверью.

Дорога домой прошла как в бреду. Поездка к врачу, которую мать устроила мне в полдень, выпила из меня последние капли достоинства.

Я поспешила в дом пока мама парковалась. Отец сидел в гостиной, уставившись в экран, где привычно грохотал очередной футбольный матч. Всё как всегда. Всё до тошноты привычно.

— Талия! — окликнул он.

Я невольно вздрогнула. Медленно повернулась, вгляделась в его фигуру и вдруг поймала себя на мысли: а кто он мне вообще? Отец? Посторонний мужчина? Или тот, кто когда-то должен был встать передо мной щитом, но вместо этого просто предпочёл раствориться в тени?

— Я понимаю, что я не тот отец, которого ты заслуживаешь, — произнёс он, избегая встретится со мной взглядом.

В груди что-то с треском дрогнуло и я высказала все то, что копилось внутри годами.

— Да, ты прав. Ты — не отец. Ты просто слово. Безжизненный термин. Настоящий отец не позволил бы день за днём изводить свою дочь. Даже если он до смерти боится жену. У мужчины должен быть голос. Ты должен был давно приказать ей остановиться. То, как она меня называет… как стирает моё «я» в порошок, как не даёт мне даже дышать. Как расчертила всю мою жизнь, будто я не человек, а проект, который нужно сдать в срок. Вы оба забыли, что родили дочь, а не инструмент для своих амбиций.

Отец молчал. Его плечи опустились, будто мои слова весили сотни тонн. Он хотел что-то возразить, но я лишь покачала головой:

—Нет. Ты слишком давно потерял право называться моим отцом.

— Прости… — выдохнул он.

Я смотрела на него и понимала: во мне нет злости. Была лишь пустота.

— Я не злюсь. У меня просто не осталось сил. Давай останемся соседями. Так будет честно.

— Я поговорю с мамой.

— Не надо! — голос сорвался на крик, и я насильно заставила себя понизить тон. — Не хочу, чтобы твоя трусость потом ударила по мне очередным рикошетом.

— Талия…

— Всё. Разговор окончен.

Он опустил взгляд. И мне на секунду стало искренне его жаль: он точно так же гнил под её железным каблуком, выживая по чужим правилам. Но эта жалость не меняла сути. Нельзя было больше играть в «идеальную семью»: один бесхребетный, другая — стальной робот, а между ними — я, отполированная кукла в их красивой витрине.

Когда в замке повернулся ключ, отец метнулся обратно на диван, будто его швырнула туда невидимая сила. Телевизор вновь заполнил гостиную шумом, заглушая тишину.

— Талия. Вечером придут Уэлсы. Раз уж ты осталась дома, поможешь с ужином.

Я знала этот сценарий наизусть. Кэтти придёт именно тогда, когда меня будет проще всего сломать.

— Мам, мне правда паршиво.

—Подготовка начнётся в пять, — продолжила она без единой эмоции игнорируя меня.

Папа вдруг подал голос:

— Сьерра, оставь её. Она совсем бледная.

Мы обе повернулись. В маминых глазах вспыхнуло столько арктического льда, что воздух в холле мгновенно вымерз.

— Я помогу на кухне, — попытался сгладить углы отец.

— Это не мужская работа.

— Лучшие повара — мужчины, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой.

Пока между ними разгоралась словесная перепалка, я прошмыгнула в свою комнату, сбросила сумку и заперлась в ванной. Прямо в одежде я шагнула под душ. Включила ледяную воду. Мечтала лишь об одном — смыть с себя этот контроль и чужие ожидания. Боль вырывалась из груди немым спазмом. Вода обжигала холодными иглами, а меня разрывало изнутри. Я хотела исчезнуть. Раствориться. И, не замечая этого, закричала. Заорала во весь голос — от невыносимой боли, от усталости, от всей этой несправедливости.

Родители начали колотить в дверь, словно собирались выбить её петли. Когда я дёрнула засов, то сразу вылила на них заготовленную ложь, не давая вставить слова:

— Это вода… перепад давления… — я цеплялась за глупую отговорку, потому что правда в этом доме никому не нужна.

Мама смерила взглядом мои мокрые волосы, прилипшую к телу ткань и покрасневшие глаза — сухо кивнув. Папа едва коснулся губами моего лба, ставя невидимую печать «всё под контролем», хотя рушилось абсолютно всё.

И они оба ушли.

В итоге папа взял ужин на себя. Я лежала на кровати, уставившись в потолок, и слушала, как тишина давит на виски. Не хотелось думать. Не хотелось даже дышать.

В шесть я заставила себя подняться. Подвела глаза, скрывая синяки от слез. Надела свободную белую шёлковую рубашку и бежевые палаццо. Кожаный коричневый ремень, лаконичные серьги. Образ безупречной дочери из высшего общества был собран, но в нём не было ни капли желания кому-то понравиться. Это были мои доспехи.

Я спустилась за десять минут до визита гостей. В ту же секунду зазвенел дверной звонок и мама лично распахнула дверь:

— Ох, проходите! Декстер, Вивьен, Кэтти… Как мы рады! - пролепетала мама с фальшивой маской.

— Кэтти очень хочет поговорить с Талией, — поспешно проговорила Вивьен, нежно улыбаясь. — Скоро финал у команды, они должны быть единым целым…

Я смотрела на Кэтти и думала, что у неё даже извинение звучит как приказ. В её «хочу помириться» слышалось «ты обязана согласиться», а Вивьен вообще не вписывалась в эту семью. Она была нежной, доброй, и я понятия не имела, как у такой женщины могла вырасти такая… Кэтти.

