Kitabı oxu: «Вне закона и любви»

Пролог

Зеркало было огромным — в человеческий рост, но казалось великанским: в нём отражался кто-то чужой. Я сидела неподвижно, как статуя, и смотрела, как чужие руки укладывают мои волосы. Слёз больше не было. За три месяца я свыклась с мыслью, что стану женой человека, которого ненавижу всей душой.

Рука сама легла на живот, скользнула по ткани халата — словно пыталась защитить крошечное чудо, единственное, что осталось от моей прежней жизни.

— Мисс… Можем приступать к макияжу? — тихо спросила девушка лет тридцати. У неё были мягкие черты лица, спокойный взгляд, но держалась она настороженно. Здесь всем запретили болтать, сочувствовать, задавать вопросы. Только работать и уходить.

— Да. Конечно, — равнодушно кивнула я.

Пока кисточки скользили по коже, в голове крутилась одна мысль: три месяца прошло с того дня, как я передала письмо Айрис. Добралось ли оно до него? Жив ли он?

Перед глазами встал его силуэт — тот самый, из коридора университета, когда он поймал меня. Тогда всё казалось возможным.

Сейчас — ничего.

Что бы он сказал, узнав про ребёнка? Оставил бы меня, спрятал там, где Кристиан никогда не найдёт? Или сам пришёл бы к нему, чтобы всё закончить? Я не знала. И от этого становилось тяжелее.

— Дорогая! Какая ты красивая! — в комнату ворвалась мама.

Её голос звучал так, словно ничего не случилось: будто она не продала меня, чтобы закрыть долги, будто мы по-прежнему семья. Я стиснула зубы. Родители вызывали во мне не горечь даже, а отторжение — как яд, разъедающий изнутри.

«Я знала, что она не умеет любить. Знала, что каждый раз, когда я верила ей, она предавала меня. Так почему я тогда поверила?» — мысль крутилась, как заезженная пластинка.

— Выйди, — процедила я сквозь зубы.

— Талия, милая, в такой день родные и близкие должны быть рядом. Я понимаю твоё волнение, — она говорила искренне, по-матерински, и от этого становилось жутко: неужели она правда не видит, что сделала? Или ослепла от того, что её проблемы наконец решились?

— Вот именно. Родные и близкие. Ты не входишь ни в одно из этих понятий, — холодно отрезала я.

Она вздрогнула, как от удара. Но теперь не могла ударить в ответ: за это ей грозило потерять не только моё уважение, но и голову.

Я резко встала, подошла вплотную, посмотрела прямо в глаза:

— Пошла вон.

В её взгляде мелькнул привычный властный гнев, но она тут же потушила его — поняла: власть здесь не у неё.

— Но…

— Пошла вон. Или я вызову охрану, — сказала ледяным тоном, который сама едва узнавала.

Она молча кивнула, развернулась и вышла, тихо прикрыв дверь.

Я повернулась к девушке, которая делала мне прическу, та стояла неподвижно, боясь даже дышать:

— Позовите Нейтлин. Быстро.

Та коротко кивнула и выскользнула из комнаты.

Я снова опустилась в кресло, прижала ладонь к животу и прошептала:

— Прости. Прости, что втянула тебя в это. Но я найду способ всё исправить. Обещаю.

Повернулась ко второй девушке, махнула головой:

— Продолжайте.

Она коснулась кистью моего лица и тихо, едва уловимо сказала:

— Я вас понимаю. Несколько лет назад я сама была в вашей ситуации. Но помните: после чёрной полосы идёт белая. Жизнь — это зебра.

Она улыбнулась так, как должна была улыбаться моя мать в день настоящей свадьбы — той, которую выбрала бы я.

— Пока мне кажется, что выхода нет. И это меня убивает. Но у меня осталось то, ради чего я хочу жить, — я снова погладила живот.

— Мой муж был отвратителен. Я ненавидела его. Он хотел наследника и добивался этого в любое время и в любом месте. Я была не женой, а инкубатором. А у меня каждый раз были выкидыши — потому что он напивался и избивал меня. Так шло по кругу, пока я не нашла смелости ответить ему. Этот мир отвратителен. Я знаю, каково это.

— И где ваш муж сейчас?

— Там, где ему самое место. Умер от передозировки алкоголем, — она хитро улыбнулась, и я поняла, что она ему помогла.

— Макияж закончен. Можем одевать платье.

В комнату зашла Нейтлин — на ней не было лица. Так было последние месяцы: казалось, она переживает сильнее, чем я. Спасибо моему благоверному, что хоть с ней мне можно общаться.

— Нейт, поможешь надеть платье?

Она только кивнула. Моя живая девочка стала чернее тучи. В её глазах читалась вина, но винить её было не за что: она спасала меня всё это время. И была в той же ловушки, что и я.

Глава 1. Талия

Я стояла перед зеркалом, вглядываясь в собственное отражение. Платье цвета слоновой кости впитывало приглушённый свет комнаты, становясь то светлее, то темнее — словно само пространство дышало вместе со мной. Корсет туго стягивал талию, подчёркивая хрупкость, будто хотел напомнить: я здесь не по своей воле, я — тонкая грань между гордостью и падением. Ткань, плотная и благородная, была расшита тончайшим золотым узором: витиеватые завитки сплетались в орнамент, похожий на старинные гравюры. Длинные рукава из полупрозрачного кружева ложились мягкими складками — они едва скрывали очертания рук, словно не решались прятать меня целиком. Юбка ниспадала тяжёлыми волнами, образуя многослойные драпировки: каждый слой отличался фактурой и степенью прозрачности, создавая иллюзию глубины. Казалось, в этих складках таится целая история — история, которую никто не прочтёт. Шлейф стелился по тёмному дереву пола, а его край, отороченный изящной вышивкой, мерцал при каждом движении: миниатюрные цветы и листья покрытые инеем, переливались, как намёк на холод, который уже поселился внутри. В этом платье не было торжества — только тяжесть ожиданий, немой укор и обречённость.

За моей спиной стояла Нейтлин — как щит, как единственный человек, который не хотел выпускать меня из этой комнаты, где ещё можно было дышать. Стук в дверь прозвучал неожиданно громко отрезая путь назад.

— Талия, пойдём… — отец робко склонил голову. Я знала: он чувствовал вину, в отличие от матери. Но это не делало его невиновным — вина его была не меньше, просто она носила другой оттенок: стыд вместо равнодушия.

Нейтлин сжала мою руку и посмотрела мне прямо в глаза. Я коротко кивнула. Я была готова. Не сдамся. Стану сильнее и не позволю больше себя сломить. Подошла к отцу, положила руку на сгиб его локтя. Серый костюм, синий галстук — сдержанно, со вкусом, он хотел выглядеть достойно хотя бы внешне.

— Прости меня, — тихо произнёс отец, виновато глядя на меня, пока мы шли по проходу церкви к алтарю.

— Заткнись, — отрезала я ровным, почти безжизненным тоном, в котором всё же звенела сталь. — Ты больше не имеешь права со мной говорить. Запомни: это последний раз, когда мы стоим рядом и я делаю вид, что всё хорошо. Последний день, когда ты можешь называть меня дочерью.

— Я понимаю и принимаю твоё решение. Но…

— Никаких «но». Всё. Больше нас ничего не связывает. Я помогла вам. Отплатила за воспитание и образование.

Он только кивнул. Ничего не ответил. И в этом молчании я даже почувствовала странную благодарность: он хотя бы не пытался спорить, в отличие от матери, которая продолжала жить в своём иллюзорном мире, искренне веря, что теперь всё будет хорошо.

Мы шли по проходу между скамьями. Все встали, их взгляды были прикованы ко мне. Кристиан смотрел пристально, выражение лица оставалось непроницаемым — ни торжества, ни сожаления. Я не могла понять, о чём он думает. А взгляды гостей были ехидными, почти хищными: они знали, что это не любовь, а расчёт. Знали, что я — его покупка, его трофей. И от этого каждый шаг давался тяжелее.

Отец передал мою руку в руку Кристиана и поцеловал меня в лоб — он ставил последнюю точку в старой истории. Я встала рядом с Кристианом перед священником, и тот начал церемонию.

— Возлюбленные дети мои, вы пришли сюда, дабы соединить свои судьбы перед Богом и людьми. Брак — не просто союз двух сердец, но таинство, в коем двое становятся единой плотью и единым духом.

Он повернулся к Кристиану.

— Имеешь ли ты, Кристиан, произволение благое и непринуждённое, твёрдое намерение взять в жёны Талию, пред всеми свидетельствуя о своей любви и готовности хранить верность ей до конца дней своих?

— Имею.

Священник повернулся ко мне.

— И ты, Талия, имеешь ли искреннее желание стать женой Кристиана, обещая ему преданность и поддержку во всех путях жизни?

Я смотрела то на Кристиана, то на священника, то на гостей. В груди всё сжалось: после моего ответа пути назад не будет. Ни для меня, ни для ребёнка, которого я носила.

— Имею, — голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

— Да будут ваши слова запечатлены не только в памяти присутствующих, но и в книге небесной. Примите эти кольца как знак чистоты, славы и ответственности, возлагаемые на вас ныне.

Он передал кольцо Кристиану. Тот взял мою руку, чтобы надеть его. Кольца были одинаковыми — старинными, из золота, в изысканном винтажном стиле. Сложный ажурный орнамент: витиеватые завитки и растительные мотивы, выполненные в технике рельефной гравировки, создавали эффект утончённости. По периметру тянулись дорожки из мелких прозрачных бриллиантов — они подчёркивали рельеф узора и добавляли украшению сияние. Внутренняя часть ободов была оформлена узорами из мелких отверстий, придавая изделиям декоративность.

Священник передал мне кольцо для Кристиана. Я взяла его руку в свои — и меня начала бить крупная дрожь, которую невозможно было скрыть. Он накрыл мои руки своей второй ладонью. Я подняла на него взгляд, и он едва заметно кивнул. В этот миг в его глазах мелькнуло что-то похожее на уязвимость — будто и ему не было всё равно. Но я тут же прогнала эту мысль: нельзя было позволять себе видеть в нём человека. Нельзя было давать слабину. Я надела кольцо и снова повернулась к священнику.

— Господь да благословит ваш союз, да укрепит его в испытаниях и преумножит радость в счастливые дни. Пусть любовь ваша будет терпелива, милосердна и вечна. Жених может поцеловать невесту. Аминь.

Кристиан потянулся ко мне, и в этот момент мне отчаянно захотелось сбежать. До меня окончательно дошло: только что я перечеркнула свою жизнь. Его лицо приближалось, будто в замедленной съёмке, и он коснулся моих губ лёгким, невесомым поцелуем. Не стал целовать жадно, не стал клеймить при всех: «Теперь ты моя». И от этой сдержанности стало только страшнее — она говорила о власти куда громче крика.

К нам начали подходить гости, поздравлять. Каждое слово звучало как гвоздь, вбиваемый в крышку гроба моей прежней жизни. Я улыбалась — ровно, безупречно, как учили. Улыбка не касалась глаз, но этого никто не замечал.

После церемонии мы не поехали ни в особняк, ни в обычный ресторан. Кортеж свернул к побережью, и вскоре перед нами раскинулся комплекс, больше похожий на элитный курорт, чем на место для банкета. Широкие террасы спускались к морю, между колонн вились живые виноградные лозы, а вместо тяжёлых штор — лёгкие полупрозрачные ткани, которые шевелились от морского ветра. Столы стояли полукругом у самой воды, и казалось, праздник растворяется в шуме прибоя, становясь частью пейзажа.

Мы вошли на террасу, и тёплый ветер тут же подхватил шлейф моего платья, потянув его вперёд, словно торопил. Гости уже собирались, кто-то смеялся, кто-то вполголоса обсуждал детали, но стоило нам появиться — разговоры стихли, а потом снова поплыли, уже вокруг нас, как волны вокруг скалы.

Банкет развернулся легко, почти непринуждённо: официанты бесшумно скользили между столами, поднося блюда, это была не еда, а произведения искусства. Хрустальные бокалы ловили отсветы фонарей и рассыпали по скатертям крошечные искры. Но для меня всё это было декорацией — красивой, дорогой, но чужой.

Гости снова подходили, и Кристиан знакомил меня с ними — будто представлял не жену, а новый актив.

— Это Джеймс Харрингтон и его супруга Эмили Харрингтон. Джеймс — связующее звено между отделами и внешними партнёрами. Он держит в голове все договорённости, помнит, кто кому что обещал, и не даёт никому «забыть» свои обязательства. Его календарь — это нервная система всей фирмы.

«Фирмы», — мысленно повторила я, едва сдерживая горькую усмешку. Да, я уже поняла, чем они занимаются. Мафия — это криминал. Только красиво завуалированный, упакованный в дорогие костюмы и вежливые улыбки. Я мягко улыбнулась, не разжимая губ. Эмили смотрела на меня с нескрываемым осуждением, а на Кристиана — с обожанием, между ними существовала особая связь, куда более прочная, чем брак. А сам Джеймс разглядывал меня так, словно я стояла перед ним обнажённая.

— Это Ноа Тейлор и его супруга Миа Тейлор. Ноа — городской советник с фокусом на социальную справедливость. Он продвигает программы доступного жилья, реформу полиции и поддержку молодёжи. Его особенность в том, что он не просто голосует — он ездит по районам, встречается с активистами, лично проверяет, как работают его инициативы.

Эта пара выглядела чуть привлекательнее остальных. Миа была милой, явно в положении, и в её взгляде не было ни презрения, ни любопытства. Ноа держался ровно, не выражая ни отвращения, ни восторга, и за это я была ему благодарна — он не пытался меня оценить.

— А это Карлос Гарсия и его супруга София Гарсия. Карлос — переговорщик и медиатор. Это имя, которое уважают другие семьи. Он улаживает конфликты между кланами, договаривается о зонах влияния и гарантиях.

Знакомствам не было конца. Лица сливались в одно размытое пятно, имена оседали где-то на периферии сознания. Но вечер постепенно подходил к концу, и я чувствовала странное, почти болезненное облегчение — и вместе с тем леденящий страх перед тем, что начнётся, когда мы с Кристианом переступим порог его особняка.

Наконец прозвучали последние поздравления, и Кристиан едва заметно кивнул кому‑то из своих людей.

Охрана подогнала к нам мощный внедорожник «Мерседес». Машина блеснула в свете фонарей хромированными деталями и плавно остановилась у ступеней. Водитель, в идеально сидящем костюме, открыл заднюю дверь с едва слышным щелчком.

— Пора, — тихо сказал он, не глядя на меня, но протягивая руку.

Я на секунду замерла, словно ещё могла выбрать — остаться здесь, среди полустёртых лиц и фальшивых улыбок, или шагнуть дальше. Но выбора не было. Вложила ладонь в его руку — холодную и твёрдую. Он не сжал её, просто удержал, фиксируя факт: я с ним.

Кристиан пропустил меня вперёд, и я скользнула в салон. Внутри автомобиль оказался просторным и комфортным, каждая деталь говорила о роскоши и статусе. Кожаные сиденья, дерево на панелях, ненавязчивая подсветка создавали атмосферу уюта и защищённости. Кристиан сел рядом, и внедорожник плавно тронулся с места. Я смотрела через тонированные стёкла на удаляющийся свет фар других машин и чувствовала, как напряжение этого дня наконец-то отпускает меня.

— Долго ехать? — спросила я, сама удивившись, что вообще заговорила. Голос прозвучал непривычно тихо.

Кристиан чуть повернул голову, но не стал отвечать сразу. Он смотрел вперёд, туда, где дорога уходила в темноту, будто там, в этой темноте, прятался ответ на все вопросы.

— Не очень, — наконец произнёс он ровно, без интонаций. — Скоро будешь дома.

Слово «дом» прозвучало странно — оно не имело ко мне никакого отношения. Но я не стала спорить. Просто снова отвернулась к окну и прошептала про себя, так тихо, что даже сама едва услышала:

— Посмотрим, что это за дом.

Внедорожник свернул на широкую аллею, ведущую к внушительному особняку. Свет фар выхватывал из темноты величественные колонны и высокие окна будущего дома. Когда машина остановилась у входа, я поняла, что это место станет моей тюрьмой или спасением — в зависимости от того, как я смогу себя здесь проявить.

Я вышла первой, шлейф платья скользнул по ступенькам, как прощальный жест. Кристиан последовал за мной, не предлагая руку, не пытаясь поддержать — просто шёл рядом. Дверь распахнулась, и навстречу нам шагнул дворецкий — немолодой, сдержанный, с лицом, будто высеченным из того же камня, что и стены.

— Добро пожаловать, господин Кристиан. Добро пожаловать, госпожа Талия.

Последнее слово прозвучало как приговор, окончательно запечатавший этот день.

Кристиан прошёл вперёд, не оглядываясь. Я помедлила на пороге, в последний раз оглядываясь назад — туда, где дорога терялась среди деревьев, а море оставалось где-то далеко, за горизонтом. Потом глубоко вздохнула и переступила порог. Дверь закрылась за мной с тем же глухим, окончательным звуком, что и дверь машины. Только теперь это был не просто щелчок замка — это был рубеж.

Кристиан оставил меня и пошёл вглубь дома, растворяясь в полумраке коридора, сам дом поглощал его, как нечто родное и привычное. А ко мне подошла женщина лет пятидесяти — строгая, но не холодная, в простом тёмно‑сером платье, с аккуратно собранными волосами. Мы направились к лестнице, затем по коридорам.

— Это ваша спальня, — проговорила она, открывая дверь в роскошную комнату. — Меня зовут Дженни. По всем вопросам обращайтесь ко мне. Вот это внутренний телефон домашних работников. Если вам что‑то понадобится, позвоните. На тумбе возле кровати лежит список номеров.

Она протянула мне мобильный с кнопками — такой, как в старых сериалах: крупный, с большими цифрами.

— Господин Кристиан попросил вас готовиться ко сну и не ждать его.

Я машинально взяла телефон, ощущая его непривычную тяжесть. Пальцы скользнули по шершавой поверхности корпуса, и на секунду мне стало почти спокойно от этой старомодной простоты — в нём не было ничего лишнего, никаких скрытых смыслов.

— Подскажите… А я могу с ним связываться по этому телефону?

Дженни чуть кивнула:

— Да. Там есть номер его кабинета и личный.

Она положила свою руку мне на щёку — тёплую, чуть шершавую, по-матерински заботливую. И прошептала:

— Не бойтесь никого в этом доме. Даже самого Кристиана. Вас никто не обидит.

А потом резко убрала руку и поспешила к выходу, словно испугалась собственной слабости. Но перед тем как выйти, остановилась и добавила:

— Завтра вас вызовет Кристиан и даст распоряжения по всему остальному. Если пожелаете, я могу позвать вас к завтраку, когда он спустится.

— А сегодня я его не увижу? — спросила я, сама удивляясь, как в этом вопросе смешались и надежда, и страх.

— Он сказал, чтобы вас никто не беспокоил.

— Ясно. Спасибо.

Дверь закрылась. Щёлк. Ещё один замок, ещё одна граница.

Я осталась одна.

Комната была огромной, но не давила размерами — скорее, прятала меня в своей роскоши, как в коконе. Тяжёлые бархатные шторы приглушали свет, кровать с резным изголовьем манила усталостью, а на столике у окна стоял поднос: фарфоровый чайник, чашка, блюдце с крошечными пирожными, кто‑то заранее знал, что мне понадобится хоть капля уюта.

Я подошла к окну и отодвинула край шторы. За стеклом чернел сад — бесформенный, густой, полный теней. Где‑то там, за этими деревьями, оставалась дорога, по которой мы приехали, огни побережья, прошлая жизнь… но отсюда их не было видно. Казалось, дом отгородил меня от всего, что я знала. Положив телефон на тумбочку, я провела ладонью по гладкой поверхности дерева. Потом медленно сняла тяжёлые заколки из волос — они упали на столешницу с тихим стуком, как маленькие колокольчики. Платье, такое красивое ещё несколько часов назад, теперь казалось кандалами: корсет стягивал грудь, ткань кололась, каждый шов напоминал о том, что меня нарядили, как куклу, для чужого торжества. С трудом распустив шнуровку, я наконец сбросила платье — оно упало к ногам тяжёлой волной, будто само не хотело расставаться со мной. Надела мягкую ночную сорочку, которую кто‑то предусмотрительно разложил на кровати, и села на край постели.

Тишина в комнате была не пустой — она была плотной и насыщенной, дом дышал и прислушивался ко мне. Я обхватила себя руками, пытаясь удержать хоть каплю тепла: я не боюсь темноты. Я боюсь того, что наступит утром, когда Кристиан назовёт мне правила этого дома — и моей новой жизни.

Телефон на тумбочке говорил: помощь есть, стоит только нажать кнопку. Но я знала, что не нажму. Не сегодня. Сегодня я должна была остаться наедине с собой — чтобы собрать осколки той Талии, которая ещё помнила, каково это — выбирать свой путь.

В голове была только одна мысль, крутившаяся, как заезженная пластинка: «Тьяго, прости».

Тьяго

Три месяца. Теперь я капо клана Чарлинес. Вся власть у меня — и тяжесть её я чувствовал не в плечах, а в груди, каждый вдох теперь должен был быть оправдан делом. За это время я успел многое: перекроил старые маршруты, выбил новые зоны влияния, заставил тех, кто раньше смотрел на нас свысока, теперь поглядывать с опаской. Но впереди было ещё больше. Гораздо больше.

Я посмотрел на свою руку: на мизинце тускло поблёскивало кольцо капо с эмблемой нашего клана — змея, обвивающая кинжал. Не украшение, не трофей. Печать. Обещание. Кристиан за всё ответит. Я не позволю клану снова упасть, не позволю, чтобы наши люди снова стояли с протянутой рукой. Я заберу всё, что по праву моё.

Временами ярость слепила меня, накатывала горячей волной, и тогда приходилось стискивать зубы, сжимать кулаки, заставлять себя дышать ровно и думать ясно. Потому что ярость хороша для драки, но не для войны. А я вёл войну.

— Тьяго, мальчик мой. Какой у тебя дальше план? — отец сидел за столом, склонившись над картой мира. Булавки, цветные метки, стрелки — всё это было его языком, его способом видеть мир. Он не смотрел на меня, боялся, что если поднимет глаза, то увидит во мне не сына, а кого-то чужого.

Я сидел на краю стола, покачивая в руке стакан с виски. Янтарная жидкость плескалась, отражая свет лампы, и на секунду мне показалось, что там, в этом отблеске, мелькает её лицо. Талия.

— Планы большие, отец, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без надрыва. — Сначала Ирландия и Великобритания — там слабые звенья, старые долги, которые пора взыскать. Потом Италия. Дальше начнём штурмовать Южную Америку. А затем… затем пойдём прямо к Кристиану.

Отец наконец поднял на меня взгляд. В нём не было одобрения, но и не было отказа — только что-то похожее на боль.

— У меня только один вопрос. Это ради клана… или ради неё?

Я чуть прищурился, от его слов вдруг стало слишком светло.

— Ну что за вопросы. Конечно, ради клана. Это чистая правда. А она… она будет моим бонусом, когда Кристиан падёт.

Слова легли на стол между нами. Я почти поверил в них. Почти.

— Власть тебя ослепляет, — вмешалась Айрис. Её голос прозвучал резко, как щелчок кнута.

Она стояла у двери, прямая, собранная, в красном костюме, который делал её похожей не на женщину, а на остриё клинка. После развода в прошлом месяце она стала нашим главным советником — человеком, который зачищал территорию от ненужных людей, убирал хвосты и закрывал дыры в обороне. Теперь между нами не было ничего личного. Только работа. И только правда — даже если она резала.

— Айрис, твоё дело — выполнять приказы и решать незначительные вопросы, — бросил я, не глядя на неё.

— Я делаю свою работу, — спокойно ответила она, подходя ближе. Каблуки чеканили по полу, отсчитывая секунды до взрыва. — И сейчас я вижу, что тобой движет не желание сделать клан сильнее. А месть.

Я резко повернулся к ней, и в этом движении было столько напряжения, что воздух сгустился.

— Это уже мои дела.

— Нет, дорогой. Если ты начнёшь тонуть, то и мы все пойдём ко дну.

— Не нагнетай, а? — рявкнул я. Но она даже не дрогнула. Только чуть приподняла бровь — так, как умела только она: с этой смесью презрения и заботы, от которой хотелось одновременно выгнать её и обнять.

Я встал, и вышел на балкон. Ночной воздух ударил в лицо, пытаясь остудить жар, который никак не уходил. Заходящее солнце окрашивало небо в багровые тона, само небо знало, что скоро прольётся кровь. Где‑то там, за этими огнями, за этими улицами, сейчас она. Талия. Думает ли она ещё обо мне? Согласилась бы бросить всё и уехать, если бы я пришёл за ней прямо сейчас?

За спиной послышался стук каблуков. Айрис встала рядом нарушая молчания:

— Это было сегодня. Сегодня она стала его женой. И сейчас она в его доме… в его постели. Готов ли ты будешь подобрать после него?

Её слова ударили точно в цель, в то самое место, которое я прятал даже от себя. Я сжал кулаки так, что побелели костяшки, а кольцо впилось в кожу.

— Я был её первым. Это он подбирает моё. Я просто заберу своё.

— Главное, чтобы к тому моменту она осталась твоей, — тихо добавила Айрис, и в её голосе не было ни язвительности, ни вызова.

Я не ответил. Просто смотрел, как последние лучи солнца гасли в небе, и пытался удержать в голове одну мысль: месть — это не чувство. Это стратегия. Холодный расчёт. И я сыграю её до конца.

Но где-то глубоко внутри, там, куда я не пускал никого, царапалась другая правда: я шёл не просто за властью. Не просто за кланом. Я шёл за ней. И если ради того, чтобы вернуть Талию, мне придётся разрушить полмира — я это сделаю. Без колебаний. Без сожалений.

Потому что она — единственное, что ещё заставляло моё сердце биться так, будто оно хотело вырваться из груди и полететь туда, где она сейчас. Даже если этот путь вёл прямо в ад.

Глава 2. Кристиан

Первые дни брака оказались тяжелее, чем я ожидал. Я знал, на что иду, понимал, что Талия не сдастся просто так. Но не думал, что она начнёт испытывать моё терпение с такой скоростью — будто нарочно искала трещины в моей броне, чтобы бить точно в них.

— Не думал, что ты такой терпеливый, — усмехнулся Рикардо, развалившись в кресле и поигрывая зажигалкой.

— Думаю, это исключительно его дело, — отозвался Марко, спокойный, собранный, единственный, кто не пытался превратить мой брак в повод для дешёвых шуток.

— Её просто нужно усмирить. Кристиан, у тебя выдержка, конечно, хорошая. С такой женой я бы первые месяцы вообще из кровати не вылезал, — ехидно оскалился Алекс.

Алекс был тем ещё типом — не пропускал ни одной юбки, но при этом оставался отличным работником. Иногда я думал, что именно эта его бесстыжая наглость и делала его полезным: он не боялся заходить туда, куда другие не решались.

— Алекс, закрой рот, — отрезал я, не повышая голоса, но так, что в комнате стало на пару градусов холоднее. — Это моя жена. И, Рик, о моём терпении ты должен знать как никто другой — раз до сих пор жив.

Рик громко рассмеялся, но тут же оборвал смех под моим пристальным взглядом. Он знал цену этим шуткам. Знал, что я могу простить многое, но не переступал черту. Пока.

— Итак, что у нас? — обратился я к Марко. Из всей этой компании он был самым вменяемым.

Он протянул мне папку:

— Ситуация с южными складами выходит изпод контроля. Люди Альвареса дважды проехали мимо. Это не случайность.

Я не торопился, просматривая каждую деталь отчёта. Пальцы скользили по строчкам, а перед глазами вставали маршруты, точки пересечения, слабые места. В этом мире слабые места стоили жизней.

— Прощупывают, — наконец произнёс я. — Значит, думают, что у нас появились слабые места. Хотят проверить, насколько мы уязвимы.

— У них новый поставщик через порт. Если они закрепятся там, наши маршруты станут дороже, а сроки — рискованнее.

Я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как напряжение стягивает плечи.

— Значит, нужно сделать так, чтобы они поняли: мы не ищем войны, но и не позволим диктовать условия. Марко, свяжись с капитаном. Предупреди: если хоть один контейнер с их меткой пройдёт без нашего ведома, он потеряет не только работу, но и возможность спокойно спать по ночам.

— Сделаю. Но это только отсрочит проблему. Альварес не из тех, кто отступает после пары предупреждений.

— Я и не жду, что он отступит, — я провёл ладонью по столу, будто стирая невидимую пыль. — Я жду, что он сделает следующий шаг. И когда он это сделает, мы будем готовы. Мне нужно знать, кто из его людей колеблется, кто недоволен. В каждой стае есть тот, кто хочет выжить, а не быть героем. Найди таких.

— Мы работаем над этим. Есть пара имён. Но если Альварес почувствует, что мы копаем под его людей. Тогда он может ударить первым.

— Пусть чувствуют. Пусть суетится. Суета делает людей предсказуемыми, а предсказуемость — это уязвимость.

В этот момент на столе тихо завибрировал телефон. Я бросил на него короткий взгляд и снова перевёл его на своих людей.

— Ещё одно: отец Талии хочет встречи. Говорит, что не может спать спокойно, пока не увидит дочь.

Марко поморщился, будто услышал что-то неприятное:

— Этот человек продал собственную дочь, чтобы закрыть долги, а теперь хочет сыграть роль заботливого отца. Это даже не смешно.

— Это не смешно, — согласился я. — Но он — часть уравнения. Пока он жив и на свободе, он может быть либо нашим рычагом, либо проблемой. Рико, проверь, с кем он встречался за последние три дня. Узнай, не пытается ли он искать союзников за моей спиной.

— Сделаю.

Я встал, давая понять, что встреча подошла к концу.

— И ещё: никто не должен знать о поездке в Испанию. Ни слова. Если кто-то спросит — я на переговорах с поставщиками. Точка.

— Понял. Но вы уверены, что сейчас самое время отвлекаться на это?

Я на секунду замер. В голосе появился оттенок, который мои подчинённые редко слышали, — не угроза, а почти личное признание:

— Это не отвлечение. Это страховка. Пока Талия верит, что Тьяго в безопасности, она не будет делать глупостей. А если она начнёт делать глупости, у Альвареса появится ещё одна лазейка. Мы не можем позволить себе ни того, ни другого.

Я подошёл к окну и посмотрел на город. Для меня он был не просто местом, а полем битвы, где каждый квартал имел свою цену. Где даже тень могла скрывать угрозу.

— Мы держим всё под контролем. Даже то, что кажется неподконтрольным.

— Сделаем всё, как скажете, дон Кристиан, — Марко встал, собираясь уходить.

Когда дверь за ними закрылась, я ещё несколько секунд постоял у окна. Затем достал телефон, открыл тот самый чат с отчётом по Испании и написал одно короткое сообщение:

«Держать дистанцию. Никаких контактов. Только наблюдение».

Только после этого я позволил себе на секунду закрыть глаза. Тяжесть решений, где не было правильных ответов, а были только последствия.

Я сел обратно за стол, открыл папку с пометкой «Альварес» и снова пробежал глазами по строчкам: маршруты, люди, слабые звенья. Всё выглядело логично. Всё выглядело правильно. Налоги в нашем деле — как карта шторма: она показывает, где берег, но не гарантирует, что ты до него доплывёшь.

«Найди тех, кто хочет выжить, а не быть героем», — сказал я Рику, и это была чистая правда. В этой игре героями становились только мёртвые, а мне нужно было, чтобы все оставались живыми — хотя бы настолько, чтобы держать линию.

Потом я открыл другой файл — тот, который не должен был лежать здесь, среди отчётов о ставках и процентах. Фото с камеры наблюдения: улица, солнечный свет, Тьяго за столом. Обычная сцена, обычная жизнь. И от этого она казалась почти преступлением, потому что у меня такой не было.

Отец Талии — вот ещё один узел, который хотелось просто перерезать. Человек, который продал собственную дочь, чтобы закрыть долги, а теперь хотел увидеть её, убедиться, что она в порядке. Как будто можно было стереть то, что ты сделал, одним взглядом. Как будто можно было вернуть право выбора, просто посидев рядом.

— Хватит, — сказал я вслух отгоняя эти мысли. — Сейчас не время для моральных терзаний. Сейчас время для решений.

Я взял телефон и набрал Рико:

— Рико, слушай: по отцу Талии никаких встреч, пока я не скажу.

— Понял, сделаем.

«Держи слово», — повторил я про себя, как мантру. Потому что это была правда. Потому что если я перестану в это верить, то не смогу смотреть ей в глаза. Даже когда она смотрит на меня с презрением, мне кажется, что в этом презрении есть что-то честное. Что-то, чего не было в улыбках моих союзников и клятвах моих врагов.

Марко ворвался без стука в мой кабинет:

— Кристиан, есть коечто. Только что пришло. Наши люди добыли информацию. Дьявол, который стал доном клана Чарлинес.

Я не поднял голову. Не потому, что мне было всё равно, а потому, что не хотел, чтобы он видел, как на меня это действует.

— Ты уверен?

— Три источника. Все подтверждают. Старый дон отошёл, передав власть Тьяго, это его сын — ближайший наследник. Совет клана уже признал его.

Клан Чарлинес — не самый крупный, но с глубокими корнями, давними связями и традициями, которые ценили больше золота. Если Тьяго стал их доном, он перестал быть беззащитным мальчишкой, которого можно было припугнуть. Он стал игроком — равным или, может быть, даже опаснее, потому что у него есть то, чего нет у меня: повод для ненависти.

— Мои угрозы теряют смысл. Я не смогу угрожать дону целого клана. Это не тот человек, которого можно держать на поводке.

— Именно. Есть ещё коечто: если Тьяго узнает, что мы держали его имя как рычаг давления на Талию, он не просто обидится. Он придёт со своими людьми, и это будет не разговор, а война.

Я кивнул. Марко был прав. Я и сам это понимал. Пока Тьяго был никем, моя угроза работала. Но стоит ему получить власть — и карта переворачивается. Если она узнает, что ему больше ничего не угрожает, она перестанет бояться. А страх был единственным, что удерживает её.

Стук в дверь разорвал тишину кабинета.

— Кристиан! Талия пошла в сад, снова никого не предупредив. Пока я её искала, вся разволновалась. Я понимаю, что ей тяжело, но мне не пятнадцать, чтобы следить за каждым её шагом! — ворвалась Дженни, тараторя без остановки. В её голосе слышалась не просто тревога — в нём была настоящая паника.

Я достал бархатную коробочку из ящика стола и направился к выходу в сад. Нашёл её возле озера: она сидела на берегу и смотрела на своё отражение. Её плечи были напряжены, а пальцы сжимали подол платья так сильно, что руки побелели до локтей.

— Талия?

Она вздрогнула, будто забыла, что не одна, и медленно подняла голову. В её глазах я увидел столько боли и злости, что на мгновение мне стало нечем дышать.

— Что, я опять что-то сделала не так?

— Дженни волновалась, пока искала тебя. Талия, это теперь не тот мир, в котором ты жила. Здесь опасно.

— Даже в твоём доме?

— Пока ты одна — да.

— Когда ты наконец вызовешь меня и мы обговорим правила? Что я могу и чего не могу? Прошло уже несколько дней, а ты просто меня игнорируешь. Я хожу по этому дому и не понимаю, что мне можно, а что нет.

Я достал из кармана коробочку и протянул ей:

— Держи. Это тебе.

Она взяла её, но не открыла. Просто повертела в пальцах, не зная, что с ней делать.

— Я понимаю, тебе тяжело. И тебе нужно время, чтобы привыкнуть. Но не испытывай моё терпение.

— Да пошёл ты! Я потеряла свою жизнь изза твоей прихоти.

Её слова ударили точно в цель. Я сжал кулаки, но заставил себя говорить ровно:

— Поверь, не будь ты со мной, ты бы ещё долго сталкивалась с лицемерием.

— Это лицемерие было по твоему приказу! Ты сказал родителям, чтобы они относились ко мне хорошо.

— Это плохо?

— Да! Так бы я не строила иллюзию, что мать способна на перемены и что я ей не безразлична.

— А твой милый Тьяго?

— А что он?

— Ты бы так и оставалась в неведении, кто он и кем является.

— И что? Может, это обошло бы нас стороной.

— Он бы не развёлся с ней, и ты всю жизнь была бы его любовницей в той квартире.

— Развёлся бы.

— Нет. И из этого мира просто так не выйти. Особенно полу противоположному твоему.

Она вскочила на ноги и собралась уйти, но я перехватил её запястье и притянул к себе. Она пыталась вырваться, но я крепче сжал ее руку.

— Сегодня в пять — ужин. Оденься прилично. Я познакомлю тебя с людьми, к которым ты можешь обращаться в случае чего, с теми, кто будет тебя защищать и оставаться рядом. И ещё: подготовься к вечеру. Пора узаконить наш брак.

Её тело будто парализовало. Казалось, она даже не могла сдвинуться с места. Её глаза расширились, а губы чуть приоткрылись, она хотела что-то сказать, но не могла найти слов.

— Тебе пора привыкать к мысли, что я буду участвовать в жизни этого ребёнка как его отец. Даже если тебе это не нравится. — я положил руку ей на живот.

— Он только мой, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько боли, что мне захотелось отпустить её, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но я не мог. Не сейчас.

Мне не нравилось быть для неё козлом. Но сейчас она не примет моё хорошее отношение. Слишком гордая. Будем действовать постепенно.

Я кивнул Алексу, который стоял неподалёку:

— Забери её в комнату. И чтобы не выходила до пяти.

Она вырвала свою руку из моей хватки и направилась в сторону дома, прямая, как натянутая струна, готовая в любой момент лопнуть.

— Твой отец хотел встречи. Я согласился. Нельзя же рушить родственные связи, — крикнул я ей вслед, прежде чем успел подумать.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Слова повисли в воздухе. Зачем я это сказал? Зачем вообще её провоцирую? Веду себя как подросток в пубертате, у которого вместо аргументов — колючки.

Талия даже не обернулась. Просто шла вперёд, прямая, будто каждое слово, которое я бросаю ей в спину, ударялось о невидимую броню и падало к её ногам бесполезным мусором.

Я позвонил Рико и попросил подойти к озеру. Пока ждал его, смотрел на воду. Что она видела в своём отражении? Хотела ли найти лазейку, чтобы сломать меня? И догадывалась ли, что она и так уже сломала?

Каждая её истерика режет по живому. Каждый её отказ делает больно. Разве я виноват, что полюбил её и не смог жить без неё? Даже позволил встречи с тем ублюдком в надежде, что мне станет противно от того, что она уже не будет полностью моей. Но чувства не проходили. Они становились только сильнее, а незнакомое чувство ревности разрывало изнутри.

— Звал? — голос Рико прозвучал неожиданно, и я чуть вздрогнул, возвращаясь в реальность. Он стоял в паре шагов. В этом была его ценность: он никогда не лез с вопросами, если их не задавали.

— Подготовь рекомендации для Талии: что ей можно и нельзя. К трём чтобы у меня был на согласовании. И, сука, найди чтонибудь на Тьяго и на её отца. Я хочу уничтожить их.

Рико кивнул, не моргнув и глазом. Для него это были не эмоции, не драма — это была работа. И в этой отстранённости было что-то почти утешительное.

— Будет сделано, — коротко бросил он, развернулся и ушел.

Когда он ушёл, я снова остался один на один с тишиной и рябью на воде. Озеро будто смеялось надо мной: гладь казалась такой спокойной, такой безмятежной, а под ней наверняка шевелились тёмные течения, готовые утянуть на дно.

Я провёл ладонью по лицу, стирая невидимую усталость.

«Я не пытаюсь её сломать, — мысленно повторил я, пытаясь убедить самого себя. — Я пытаюсь её удержать. В этом мире, где каждый второй хочет её использовать, я единственный, кто может её защитить. Даже если она ненавидит меня за это».

Но в глубине души я понимал: защита — это не только стены, не только люди с оружием и закрытые ворота. Защита — это ещё и правда. А я сегодня солгал. Не кому-то чужому, а ей. И эта ложь легла между нами ещё одним кирпичиком в стену, которую я сам же и строил.

Я посмотрел на воду, пытаясь разглядеть в отражении хоть какой-то намёк на правильный путь. Но видел только себя — усталого, злого, запутавшегося мужчину, который слишком много должен.

«Ладно, — подумал я, заставляя себя собраться. — Сначала порядок. Сначала контроль. А потом… потом я попробую говорить с ней честно. Хоть раз. Если она вообще захочет меня слушать».

Я смотрел, как рябь на воде медленно затихает, и думал о том, что самое страшное в этой войне — не враги, не пули, не предательство. Самое страшное — это когда ты не знаешь, как защитить её.

Время приближалось к пяти. Правила для Талии были согласованы, отпечатаны, проверены трижды — и всё равно я волновался, как мальчишка перед первым свиданием. Моё тело сотрясала нервная дрожь: я то застёгивал, то расстёгивал манжету, то поправлял запонки, будто от того, насколько ровно они сидят, зависело, примет ли она эти правила… или выдвинет свои. А если выдвинет — что тогда? Я ведь не мог уступить в главном: в её безопасности. Но и сломать её гордость не хотел.

— Кристиан, милый. Талия уже спускается, — Дженни вошла в кабинет бесшумно и остановилась в дверях, глядя на меня с той смесью строгости и нежности, с которой когда-то вытирала мне разбитые колени и отчитывала за очередную глупость.

— Спасибо. Уже иду, — бросил я, не оборачиваясь. Потому что Дженни знала меня слишком хорошо. Она увидит эту уязвимость даже через мой затылок. И я не хотел, чтобы сегодня она её видела.

— Будь с ней мягче, — она подошла ближе, но не тронула, не положила руку на плечо — просто стояла и смотрела, пытаясь вложить в этот взгляд всю ту мудрость, которую накопила, вытаскивая меня из передряг. — Она чувствует себя загнанной в ловушку. Ты знаешь, я была против этого брака. Но я всё равно рада, что твоё сердце не окаменело. Не ломай её. Она не твоя работа. Не твои подчинённые. Если хочешь, чтобы однажды она почувствовала к тебе то же, что и ты к ней, будь чуть мягче. И не пытайся её провоцировать.

Я всё же повернулся к ней. Было глупо прятать от неё свои чувства. После смерти отца именно Дженни взяла на себя обязанности не просто экономки, а той, кто не даст мне окончательно потерять человеческий облик. Она воспитывала меня, поддерживала, когда мать, глядя на меня, видела лишь черты отца — и ненавидела их. Когда я стал старше, на мои плечи легло не только отцовское наследство, но и забота о Нейтлин, пока матери нужны были только деньги.

— О чём ты? — спросил я, хотя прекрасно понимал.

— О том, что ты ей сказал про отца. Я слышала. Но я также знаю, что ты не позволишь этой встрече состояться. Ты полюбил её ещё тогда, когда она прибегала к нам маленькой, была подругой Нейтлин. Потом чувства стали уже не как к сестре. Ты полюбил её по-настоящему, когда она расцвела. И Нейтлин всегда рассказывала тебе, что творится у неё в семье. Ведь ты не давал ей сломаться окончательно, контролируя её родных.

— Дженни, всё. Не хочу об этом думать сейчас. Не перед встречей с ней.

— Именно сейчас и нужно об этом подумать, чтобы не натворить глупостей во время ужина.

Я ничего не ответил, просто прошёл мимо и направился в столовую. Дженни тихо вздохнула мне вслед, но не стала удерживать.

Талия стояла возле стола и смотрела на сервировку, пытаясь прочесть в расположении приборов и бокалов свою судьбу. Она была прекрасна — и в этой красоте было столько хрупкости, что у меня внутри всё сжималось.

— Почему не садишься? — спросил я, первым нарушая тишину.

— Не знаю, позволено ли мне это, — ехидно парировала она, но в этом ехидстве я услышал не столько дерзость, сколько попытку защититься.

В моменты, когда она не переходила границы, мне это даже нравилось. Я подошёл ближе и отодвинул для неё стул. Она села, а я направился к своему месту — на противоположном конце стола. Я специально выбрал такое расположение: не хотел смущать её своим присутствием ещё больше.

— Поужинаем или сразу приступим к обсуждению?

— Давай я сначала прочту, а в процессе трапезы мы будем обсуждать, что для меня приемлемо, а что нет.

Я кивнул и подал знак Марко. Он молча подошёл и положил перед Талией папку с правилами, но ручку оставил у себя — предусмотрительно. Но рядом с ней лежали ножи. Я усмехнулся про себя: да, она могла бы попытаться, если бы захотела. Но я знал — она не станет. Не сейчас.

Она начала читать, и я видел, как её брови всё сильнее сдвигаются к переносице, как в глазах разгорается тот самый упрямый огонёк, который я успел выучить.

— Я не заложница, — резко произнесла она, подняв на меня взгляд, в котором смешались обида и вызов.

— Нет. Но это твоя безопасность, — спокойно ответил я, хотя внутри всё кипело. Она дошла до пункта, где говорилось, что она не имеет права выходить за пределы территории без моего ведома, а на территорию особняка — без ведома Дженни или Алекса.

— Я не хочу, чтобы моим сопровождающим был Алекс. Он меня пугает, — проговорила она, и в её голосе впервые прозвучала не бравада, а настоящая уязвимость.

Она была права: Алекс не тот человек, с кем я хотел бы оставлять её. Но Рико и Марко пока были нужны мне для других дел.

— Через пару недель мы найдём замену. Рико или Марко, — сказал я, стараясь звучать твёрдо, но не жёстко.

Марко перевёл на меня взгляд явного недовольства. Ему не хотелось быть «нянькой». Но он не понимал, что она для меня значит.

— Почему тут нет пункта про супружеский долг? — вдруг спросила Талия, глядя мне прямо в глаза, проверяя, дрогну ли я.

— Потому что я от тебя его не требую, — ответил я без колебаний.

Она посмотрела на меня с явным недоверием, и я продолжил:

— Пойми, ты сейчас не в том положении, чтобы меня удовлетворять. Я не могу делать с тобой то, к чему привык, из-за беременности.

Её лицо исказилось гримасой отвращения — не от слов, а от самой ситуации, от того, как грубо и безжалостно мир расставил нас по своим местам.

— Ладно. Могу я помогать Дженни на кухне? Мне скучно. Я не знаю, чем себя занять.

— Если не попытаешься меня отравить, то да.

— А так хотелось, — она показала мне язык — и в этом детском жесте было столько жизни, столько непокорности, что я едва сдержал улыбку.

Но вот Рико сдерживать себя не стал — он заржал во весь голос, чем напугал Талию.

— Познакомься, это Рико. Он не всегда серьёзен в некоторых вопросах, поэтому не обращай на него внимания. Но что касается защиты — он один из лучших.

— То есть Марко, Рико и Алекс — это твой ближний круг, и они будут находиться рядом всегда?

— Да. Остальную охрану ты видеть не будешь. По крайней мере, я сделаю так, чтобы они не попадались тебе на глаза.

— Если тебе нечем заняться, можешь продолжить учёбу на высшую степень, — неожиданно предложил Марко, от чего я едва не потерял дар речи. Этот сукин сын даже не обсудил это со мной.

— Как вариант, — пробормотала Талия пробуя слова на вкус. — Но всё же я хочу проводить больше времени в библиотеке и с Дженни на кухне. Остальные меня пугают. Как и ты.

— Талия! — предупредил я, чтобы она не переходила границы.

— Молчу. Хорошо. Я согласна. Но если у меня будут какие-то идеи, я подойду ещё к тебе.

— Если идеи касаются дома — не подходи. За пределами территории требую полного согласования.

— Я могу идти? — Талия резко встала из-за стола и направилась к лестнице.

— Прошу, доешь ужин. Я хочу быть уверен, что ты сыта.

Она собиралась вернуться к столу, но вдруг резко согнулась пополам и упала на пол, держась за живот. Я вскочил со своего места так быстро, что стул с грохотом опрокинулся.

— Талия, милая, с тобой всё в порядке? — кричал я, но она не отвечала, только плакала — так тихо, что, если не смотреть на её лицо, этого можно было даже не понять.

Я подхватил её на руки и понёс в комнату.

— Вызовите Хариша. Срочно!

Войдя в комнату, я положил её на кровать и накрыл одеялом. Гладил по волосам и шептал, словно слова могли удержать реальность на расстоянии:

— Тшш… Сейчас приедет доктор. Всё будет хорошо. Не переживай, с вами всё будет хорошо. Я не позволю случиться плохому. Обещаю.

Спустя полчаса приехал доктор Хариш и провёл осмотр. Он сказал, что завтра ей нужно в больницу для дополнительного осмотра, но пока её жизни и жизни ребёнка ничего не угрожает. Просто стресс. До завтра — постельный режим.

Я проводил его до выхода и направился на кухню к Дженни.

— Я хочу сделать для неё чай. И что-нибудь сладкое. Она любит медовик.

Пока я заваривал чай, Дженни молча положила в тарелку кусочек торта. Я взял поднос и направился к Талии. Постучал в дверь и не входил, пока она не сказала, что можно.

Я сидел рядом, пока она пила чай и ела кусочек медовика. Потом укрыл её одеялом и поцеловал в макушку.

— Спокойной ночи, моя милая Талия. И не пугай меня больше.

— Спокойной ночи, — тихо прошептала она.

Я уже направился к двери, но она снова окликнула меня:

— Кристиан.

— Да?

— Спасибо. Я думала, что ты позволишь ему умереть.

— Я не позволю умереть тем, кто делает тебя живой. Ни твоему ребёнку. Ни даже Тьяго.

— Спасибо, — она закрыла глаза, и я увидел, как напряжение медленно покидает её тело.

Мне было больно от того, что я согласился не уничтожать Тьяго, но пока он был жив — её состояние оставалось в норме. И это было единственным, что имело значение.

Сидя в кабинете, я пил виски. Рико, Марко и Алекс окружили меня, как коршуны, ждали, пока я скажу, что это был за приступ нежности.

— Ты никогда не был мягким. Что она с тобой сделала? — спросил Марко. И от того, что это спросил именно он — человек, которому обычно были безразличны мои чувства, — мне стало даже страшнее, чем если бы это сказал Рико. Ведь Марко понимал: от моих чувств зависит моя работа, и сейчас они стали моей лазейкой для врага.

— Она не виновата. Виноват только я. Я позволил себе больше, чем мне положено. Позволил себе любить.

Рико хмыкнул, будто хотел что-то сказать, но передумал. Марко просто кивнул, принимая этот ответ как факт, который нужно учитывать в расчётах. Алекс молчал — впервые за долгое время.

Я посмотрел на янтарную жидкость в бокале, на то, как она медленно перекатывается от одного края к другому, и подумал, что раньше моя жизнь была простой: враги, сделки, угрозы, контроль. А теперь в ней появилась одна хрупкая переменная, которая могла разрушить всё и сделать меня человеком.

— Завтра, — произнёс я, ставя бокал на стол с чуть более громким стуком, чем требовалось. — Завтра мы усилим охрану вокруг больницы. И пусть кто-нибудь из людей Хариша будет рядом с ней всё время. Никаких исключений.

— Сделаем, — коротко бросил Марко, и в этом «сделаем» я услышал не просто согласие, а обещание, что они прикроют мою спину, даже если я сам перестану её видеть.

Когда они вышли, я остался один. Тишина кабинета давила, но я не включал свет — пусть темнота скроет то, что я не хотел признавать даже сам себе: я боялся. Не за себя. За неё.

Глава 3. Талия

Белый свет смотрового кабинета резал глаза так, что приходилось жмуриться, будто это могло хоть немного приглушить ту боль, что нарастала внутри. Я сидела на твердой кушетке, плотно обхватив себя руками, казалось эта поза могла стать хоть какойто защитой от паники, поднимавшейся откудато из самых глубин.

Доктор Хариш с усталым лицом и глубокими морщинами под глазами водил датчиком по моему животу. Его движения были точными, выверенными — но в них сквозила та самая обречённость, которую не спрячешь за профессионализмом. Наконец он отложил прибор и тяжело вздохнул. Пальцы на секунду замерли над клавиатурой — я видела, как он подбирает слова.

— Талия, — произнёс он наконец, глядя прямо на меня. — Результаты скрининга показывают не просто истощение и последствия стресса. У вас плацентарная недостаточность вкупе с аномальным расположением сосудов. Организм работает на пределе. Риски растут с каждым днём. Любое эмоциональное потрясение может стать критическим — не только для ребёнка. Вам нужен абсолютный покой. Никаких волнений, никакой нагрузки.

Внутри всё оборвалось. Мир на мгновение застыл, а потом пошёл ходуном. Но лицо осталось неподвижным — привычная маска, выкованная годами рядом с мамой, встала на место мгновенно, как рефлекс. Я кивнула, сухо поблагодарила врача и вышла из кабинета, не оглядываясь.

Ребёнок, чей отец оставался гдето там, в туманном прошлом, теперь ощущался не как надежда, а как угроза. Патология. Риск. Враг для моего собственного тела, который вытягивал из тела последние силы.

Стоило свернуть за угол, нырнуть в полумрак запасной лестницы — и ноги просто перестали держать. Колени подкосились, я сползла по шершавой стене на пол, сама гравитация вдруг стала в десять раз тяжелее. Тишина здесь была осязаемой — она глотала любые звуки, прятала чужие слёзы и чужую боль. Я сидела, уткнувшись лбом в колени, и пыталась унять дрожь: она зарождалась гдето глубоко в груди и расползалась по телу волнами. Время застыло. И в этом даже было какоето горькое облегчение: никто не смотрел, никто не требовал ответов, никто не пытался меня «спасти» — ни из благородства, ни из чувства долга.

Но прятаться вечно не вышло. Через несколько минут дверь в коридор со скрипом приоткрылась, и на пороге возник Алекс. Он замер на секунду, оценивая ситуацию, потом шагнул внутрь и прикрыл дверь.

— Кристиан велел отвезти тебя домой, — коротко бросил он, даже не пытаясь сделать голос мягче. — Пойдём. Машина ждёт у служебного выхода.

Я не хотела идти с ним. Не хотела вообще никуда идти. Но я медленно поднялась, цепляясь за стену.

Мы шли молча. Он шёл впереди, чуть отстранившись, а я плелась следом, чувствуя, как каждый шаг даётся всё тяжелее. В груди всё ещё гулко стучало, а в голове крутились слова доктора: «абсолютный покой», «риски возрастают», «любое потрясение может стать критическим». И рядом с этими словами, как насмешка, стояло лицо Кристиана — его скулы, взгляд, в котором тревога боролась с жёсткостью.

Служебный выход вывел нас в узкий переулок, где пахло мокрым асфальтом и выхлопными газами. Чёрный внедорожник стоял у обочины, мотор тихо урчал, как сытый хищник. Алекс открыл заднюю дверь и жестом показал, чтобы я садилась. Я замешкалась на секунду, вдыхая сырой воздух пытаясь удержать этот момент, когда я ещё не внутри, ещё не заперта в четырёх стенах.

Потом всё-таки села. Дверь захлопнулась, и машина плавно тронулась.

Всю дорогу я смотрела в окно, на мелькающие огни и размытые силуэты домов, пыталась убедить себя, что всё нормально. Но внутри всё сжималось от какогото звериного, интуитивного чувства. И сейчас оно шептало: «Он не чист. Он чтото задумал».

Алекс изредка поглядывал на меня в зеркало заднего вида. Не с сочувствием, не с интересом — скорее как человек, который выполняет поручение, но не понимает, зачем оно ему нужно. Его пальцы легко лежали на руле, движения были ленивыми.

— Кристиан не любит, когда заставляют ждать, — вдруг произнёс он, оправдываясь за то, что мы едем слишком медленно. Или, наоборот, слишком быстро. — Он сейчас на взводе.

Я ничего не ответила. Не хотела давать ему ни слова, ни взгляда, ни намёка на то, что мне не всё равно.

— Ты не обязана его понимать, — добавил Алекс чуть тише, в его голосе проскользнуло какоето странное, почти циничное понимание. — Но он делает то, что считает нужным. Даже если для всех остальных это неправильно.

— Не надо его оправдывать, — прошептала я, не отрывая взгляда от окна. — Я не хочу слушать.

Город медленно менялся: узкие переулки сменялись широкими проспектами, яркие витрины — тёмными фасадами старых домов. Постепенно знакомые улицы уступали место району, где стоял особняк Кристиана: высокие заборы, фонари, тишина, которая казалась неестественной, как в декорациях к фильму.

Когда машина остановилась у кованых ворот, я почувствовала, как внутри всё сжалось ещё сильнее. Дом был большим, дорогим, ухоженным — и всё равно казался мне не убежищем, а ловушкой. Ворота медленно разъехались в стороны, и внедорожник въехал на подъездную дорожку.

Алекс вышел первым, открыл мою дверь и протянул руку. Я проигнорировала жест и выбралась сама, чувствуя, как холодный воздух немного отрезвляет.

Холл встретил меня тишиной и тёплым светом камина, который лениво лизал стены янтарными языками. Кристиан стоял возле огня, не глядя на дверь — он смотрел на пламя. Его плечи были напряжены, словно он и правда держал на себе весь этот дом.

— Как осмотр?

— Нормально.

— Нормально?

— Да.

— Почему я узнаю обо всём от кого угодно, но не от тебя? — Он шагнул навстречу, и в его голосе тревога смешивалась с жестокостью, как кислота с водой.

Внутри меня вскипела ярость, выжигая всё остальное. Тошно было от этой заботы, от самого дома, от его контроля — он ощущался не как защита, а как клетка.

— Тебя не должен волновать ребёнок! — сорвалась я на крик, невольно отступая. — Хватит ходить за мной по пятам! Хватит смотреть на меня так, будто я вот-вот разобьюсь! Думаешь, всё можно сгладить этими палатами, подарками и одной чашкой чая? Это не делает тебя причастным. Это просто… дистанция в красивой обёртке.

Кристиан замер. На секунду в его глазах мелькнула настоящая боль. Но он тут же надел невидимую броню, заковал себя в неё так плотно, что даже тень слабости исчезла.

— Ты разрушаешь себя, Талия. И его тоже, — тихо бросил он, делая шаг ко мне.

— Не подходи! — взвизгнула я, задыхаясь от собственной злости. Я сама не понимала, что творю. Мне нужно было, чтобы он закричал, сорвался, ударил, оправдал образ монстра, которого я сама же и рисовала в своей голове. Но он стоял с этим бесконечным терпением, и от этого становилось только хуже.

— Ненавижу эту опеку, этот дом, этот контроль! — слова рвались наружу, раня и его, и меня.

Кристиан резко подался вперёд. Его кулак глухо ударил по полированной крышке стола так, что ваза дрогнула.

— Хватит, — прошептал он сквозь зубы, и в этом слове было столько надлома, что я захлебнулась словами и замолчала.

Он развернулся и вышел, прикрыв за собой дверь — даже в этом жесте пытался удержать контроль. А я опустилась на холодный мрамор, обхватила колени и смотрела в пустоту, не понимая, как собрать обратно ту хрупкую опору. Дом замер в тишине. Кристиан исчез. А я оставалась в полном неведении — о том, что происходит за стенами особняка, и живёт ли вообще мир за пределами этих комнат.

Я поднялась на дрожащих ногах и побрела в свою спальню. Комната встретила меня полумраком, который казался почти враждебным. Я металась по пустой спальне, сгорая от чувства вины. Никогда раньше я не позволяла себе срываться. Я умела держать удар, умела выживать в аду, а теперь превратилась в истеричную, неуравновешенную женщину. Пытаться списать всё на гормоны или диагноз было жалко — я просто ломалась изнутри, и это было страшнее любой болезни.

Время на часах показывало восемь. Я пошла в душ. Стояла напротив зеркала и смотрела в своё отражение, надеялась увидеть там прежнюю себя — ту, которая улыбалась, строила планы, верила, что всё можно исправить.

Я стянула свитер и джинсы и вгляделась в своё отражение. Лицо было бледным, синяки под глазами не скрывал даже макияж. Кожа на руках обтягивала кости, а живот почти прилип к позвоночнику. Я себя теряла — не просто худела, а исчезала.

Сделав все водные процедуры, я легла в постель, не в силах больше выносить поток мыслей, который душил меня, и чувство вины, которое не давало ни секунды спокойствия. Утонув в усталости, я провалилась в сон.

Я проснулась посреди ночи и спустилась вниз в поисках воды. У приоткрытой двери кухни я замерла, услышав тихий голос Дженни — она напевала простую, детскую мелодию. Звук этот скользнул под кожу и потянул за собой воспоминания: как мама когдато была лёгкой и весёлой, как мы пекли оладьи, и мир казался понятным и добрым. В груди чтото сжалось — не от тоски по маме, а от тоски по тому времени, когда всё было проще. Когда казалось, что в мире нет зла, а пока мы спим, по лугам бегают радужные пони.

— Дженни? — окликнула я, тихонько постучав в дверь.

— Ох, милая, ты проснулась. Я заходила, но ты спала.

— Да… Чувство вины не давало мне покоя, вот и уснула.

Она подошла ко мне и обняла. Мне стало так спокойно и тревожно одновременно. Я не понимала, почему с едва знакомым человеком мне так легко, казалось она знала обо мне чтото, чего я сама о себе не помнила.

— Я устала, — прошептала я и вдруг поняла, что всхлипываю, сама того не заметив.

— Я знаю. Тебе тяжело, — Дженни тихо гладила меня по волосам. — Но иногда не стоит тонуть только в своей боли. Рядом есть и чужие беды, они не становятся меньше оттого, что тебе плохо. Не всё так просто, как кажется.

— Я не понимаю, — я прильнула к ней сильнее, цепляясь за это тепло.

— Тебе пока и не нужно понимать. Придёт время — разберёшься. А пока постарайся не делать того, о чём потом будешь жалеть.

Её слова не давали готовых ответов — они оставляли больше вопросов. Я закрыла глаза, вдыхая запах выпечки и уюта, и на секунду позволила себе поверить, что в этом огромном, порой холодном доме есть уголок, где можно просто выдохнуть. Где слабость не станет приговором, а будет просто усталостью, которую ктото готов разделить.

Тьяго

Я стоял перед советом, и каждый их взгляд прожигал насквозь — они не хотели видеть во мне капо, для них я все тот же мальчишка, который когда-то не смог удержать равновесие на скользких ступенях старого склада и кубарем скатился вниз, а потом краснел, пока старшие смеялись. Только теперь мне было не до смеха.

— Ты молод, — сказал Лоренцо. Он видел как рушатся империи и как сгорают люди, слишком рано поверившие в свою неуязвимость. — Ты не видел войны. Не видел, как один неверный шаг превращает город в кладбище.

— Зато я видел, как Кристиан забрал половину мира, — ответил я, глядя прямо на Лоренцо. — Видел, как он перекраивает границы, как заставляет даже мелких капо плясать под его дудку, они стали его марионетками. Я видел, как он забрал то, что должно было принадлежать моему дому. И я не собираюсь сидеть и ждать, пока он доберётся до остального.

В зале повисла тишина. Старейшины переглянулись — этот молчаливый обмен взглядами говорил больше любых слов: «Он горяч. Он глуп. Он сломается». Но я не собирался ломаться.

— Мы вернём своё, — продолжил я, голос мой звучал твёрже, чем я чувствовал себя на самом деле. — Сначала — ослабление. Мы ударим по его тылам, по тем точкам, где он уверен, что его не тронут. Посеем сомнения среди его союзников. А потом, когда он станет уязвим, — нанесём удар. Такой, который он не сможет проигнорировать.

Лоренцо медленно наклонил голову взвешивая каждое моё слово, как золото на старых весах:

— Ты говоришь как человек, у которого есть план. Но, так же ты говоришь как человек, который забыл, что месть — это блюдо, которое подают холодным. А ты сейчас горишь.

— Я не забыл. Иногда огонь — единственное, что может растопить лёд. Кристиан привык, что все боятся его. Привык, что никто не посмеет встать у него на пути. Мы заставим его сомневаться. Заставим оглядываться.

Ещё один обмен взглядами. Потом Лоренцо кивнул в знак признание: этот парень не отступит, даже если его будут отталкивать.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Мы дадим тебе шанс. Но помни: если твоя горячность приведёт нас к погибели, отвечать будешь не только своей жизнью — на твоей совести останутся и наши.

— Я понимаю.

Когда собрание закончилось, я вышел во двор. Здесь воздух был прохладнее, а небо казалось выше и чище, чем под низкими сводами зала. Я остановился у каменной стены, оперся на неё и на секунду закрыл глаза, позволяя себе выдохнуть напряжение, которое сжимало грудь последние часы.

— Прости, Талия. Но я не могу быть просто твоим бывшим. Теперь я капо. И эта война — моя.

Я не просил её понять. Не просил простить. Мне просто хотелось, чтобы она знала: я не забыл. Но теперь у меня не было выбора.

— Ну что, герой, — голос из полумрака заставил меня открыть глаза. Во дворе меня ждала Айрис. Она стояла, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. — Теперь ты официально в игре. Готов к тому, что эта игра сожрёт тебя?

— Я готов к тому, чтобы выиграть.

Айрис оттолкнулась от стены и подошла ближе, но не слишком — боялась, что если подойдёт вплотную, то не сможет говорить то, что должна:

— Ты готов к тому, чтобы потерять себя. Это не одно и то же. Ты сейчас думаешь только о мести. О том, как ударить Кристиана так, чтобы он почувствовал. Но ты забываешь про Талию.

Я стиснул зубы:

— Я не забываю.

— Нет, забываешь, — спокойно сказала Айрис. — Ты делаешь вид, что помнишь, но на самом деле ты прячешь её в дальний угол, чтобы она не мешала тебе быть безжалостным. Ты думаешь, что если признаешь, как много она для тебя значит, то это сделает тебя слабее. Но это не так. Это делает тебя человеком.

— Человек здесь не выживает, — бросил я, глядя кудато поверх её головы, на тёмные крыши домов, которые сливались с вечерним небом. — Здесь выживают хищники. Те, кто не оглядываются.

— Тогда скажи мне честно, — Айрис сделала ещё один шаг, и теперь между нами было всего несколько шагов. — Ты делаешь это ради семьи, ради дома, ради справедливости? Или ради того, чтобы доказать, что ты не тот мальчишка, которого Кристиан когдато принял в свою семью и играл как марионеткой?

Я резко повернулся к ней, и в моих глазах вспыхнуло раздражение, смешанное с болью:

— Это одно и то же! Дом, семья, честь — всё это он растоптал. И я должен это вернуть.

— А Талия? Где она в этом твоём «всё вернуть»? — не отступала Айрис. — Ты думаешь о ней как о причине? Как о цели? Или… — она запнулась, подбирая слова, которые могли ранить, но которые нужно было сказать. — Или как о трофее?

Эти слова ударили сильнее, чем я ожидал. Я почувствовал, как внутри чтото сжалось, словно ктото сжал сердце в кулаке и не спешил отпускать.

— Не смей, — тихо произнёс я. — Не смей говорить так о ней.

— Значит, ты ещё слышишь. Значит, ты ещё не потерял себя до конца. Потому что если бы ты действительно думал о ней как о трофее, ты бы даже не разозлился.

Я отвернулся, снова глядя на крыши, на небо, на всё, что угодно, только не на её понимающие, слишком проницательные глаза:

— Она никогда не будет трофеем. Она… она всегда была больше, чем просто женщина. Больше, чем просто прошлое.

— Тогда не позволяй этой войне превратить её в пешку на твоей доске, — сказала Айрис уже мягче, но не менее твёрдо. — Потому что если ты сделаешь это, если ты используешь её боль, её чувства как оружие против Кристиана, ты станешь не лучше него. Ты станешь его отражением.

Я молчал. Внутри меня шла борьба: между тем, кем я хотел быть — справедливым, сильным, тем, кто защищает слабых, — и тем, кем мне приходилось становиться, чтобы выжить в этом мире.

— Я знаю, что ты прав, — наконец произнесла Айрис прочитав мои мысли. — Ты хочешь защитить её. Но ты думаешь, что единственный способ защитить её — это уничтожить Кристиана. И это твоя слепота.

— У меня нет другого способа, — глухо ответил я. — Пока Кристиан жив, пока он вне контролирует, пока он решает, кому жить, а кому умереть, — она не будет в безопасности.

— Тогда сделай так, чтобы она была в безопасности, не превращая её в причину войны, — настаивала Айрис. — Найди другой путь. Или хотя бы не забывай, что она — человек, а не флаг, который ты поднимешь над руинами.

Я снова повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза:

— Я не забуду. Но и не отступлю. Я принял решение. Эта война начнётся. И я сделаю всё, чтобы Талия выжила. Даже если она никогда не простит меня за то, что я втянул её в это.

— Хорошо. Тогда я буду рядом. Не потому, что верю, что ты делаешь всё правильно. А потому, что знаю: когда ты поймёшь, что ошибался, тебе понадобится ктото, кто не даст тебе упасть… И нам нужно двигаться. У тебя есть план, но планы не работают без действий. Расскажи мне, с чего мы начнём.

Я глубоко вдохнул, собираясь с мыслями, и рассказал о первых шагах: о том, как мы ударим по второстепенным точкам влияния Кристиана, о том, как посеем сомнения среди его союзников, о том, как создадим хаос, который заставит Кристиана отвлечься от Талии и сосредоточиться на защите своих интересов.

Айрис слушала внимательно, иногда задавая вопросы, иногда предлагая альтернативы, иногда просто кивая, показывая, что слышит и понимает. И постепенно я почувствовал, как напряжение начинает отпускать меня. Не полностью, но достаточно, чтобы снова начать думать, а не только чувствовать.

Но гдето на краю сознания всё равно оставалась Талия. Её лицо, её смех, её голос. И мысль, от которой я не мог избавиться: я делал всё это ради неё. Даже если она никогда не узнает. Даже если она возненавидит меня за это. Даже если в глазах других она станет просто частью моей победы.

«Она не трофей, — повторял я про себя, как заклинание. — Она — причина, по которой я должен победить».

Город принимал нас в свои объятия, тёмные и холодные, но я уже не чувствовал себя одиноким. Рядом была Айрис — голос разума, который не давал мне забыть, кто я и зачем иду вперёд. Впереди была война. Жестокая, но необходимая.

И я был готов к ней. Готов ко всему, что предстояло. Потому что знал: на кону не просто власть, не просто территория, не просто месть. На кону была жизнь Талии. И её будущее. И я не мог позволить себе проиграть.

— Чувствуешь? — прошептала Айрис сканируя тени.

Я замер, прислушиваясь не к звукам, а к тому странному, живому холодку, который полз по спине. Тому самому, который учил меня замечать опасность раньше, чем она ударит.

— Да, — тихо ответил я. — Ктото здесь.

Айрис вытащила пистолет и кивнула мне:

— Держи спину.

Мы двигались медленно, почти бесшумно, пока из темноты не выступил силуэт. Высокий, с лицом, наполовину скрытым тенью.

— Тьяго, — произнёс незнакомец, этот голос был знаком. Слишком знаком. — Тебя ищут. Кристиан уже разослал людей. Они знают, что ты ходил к старейшинам. Знают, что ты готовишь удар.

— Кто ты такой, чтобы знать это?

— Тот, кто не хочет, чтобы ты умер в первом же бою, — спокойно ответил он. — У тебя есть союзники. И у тебя есть враги. Но сейчас враги ближе.

Он бросил мне на ладонь маленький металлический предмет — флешку.

— Здесь маршруты и имена. То, что поможет тебе начать. Но помни: чем дольше ты ждёшь, тем меньше у тебя шансов.

Я сжал флешку в кулаке, чувствуя, как холодный металл врезается в кожу.

— Спасибо, — коротко бросил я.

Незнакомец едва заметно кивнул и растворился в темноте. Айрис посмотрела на меня:

— Ну вот. Теперь у тебя не просто план. У тебя есть оружие.

Я кивнул, но в груди всё сжималось от понимания: обратного пути больше нет. Я сделал свой выбор. И теперь должен был идти до конца.

— Пойдём. Нужно всё проверить. И нужно решить, какой первый шаг будет самым болезненным для Кристиана.

Глава 4. Кристиан

Я стоял у окна на восемьдесят третьем этаже. Город внизу казался не просто скоплением огней и бетона — он был моей шахматной доской, полем битвы, где каждый квартал, каждая высотка означали контроль, влияние, власть. Я строил эту империю годами, шаг за шагом, не щадя ни себя, ни других. А теперь, глядя на эту панораму, я впервые по-настоящему ощутил, как она давит на плечи. Я не владел ею — я нёс её, как неудобный груз, который нельзя бросить, но который с каждым днём всё сильнее прижимает к земле.

Мысли снова и снова возвращались к Талии. К тому, как я сорвался на неё — особенно после осмотра у врача, после того как она узнала, что её жизнь и жизнь ребёнка в опасности. Это знание должно было сделать меня осторожнее, а я вместо этого снова позволил гневу взять верх. Снова напугал её. Снова стал тем самым монстром, от которого поклялся её защитить.

«Я вырвал её из той жизни, чтобы уберечь. А теперь я для неё самый главный монстр», — эта мысль царапала изнутри, не давая ни секунды покоя.

— У нас крыса, и я пока не хочу верить в то, что узнал, — голос Марко ворвался в мои мысли.

Я даже не повернул головы. Смотрел на город, но видел перед собой её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, в котором смешивались усталость, страх и разочарование. Пальцы сами набрали сообщение Рико:

«Займись охраной Талии».

Мне казалось, я уже знаю ответ на вопрос о предателе, но признавать его не хотел. Он был со мной десять лет. Мы делили не просто дела — мы делили риски, кровь, тишину после перестрелки, когда понимаешь, что сегодня ты всё ещё жив. И мысль о том, что он мог стать предателем, ранила.

— У меня есть догадки. Но пока я не буду их озвучивать.

— Алекс, — Марко не спрашивал — он проверял, насколько близко я подошёл к правде. — А Талия?

— Пока не будем делать поспешных выводов, — отрезал я. — Талия — нет. Она пока ещё слишком слаба для таких махинаций. Но это пока.

— То есть ты не отрицаешь того, что однажды ты можешь пасть от рук своей благоверной?

— Смотря как я добьюсь её расположения, — я услышал, как беспомощно прозвучал мой ответ, и стиснул зубы. — Но не отрицаю.

— Ты отчаянный.

— Я влюблён.

— Это разве не одно и то же? Потому что и первое, и второе — чистый идиотизм.

— Марко, я тебя уважаю. Но даже тебе не позволено переступать порог дозволенного, — голос мой стал тише. — Когдато я и сам так думал. Пока не стал одержим ею. Пока в моей голове не осталось места ни для кого, кроме неё.

— Ладно, работай. Но развлекаться тоже нужно уметь.

— Отправь мне все файлы. Даже с догадками, — потребовал я, возвращаясь к делу как к единственному якорю, который не давал мне сорваться в пропасть собственных чувств.

— Будет сделано. Ты со мной?

— Я женат.

— Сейчас ты записался в монахи.

— Я женат.

— Кристиан, прости, но сейчас ты просто идиот. Не теряй голову.

— Пошёл вон, — рявкнул я. Но Марко знал: это не злость. Это страх — страх, что он своими словами подтвердит то, чего я боялся больше всего: что я действительно теряю контроль.

Дверь тихо закрылась за ним. Я провёл ладонью по лицу, стирая с него маску жёсткости, и на секунду закрыл глаза. Но тишина не приносила облегчения — она только усиливала гул мыслей.

Телефон тихо вибрировал, но я не спешил читать сообщения. Сначала нужно было сказать самое важное. Я открыл чат с Талией и начал печатать, тщательно подбирая каждое слово — не как босс, отдающий приказ, а как человек, который впервые в жизни не знает, как правильно попросить прощения:

«Талия, я знаю, что ты сейчас не хочешь меня видеть. И я не прошу тебя об этом. Просто знай: охрана рядом. Никто не посмеет к тебе приблизиться без моего ведома. И… прости за то, что я снова напугал тебя. Я обещал, что не сделаю этого. И я нарушил обещание. Больше такого не повторится».

Отправив сообщение, я отложил телефон, боялся, что ответ, которого не будет прямо сейчас, окончательно добьёт меня.

Я вернулся к окну. Город внизу жил своей жизнью, не подозревая о буре, которая назревала на верхних этажах. Я смотрел на эти огни и понимал: впереди будет только сложнее. Крыса внутри моей структуры, растущая напряжённость между кланами, хрупкое состояние Талии — всё это сплеталось в тугой узел, который придётся развязать, рискуя потерять всё.

Но я был готов к этому. Потому что впервые в жизни на кону стояло не деньги, не власть. На кону была женщина, которая заставила меня вспомнить, что у меня есть сердце. И я не собирался её терять. Даже если для этого придётся стать тем самым монстром, которым она меня считала.

Тишина снова начала давить на уши. Я глубоко вдохнул, расправил плечи и вернулся к столу. Открыл папку с файлами, которые прислал Марко, и начал вчитываться в строки, выискивая малейшие несоответствия, любые зацепки, которые могли вывести на предателя. Время работало против меня, и каждый час промедления мог стоить слишком дорого.

«Найду предателя, — пообещал я себе, глядя на экран, где мелькали цифры и имена. — И сделаю так, чтобы Талия была в безопасности».

Город продолжал мерцать внизу, равнодушный и величественный. А я снова становился тем Кристианом, которого все боялись: расчётливым и беспощадным. Но теперь в этом образе было чтото новое — то, что раньше казалось мне слабостью: ответственность за другого человека. За женщину, которая смотрела на меня с испугом. За ребёнка, которого я ещё не видел, но уже был готов защищать любой ценой. И эта ответственность делала меня не слабее — она делала меня опаснее.

Прошло много времени, пока я утопал в работе. За окном уже начало светлеть: первые бледные полосы рассвета легли на стекло, казалось ктото провёл по нему кистью с разбавленной краской. Я всё просматривал материалы, которые могли дать мне хоть какуюто подсказку: отчёты, логи перемещений, переписки, схемы связей. Каждая строчка, каждая цифра могла оказаться той самой зацепкой, которая выведет на крысу, а я не мог позволить себе упустить её — слишком многое стояло на кону.

Телефон тихо звякнул. На экране высветилось «Дженни». Я поднёс трубку к уху, стараясь удержать голос ровным, чтобы не выдать, как сильно я жду хоть какойто весточки о ней.

— Привет Джи.

— Звонил Нестор. Нейтлин всё узнала. Ему нужно срочно с тобой поговорить.

— Хорошо. Спасибо. — коротко ответил я и отключил сотовый, не давая себе ни секунды на лишние мысли. Пальцы тут же забегали по экрану, набирая сообщение Нестору:

«Я в квартире. Жду в течение часа. Потом мне нужно ехать».

Ответ пришёл мгновенно, словно он держал телефон в руке, готовый к этому разговору:

«Десять минут, и буду у тебя».

Ровно через десять минут двери лифта открылись, и из них вышел Нестор. Вид у него был такой, словно он не спал несколько суток: лицо осунувшееся, плечи напряжённые, взгляд тяжёлый. Он остановился напротив меня.

— Она знает. Она меня видеть не хочет. Она сказала, что не простит мою ложь и что помолвке конец. Она меня бросила, — выпалил он, не дожидаясь, пока я предложу ему сесть или налить кофе.

— Она не может. Договор заключали мы.

— Я не заставлю её выйти за меня насильно, — резко оборвал он. — Я не такой.

— Нам нужна эта свадьба. Не только мне нужен этот союз, — холодно произнёс я, возвращаясь к той части себя, которая умела отделять чувства от дела.

— Кристиан! — он почти кричал. — Ты слышишь себя? Она твоя сестра.

— А ещё это мой город и моя ответственность, — отрезал я. — И я отвечаю за то, чтобы этот союз держался.

— Она тебя не простит, — тихо, но твёрдо сказал Нестор, будто вбивал гвоздь в стену между нами. — Она тебя возненавидит за это.

— Она любит тебя. Вы помиритесь.

— Я не заключу с ней брак, если она будет против. Она сказала, что ей хватает одного человека, который варится в криминале.

— Разговор окончен, — наконец произнёс я, и в моём голосе прозвучала окончательность, которую нельзя было оспорить. — Я решу проблему.

— Как ты её решишь? — тихо спросил он. — Заставишь её молчать? Заставишь её улыбаться на свадьбе, даже если она будет плакать внутри?

— Я не сделаю ей больно. Но я не позволю всему рухнуть изза эмоций.

— Ты уже делаешь ей больно. Просто не видишь этого.

Он развернулся и пошёл к лифту, оставив меня одного с этой правдой. Я стоял посреди комнаты и понимал: он прав. Я всю жизнь делал ей больно. Снова и снова. И каждый раз оправдывал это необходимостью, ответственностью, долгом. Но боль от этого не становилась меньше.

Взгляд упал на экран телефона, где всё ещё висело непрочитанное сообщение от Рико:

«Охрана на месте. Всё под контролем».

Рассвет уже разлился по городу, окрашивая небо в бледнорозовые и золотистые тона. Но мне не хотелось видеть эту красоту. Мне хотелось видеть только одно: как Талия сможет поверить, что я не причиню ей вреда.

Переступив порог дома, я направился прямиком на кухню. Ну, конечно. Где ещё можно было найти этого оболтуса? Рико сидел у столешницы, уплетая чтото из тарелки — я сразу понял, что это приготовили для Талии.

— Рико. Хватит жрать еду для Талии, — бросил я, не скрывая раздражения.

— Хватит на всех. Не вредничай, — тут же встряла Джи, опередив Рико, который наверняка выдал бы чтонибудь такое, что только сильнее меня разозлило бы.

— Ты переживаешь? — неожиданно спокойно спросил Рико.

Я замер на секунду. В его голосе прозвучала та самая редкая нотка заботы, которую я не слышал от него очень давно — так давно, что на мгновение мне показалось, что передо мной стоит другой человек.

— За крысу или за Талию?

— Если это крыса, о которой мы думаем… то за Талию.

— Нет. Меня это только злит. И подрывает доверие ко всем.

Я посмотрел на Рико многозначительно, давая понять, что эта мысль гложет меня куда сильнее, чем я готов показать.

— Мальчики, хватит, — мягко оборвала нас Джи.

На кухню вошла Талия. В пижаме, с растрёпанными после сна волосами, она выглядела до странного… нормальной.

— Чай будешь? — спросил я раньше, чем Джи успела броситься её обслуживать. Мне вдруг захотелось сделать это самому. Чтото простое, человеческое — налить чай, поставить кружку, увидеть, как она обхватит её ладонями.

— На самом деле я такая голодная, — мягко улыбнулась она. — Давайте позавтракаем все вместе?

Она посмотрела на нас с таким детским ожиданием, что у меня на языке застыли все привычные возражения. Я уже хотел было сказать, что это не по правилам этого дома — никаких совместных завтраков, никаких иллюзий о семье. Но Рико уже вскочил и начал рыться в холодильнике, вытаскивая всё подряд, словно это был самый естественный поступок на свете.

— Ты что будешь? Тут есть много чего, — затараторил он, выкладывая на стол упаковки, контейнеры, куски сыра, хлеб. — Вот это, наверное, холодное, но я разогрею. Или не надо? Ты скажи.

— Я буду всего понемножку, — ответила Талия и снова улыбнулась. От этой улыбки в груди чтото шевельнулось — чтото тёплое, почти забытое, как свет из другой жизни.

Джи тихо подошла к Талии, поправила ей прядь волос. Потом взяла чайник и начала возиться с заваркой.

А я стоял и смотрел на них троих, и впервые за долгое время не знал, что сказать. Запах еды, смех Рико и эта простая просьба: «Давайте позавтракаем вместе». В это мгновение она казалась самым смелым, самым отчаянным предложением из всех, что мне когдалибо делали.

Спустя полчаса мы все сидели за огромным столом в столовой и болтали. О пустяках, о погоде, о какихто нелепых историях из прошлого — о том, что в нормальной жизни вспоминают с улыбкой. И на эти тридцать минут я почти поверил, что мы обычная семья. Не идеальная, не глянцевая, но настоящая: ктото перебивает, ктото смеётся невпопад, а ктото просто сидит и слушает.

— Ну да, не считая того, что меня купили, как мебель, — вдруг сказала Талия, отвечая на какуюто шутку Рико. Я даже не слышал, что именно он ляпнул, но её слова заставили меня выпрямиться.

— Я дал твоим родителям выход. Мог бы не давать. Точнее, даже так: если бы не ты, я бы его и не давал, — спокойно произнёс я, глядя ей прямо в глаза.

Её взгляд не изменился. В нём всё ещё плясали озорные искры, но теперь к ним прибавилось чтото ещё — благодарность.

— Ты прав. Ты дал выход им. Но, так же поставил меня в ловушку, — сказала она, в её голосе не было упрёка — это было констатация факта.

— Талия, прошу, давай не будем начинать спор с утра.

— Ты прав. Оставим его на обед, — усмехнулась она, и напряжение, которое повисло в воздухе, чуть рассеялось.

В этот момент в столовую влетел Марко. Вид у него был такой, словно он вообще не ложился: помятый, с тяжёлым взглядом и походкой человека, у которого не бывает хороших новостей. Он замер на пороге, переводя взгляд с меня на Рико, а потом на Талию, сам не зная, с кого начать и что тут вообще происходит.

— У нас проблема, — выдохнул он. — И, Талия, через час приедет доктор. Дженни, подготовь комнату для оборудования рядом с комнатой Талии.

— Мне очень интересно, для чего? — спросил я, чувствуя, как утреннее спокойствие рассыпается.

— Твой приказ. Чтобы ктото из медперсонала был рядом с ней. Я модернизировал твою просьбу и закупил всё необходимое оборудование.

Я на секунду прикрыл глаза. Вот за это я его и уважал: он не просто выполнял приказы — он думал на два шага вперёд, закрывал дыры раньше, чем они появлялись.

— Что за проблема?

— Не тут, — коротко бросил он, кивая в сторону коридора.

Мы встали изза стола и направились в мой кабинет. По дороге я ловил себя на мысли, что либо Марко знает все ответы, либо проблема куда серьёзнее, чем он готов сказать при Талии.

Когда мы вошли в кабинет, он молча развернул планшет и показал мне кадры с камер: склады в Дублине и Риме — оба горели. Чёрные клубы дыма поднимались к небу, пожирая всё, что было мне дорого не как актив, а как часть системы, которую я строил годами. Кадры были чёткими, будто ктото специально снимал их с лучших ракурсов, чтобы я видел каждую деталь разрушения.

Под видео было короткое сообщение, выведенное жирным шрифтом:

«Война началась. Твой Т.»

Я смотрел на экран, и внутри меня чтото остывало — та самая человеческая теплота, которая ещё минуту назад согревала меня за общим столом, теперь казалась чужой. На её место приходило холодное спокойствие — то самое, которое делало меня опасным.

— Кто видел эти кадры кроме нас? — спросил я, уже зная ответ, но проверяя, насколько глубоко проник враг.

— Пока только Рико и ты. Я заблокировал доступ к этим файлам на общих серверах.

— Хорошо. Подними всех. Пусть проверяют каждый периметр, каждую точку входа. И пусть держат Талию под защитой. Не просто охраной — абсолютной защитой. Никто не должен к ней приблизиться. Даже те, кого мы знаем очень давно.

Глава 5. Талия

Утренний свет едва пробивался сквозь плотные шторы, когда меня разбудил резкий звук мобильного. Я вздрогнула и схватила трубку, пальцы чуть скользнули по гладкому стеклу — так сильно дрожали руки.

— Талия, доброе утро. Вам нужно приехать на повторный приём. Результаты анализов вызвали вопросы — нужно пересдать кровь и сделать повторное УЗИ. Чем быстрее, тем лучше, — голос доктора Хариша звучал сдавленно.

— Хорошо. К десяти буду, — ответила я и почувствовала, как страх снова сжал горло, холодным кольцом стягивая дыхание.

Я вышла из комнаты и направилась в кабинет Кристиана, надеясь застать его там. Но кабинет был пуст: на столе — ровная стопка бумаг, на спинке кресла — аккуратно перекинутый пиджак, а в воздухе — только запах его одеколона, горьковатый и уверенный, как он сам. Я начала бродить по дому, заглядывая в каждую комнату, отчаянно ища хоть когонибудь. Дом, обычно казавшийся неприступной крепостью, вдруг стал слишком большим и слишком тихим.

Наконец в гостиной, возле камина, я увидела Дженни — она чтото делала, перебирала какието бумаги, раскладывала их по стопкам, снова смешивала. Она двигалась быстро, пытаясь занять руки, чтобы не выдать своего беспокойства.

— Дженни, ты не видела хоть когонибудь? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал, но в нём всё равно прорвалась беспомощная нота.

— Ох… У них чтото произошло вчера, и им пришлось срочно уехать ночью.

— Мне только что позвонил доктор Хариш. Он просит приехать в клинику. Ему чтото не понравилось в моих анализах.

— Попробуй позвонить Кристиану. Ты же знаешь, я не могу решать такие вопросы, — в её голосе прозвучала виноватая беспомощность.

— Спасибо, — пробормотала я и помчалась обратно в комнату, стараясь двигаться как можно быстрее, насколько это было возможно в моём положении. Каждый шаг давался чуть тяжелее, чем хотелось бы, но я не позволяла себе замедлиться.

Дойдя до комнаты, я схватила мобильный с тумбы и в списке распечатанных контактов нашла номер Кристиана. Гудок. Второй. Третий…

— Да?

— Привет. Это Талия.

— Всё хорошо?

— Да. Точнее… не знаю. Звонил Хариш и попросил приехать в клинику. Ему чтото не понравилось в моих анализах.

— Чёрт, — в его голосе прозвучало напряжение. — Это не ждёт до вечера?

— Нет. Он сказал: чем быстрее, тем лучше. Я пообещала быть к десяти.

— Хорошо. Сейчас позвоню Алексу — он тебя отвезёт.

— Спасибо, — выдохнула я. — У вас всё хорошо? — спросила я сама не зная зачем.

— Насколько это возможно. Всё. Отбой. Позвони после приёма и расскажи, что сказал врач.

— Принято, — тихо ответила я и нажала «отбой».

Потом я побрела в ванную — умыться, попытаться хоть немного привести себя в порядок. Холодная вода слегка остудила разгорячённые от тревоги щёки, капли стекли по коже, оставляя за собой ощущение короткой, обманчивой свежести.

Я нанесла пару лёгких штрихов косметики — совсем чутьчуть, просто чтобы скрыть эту пугающую бледность. Моё отражение и правда выглядело хуже, чем у злодея в фильме ужасов: тёмные круги под глазами, натянутая кожа.

Но дело было не в красоте. Мне просто хотелось сделать образ человека, который справляется. Хотелось на пару минут обмануть саму себя: если я буду выглядеть спокойной, может, и сердце перестанет биться гдето в горле. Хотелось верить, что я смогу выдержать всё, что скажет врач. Что смогу выслушать любые слова.

Когда я была собрана, я оглядела себя в зеркале — и сама удивилась своему отражению. Впервые за долгое время я себе нравилась.

На мне было длинное чёрное пальто: оно ниспадало свободными складками, подчёркивая непринуждённую элегантность. Под ним — чёрная шёлковая рубашка. Светлосиние джинсы кроя mom мягко очерчивали силуэт. На ногах — простые чёрные кеды с белоснежной подошвой: они добавляли образу лёгкую дерзость. Через плечо небрежно перекинута небольшая сумка с изящной фурнитурой. Тонкая оправа солнцезащитных очков скрывала взгляд. В этом образе было чтото отрезвляющее: надев его, я могла на время спрятать свою уязвимость.

Дорога до клиники прошла в полном молчании. Алекс вёл машину, не произнося ни слова, лишь изредка бросая на меня непроницаемые взгляды через зеркало заднего вида.

Доктор Хариш уже ждал меня в кабинете. По коже пробежал озноб — слишком свежи были воспоминания о прошлом приёме. Он провёл быстрый осмотр, потом взял кровь из вены. Много крови. Каждая капля, уходящая в пробирку, забирала с собой крупицу уверенности.

— Подождите за дверью. В течение тридцати минут будут готовы анализы, — сухо произнёс он, не поднимая глаз.

— Хорошо, — ответила я и вышла.

Я опустилась на белый кожаный диван. Время тянулось бесконечно медленно, растягиваясь в тягучие минуты. Во мне то поднималась тревога, царапая изнутри, то всё внутри становилось холодным и безразличным — казалось организм пытался защититься, отключая чувства.

Наконец дверь кабинета открылась.

— Заходите.

Доктор снова сел за свой стол, опустил взгляд на лист с результатами и, не глядя на меня, произнёс:

— Талия, ситуация серьёзнее, чем я предполагал. Вам необходим строгий постельный режим. Всю оставшуюся беременность вам нужно только лежать. Разрешены лишь редкие походы в туалет. Никакого волнения, никакого стресса — полный покой. Я бы рекомендовал экстренную стимуляцию родов. Но если вы хотите сохранить беременность и свою жизнь, любые нагрузки сейчас смертельно опасны.

Его слова оглушили меня. Они не сразу обрели смысл — сначала просто повисли в воздухе. Потом смысл дошёл, и в груди всё сжалось от обречённости, ктото медленно затянул тугой узел прямо под рёбрами. Я сидела, не шевелясь, пока он чтото писал в карте, пока делал пометки, которые, казалось, решали не просто моё состояние, а всю мою дальнейшую жизнь.

Когда я вышла из клиники и села в машину, внутри меня всё колотило от лихорадочных мыслей. Я смотрела на знакомые улицы за окном и пыталась переварить услышанное, уложить эти страшные слова доктора в какуюто понятную схему, чтобы они не вызывали панику. Пыталась собрать их в цепочку: «строгий постельный режим», «смертельно опасно», «полный покой» — но они не хотели складываться во чтото, что можно было бы принять и с чем можно было бы жить.

Но спустя какоето время я заметила, что пейзаж за окном изменился. Вместо привычных фасадов и витрин потянулись обшарпанные гаражи и ржавые контейнеры. Машина плавно повернула в сторону промзоны, туда, где город сбрасывал с себя лоск.

— Алекс? — голос предательски дрогнул, и я тут же возненавидела себя за эту дрожь, но не могла её удержать. — Куда мы едем?

Он молчал. Только сильнее давил на газ, и внедорожник, послушный его руке, летел вперёд.

— Алекс, чёрт возьми, куда мы едем?! — крикнула я, хватаясь за ручку двери.

— Успокойся, — спокойно ответил он. — Я везу тебя к Кристиану. Это его приказ.

— Что за бред?! Останови машину!

Внедорожник резко затормозил у ворот заброшенного склада. Вокруг не было ни души — только ржавые конструкции, покосившийся забор и тишина.

— Выходи, — скомандовал Алекс, глуша мотор.

— Я никуда не пойду! — вскрикнула я, вжимаясь в сиденье и прикрывая рукой живот.

Алекс выскочил изза руля, обогнул машину и рывком распахнул мою дверь. Схватил меня за руку и с силой вытащил наружу. Я пыталась вырваться, закричать, но голос застрял в горле, превратившись в сдавленный хрип.

А потом — резкий удар по затылку. Мир вспыхнул яркой ослепительной вспышкой… и погрузился в абсолютную тишину.

Сознание возвращалось болезненными толчками, словно ктото дёргал за невидимые нити, заставляя меня снова и снова выныривать из темноты. Затылок пульсировал тупой болью, а во рту стоял металлический привкус крови. Я попыталась пошевелиться — и тут же почувствовала, как врезаются в запястья стянутые за спиной верёвки. Я лежала на холодном бетоне, с трудом фокусируя взгляд, цепляясь за размытые контуры, чтобы не провалиться обратно в беспамятство.

Напротив меня сидел Алекс. На его коленях лежал пистолет, а в руке он лениво крутил зажигалку, щёлкая крышкой.

— Проснулась? — сухо спросил он, даже не глядя на меня.

— Алекс… Что ты делаешь? Кристиан… он убьёт тебя, — мой голос звучал хрипло, почти неузнаваемо.

Алекс издал короткий смешок.

— Кристиан сейчас будет занят проблемой, которую твой любимый Тьяго ему устроил, чтобы думать о том, где ты. Ему не до тебя.

Из тени за его спиной послышались неторопливые шаги. Из темноты вышел незнакомый мужчина в идеально отглаженном костюме.

— Не трать силы на угрозы, деточка, — раздался его бархатный голос, насквозь пропитанный фальшивым дружелюбием. — Твой благоверный муж думал, что держит всё под контролем. Но он забыл, что у всего есть цена. И Алекс оказался весьма практичным малым.

Я перевела полный ужаса взгляд с Алекса на незнакомца. В голове щёлкнуло, и пазл сошёлся: тот обрывок разговора, который я мельком подслушала накануне, слова о предателе — это был Алекс. Всё это время он был рядом, в самом сердце доверия Кристиана, и ждал своего часа.

— Зачем? — прошептала я, потому что во рту пересохло, а слова царапали горло. — Зачем я вам?

Мужчина подошёл ближе и опустился на корточки передо мной, обдав запахом дорогого парфюма и табака.

— Ты — единственный рычаг, который заставит Кристиана приползти на коленях и отдать всё, что у него есть. А когда он отдаст всё, мы избавимся и от тебя, и от него.

— Это смешно, — я глотала воздух, чувствуя, как внизу живота нарастает тянущая боль. — Я не такой ценный экземпляр для него по сравнению с его империей. Он не предаст такое количество людей. Но он найдёт вас. Обязательно найдёт.

— Пусть попробует, — усмехнулся Алекс, щёлкнув зажигалкой. — Он даже не знает, с какой стороны ждать подвоха. Для него я всё ещё верный пёс, который просто потерял тебя по дороге.

— Свяжись с Тьяго, пусть начинает свою часть сделки, — бросил мужчина Алексу, поднимаясь.

При звуке этого имени у меня перехватило дыхание.

— Тьяго? Нет… Этого не может быть.

— О, поверь, милая, в войнах каждый преследует свою цель. И твой бывший готов на всё, чтобы вернуть тебя и уничтожить Кристиана. Только вот он пока не знает, что в нашем плане ему отведена роль такой же жертвы, как и твоему мужу.

Они развернулись и пошли к выходу, оставив меня лежать на ледяном полу, вцепившись взглядом в исчезающие в темноте силуэты.

Задыхаясь и пытаясь унять дрожь во всем теле... Я вспомнила… Телефон. Внезапная мысль пронзила мозг. Я попыталась достать его из кармана пальто, и он со стуком упал на пол. Я затаила дыхание, прислушиваясь. Снаружи доносился лишь тихий гул моторов и завывание ветра. Медленно, превозмогая боль, я перевернулась на живот и подползла лицом к экрану. Начала тыкать в него носом, и, к счастью, экран загорелся и разблокировался по лицу почти сразу.

Дыхание сбилось окончательно, пока я пыталась набрать последний исходящий вызов.

Гудки шли бесконечно долго. Каждая секунда казалась вечностью. Вдруг они заблокировали сигнал? Вдруг телефон недоступен?

— Алло! — голос Кристиана прозвучал резко и до боли громко. — Талия, что случилось? Почему ты молчишь?

— Кристиан… — сорвалось с моих губ всхлипом, переходящим в отчаянный шепот. Слезы градом хлынули из глаз. — Кристиан... Помоги мне.

— Ты где? — его голос вмиг потерял всю сдержанность. В нём звучал животный страх, которого я никогда раньше не слышала. — Талия, послушай. Посмотри по сторонам. Где ты?

— Я… я не знаю точного адреса, — захлёбываясь слезами, забормотала я, лихорадочно цепляясь взглядом за любые детали: покосившийся угол стены, ржавую трубу, свисающую с потолка, облупившуюся надпись на стене — хоть чтото, что можно назвать. — Мы приехали на какойто заброшенный склад примерно в пятнадцати минутах от поворота с 25й авеню. Но он ехал слишком быстро. Это Алекс. Он ударил меня. И какойто мужчина. Они сказали, что ждут…

— Кого?

— Ждут Тьяго… — С глаз снова полились слёзы, то ли от боли, то ли от осознания того, что может случиться. Тянущая боль внизу живота стала острее. — Кристиан, мне больно!

— Твою мать! — взревел Кристиан так громко, что телефон завибрировал, а в трубке чтото треснуло от силы его голоса. Послышался грохот отодвигаемого стула и приказ комуто: — Поднять всех. Живо. Пробить локацию. Если с её головы упадёт хоть один волос, я лично закопаю каждого в этом городе.

В трубке зашуршали шаги, голоса, обрывки команд. Ктото выкрикнул: «Запускаю трекер по сигналу», ктото — «Проверяю камеры на перекрёстках».

— Талия. Слушай меня. Не вешай трубку. Держи телефон так, чтобы экран смотрел в сторону, не прячь его. Пусть трекер ловит каждый метр. Если сможешь, тихо опиши, что видишь: окна, двери, вывески, номера на стенах. Всё, даже если кажется ерундой.

— Мне страшно… — выдохнула я, чувствуя, как силы покидают меня.

Телефон выключился и оборвал звонок. Черт, черт, черт!

Металлическая дверь открылась со скрипом, впуская полоску серого дневного света. Я услышала шаги и с трудом подняла голову. Это был Алекс.

Сердце пропустило удар, а по позвоночнику прошелся озноб ужаса. Связанные руки и боль лишали меня любых шансов на спасение.

Он подошел ближе и сел на корточки рядом со мной. Усмехнулся, глядя на мои слезы и бессилие. В его глазах читалась абсолютная вседозволенность.

— Ну что, птичка? — хрипло произнес он, касаясь пальцами моего лица. Его прикосновение вызывало физическое отвращение. — Кристиан уже не успеет. Пока он доберется до этой глуши, здесь останется только пепел. А пока… почему бы нам не развлечься?

— Не подходи! — захлебываясь слезами, кричала я. — Ублюдок…

— Кристиан такой идиот, что не попробовал тебя первым, — ухмыльнулся Алекс, грубо хватая меня за волосы и не обращая внимания на мои крики и мольбы начал стягивать с меня джинсы. Он навалился сверху всей своей тяжестью, выбивая из груди оставшейся воздух.

Каждое его движение отдавалось во мне невыносимой болью — как физической, так и душевной. Его пальцы въедались в кожу, оставляя после себя след. Его толчки стали нечеловечески быстрыми. Он требовал от меня удовлетворения – и моего, и своего, но я задыхалась от собственных слез. Мои слабые попытки сопротивляться вызывали в нем лишь оскал.

— Тише. Ты чего ломаешься? — прошептал он мне в ухо.

В какой-то момент из последних сил я попыталась вырваться и закричать, чтобы он остановился, но он потерял терпение. Его лицо исказилось от ярости.

— Заткнись! — рявкнул он и с размаху ударил меня кулаком по лицу.

Мир в глазах взорвался тысячей искр. Во рту мгновенно закровоточило, и реальность окончательно поплыла. Последнее, что я почувствовала, — это боль внизу живота и пустоту внутри себя.

Когда пелена беспамятства начала постепенно рассеиваться, в сознание проникали лишь звуки — редкие капли, падающие кудато в темноту.

Я приоткрыла глаза. Холодный бетон под спиной пробирал до костей, вытягивая из тела остатки тепла. Тело ломило, казалось по мне проехался каток, а в голове стоял гул, перекрывающий все остальные звуки. Я попыталась пошевелиться — и по телу прокатилась волна боли, заставившая стиснуть зубы, чтобы не закричать.