Kitabı oxu: «Цена переправы»

Глава 1. Квитанция на один год

Человек у двери назвал Тарена по имени и попросил помочь снять сапоги.

Он держался за косяк обеими руками. С полей шляпы капало на порог, а одна нога стояла боком, словно он забыл, как на неё наступают. За плечом старика виднелась девушка с дорожным мешком.

Тарен отложил напильник.

— Сапожник через два дома. С красной вывеской.

— Я знаю, где сапожник. Ты меня посади сперва.

Голос оказался знакомым: низкий, с давним присвистом на «с». Тарен поднялся, обошёл верстак и только вблизи разглядел белый рубец под левым ухом.

Бран Рут заработал его, когда лопнувший обруч ударил по лицу. Потом он три недели ходил с клетчатой повязкой вокруг головы и сердился, если кто-нибудь спрашивал про зубы. Тарен помнил и повязку, и то, как Бран одной рукой приподнимал бочку, чтобы подсунуть под неё клин.

Человек у двери не мог поднять ногу через порог.

— Бран?

— Ну наконец-то.

Он попытался усмехнуться, но под нижней губой только задрожала кожа.

Тарен подставил плечо. Вдвоём они добрались до единственного стула, заставленного гирями; девушка успела сбросить гири на пол и придержать спинку. Бран сел тяжело, со стоном, а шляпу так и не выпустил из руки.

— Отец, отдай.

Она взяла шляпу и повесила у двери. Потом поставила мешок, выпрямилась и оглядела мастерскую так, будто искала, куда здесь ещё можно положить человека.

— Воды? — спросил Тарен.

— Сапоги, — сказал Бран. — Сначала сапоги.

Тарен опустился на корточки. Над правой щиколоткой голенище туго обтягивало опухшую ногу. Он расстегнул боковые пряжки, потянул за пятку, и Бран тут же схватил его за плечо.

— Стой.

Тарен отпустил. Под пальцами проступила кровь: пока старик шёл по посаду, край сапога натёр ему ногу.

— Придётся распороть.

— Они новые.

— Отец.

Девушка сказала это тихо, и Бран закрыл глаза.

Сапожный нож у Тарена был, им он срезал кожаные прокладки для чаш весов. Он повёл лезвием по шву, стараясь не смотреть на руку у себя на плече. Пальцы на ней распухли крупными узлами, обручальное кольцо врезалось в кожу.

В последний раз они виделись три года назад, незадолго до того, как Тарен ушёл с переправы. Бран тогда привёз новые чаны для дождевой воды, и было ему сорок три.

— Вот, — сказал Тарен, снимая разрезанный сапог. — Теперь второй.

Девушка присела рядом и подложила под босую ногу свёрнутый платок. Двигалась она быстро и бережно, а отцовскую пятку придерживала так, словно давно знала, где будет больно.

— Ива? — спросил Тарен.

— Да.

Он помнил её нескладным подростком, который приезжал с отцом за расчётом и оставался ждать у конторы. Теперь ей было за двадцать. На рукаве серого платья темнело зелёное пятно, пахло от неё мокрой шерстью и аптечными травами.

Сняв второй сапог, Тарен принёс кружку. Бран отпил и поставил её на край верстака обеими руками.

Несколько мгновений никто не говорил. За стеной ударили по наковальне, потом ещё раз. В мастерской потрескивал фитиль маленькой спиртовой лампы, над которой Тарен до их прихода грел погнутую ось.

— Что случилось? — спросил он.

Бран посмотрел на дочь.

— Я перешёл.

— Сегодня?

— К десятому колоколу, — ответила Ива. — Я ждала у ворот. Думала, он опять задержался с телегой. Люди выходили, его всё не было. А он сидел возле камня, мимо которого я три раза прошла.

Тарен повесил фартук на гвоздь и проверил, погасил ли лампу. Фитиль всё ещё горел, и он накрыл его колпачком. Руки делали привычное, а в голове никак не сходились две вещи: бочка, поднятая одной рукой, и камень, мимо которого родная дочь прошла три раза.

— Тебе нужен лекарь.

— Там был лекарь, — сказал Бран.

— Переправный?

— Другого возле ворот нет.

— Что он сказал?

— Что возраст. Что мне надо лежать и пить тёплое. Дал бумажку.

Бран полез под куртку. Пальцы долго не попадали в карман, но руку дочери, потянувшуюся помочь, он отстранил. На верстак легла сложенная вчетверо справка, и Тарен оставил её нераскрытой.

— А плата?

Бран снова посмотрел на дочь.

— Как у всех. Год.

* * *

Бумажную квитанцию хранила Ива. Она вынула её из кошеля, где та лежала между двумя сухими дощечками: видимо, убрала туда ещё у ворот, чтобы не намокла.

Тарен отодвинул к окну весы, над которыми работал, и расправил лист на освободившемся месте.

Каменская переправа. Обычный пеший проход. Запад — восток.

Бран Рут.

Одна годовая мера.

Год собственной жизни за дорогу через Полосу. Обычная плата, Тарен записывал её тысячи раз. Часть забранной меры держала защиту пути: без неё человек мог состариться, не дойдя до середины, а обход до соседней переправы занимал недели. Поэтому переезжали редко, заранее продавали дома, пересчитывали деньги и подолгу решали, кого оставить на другом берегу.

Ни доплаты за чужой груз, ни принятого на себя расхода спутника. Отдельная строка для общего расчёта перечёркнута. Внизу утреннее время, номер жетона и аккуратная подпись Лиссы Керн.

Взгляд Тарена задержался на последней букве. Лисса по-прежнему поднимала её хвостик вверх, чтобы никто не приписал лишний знак. Когда-то он сам заставлял её из-за этого переписывать ведомости.

— Можешь что-нибудь сказать? — спросила Ива.

— По бумаге всё правильно.

— На бумаге я и сама прочитала.

Он повернул квитанцию к ней и показал на две пустые строки.

— Здесь отмечают, если человек платит за кого-то ещё. А здесь — особый расход. Обе пустые. Я спрашиваю потому, что должен это исключить.

— Он ни за кого не платил.

— Я у него спрошу.

Бран смотрел в окно.

— Не платил, Тарен. Всё, что с меня попросили, — один год. Я ещё подумал: прошлый раз отдал столько же, когда мать её вёз. А теперь один иду, и мешок один, могло бы быть поменьше.

В мешке что-то стукнуло о пол, и Ива отодвинула его подальше от стула.

— Жетон у тебя? — спросил Тарен.

Бран кивнул на кошель дочери.

Она достала медный кружок на грубом шнурке, чуть больше монеты. В узком окне посередине тускло виднелась пластинка, по краю шёл номер. Такие жетоны после прохода прятали вместе с квитанциями, иногда теряли, иногда оставляли детям: дальше месяца они почти никому не были нужны.

Тарен взял жетон за шнурок.

— Кто-нибудь открывал?

— Мы не умеем, — сказала Ива.

Он провёл ногтем по кромке. Обжим не тронут, номер совпадал с бумагой.

— Ты ведь больше там не служишь? — спросил Бран.

— Нет.

— А они сказали, к тебе не ходить.

Тарен поднял голову.

— Кто сказал?

— Человек возле лекаря. С планшетом. Спросил, знаю ли я кого в посаде. Я назвал тебя и дочь. Он сказал, что мерщик Вель от службы отстранён и путевые дела не разбирает.

— Так и есть, — сказал Тарен.

Ива забрала квитанцию и сложила её осторожно, по старым сгибам.

— Тогда мы зря отняли время.

Бран наклонился за испорченными сапогами.

— Посидите, — сказал Тарен.

Он запер входную дверь и повернул к улице ту сторону таблички, где было выжжено «После полудня не принимаю». Табличка врала почти каждый день, но сегодня могла пригодиться.

Из-под верстака он вытащил длинный ящик с измерительными рамками, поставил его на стол и начал разбирать: шаблоны для гирь, два отвеса, железная линейка с отбитым углом. Нужная рамка лежала на самом дне, завёрнутая в промасленную ткань.

— Это надолго? — спросила Ива.

— Не знаю, в каком она состоянии.

Тарен развернул ткань. Рамка сохранилась хорошо, только одна петля покрылась зеленью. Он вытер её, подвигал и достал из футляра тонкое затемнённое стекло.

Бран молча следил за его руками, а когда стекло встало на место, чуть подался вперёд.

— Я тебе этот футляр делал.

На внутренней стороне крышки и правда стояло клеймо: маленький обруч с насечкой.

— Твой, — подтвердил Тарен.

— За петлю с тебя денег не взял. Помнишь? У меня хорошей не было. Поставил, что нашлось.

— Помню.

Ничего подобного Тарен не помнил. Теперь, глядя на петлю, он хотел вспомнить, где они тогда стояли, о чём говорили, каким был Бран в тот день, но в голове держалась только клетчатая повязка вокруг его лица.

Он снова зажёг лампу, подвёл пламя под стекло и дождался, пока сойдут мутные разводы. Потом закрепил жетон в пазу.

— Греть будем? — спросил Бран.

— Стекло. Сам жетон греть нельзя.

— Я уж подумал, расплавишь.

Тарен отодвинул лампу в сторону.

В пластинке открылся след. Сначала едва заметный, светлая полоса от нижнего края к середине; Тарен медленно наклонял рамку, ловя нужный угол, и полоса становилась чётче, пока не дошла до круглой отметки прохода и не вышла к верхнему краю.

Год. По крайней мере, основной отвод был выставлен на год.

Он изменил наклон ещё раз.

Возле круглой отметки появилась короткая тонкая черта. Тарен принял её за царапину, снял стекло, протёр и поставил заново. Черта осталась. Она ответвлялась от главного следа и уходила к правому краю, где в обычном жетоне ничего не должно было быть.

Тарен поднял глаза на Брана. Тот пытался приподнять босую ногу и не мог; Ива сняла со стеллажа деревянный ящик и подставила ему под ступни.

— Ещё один вопрос, — сказал Тарен. — Во время расчёта тебя просили повторно приложить руку? После того, как воротник уже сняли?

— Нет.

— Давали подписывать согласие на второй отвод?

— Я подписал проход. Один год. Я умею читать.

Тарен кивнул.

— Здесь два следа, — сказал он Иве, не убирая рамку. — Один — то, что ушло на переход. Другой должен быть отдельно записан. Его нет в квитанции.

Она подошла ближе.

— Это значит, с него взяли два года?

— Нет. Два следа — два назначения. Сколько ушло по второму, на моей рамке не прочитать.

— Но взяли?

Тарен ещё раз проверил кромку жетона.

— Да.

Он заставил себя сказать это без оговорок. Ива ждала продолжения, а он молчал, потому что следующего ответа у него не было.

— Вернуть можно? — спросила она.

За стеной перестали стучать, и стало слышно, как вода из переполненного желоба льётся на бочку во дворе.

— Если осталось что возвращать, — сказал Тарен. — Нужно найти запись самого узла.

— А если не осталось?

Он посмотрел на её руки: ногти коротко острижены, под одним въелась зелень, на костяшке недавний ожог.

— Тогда я не смогу.

Бран провёл ладонью по груди, разглаживая мокрую куртку.

— В кармане деньги. Ива, достань.

— Отец, перестань.

— Человек работает.

Тарен снял жетон с рамки.

— За это не надо.

В дверь постучали.

* * *

Стук повторился: два удара, короткая пауза, третий.

Бран выпрямился так резко, что поморщился.

— С планшетом, — сказал он.

Тарен закрыл ящик, но рамку убирать не стал, а жетон сунул под чашу весов. Потом приоткрыл дверь на ширину ладони.

На пороге стоял полный мужчина в дорожной накидке, с кожаным планшетом под мышкой; дождь стекал с его застёжек. Позади ждал молодой служитель с грубым одеялом, а у края переулка виднелась крытая тележка для больных.

— Господин Вель?

— Мастерская закрыта.

— Я по поводу Брана Рута. Орс, путевая служба. Нам сообщили, что он здесь.

Мужчина смотрел Тарену через плечо.

— Кто сообщил?

— Мы помогаем человеку, которому стало плохо после дороги. Можно войти?

Тарен открыл чуть шире. Орс снял шляпу, стряхнул с неё воду за порог и вошёл, оставив служителя снаружи, а увидев Брана, сразу направился к нему.

— Что же вы ушли? Для вас готовили место.

— Дочь пришла, — ответил Бран.

— Она могла бы поехать с вами. У нас хороший уход. Пища, сухое бельё. Здесь ведь даже лечь негде.

Орс оглядел мастерскую: стул, верстак, гири на полу. Тут он был прав, лечь здесь было негде.

— Врач осмотрит вас повторно, — продолжил он. — Иногда после прохода возникают состояния, которые с дороги трудно отличить от обычной слабости.

— Он постарел, — сказала Ива.

Орс повернулся к ней.

— Это должен установить врач.

— Я знаю своего отца.

— Конечно. Потому и предлагаю вам сопровождать его.

Он раскрыл планшет. Внутри лежало несколько одинаковых листов. Орс перевернул верхний и вытащил следующий, уже заполненный, и Тарен успел заметить на нём имя Брана.

— Когда вы составили направление?

— У ворот.

— А остальные на кого?

Орс положил ладонь на бумаги.

— Вы спрашиваете о чужих больных?

Бран закашлялся. Ива придвинула ему кружку, он отмахнулся, и кашель ушёл, оставив его согнутым, с открытым ртом.

Тарену захотелось отойти от двери, впустить служителя с одеялом и помочь уложить Брана в тележку. Переправная лечебница была большим каменным домом, где топили даже летом. А у него в мастерской сквозило из-под подоконника, и денег на дрова он отложил ровно до конца месяца.

Орс вынул чистый бланк.

— Квитанция и жетон у вас? Их необходимо приложить к делу. Если произошла ошибка, без них расчёт не пересмотрят.

— У меня, — сказала Ива и уже потянулась к кошелю.

Тарен остановил её жестом.

— Составьте акт приёма.

— Разумеется. В конторе.

— Здесь.

Орс посмотрел на него внимательнее.

— Я не уполномочен проводить приём расчётных документов вне службы.

— Забрать уполномочены?

— Доставить вместе с владельцем. Господин Вель, вы же знаете порядок.

Тарен знал. Все путевые жетоны принадлежали переправе. Человеку их выдавали на месяц, чтобы он мог оспорить расчёт, а потом пластинку разрешалось переплавить. Отдельного запрета собирать жетоны у больных в порядке не было. Не было и разрешения.

— Тогда впишите в направление номер жетона и состояние обжима, — сказал он. — Укажите, что квитанция выдана на один год, а внутри обнаружен незаписанный второй отвод. Подпишите. После этого будем говорить о передаче.

Орс закрыл планшет.

Он не взглянул на Брана и не спросил, кто обнаружил отвод. Его взгляд прошёл по столу и остановился на поверочной рамке.

— У вас сохранилось служебное оборудование.

— Выкуплено при расчёте. Квитанцию показать?

— Учитывая обстоятельства вашего ухода, подобные самостоятельные заключения могут вызвать вопросы.

— Пусть вызовут.

Тарен ответил слишком быстро и узнал в этом свой прежний тон. В последние недели службы он уже понимал, что его не слушают, и всё равно повышал голос.

Орс снова обратился к Иве:

— Я не стану мешать вам выбирать советчиков. Однако вашему отцу нужен уход. Вы можете отказаться от помощи письменно.

— Я не отказываюсь от помощи, — сказала она. — Я отвезу его к лекарю на Рыбной улице.

— За собственный счёт.

— Да.

— И без служебной тележки. Она закреплена за лечебницей.

Бран сжал кружку.

— Я сам дойду.

— Не дойдёшь, — сказала Ива.

Сказала ровно, глядя при этом на Орса.

— Тележку найдём.

Орс постоял, держа шляпу перед собой, потом открыл дверь.

— До конца дня мастерская будет открыта?

— Для кого? — спросил Тарен.

— Если из конторы потребуется уточнение.

— Найдёте.

Орс кивнул и вышел. Молодой служитель с одеялом пропустил его вперёд, они вернулись к тележке, и колёса застучали по камням.

Тарен не сразу закрыл дверь. Дождь почти кончился. Через переулок торговка ставила под навес корзины с репой. Над крышами виднелся верх путевых ворот, и оттуда, из-под серого неба, доносился протяжный звук сигнального колокола.

После полудня открывали последнюю смену.

* * *

Сосед-сапожник одолжил тележку, на которой возил кожу. Когда Тарен подкатил её к заднему входу, Ива уже перевязала отцу натёртые ноги и закутала их в старое полотно. Бран держал разрезанные сапоги на коленях.

— Оставь, я отдам починить, — сказал Тарен.

— Потом заберу.

— Потом.

Вдвоём с Ивой они пересадили его на мешки из-под опилок. Тарен принёс из каморки своё одеяло. Бран попробовал возразить, но дочери хватило одного взгляда, чтобы он замолчал.

Ива проверила, не задевает ли край повязки колесо, и отвела Тарена на шаг в сторону.

— Ты уверен насчёт этого следа?

— Да.

— А почему сразу не позвал стражу?

— Они отправили бы нас к переправному смотрителю. Жалобы на расчёт принимает он.

— Значит, всё равно придётся к ним.

— Придётся.

Она посмотрела на дверь мастерской.

— Жетон оставишь себе?

— Если позволишь.

Ива помолчала.

— Дай бумагу.

Тарен вынес лист из счётной книги, перо и чернильницу и прямо на подоконнике записал, что принял у Ивы Рут неповреждённый путевой жетон с таким-то номером, выданный её отцу этим утром. Добавил дату, своё имя и подпись.

— И про второй отвод, — сказала она.

Он дописал. Ива прочитала лист, дождалась, пока подсохнут чернила, и убрала его к квитанции.

— Я ничего не обещаю, — сказал Тарен.

Она подняла на него глаза.

— Ты уже обещал вернуть жетон. С этого и начнём.

Он хотел ответить, что имел в виду совсем другое, но промолчал.

В тележке зашевелился Бран.

— Тарен.

Они подошли.

— Я не совсем правильно тебе сказал. Насчёт подписи.

Тарен присел рядом.

— Что ещё подписывал?

— Заявление. На переселение. Я ведь к ней насовсем. Дом продал, мастерскую отдал племяннику. Бочки теперь плечами не поднять и так уже. Думал, здесь мелкое что-нибудь делать.

Он кивнул на свой мешок.

— Инструмент взял.

Ива отвернулась поправить одеяло.

— Когда подписал заявление? — спросил Тарен.

— До расчёта. Девушка спросила, буду ли возвращаться. Я сказал — нет. Тогда меня повели в правую комнату. Чтобы вместе всё оформить, без очереди. Так я подумал.

— Какая девушка? Та, чья подпись на квитанции?

— Не знаю. Там их двое было. Я имена не спрашивал.

— И что происходило в комнате?

— Посидел. Потом позвали к воротнику. Всё как всегда. Только стул другой. Со спинкой.

Тарен держал ладонь на деревянном борту.

Правая комната была за расчётным залом, раньше там хранили запасные книги. А стул со спинкой ставили для тех, кто отдавал большую меру и мог потерять сознание.

Этого он Брану не сказал.

— Там ещё кто-нибудь был?

— Женщина с двумя узлами. Мужчина, совсем молодой. У него на щеке родинка. Он меня пропустил вперёд, потому что я сидеть хотел. Я ему спасибо сказал.

— Они тоже переселялись?

— Наверное. Все спрашивали, надо ли вернуться. Я сказал, что на той стороне мне больше не к кому.

Тарен убрал руку с борта.

— Езжайте. У лекаря спросите, можно ли его сегодня перевозить ещё раз. Если нельзя, оставайтесь там, я приду.

— Куда ты собрался? — спросила Ива.

— К той, кто выдал квитанцию.

— А человек с планшетом?

— Он уже знает, что жетон у меня.

— Это не ответ.

Тарен перевёл взгляд на путевые ворота. По верхнему помосту двое рабочих несли длинную лестницу. Один остановился и повернулся к Полосе; отсюда было видно только, как поднялся его локоть, когда он прикрыл глаза от ветра.

— Хочу успеть, пока не закончилась её смена, — сказал Тарен. — Потом записи уйдут управляющему.

Ива принялась разворачивать тележку. В узком проходе колесо упёрлось в бочку; Тарен помог её отодвинуть и придержал оглоблю, пока они выбирались на улицу.

Бран обернулся.

— Только сапоги не выбрасывай.

— Не выброшу.

Они медленно двинулись к Рыбной улице. Ива шла между оглоблями, подобрав подол, а мешок с отцовским инструментом лежал у её ног и постукивал на каждом камне. Тарен смотрел им вслед до самого поворота.

Вернувшись, он достал жетон из-под чаши, завернул в чистую тряпицу и положил во внутренний карман. Потом отыскал старую служебную книжку. Право проводить расчёт в ней было перечёркнуто, но оставались образец подписи и отметка о выкупленном оборудовании.

Тарен раскрыл последнюю страницу. Три года назад он потратил целый день, добиваясь, чтобы вместо «отстранён» здесь написали «освобождён от должности по собственному прошению». Начальник конторы уступил к вечеру, и Тарен вернулся тогда домой с чувством, что отстоял что-то важное.

Теперь он сунул книжку в карман, даже не закрыв её как следует.

На стуле остались новые сапоги Брана. Один стоял ровно, второй завалился на бок, раскрыв длинный разрез до самой подошвы. Тарен переставил их под верстак, чтобы никто не наступил, запер мастерскую и пошёл к переправе.

Медный кружок в кармане весил не больше монеты, но всю дорогу Тарен чувствовал его так, будто на одну чашу его жизни положили гирю, а на другую ещё ничего не поставили.