Мама расцвела:

— Ну конечно, мы очень ценим, что ты так относишься к команде. Талия, дорогая, ну разве можно держать обиду, когда столько людей на тебя рассчитывают?

Я почувствовала, как пальцы невольно сжимаются в кулаки, и тут же заставила их расслабиться. Нельзя показывать, что это меня задевает. Нельзя давать им повод считать меня «неудобной».

— Да, конечно, — произнесла я спокойно, почти равнодушно.

— Декстер, давно тебя не видел! Так много нужно обсудить. Ты видел последний матч? — папа энергично пожал руку Декстеру.

— Мануэль, дорогой, давайте сначала поужинаем, — мягко проговорила мама, и от её интонации меня начало мутить.

Этот фарс. Я стояла и чувствовала, как меня расплющивает между их улыбками и тем, что происходило на самом деле.

Ужин начался идеально. Я уже поверила, что все обойдется, но за десертом Кэтти всё-таки выпустила яд.

— Талия, ты сегодня выглядела такой измученной… Ты не приболела? — она улыбнулась так сладко, что внутри всё сжалось.

— Всё в порядке, спасибо за заботу, — ответила я.

— Просто сегодня в коридорах был такой скандал… Вам Талия ничего не рассказала? — Кэтти округлила глаза, наигранно прижимая ладонь к груди. — Кто-то распечатал снимки, где Талия в библиотеке с мистером Питерсоном. Милли устроила истерику, кричала, что Талия получает привилегии и спит с ним!

За столом повисла тишина.

— Кэтти, прекрати! — Строго проговорила Вивьен. — Талия, моя фирма защищает девушек от подобной травли. Мы подключим юристов и всё остановим. — Уже мягче произнесла она.

Кэтти перекосило от ярости, но она тут же добавила:

— И ещё… Талия, ради успеха команды, тебе стоит встать в задний ряд на выступлении. Сейчас команде нельзя волноваться. Думаю, так будет лучше. Ты хореограф — ты сможешь обыграть расстановку, чтобы это выглядело органично.

— Я всё сделаю, — сорвался с моих губ слабый, почти беззвучный шепот.

Земля уходила из-под ног, но в груди ещё тлела надежда, что мама вступится за меня. Защитит.

Но кого я пыталась обмануть?

Остаток ужина превратился в пытку. Разговор рассыпался при любой попытки заговорить. Каждый присутствующий боялся сказать то, что может привести к скандалу.

Едва дверь за Уэлсами закрылась, маска ласки и заботы испарилась с лица матери за долю секунды. В её глазах вспыхнул гнев, какого я никогда не видела за всю свою жизнь. Не говоря ни слова, она молча прошла на кухню. Я послушно двинулась следом. Мы замерли друг напротив друга, на расстоянии вытянутой руки — словно на дуэли, где оружием были не пистолеты, а слова.

И тут мне прилетела пощёчина.

«Да сколько можно», — пронеслось у меня в голове.

— Да пошла ты! — вырвалось из меня.

Её глаза округлились, и она ударила снова — ещё сильнее.

— Пошла нахрен! Поняла?! — закричала я, уже не сдерживая слез и ярости.

Я собиралась уйти в свою комнату, но мама мёртвой хваткой вцепилась в моё запястье. Её лицо исказилось от ярости:

— Завтра же я заберу тебя из университета! А на твоего Питерсона подам заявление за совращение! Ты хоть соображаешь, какой это позор?! Как мы выглядим перед людьми?!

— Тьяго ничего не сделал! Он просто помогал мне!

— Тьяго?.. — она выкрикнула это имя с отвращением. — Ты называешь его по имени?!

— Это было в рамках работы над грантом!

— Мне плевать!

Боль от того, как легко она бросала меня в котел ее ненависти, пробила меня насквозь. Это был мой первый настоящий, неконтролируемый бунт.

— Знаешь что? Я перепишу расстановку. Но я вообще вычеркну себя из команды!

— Ты не посмеешь!

— Я устала!

— Ты моя дочь! Ты не имеешь права уставать! В твоей тупой голове должно быть только одно слово — «должна»!

— Я никому ничего не должна! — мой крик разрывал горло, выплескивая наружу годы молчания. — Слышишь?! Ты душишь меня! Ты как паразит, ты разрушаешь всё живое вокруг!

Я с силой ткнула пальцем ей прямо в грудь, туда, где должно быть сердце.

— У тебя вообще там есть хоть что-то?! Или там остался только холодный расчёт?! Для тебя я просто пустое место!

Мать на секунду застыла. На её лице вдруг появилось страдальческое выражение — может до неё наконец дошло, что она делает.

Она метнулась к барной стойке, схватила мой блокнот с расписанием и швырнула его в мусорку.

— Прости. — Бросила она напоследок, перед тем, как дверь кабинета с грохотом захлопнулась

— Я никогда тебя не прощу! — закричала я ей вслед. — Слышишь?! Никогда в жизни!

Я влетела в свою комнату, захлопнула дверь и сорвалась. Заорала во весь голос, выпуская наружу всю боль:

— Я хочу жить! Я хочу жить, вы слышите?! Не быть вашей функцией! Просто жить!

Когда истерика не много отступила, я обессиленно сползла по стене на холодный паркет, поджав колени к груди. В голове была лишь одна мысль:

«Как мне теперь жить?».

— Я не умею по-другому… — прошептала я в темноту. — Я правда не умею…

Пальцы дрожали так, что я едва попадала по клавишам телефона. Я набрала единственное, на что хватило сил: