Kitabı oxu: «Ex oriente lux! Ориентация по странам света в архаических культурах Евразии»

Эпохи. Всемирная история. Исследования

© Подосинов А.В., 2023

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2024

© «Гаудеамус», 2024

Из китайской книги стихов «Ши цзин» (Х – ХІІІ вв.)

* * *

«Δεῦρό μ[οι], ὁ μέγιστος ἐν οὐρανῷ, ᾧ ὁ οὐρανὸς ἐγένετο [κ]ωμαστήριον… ὁ ὤν φ[ιλ]ομαντόσυνος, ὁ χρυσοπρόπωσος, ὁ χρυσαυγής, ὁ πυ[ρ]ὶ καταλάμπων τῆς νυκτός, ἄλκι[μ]ος… κοσμοκράτωρ, ὁ πρωὶ ἐπιλάμπω[ν τῆς ἡμ]έρας, ὁ δύνων ἐω τῷ λιβι[β]όρῳ τοῦ οὐρ[ανοῦ, ὁ ἀν]ατέλλων [ἐκ τ]οῦ ἀπηλιώτου… [ὁ] γυροειδής, ὁ τρέχων ἕως μ[ε]σημβρ[ί]ας κα[ὶ] διατρίβων ἐν τῇ Ἀραβί… ὁ ἄγγελος τοῦ ἀγίου φέγ[γ]ους, ὁ κ[ύ]κλος ὁ π[υ]ροειδής… ὁ ἔκλαμπρος Ἥλι[ος, ὁ] αὐγάζω[ν] καθ’ ὅλην τὴν οἰκουμένην,…[ἑν]εύχομαί σοι…».

Греческий магический папирус из Египта (IV в.)

* * *

 
…Quis ignoret speciem crucis esse colendam
quae dominum portavit ouans, ratione potenti
quattuor inde plagas quadrati colliget orbis.
splendidus auctoris de uertice fulget eous.
occiduo sacrae lambuntur sydere plantae.
arcton dextra tenet, medium leua erigit axem.
cunctaque de membris uiuit natura creantis
et cruce complexum Christus régit undique mundum.
 

Sedulius, Opus pachale 5, 188–195 (IX в.)

* * *

«Fragt man mich, ob es in meiner Natur sei, die Sonne zu verehren, so sage ich: Durchaus! Denn sie ist eine Offenbarung des Höchsten, und zwar die mächtigste, die uns Erdenkindern wahrzunehmen vergönnt ist. Ich anbete in ihr das Licht und die zeugende Kraft Gottes, wodurch allein wir leben, weben und sind und aile Pflanzen und Tiere mit uns».

J. W. Goethe, Aus Gesprächen mit Eckermann (11. März 1832)

* * *

«Центры Космоса равны центрам человека. Человек имеет в себе все проявления Космоса. Значительны те явления функций Космоса в человеке. Когда он отражает в себе все космические функции, он измеряет собою те возможности, которые проявляются в Космосе».

Н. К. Рерих, Беспредельность, 200 (1930 г.)

Предисловие

Чтобы сразу обозначить круг тем, которым посвящена эта книга, перечислю несколько вопросов, ответы на которые не столь очевидны и которые, в частности, я пытаюсь рассмотреть в данном исследовании.

Двенадцать «почему»

Почему для древних китайцев священной страной света считался юг, а для их соседей – древних индийцев – север?

Почему Конфуцию показалось предвестием большого неблагополучия в Поднебесной то обстоятельство, что при встрече вице-регента с императором последний стоял, обратившись лицом к северу?

Почему от Индии до Италии было распространено убеждение, что боги живут на вершинах гор, расположенных на севере, а народы Северной Евразии от кельтов до славян и тюрков помещали на севере царство мертвых?

Почему женщины застегивают одежду на одну сторону, а мужчины на другую и какое отношение этот факт имеет к движению небесной сферы, которое наблюдали еще в глубокой древности?

Почему иногда в христианских храмах женщины стоят слева от алтаря, а мужчины справа и причем здесь философия пифагореизма?

Что заставляло египетского фараона в сопровождении жрецов ждать ночью восхода утренней звезды, чтобы в ее слабых лучах определить с помощью специального шнура, жрецов и даже богини ось будущего храма?

Почему древние греки хоронили умерших, как правило, головой к востоку, индийцы – к югу, христиане – к западу, а мусульмане – в сторону Мекки?

Почему на современных стадионах и ипподромах бегуны и всадники бегут и скачут по кругу против часовой стрелки и какое отношение это направление имеет к похоронам Патрокла, описанным в «Илиаде» Гомера?

Как по ориентации фундамента разрушенного христианского храма узнать, какому святому был изначально посвящен храм?

Какой смысл скрывается в извечных символах древних культур – кресте и свастике?

Почему при обряде христианского крещения следует сначала обратиться на запад и отвергнуть власть сатаны, а потом повернуться на восток и признать над собой власть Бога?

Почему название «Йемен» и название индийской провинции «Декан» означают «правый» и «южный»; для кого и почему эти страны находились справа и на юге?

На эти и многие другие интересные вопросы можно ответить или попытаться ответить, изучая историю пространственных представлений (картину мира) в древних культурах и более конкретно – теорию и практику ориентации по странам света. Этой проблеме, которая, как можно видеть по приведенным выше вопросам, затрагивает многие сферы жизни, и посвящена данная книга.

История одного предсказания

Предисловие в отличие от Введения предназначается больше для описания обстоятельств и поводов, побудивших автора написать предлагаемый труд, а также для благодарного упоминания людей и организаций, помогавших рождению книги, нежели для введения в проблему. Я также хотел бы воспользоваться этим прекрасным правилом и рассказать одну историю из школьного детства, кажущуюся мне исполненной пророческого смысла.

Однажды, то ли в восьмом, то ли в девятом классе учительница литературы Мария Ивановна (имя не вымышлено!) задала нам домашнее сочинение на тему: «Какими ты представляешь себе своих одноклассников через десять лет?» Мой одноклассник Миша Иваничев – всегдашний мой друг-соперник – написал язвительную сатиру на всех нас и в том числе на меня. В своем сочинении он изобразил меня филологом, только что защитившим диссертацию на тему «Еще раз о значении предлога… в древне-…ском языке», что вызвало у одноклассников общий восторг и насмешки, а у меня обиду.

Потом пророчество забылось, но ровно десять лет спустя, уже закончив кафедру классической филологии Московского университета и работая над переводом географического трактата римского автора Помпония Мелы (середина I в.), я однажды наткнулся на странное значение предлога super («выше») в одном странном географическом контексте: Мела располагал на практически плоской земной поверхности одни народы «выше» других, при этом расположенные «выше» оказывались южнее на современной карте. Комментаторы и переводчики, занимавшиеся текстом Мелы до меня, всячески пытались поместить эти «южные» народы севернее (= выше) упомянутых, но при этом возникала масса несуразностей как географического, так и филологического свойства. Пришлось заняться темой «Еще раз о значении предлога “super” в латинском языке» и тем самым исполнить давнее пророчество моего «хулителя».

В результате сплошного просмотра всех мест, где упоминается расположение географических объектов «выше» или «ниже», сначала у Мелы, потом во всей римской литературе, а затем и в греческой, я написал несколько статей, в которых доказывал, во‑первых, отсутствие свидетельств существования непременно северноориентированной карты в античном мире, во‑вторых, принципиальную антикартографичность пространственного восприятия у античного человека. Выводы, основанные первоначально на значении некоторых предлогов и приставок в латыни и древнегреческом языке, логично привели меня к проблеме ориентации античных карт, а поскольку последние почти не сохранились и материал об ориентации карт черпался почти исключительно из произведений античных авторов, возникла новая проблема – «карта и словесное описание», которая сейчас, кстати, весьма живо обсуждается в научном мире.

Признание античного восприятия пространства «антикартографичным» ставило вопрос о способах ориентации в пространстве – космическом, географическом, храмовом, ритуально-религиозном, бытовом и прочих. При этом обнаруживались интереснейшие параллели в иных культурах древности и средневековья. Расширялся круг источников информации об ориентации древнего человека – это были источники лингвистические, литературные, археологические, иконографические, этнографические, геокартографические и другие. Сами собой вставали вопросы архаического сознания, палеопсихологии, исторической антропологии, оказывались актуальными современные теории «когнитивной» или «перцепционной» географии, «географии поведения» и т. д. Так вопрос о значении одной приставки в одном древнем языке привел к интереснейшим проблемам истории культуры, которые и рассматриваются в предлагаемой книге.

Слова благодарности

А теперь место и время упомянуть с благодарностью имена тех, кто на разных этапах работы помогал появлению этой книги, кто советом, кто критикой, кто технической или моральной поддержкой – прежде всего моего учителя В. Т. Пашуто, благословившего мои первые шаги на этом поприще, затем А. И. Доватура, благосклонно выслушавшего еще в середине 1970-х гг. мой первый доклад об античной ориентации, а также моих коллег и друзей: В. А. Арутюнову-Фидонян, А. А. Вигасина, А. К. Виноградова, Ю. Г. Виноградова, Г. В. Глазырину, В. А. Головину, Т. Н. Джаксон, Т. М. Калинину, И. С. Клочкова, И. Г. Коновалову, Л. П. Маринович, В. И. Матузову, Е. А. Мельникову, А. В. Муравьева, А. В. Назаренко, В. Я. Петрухина, Д. С. Раевского, А. А. Россиуса, И. С. Чичурова, С. В. Шкунаева, С. Г. Яковенко. Особая благодарность – А. В. Смирнову, оказавшему большую помощь в подготовке оригинал-макета книги.

С благодарностью вспоминаю я великодушную поддержку фонда имени Александра фон Гумбольдта и фонда DAAD (оба из ФРГ), позволившую мне работать над книгой на протяжении более двух лет в библиотеках Мюнхена, Трира и других университетских центров Германии. Полезна была также работа в Женеве и Оксфорде, ставшая возможной благодаря стипендиям «Фонда Хардта» (Швейцария), Британского совета (Великобритания) и фонда «Культурная инициатива» (США – Россия).

* * *

Ниже приводятся переводы китайского, греческого, латинского и немецкого эпиграфов к книге, которые демонстрируют вечность и универсальность поставленных в книге вопросов.

* * *

 
«Столица Шан была городом космического порядка,
Осью среди четырех стран света,
Велика была ее слава,
Очистительна ее божественная власть,
Дающая долгую жизнь и мир,
И защиту всем нам, кто пришел после».
 

«Ши цзин» («Книга песен»), IV, V, 5 (X–XIII вв.)

(перевод дан в интерпретации П. Уитли (Wheatley, 449–450; 475–476; ср. пер. А. А. Штукина в: Ши цзин. М., 1957. С. 466)

* * *

«Приди ко мне, величайший на небе, для которого небо стало местом танца… благосклонный к оракулам, златоликий, сияющий золотом, светящий ночью огнем, мощный владыка вселенной, освещающий с утра день, заходящий на западе неба, восходящий на востоке… подобный кругу, бегущий до полудня и обретающийся в Аравии, посланник священного огня, огнеподобный круг… сияющий Гелиос, освещающий всю землю…я обращаюсь к тебе с молитвой…»

Греческий магический папирус из Египта (Лувр, 2391, IV в.)

* * *

 
«…Кто не знает, что следует почитать форму креста,
который некогда нес на себе, ликуя, Господа и, по мудрому замыслу,
соберет в единое целое четыре страны света квадратного мира.
Блистательный восток сияет от головы Творца.
Заходящего светила касаются священные ступни.
Правая рука держит север, левая рука тянет среднюю ось.
И вся природа получает жизнь от членов Создателя,
И Христос правит миром, заключенным отовсюду крестом».
 

Седулий Скот, Пасхальное стихотворение,

5, 188–195 (IX в.)

* * *

«Если меня спросят, способен ли я по своей природе поклоняться солнцу, я отвечу: несомненно! Ибо и оно откровение наивысшего, самое могучее из всех явленных земнородным. Я поклоняюсь в нем свету и творящей силе Господа, которая одна дарит нас жизнью, и заодно с нами всех зверей и все растения».

И. В. Гёте (Эккерман И. П. Разговоры с Гете)

Предисловие ко 2-му изданию

Почти четверть века прошла после первой публикации этой книги. В конце Введения я тогда выразил надежду, что «книга принесет некоторую пользу и, может быть, подвигнет последующих исследователей – специалистов-историков – на создание монографических работ по отдельным культурам». Монографий так и не было, насколько я знаю, написано, но во многих статьях и диссертациях идеи, изложенные в моей книге, упоминались, обсуждались, критиковались, что убеждает меня в ненапрасности моего исследования. Сам я написал еще одну книгу, в которой подробно исследовал происхождение символов четырех евангелистов в контексте евразийских систем ориентации по странам света (Символы четырех евангелистов: Их происхождение и значение. М., 2000), а также несколько статей, в которых рассматривались новые локальные случаи ориентации и велась полемика с моими критиками. Некоторые факты и мысли из этих работ я включил в настоящее издание.

Надеюсь, это издание также будет способствовать интересу к рассматриваемым в книге проблемам и появлению новых исследований.

15 июля 2023 г.

Введение в проблему

«…Пространство и время не только существуют объективно, но и субъективно переживаются и осознаются людьми, причем в разных цивилизациях и обществах, на различных стадиях общественного развития, в разных слоях одного и того же общества и даже отдельными индивидами эти категории воспринимаются и применяются неодинаково. Констатация этого факта, подтверждаемого данными многих наук – лингвистики, этнологии или культурантропологии, истории искусств, литературоведения, психологии, – имеет огромное значение и для исторической науки, в особенности для истории культуры».

Гуревич А. Я. Категории, 43–44

Ex oriente lux

Вынесенные в заголовок книги латинские слова «EX ORIENTE LUX» могут иметь несколько различных толкований. Прямой их перевод гласит «свет с востока» и отражает то простое обстоятельство, что солнце – источник света и тепла – является нам с восточной стороны небосклона. Слова эти, однако, восходят к раннехристианской патристической литературе и имеют переносное символическое значение – с востока ожидают христиане второго пришествия Христа, там находится христианский рай, завещанный праведникам, в эту сторону обращаются христиане с молитвой, к востоку обращена также алтарная часть большинства христианских храмов.

«Ex oriente lux» означает также признание, что сама христианская религия и связанная с ней духовность пришли с Востока (с точки зрения Западной Европы). Так, автор XII в. Оттон Фрейзингенский в своей мировой истории писал: «…omnis humana potentia vel sapientia ab oriente ordiens in occidente terminari cepit» (Otto Freis. Chron. S. 372, ed. W. Lammers).

Наконец, слова эти нередко употребляются в литературе последних двух столетий для выражения мессианского, богоносного предназначения православного (или русского, или славянского) мира и его особой будущей роли в духовном возрождении Европы (ср. взгляды славянофилов, Достоевского, Владимира Соловьева, Бердяева и др.).

Для нашей темы непосредственный интерес представляют первые два значения выражения «ex oriente lux», которые отражают оба аспекта проблемы ориентации в пространстве – природно-географический (движение солнца) и религиозно-культовый (эсхатологические воззрения). Как мы увидим, второй аспект вырастает непосредственно из первого, хотя с течением времени может восприниматься как независимый от солярной идеологии.

Небезынтересно отметить, что слово ORIENS («восток») послужило основой для главного понятия нашего исследования – ОРИЕНТАЦИИ, которое первоначально и означало «направление на восток». Современное слово «ориентация» (англ., нем, и фр. Orientation, нем. Orientierung) произошло скорее всего из морской терминологии итальянского языка, где слово orientare значило «найти восток и с его помощью определить свое местоположение» (Nissen, Orientation, 15); этому значению соответствует также немецкое слово «Ostung» (от Ost – восток), которое, однако, в основном применялось для обозначения восточной ориентации христианских храмов (Röck, Bedeutung, 257). В немецком языке существует также термин «Ortung», которое означает «die Orientierung in Raum und Zeit im allgemeinen» (Ibid.). С конца прошлого столетия слово «ориентация» постепенно теряло связь с востоком и могло означать сакральное, а позже и десакрализованное обращение к любой стране света (Stephan, Ortung, 3). В этом последнем значении и будет употребляться слово «ориентация» в данной работе.

Страны света в архаической картине мира

Итак, ex oriente lux!

Восток – это восход солнца, само солнце, свет, тепло, рост всего на земле, животворность почвы, источник пищи и всяческой благодати – короче, сама жизнь. Это сейчас для нас чаще всего безразлично, где находятся восток и другие страны света, мы отгородились от природы частоколом цивилизации и замечаем ее, как правило, лишь во время воскресных «вылазок на природу».

В древности было иначе. По справедливому замечанию Е. В. Антоновой, «современным людям трудно представить себе, какое значение имела для древнего человека ориентация в пространстве. Быть структурно связанным с этим пространством значило для него пребывать в безопасности, в состоянии устойчивости, подобно всему космосу. Изоморфизм (говоря современным языком) человека, вещи пространству мира служил гарантией благополучия» (Антонова, Очерки, 61).

Четыре страны света (восток, юг, запад и север) с древнейших времен играли важную роль в создании системы координат, позволявшей человеку определять и описывать свое положение в пространстве, т. е. ориентироваться относительно других объектов. Основой для возникновения и существования такой системы являлось самое яркое, жизненосное и неизменное явление в космосе и природе – движение по небосклону солнца (см.: Gosztonyi, Der Raum, 2, 829). Ниже мы будем не раз убеждаться, сколь велико было значение солнца для древнего человека.

Приведу один пример: уже древние египтяне знали 25 декабря как самый короткий день года и праздновали его как день рождения солнца нового года. Греческий астролог Антиох Афинский ок. 200 г. отметил в день 25 декабря: «День рождения Солнца, свет прибывает» (γενέθλιον Ἡλίου, αὔξει φῶς). В 274 г. римский император Аврелиан объявляет 25 декабря праздником «Солнца Непобедимого» (Sol Invictus), которое, будучи само тесно связано с образом и культом солнечного бога Митры, становится главным божеством и ипостасью императоров. В IV в. христианство принимает этот день за день рождения Христа, который также объявлен «Солнцем Справедливости» (Sol Justitiae; ср. названия воскресенья в язычестве – dies Solis, Sonntag, sunday – и в христианстве – dies Dominica). Так космическое явление, связанное с «рождением» солнца в день зимнего солнцестояния, превращается в явление религиозное, исполненное огромного культурного смысла (см. подробнее: Boll, Die Sonne, 96–97).

Восход солнца и его закат давали две относительно стабильные, противоположно друг другу расположенные точки пространственного отсчета – восток и запад, ось между которыми образовывала самую важную и распространенную ориентационную опору. Лишь позже дополнением к ней стали север и юг, отражающие особенности прохождения солнца по небу и олицетворяющие тепло и свет (юг), холод и мрак (север) (ср.: Nissen, Templum, 11; Frothingham, 56; Tallqvist, 126, 157; Velten, 447).

Четыре страны света у различных народов и в различные времена имели разное значение. Очевидно, что наиболее важным для ориентации человека было восточное направление – ex oriente lux! Недаром именно эта сторона, как мы убедимся, выступает в культе, в религиозной, бытовой и географической ориентации большинства культур в качестве основной. Большое значение имела также южная сторона, которая была главной у целого ряда народов (Шемякин, 46–47). Реже в качестве основы ориентации выступают запад и север, каждая из которых считалась у многих народов мира «плохой», «темной» стороной.

Говоря об ориентации по странам света, следует также учитывать, что, при наличии четырех основных направлений (γεννικώτατοι, κορυφαίοι, cardinales, principales, cardinal points, Hauptrichtungen и т. д.), уже в глубокой древности отмечались также и четыре дополнительные направления, расположенные между основными (Tallqvist, 150–163). Восьмилепестковая роза ветров, по которой возможна была ориентация, засвидетельствована у древних китайцев, индийцев, в «Эпосе о Гильгамеше», у ассирийцев, у древних ионийцев и римлян. Были попытки создать и более дифференцированные розы ветров (ср. 12-лепестковую у Аристотеля, 24-лепестковую – у Витрувия; засвидетельствованы также 16- и 32-лепестковые).

В сущности, тема настоящего исследования – это Человек и Природа, Человек и Космос, поскольку ориентация в пространстве являлась для человека одним из важнейших условий его выживания и существования: пространство и время относятся к двум фундаментальным характеристикам физического и духовного бытия человека, задаваемым космическими в своей основе явлениями (ср. высказывание А. Я. Гуревича о том, что «время и пространство – определяющие параметры существования мира и основополагающие формы человеческого опыта» (Гуревич, Категории, 43).

Картина мира для древнего человека складывалась из нескольких взаимообусловленных и сосуществующих на разных уровнях аспектов – космического (астрономического), географического, религиозно-мифологического и личного восприятия (см. подробнее: Bannert, 1559 ff.; Baudy). Объективно существующее (физическое) пространство при этом часто не совпадает с пространством субъективным (человеческим) (см.: Gosztonyi, Das Raumproblem, 532–541).

Поэтому и ориентация по странам света – помимо своего естественного практического значения (на охоте, в путешествиях, на войне) – имела, как правило, также и сакральный смысл. Древний человек стремился в окружающем его микрокосме воссоздать пространственно-временные структуры, имитирующие макрокосмические отношения, не в малой степени с целью иметь возможность, оперируя с этой моделью, воздействовать на макрокосмические силы, управляющие его бытием. Города, храмы и жилища основывались и возводились в соответствии с закономерностями космического порядка, проецируемыми на землю, культовые обряды возникали из стремления и возможности воздействовать с помощью священнодействий на космические процессы.

Историку культуры интересны проявления ориентационных принципов и представлений как в светской сфере (в повседневной жизни; в геокартографическом определении пространственных отношений на земной поверхности; в планировании жилищ, городов, военных лагерей, при межевании земельных наделов и т. д.), так и в области сакрального (в ориентации культовых зданий и площадок; в ориентации при молитве и других культовых действиях – процессиях, жертвоприношениях, прорицаниях, гаданиях, крещении и пр.; в ориентации погребений и т. д.).

О единстве и универсальности различных аспектов конструирования и восприятия окружающего человека мира хорошо сказал Е. М. Мелетинский: «В архаических и древних обществах космическая модель… является основой некоей универсальной глобальной символической модели, которая реализуется в ритуалах – этих сакрализованных и стереотипизованных формах социального поведения, в устройстве “мужского дома” и племенного селения, храма и города, в семейно-брачных отношениях, в одежде, в приготовлении пищи, в производственной деятельности, в самых разнообразных планах в сфере коллективных представлений и поведения. На всех этих “уровнях” воспроизводятся те же символы и структурные конфигурации. Этим архаические культуры, в частности, отличаются от более поздних этапов исторической жизни, с их идеологической дифференцированностью, конкуренцией различных идеологических форм и представлений, при которых квазимифологические символические классификации неизбежно фрагментарны, субъективны и не имеют тотального значения и распространения» (Мелетинский, Поэтика, 236).

Сакральный характер ориентации

Следует подчеркнуть, что ориентация по странам света – по крайней мере, в том виде, как она дошла до нас, запечатленная в различных памятниках духовной и материальной культуры, имела для древнего человека прежде всего сакральное значение, будучи важным элементом религиозного действа, ритуала, культа. Именно о такого рода ориентации сохранилось наибольшее количество данных в древних источниках. Даже если мы рассматриваем ориентацию светской архитектуры, искусства, даже межевания полей, то те их элементы, которые отчетливо ориентированы, также, как правило, объясняются вторжением в эти сферы жизни сакрального элемента (ср. высказывание И. М. Дьяконова: «вплоть до поздней древности иных мировоззрений, кроме религиозных, практически не существовало», см.: Мифологии древнего мира, 29; ср.: Stephan, Ortung, 3).

В качестве примера можно привести римскую лимитацию земельных наделов, ориентация которой самими римлянами возводилась к жреческо-авгуральной практике этрусков. Даже ориентация карт часто имеет в основе сакральное значение, поскольку несет в себе элементы религиозного культа (ср. средневековые mаррае mundi, чья восточная ориентация выводится, объясняется и даже иллюстрируется из Библии, для понимания которой, собственно, и создавались эти карты).

Известный исследователь русского жилища и его символики А. К. Байбурин справедливо писал об ориентации жилища, что «это не столько соотнесенность сторон жилища со сторонами света, сколько включение в целую систему соответствий пространственно-временного, социального, религиозного, экономического, мифологического, космогонического, хозяйственно-бытового характера; включение в символику цвета и символику чисел» (Байбурин, Жилище, 77).

В. В. Евсюков, посвятивший много места в своем исследовании семантики росписей древнекитайской керамики именно проблеме четырех стран света, отмечал, что «ориентация по сторонам света играет роль столь существенную, что ее трудно переоценить, в разного рода ритуалах, обрядах и культовых действиях, т. е. именно там, где она абсолютно не выполняет никакой прикладной практической функции» (Евсюков, Мифология, 64).

Вот почему основную часть книги занимает исследование сакрального аспекта ориентации (ср. мнение М. Элиаде о том, что человек, предшествовавший нашему десакрализованному бытию, обществу и космосу, был homo religiosus, см.: Eliade, Das Heilige, 10; ср. 13–14). Тем не менее везде, где есть возможность проследить ориентацию и в светских сферах жизни общества, это обязательно делается.

К историографии вопроса

Проблема ориентации человека в пространстве в широком историко-антропологическом аспекте и на материале древних культур до сих пор серьезно не ставилась и не рассматривалась. Еще в 1918 г. Т. Д. Аткинсон жаловался на отсутствие серьезных исследований по ориентации (см.: Atkinson, 74; положение с тех пор едва ли сильно изменилось). Тем не менее, по крайней мере с середины прошлого века появляются работы, свидетельствующие о возникновении интереса к этим вопросам, аккумулирующие и классифицирующие разнообразный материал, относящийся к нашей теме. Написанные в позитивистском духе, они устарели как в методологическом, так и фактологическом плане.

Пионером в исследовании проблемы ориентации по странам света можно назвать немецкого исследователя конца XIX – начала XX века Г. Ниссена (H. Nissen). В двух фундаментальных работах («Храм. Исследование древностей», 1869 и «Ориентация. Штудии по истории религии», 1906) он впервые собрал обширный материал, связанный с ориентационной практикой народов Средиземноморья в античности, и поставил проблему как таковую.

В 1917 г. американский ученый A. Л. Фротингем (A. L. Frothingham) опубликовал оригинальный труд «Ancient Orientation Unveiled» (в русском переводе буквально «Древняя ориентация без покрова»). В этой большой работе, основанной на исследовании иконографии поздней античности и раннего средневековья, автор привлекает обширный материал из многих культур древности – от Китая до кельтов – и делает широкие обобщения.

Известный финский исследователь Кнут Таллквист (К. Tallqvist) опубликовал в 1928 г. монографию «Страны света и ветра. Семасиологическое исследование», в котором проанализировал лингвистический материал многих культур, относящийся к ориентационной практике человека. Это дало ему возможность выделить несколько систем ориентирования, разных по генезису и характеристикам.

В начале века над проблемой религиозной (христианской, но также и языческой) ориентации плодотворно работал немецкий историк культуры Франц-Юрген Дёльгер (F. J. Dölger). Его книги «Солнце спасения. Молитва и песнопение в раннем христианстве, особенно в связи с ориентацией на восток в молитве и литургии» (1920) и «Солнце справедливости и Черный. Историко-религиозное исследование обряда крещения» (1918) положили начало плодотворному исследованию генезиса ориентационных и прочих принципов и навыков в раннем христианстве в контексте древних культур Средиземноморья (см. работы: Peterson, Völkl, Nußbaum, Severus, Vogel, Savon, Hainman и др.).

Большой материал по сакральной ориентации по странам света у «примитивных» народов и в древних цивилизациях Евразии и Америки содержится в работе Пауля Штефана «Ortung in Völkerkunde und Vorgeschichte» (1956), в которой ставится также вопрос о палеоастрономическом фундаменте такой ориентации.

В отечественной историографии можно отметить ряд работ, посвященных некоторым аспектам ориентации по странам света в отдельных культурах (см. в Библиографии труды Е. В. Антоновой, А. К. Байбурина, Г. А. Левинтона, Г. М. Василевич, Л. Л. Викторовой, Р. М. Гаряева, Т. Н. Джаксон, Н. Л. Жуковской, Вяч. Вс. Иванова, А. Н. Кононова, Е. А. Крейновича, А. В. Лушниковой, Э. Л. Львовой, И. В. Октябрьской, Д. С. Раевского, А. М. Сагалаева, М. С. Усмановой, Э. М. Мурзаева, В. А. Никонова, П. А. Раппопорта, Б. А. Рыбакова, В. В. Седова, Л. И. Сема, Е. С. Семеки, Г. Ф. Соловьевой, В. Н. Топорова, Т. В. Топоровой, Т. В. Цивьян, С. М. Широкогорова, Г.В. Бондаренко и др.). Их наблюдения и разработки дают ценный материал для изучения ориентационной практики архаических народов Евразии, особенно северной ее части. Тем не менее следует с сожалением отметить полное отсутствие монографических исследований на эту тему (ср.: Никонов, 162: «О названиях стран света написано немало, описаны многие способы ориентировки, сделаны ценные наблюдения и некоторые обобщения. Но почти каждая из серьезных статей ограничена одной семьей языков. Нет попыток освоить становление системы в целом, что чрезвычайно важно для истории мировой культуры»).

Вообще надо заметить, что статьи по истории ориентации, в силу интердисциплинарного характера предмета, публикуются в самых разных по характеру (от краеведческих до философских, от лингвистических до археологических и т. д.) изданиях и часто остаются неизвестными другим исследователям. Я уже не говорю о работах, посвященных различным культурам – они оказываются совершенной terra incognita для специалистов в области «соседней» культуры, но, скажем, даже Фротингем в своем исследовании почти никак не учитывает результатов труда своего предшественника Ниссена, во многом проделавшего ту же работу.

Не в малой степени этим обстоятельством объясняется существование в научной литературе множества противоречащих друг другу оценок того, какие страны света были главными в той или иной культуре. Отмечу только обобщающие мнения на этот счет.

Так, К. Миллер, изучая географическую ориентацию в классической древности, считал, что восточная ориентация представлена у римлян, в то время как греки имели главной стороной север, а этруски – запад (Miller, Маррае mundi, 6, 145)

Ф. Кастаньоли, соглашаясь с выводами Миллера относительно этрусков и частично греков, настаивает на южной ориентации римской и частично греческой картографии (Castagnoli, L’orientamento, 59–69).

A. Л. Фротингем приходит к выводу, что основными странами света в ориентации большинства народов древности были юг (египтяне, китайцы, вавилоняне, ассирийцы, персы, этруски, италийские племена и римляне) и север (индийцы, греки, евреи, мандеи, кельты, готы и др.), при этом восточная сторона всегда сохраняла свое священное значение (Frothingham, 60).

К. Таллквист, основываясь на лингвистическом материале, утверждает, что южная сторона была главной в Египте, Месопотамии, Иране, Китае, у финно-угров; север был направлением молитвы у греков; на восток ориентировались древние евреи и арабы, индоевропейские племена и древние тюрки; возможна ориентация на запад у пифагорейцев, в определенных случаях у египтян, гренландцев и некоторых других народов (Tallqvist, 118–129).

Й. Зауэр считает, что направление на восток было главенствующим и универсальным для всех древних народов: индийцев, персов, фракийцев, египтян, греков (особенно пифагорейцев), римлян, мексиканцев (Sauer, Ostung, 826).

X. В. Велтен, полагая, что у индоевропейцев существовало три системы ориентации (на восток, юг и север), приписывает восточную как самую распространенную эгейским грекам, ранним грекам и римлянам (при этом в Риме восточная ориентация должна была смениться постепенно на южную), индийцам, последователям буддизма, вавилонянам, евреям и христианам; южная ориентация с самого начала была свойственна египтянам и древним критянам, у которых все святилища ориентированы на юг; эта южная ориентация должна была, по Велтену, вытеснить прежнюю восточную ориентацию эгейских народов и распространиться по всему Средиземноморью; только греки, сохранив восточную ориентацию храмов, трансформировали старую систему в северноориентированную (Velten, 447–448).

Т. Д. Аткинсон считал, что евреи ориентировались на восток, индоевропейцы – на север, этруски и римские авгуры – на юг (Atkinson, 74).

Наконец, если мы прочитаем несколько существующих на сегодня работ по ориентации в Древнем Вавилоне, то узнаем, что, по одной теории, вавилоняне ориентировались на юг, по другой – на север, по третьей – на юго-восток, по четвертой – на северо-восток или северо-запад (см. работы Kugler, Unger, Meek, Jastrow, Frothingham, Tallqvist, Velten).

Такая разноголосица в оценках дает повод для серьезных раздумий как о самом объекте исследования, так и о его методике и методологии.

Причины противоречий

Представляется, что указанные противоречия обусловлены тремя основными причинами – объективными и субъективными.

Во-первых, это разрозненность и недостаточность источников по ориентации в разных культурах древности. Для одних культур мы имеем подробные литературные свидетельства, описывающие ориентационную практику при различных культовых или иных действиях, для других, кроме смутных археологических или иконографических материалов, не сохранилось никаких иных свидетельств ориентации (кстати, такая неравномерность в освещении источниками во многом определила различный объем глав, посвященных разным культурам в данной книге).

Вторая причина заключается в условиях научного поиска. Наблюдаемые в историографии вопроса противоречия нередко объясняются выборочным использованием только одного или нескольких типов источников (например, лингвистических, или литературных, или картографических), отражающих обычно только одну какую-то ориентационную систему.

Третья, тесно связанная со второй и носящая методологический характер причина, – это абстрактно-спекулятивный подход к проблеме, не учитывающий, во‑первых, изменчивости исторического бытия, а во‑вторых, его многослойности. Я имею в виду стремление большинства исследователей, исходя из одного факта ориентации в одной сфере жизни, запечатленного в одном виде источников, приписать всей культуре на протяжении всей ее истории одну, единую, универсальную «национальную» ориентацию, будто бы пронизывающую собой все области астрономо-теоретической, геокартографической, религиозно-мифологической и бытовой ориентационной теории и практики (так, Фротингем говорит о «system of orientation, adopted by a nation» – Frothingham, 60 et passim).

На мой взгляд, такая точка зрения грешит недостатком историзма и метафизичностью. Уже априори следует предположить сосуществование разных и к тому же гетерогенных систем ориентации в разных сферах жизни общества. Трудно представить, чтобы составитель карты пользовался той же ориентацией, что и жрец, выполняющий определенные обряды в храме у алтаря, путешественник-купец ориентировался так же, как гадающий на печени маг, а хижина крестьянина планировалась и строилась в той же ориентационной системе, что и городской храм, да и, как выясняется, храмы, посвященные разным богам, часто имели различную ориентацию в рамках одной культуры.

Уже Таллквист различал в историко-лингвистическом материале по ориентации следы присутствия нескольких ориентационных систем, имеющих различное происхождение.

Разумеется, главной была ориентационная система, основанная на солярно-теологическом принципе, связанная с движением солнца и укорененная почти во всех древних культурах. Так, этимологический анализ названий стран света в различных языках показывает, что многие названия образованы от различных стадий движения солнца (см. например, «восток» и «запад» в русском, ἀνατολή, δυσμαί, μεσημβρία, Ἀπηλιώτης в греческом, oriens, occidens, occasus, subsolanus в латинском, восток как Morgenröte в немецком; ср. ἠώς и Aurora).

Солярная ориентация дополнялась астральной, которая изначально имела большое значение для тех, кто должен был ориентироваться ночью: номады южных пустынь предпочитали двигаться ночью во время прохлады, охотники должны были охотиться также и ночью, по звездам должны были ориентироваться мореплаватели во время ночного плавания и т. д. Ниссен вообще склонен приписывать большее распространение ориентации по звездам южным народам; по его мнению, по мере продвижения на север все сильнее заметно влияние солярной ориентации (Nissen, Orientation, 27–28; об астрономической ориентации у многих народов см.: Stephan, Ortung, 3–31).

Наряду с номинацией в соответствии с солярно-астральной ориентацией, многие названия стран света несут в себе следы иного, вероятно, для данного ландшафта и климата более характерного явления, служившего ориентиром для местного населения. Таким ориентиром могли быть берега морей и рек, горы, ветра, край тайги, пустыни, направление сезонных миграций птиц и т. д. Будучи первоначально самостоятельными, не связанными с солярным циклом ориентирами, они со временем интегрировались в него (ср. в греч. Βορέας – ветер горный = северный = север, Νότος – ветер влажный = южный = юг). Этнографические материалы также показывают, что во многих так называемых примитивных обществах астрономически-солярной системе ориентации предшествует конкретно-чувственная, основанная на приметах местной природно-ландшафтной среды обитания (Таллквист называет эту ориентацию «die lokal-geographische Orientierung» – Tallqvist, 109; ср. также: Шемякин, 44).

Уже а priori можно предположить, что описанные системы должны были сосуществовать друг с другом, накладываться одна на другую, переплетаться, взаимовлиять, вытеснять одна другую, а отсюда – мнимые противоречия в источниках. Их сосуществование могло осуществляться еще и в силу того, что они функционировали в разных сферах, одни, скажем, в сфере практической и географической, другие – в культовой, третьи – в астрономо-астрологической. М. Ястров различает, например, существование у многих народов одновременно восточной культовой ориентации и южной астрологической (Jastrow, Babylonian Orientation, 205–206).

При определении роли различных стран света в системе ориентации человека следует считаться и с антропогенным фактором, социально-психологической и культовой практикой человека, устанавливающего свою систему координат в зависимости от идеологических представлений своего времени. Такова, например, так называемая «ориентация киблы» у мусульман – священное и каждый раз изменяющееся направление молитвы, которая в любой точке земли должна быть обращена в сторону Мекки (ср. направление молитвы к Иерусалиму у иудеев). Нередко основной стороной считается оставшееся в памяти народа направление колонизационного или завоевательного движения (следы таким образом объясняемой ориентации находят у китайцев, индийцев, египтян, вавилонян, литовцев и др.).

Основываясь на лингвистическом материале, Таллквист выделяет «ориентацию киблы» (Qibla-Orientierung) как еще один специфический тип ориентации, свойственный многим народам и характеризуемый тем, что одна, предпочитаемая более других стран света, воспринимается как главное и основное направление при ориентации, как священное направление (известное в историографии как «Sacred Direction»), а остальные приведены в соответствующее отношение к главной. Отсюда обозначения стран света как «передняя», «правая», «левая» и «задняя». Следы такой ориентации Таллквист усматривает в семитских, хамитских, индоевропейских, финно-угорских и прочих языках (Tallqvist, 117–129).

Собственно говоря, именно вокруг такой «ориентации киблы» и ломали копья все упомянутые выше исследователи. Тем не менее, как признает и сам Таллквист (129), на выбор «киблы» часто влияют те же факторы, которые обусловили существование первых двух систем ориентации – солярно-астральной и природно-географической. В частности, восточная «кибла» многих народов, несомненно, связана с наблюдением над движением солнца и с солнечным культом, т. е., будучи солярной по происхождению, она закрепилась как священное направление.

Из дальнейшего конкретного анализа мы увидим немало примеров того, как различные ориентирующие факторы, сосуществуя в рамках одной культуры, создавали противоречащие, на первый взгляд, «ориентационные киблы». Так, представления о высоких горах на севере, где помещали основную резиденцию богов, в мифологиях многих народов (ср. гору Меру у индийцев, Олимп и Рипейские горы у греков, сходные представления у вавилонян, евреев, персов, этрусков, буддистов и др.) накладывались на сложившуюся у них солярную восточную ориентацию и иногда вытесняли ее. Течение главных рек (например, Нила в Египте или Евфрата и Тигра в Месопотамии) также являлось мощным фактором ориентации.

Таким образом, нельзя так однозначно, как это делает, например, Фротингем, приписывать целым народам какую-то одну универсальную ориентацию, охватывающую все сферы жизни. Фротингем считает, что всем народам была свойственна или северная, или южная ориентация, определяемая в зависимости от того, правую или левую сторону (руку) считали благоприятной, а такой благоприятной и сулящей удачу страной света оставался всегда восток. При этом Фротингем исходит из того, что правое и левое у древних народов было «объективными и постоянными факторами», твердо закрепленными в мире и не зависящими от сиюминутного положения человека (Frothingham, 56–63 et passim; см. резкую критику этой позиции: Weinstock, Templum, 114–115).

Как бы ответом на эту точку зрения Фротингема звучит замечание латинского христианского писателя IV в. Арнобия: «Ведь, прежде всего, мир сам по себе не имеет ни правых, ни левых, ни верхних, ни нижних, ни передних, ни задних сторон… Сама сторона, которую мы называем левой или правой, не остается по отношению к нам постоянной и неизменной, но соответствует нашему расположению, в зависимости от случая и момента времени» (Arnob. Adv. nat. IV, 5).

Терминологические проблемы

Отдельно следует сказать и еще об одной – уже терминологической – сложности нашего исследования. Дело в том, что говоря о южной, восточной или иной ориентации, разные исследователи вкладывают в эти определения разный смысл. Если, скажем, в констатации восточной ориентации молящегося все ясно (он обращен лицом к востоку), то уже слова «восточная ориентация погребенного» или «восточная ориентация храма» могут пониматься и часто понимаются различно.

Большинство археологов, описывая расположение костяка покойного, под «восточной ориентацией» подразумевают позицию головы на востоке, а ног – на западе (как, скажем, было у греков). В культурологической и исторической литературе, однако такую ориентацию погребенного называют западной, так как лицо покойника обращено на запад и душа его при переселении в царство мертвых, расположенное именно на западе, должна без промедления отправиться в этом направлении. Таким образом, ориентация погребенного здесь по сути – западная, а не восточная, что подкрепляется всем комплексом представлений о западе как стране света, где находится мир умерших.

Еще сложнее обстоит дело с понятием ориентации в описании храмов и культовых площадок, имеющих, как правило, входную, фасадную часть и противоположную входу, внутреннюю часть, где располагается сакральный объект – либо алтарь, либо изображение божества, либо скиния (святая святых). Что считать ориентацией храма – страну света, куда обращен фасад (вход) храма, или противоположное направление? В главе о Месопотамии мы столкнемся с полемикой двух ученых мужей, возникшей именно из-за терминологической несогласованности при определении ориентации вавилонских храмов, когда один описывал храм Мардука в Вавилоне как ориентированный на северо-восток, а оппонент доказывал, что тот ориентирован на юго-запад. На такую терминологическую путаницу в исторической и археологической литературе сетовал еще Аткинсон (Atkinson, 74: «Descriptions are often loose; to say that a church “faces east” may mean either an east door or an east altar; burial “to the east” is equally vague…»). Подробнее эта проблема рассматривается в гл. 4 ч. II.

Задачи исследования

Итак, задача настоящего исследования – проследить, как в языке, литературе, археологических остатках, искусстве, космологических и географических картах – во всем многообразии проявлений той или иной культуры древности – запечатлелись и отразились ориентационные навыки и воззрения, характерные для человека данной культуры.

Как мы видели из обзора историографии, до сих пор большинство работ имело дело или с отдельными культурами, или с отдельными сферами жизни, в которых проявлялась ориентация, или с отдельными видами источников (например, лингвистических или археологических). Собрать воедино весь доступный материал по всем культурам Евразии и во всех сферах жизни – задача, которая до меня не ставилась, и которую я надеюсь хоть в какой-то мере решить. На мой взгляд, только комплексный анализ всех видов ориентации в данном обществе может пролить свет на закономерности этого явления.

Вторая задача, стоящая перед нами, – это обобщение и концептуальное осмысление явлений ориентации во всех архаических обществах Евразии. Этот анализ позволит понять, что роднит все культуры между собой, что является специфичным для данной культуры, что заимствовалось из одной культуры в другую, а что составляет архетипические, общие для всех людей представления о пространстве. Ведь мы помним, что пространственная ориентация составляет один из важнейших элементов модели мира архаической культуры (см.: Топоров, Модель мира, 161–163).

Бóльшую часть исследования занимает анализ литературных свидетельств об ориентации, а также археологических источников, из которых видна ориентация городов, храмов, дворцов, жилищ и т. д.

Исследуя проблему ориентации по странам света, мы неизбежно сталкиваемся с вопросом о правом и левом (а также переднем и заднем) в языковой и ориентационной практике человека. Была ли правая сторона исконно «благоприятной», а левая – «зловещей», от какой страны света отсчитывали правую и левую стороны при ориентации в космическом и географическом пространстве, какой сакральный или политический смысл имело в иконографии расположение фигур и т. д. – все эти вопросы также напрямую связаны с проблемами пространственной ориентации и рассматриваются в этой книге.

В языках многих народов мира страны света часто имели символические обозначения, присваиваемые им по аналогии с иными сферами космического и природного характера: страны света могли отождествляться с временами года, животными, физическими элементами, цветами, деревьями, частями человеческого тела, металлами, драгоценными камнями, богами, числами и т. д. (см.: Röck, Bedeutung, 257). Эта так называемая символическая классификация (особенно ярко проявившаяся в китайской культуре) показывает включенность, а на мой взгляд, и главенство стран света в картине мира древнего человека (ср.: Мелетинский, Поэтика, 233).

Таким образом, перед нами стоит широкий спектр культурологических проблем, составляющих собственно объект исследования исторической антропологии (ср.: Флоренский, Иконостас, 321: «вся культура может быть истолкована как деятельность организации пространства»). Особенно близко теме данной работы определение культуры в семиотических исследованиях как «структурной организации окружающего человека мира» (Лотман/Успенский, О семиотическом механизме, 146–147). Изучение мифопоэтических (донаучных, дологических) представлений о пространстве и времени дает возможность в какой-то мере восстановить структуру архаического сознания (ср.: Топорова, Семантическая структура, 16).

Говоря об «архаических (или традиционалистских) обществах», «архаическом сознании», «мифологическом мышлении», «мифопоэтическом мировоззрении», я отталкиваюсь от понимания, развитого в трудах Э. Кассирера, Е. М. Мелетинского, Ю. М. Лотмана, Б. А. Успенского, Вяч. Вс. Иванова, В. Н. Топорова и других представителей семиотического и мифолого-структуралистского подхода к проблемам истории культуры. «Архаическое» или «мифопоэтическое» сознание архаических обществ отличается от позднейших тем, что в первых «мифологизм в той или иной форме тотально господствует или решительно доминирует, является душой единой, однородно семиотизированной культуры» (Мелетинский, Поэтика, 159; подробное описание «архаического мышления» см.: Там же, 163–169; ср.: Топоров, О ритуале, 9: «…основное содержание текстов (в семиотическом смысле) этой эпохи состоит в борьбе упорядочивающего космического начала с деструктивной хаотической стихией… а основной способ понимания (конкретно-образного постижения-переживания) мира и разрешения его противоречий (в частности, и парадоксов) обеспечивается мифом, мифологией, понимаемой не только как набор (или даже система) мифов, но и – главное – как особый тип “мышления”, хронологически и по существу противостоящий историческому и естественнонаучному типам мышления»). К архаическим обществам обычно причисляют большое количество обществ вплоть до высокого средневековья; при этом историческое время их существования не играет большой роли; многие элементы архаического сознания дожили и до наших дней (см.: Мелетинский, Поэтика, 21, 73, 153, 159, 163; Гуревич, Категории, 87–89; Раевский, Модель, 211).

Хронологические и территориальные рамки

При нашей постановке вопроса идеально было бы вообще не ставить никаких ограничений: ориентация таксиста в современном городе, как показывают результаты социологических исследований, может содержать типологически поразительно близкие параллели архаическим представлениям о пространстве; космологическая картина мира древних ацтеков оказывается типологически сходной с таковой у тюрков или древних вавилонян; ориентация австралийских аборигенов, зафиксированная этнографами в XIX в., дает возможность восстановить утраченные древними цивилизациями (или недошедшие до нас) элементы архаических систем ориентации и т. д.

Поэтому чем шире будет материал, привлекаемый для сопоставления, тем более весомыми и убедительными могут стать выводы об универсальной способности человека ориентироваться в пространстве, тем более глубоко сможем мы заглянуть в сущность homo sapiens. Этим объясняется, в частности, включение в книгу этнографических материалов из культур, которые не могут быть названы древними.

Конечно, в своем исследовании я ограничен чисто человеческими возможностями: поднять такой труд одному человеку едва ли по плечу. Не являясь специалистом по истории многих изучаемых в этой книге культур, я вынужден был ограничиваться тем кругом источников, который был уже обнаружен и исследован моими предшественниками, или (если речь идет о письменных памятниках) был доступен в переводе на русский или другой европейский язык. Поскольку работа в предлагаемом мной аспекте в основном не была проделана для большинства культур, я считал полезным собрать и обсудить весь доступный комплекс материалов из максимально широкого круга древних культур Евразии с древнейших времен до середины II тысячелетия н. э. (история Египта, формально географически выпадающего из культур Евразии, тем не менее является неотъемлемой частью истории Ближнего и Переднего Востока и средиземноморского региона, поэтому египетский материал также рассматривается в этой книге).

Но начав с древнейших времен, следует остановиться, по-видимому, в середине II тыс. 1500 г. во многих отношениях является не только символическим, но и действительным рубежом в переходе к современности, к Новому времени (по крайней мере в Европе). Открытие Америки, впервые и навсегда замкнувшее для человека пространство земной поверхности, появление в Западной Европе первых латинских переводов Птолемея, перевернувших представления о возможностях пространственного изображения Земли, бурное развитие практической картографии (расцвет португальской картографии датируется как раз XV в.), изобретение книгопечатания и многие другие «новшества» начали постепенно разрушать картину мира, сложившуюся в западноевропейском средневековье, а в сознание человека все глубже проникало ощущение самого себя как обитателя Земли. Это время маркировано как переходное и во многих других областях человеческой культуры.

Вот как, например, оценивает эту эпоху европейской культуры Освальд Шпенглер: «В начале XIV столетия почти одновременно – притом одновременно с изобретением масляной живописи и контрапункта – произошло изобретение пороха и компаса, т. е. дальнобойного оружия и далекого плавания… «(Шпенглер, 436); Шпенглер считает, что плавание на парусных судах в открытом море способствовало преодолению эвклидова понятия материка, свойственного предыдущим эпохам. «Со дня открытия Америки Запад сделался только одной из провинций исполинского целого. С этих пор история северной культуры принимает планетарный характер» (Там же, 438). На это же время приходится, по мнению Дж.-Ф. Туана, изменение образа космоса в сознании человека (Tuan, Topophilia, 129; ср. также: Ibid., 247: «Primitive and traditional peoples lived in a vertical, rotary, and richly symbolical world, whereas modern man’s world tends to be broad of surface, low of ceiling, nonrotary, aesthetic, and profane. In Europe the change took place gradually from 1500 onward…»).

* * *

Свое исследование я начинал с изучения ориентационных принципов в греко-латинской античности. Со временем ареал работы все расширялся, и когда в своем «Drang nach Osten» я достиг Китая, мне стала совершенно очевидна ущербность европоцентризма в историческом исследовании такого рода. Если теорема Пифагора была известна в Вавилоне, Индии и Китае за несколько столетий до рождения Пифагора, то и начинать историю геометрии следует не с этого уважаемого грека, а с восточной науки. Вообще говоря, история Старого Света (Евразии) оказывается единой и нерасчленимой.

Один из ярчайших представителей «евразийства» П. М. Бицилли в своей знаменитой статье «“Восток” и “Запад” в истории Старого Света» (1922 г.) особенно резко поставил вопрос о «единстве истории духовного развития Старого Света» примерно с 1000 г. до н. э. до 1500 г. н. э. Отмечая синхронизм в религиозно-философском развитии великих культурных миров Евразии, он писал: «Вслед за тем как в северо-западном углу Ирана кладется начало монотеистической реформы Заратуштры, в Элладе в VI веке происходит религиозная реформа Пифагора, а в Индии развертывается деятельность Будды. К этому же времени относится возникновение рационалистического теизма Анаксагора и мистического учения Гераклита о логосе; их современниками были в Китае Конфу-цзе и Лао-цзе…» (цит. по: Метаморфозы Европы. М., 1993. С. 69).

Четверть века спустя после работы Бицилли (в 1949 г.) Карл Ясперс развил сходный тезис об «осевом времени», которое он относит к середине I тыс. до н. э. (между 800 и 200 гг.) – эпохе китайских, индийских, иранских, ветхозаветных и греческих мыслителей (Ясперс, 32–33). Ясперс полемизирует с представлением о Явлении Сына Божьего (Христа) как «оси мировой истории» и, удревняя эту ось, показывает независимость, равномерность и одновременность разноэтнических проявлений того перелома в истории, который произошел в середине I тыс. до н. э. «Все то, что связано с этими именами, возникло почти одновременно в течение нескольких столетий в Китае, Индии и на Западе независимо друг от друга… В эту эпоху были разработаны основные категории, которыми мы мыслим по сей день, заложены основы мировых религий, и сегодня определяющих жизнь людей. Во всех направлениях совершился переход к универсальности» (Там же, 33).

Таким образом, отмечаемая исследователями синхронность развития духовной культуры разных цивилизаций Евразии дает возможность равномерного освещения наших проблем, без колебаний в сторону европо- или азиоцентризма. Я буду рад, если читатель сочтет, что мне – европейцу – это удалось сделать.

Источниковая база

В соответствии с широким пониманием проблемы ориентации в пространстве весьма широким оказывается и круг источников, необходимых для изучения этой темы.

Это прежде всего письменные (литературные и эпиграфические) источники, описывающие, как правило, в имплицитной, а иногда и в эксплицитной форме различные проявления ориентационных навыков и представлений, распространенных в данной культурной среде. Из письменных источников мы узнаем не только то, как ориентировался в пространстве тот или иной человек, но и получаем сведения о различных космологических, религиозных и философских воззрениях, часто влиявших на те или иные формы ориентации. Этот вид источников является наиболее ценным и информативным, так как здесь описывается расположение географических объектов относительно стран света, даются инструкции или ведется дискуссия по вопросам ориентации храмов или молитвы, приводятся тексты молитв и т. д.

Таковы, например, древнекитайские книги обрядов и церемоний, сохранившие описания ориентации по странам света в связи с символической классификацией, пронизывавшей все мироздание; таковы клинописные тексты, которые закладывались в основание месопотамских храмов; таковы географические описания греков; таковы Тексты Пирамид, запечатлевшие на стенах пирамид процедуру их ориентирования; таковы инструкции римских агрименсоров (землемеров) и трактаты об этрусских древностях; таковы египетская и буддистская «Книги мертвых», в которых затрагиваются проблемы ориентации в земном и потустороннем пространстве; таковы, наконец, полемические и учительные сочинения отцов церкви в период, когда обряды и литургия христианства находились еще in statu nascendi, и многие другие. Свидетельства об ориентации сохранились в эпических произведениях – в «Махабхарате» и «Рамаяне», «Илиаде» и «Одиссее», «Старшей» и «Младшей Эдде», в памятниках фольклора и религии – в «Авесте», «Библии», «Коране», «Калевале» и др.

Весьма важным представляется анализ языковых явлений, нередко прямо указывающих на присутствие в языке определенной системы ориентации и на ее генезис. Так, например, названия востока и запада в русском языке и многих других языках свидетельствуют о солярном происхождении этих обозначений; часто названия стран света происходят из наименований, связанных с понятиями «правое», «левое», «переднее», «заднее», что дает возможность устанавливать реликты древних систем ориентирования (ср.: Шемякин, 40–47).

Большой материал для нашей постановки вопроса предоставляют памятники материальной культуры, в частности, данные археологических исследований: из них мы узнаем о реальной ориентации реальных городов, храмов, жилищ, земельных наделов, погребений и т. д. К этому же виду источников мы можем отнести произведения древнего искусства (картины, росписи, рельефы, скульптуры и т. д.), запечатлевшие некоторые ориентационные навыки.

Как всегда, когда мы изучаем духовную культуру древних народов, весьма полезным оказывается сопоставление результатов этого исследования с наблюдениями, сделанными этнографической наукой среди народов, сохранивших черты архаической идеологии и психологии (так называемые «примитивные культуры»). Не забудем, что многие стороны и особенности жизни народов в древности (например, языческих славян) были выявлены и исследованы именно этнографами, находящими в современной жизни пережитки весьма древних обрядов и ритуалов, в том числе и связанных с ориентацией. Особенно живучи и доступны непосредственным этнографическим наблюдениям черты архаического сознания и поведения в обществах с высоким коэффициентом традиционализма, например, в Китае, где еще в начале XX в. при императорском дворе можно было наблюдать обряды и церемонии, восходящие к весьма древним временам. Некоторые из таких наблюдений дают дополнительный материал для типологического сопоставления разных культур, оказываются ключом к пониманию менталитета древнего человека и являются объектом собственно этнологических исследований.

Вместе с тем, использование этнографического (в том числе фольклорного) материала имеет и свои сложности. Это прежде всего неопределенность датировки тех или иных мотивов и представлений, зафиксированных в обычаях и фольклоре современных народов (см. об этом подробнее: Анфертьев, 245–252). Вторая сложность заключается в многослойности наблюдаемого сегодня материала, сложившейся в результате наложения и взаимовлияния различных этнических и культурных традиций. Так, изучая фольклор удмуртов и пытаясь выявить в нем черты, восходящие к мировоззрению древних финно-угров, не следует забывать о том, что начиная со второй половины XVI в. казанские татары в очень большой степени ассимилировали и исламизировали большое число удмуртов (о тюркизации удмуртов см.: Владыкин, 199–203).

Картография древних народов, представленная, как правило, небольшим количеством сохранившихся артефактов, в основном археологического свойства, также дает повод для размышлений о том, почему картограф предпочел ту или иную страну света в качестве верхней для своей карты и как это связано с господствующими в данном обществе ориентационными представлениями (недаром христиане предпочитали ориентировать свои карты на восток, а древнекитайские карты имели наверху юг). Вследствие этого карты часто служат важным источником для определения ориентационных предпочтений той или иной культуры (см.: Gordon, Sacred Directions Orientation, 211–227; Подосинов, Картографический принцип, 22–45; Он же, Ориентация древних карт, 64–74; Podossinov, Oben und unten, 5–23).

Методология исследования

Следует также остановиться на тех методологических принципах, которые были использованы в работе над материалом и его осмыслением.

В связи с тем, что исследование велось на стыке наук, в нем анализировались источники самых разных видов, являющиеся объектом изучения разных наук (лингвистики, археологии, истории религии, истории архитектуры, истории искусства, истории астрономии и астрологии, истории географии и картографии, этнографии, психологии, социологии и др.). Это означает, что в работе с необходимостью использовались методики всех этих наук, что создавало значительные сложности (см.: Подосинов, Вопросы источниковедения, 54–56).

Определяя научное направление, к которому принадлежит данная работа, я бы назвал его исторической антропологией. Методы и результаты этнографии, этнологии и социальной (или культурной) антропологии (см. подробнее о предмете этих дисциплин: Леви-Стросс, Структурная антропология, 313–318) по мере необходимости используются и здесь, расширяя наши возможности постичь природу архаического сознания, тем не менее основной упор делается на изучение ориентационной практики древних культур, а это неизбежно придает работе характер исторического исследования. Поскольку же объектом изучения является, как и в антропологии, человек с его представлениями об окружающем его пространстве, то «созвездие» дисциплин, тесно связанных с антропологией, как они видятся К. Леви-Строссу (Там же, 318):

остается и для нас необходимым элементом и полем исследования.

Весьма важными с методологической точки зрения для понимания проблем пространственной ориентации оказываются методики, приемы и результаты исследований, характерные для многих наук «антропологического» цикла. В первую очередь, это работы общефилософского содержания, рассматривающие историю и теорию восприятия пространства в человеческой истории (см., например, работы: Reichenbach, Grünbaum, Ströker, Nerlich, Gosztonyi, Heelan, Ахундов). Весьма важными для нашей темы представляются исследования в области «географии окружающей среды» (environmental geography), «человеческой географии» (human geography), теории ментальных карт, когнитивной и перцепционной теории в изучении пространственной среды человека и т. д. (см. работы: The Concept of Space and Time; Downs/Stea; Eliade, Images; Gold/White; Hallowell; Piaget/Inhelder; Trowbridge; Tuan, Images; Idem, Topophilia и др.; на русском языке добротное представление об этих проблемах дает работа Дж. Голда; см. также сборник статей: Категоризация мира).

Одно из важнейших достижений этих наук состоит в том, что в центре их изучения стоит не земля и природа сами по себе, а человек, его жизнь на земле, его восприятие окружающей его среды, его идейно-психологический мир (см., например: Tuan, Humanistic Geography, 266). Пространство рассматривается не в его физическом объективном понимании, а в субъективном антропоцентрическом восприятии; вводится также понятие мифологического пространства. Надо заметить, что различение физического и «воспринимаемого» (или «феноменологического») пространства стало следствием развития многих научных дисциплин и, в частности, неэвклидовой геометрии (Gosztonyi, Der Raum, 2, 723–727). Выработанные этими направлениями методы оказываются весьма плодотворными при изучении того же круга проблем, но уже на материале древних культур.

Важным подспорьем для нашей темы являются работы по психологии ребенка, проходящего в своем онтогенезе во многом те же стадии осознания и восприятия пространственных отношений, что и древние народы в филогенезе (работы Ж. Пиаже, А. В. Ярмоленко и др.)

Историко-этнологические исследования, ведущиеся в Европе уже два столетия, породили большое количество школ и направлений (см. подробный анализ их: Мелетинский, Поэтика, 12–162), в которых этнологи, плодотворно соединяя материал полевых исследований мифологии и мировоззрения «примитивных» народов с данными древних культур, а также используя новейшие философские, социологические и психологические теории, добились выдающихся результатов в понимании природы «мифопоэтического» или «архаического» мышления («мифологическая» школа – Я. Гримм, В. Шварц, М. Мюллер; «антропологическая» школа – Э. Тэйлор, В. Вундт, Э. Лонг; «ритуалистская» школа – Д. Д. Фрейзер, С. X. Хук, Э. О. Джеймс; «функциональная» школа – Б. Малиновский, К. Т. Прейс, М. Элиаде; «социологическая» школа – Э. Дюркгейм, М. Мосс, Л. Леви-Брюль; американская школа «культурной антропологии» – Ф. Боас, Р. Лоуи, А. Крэбер; «символическая» школа – Э. Кассирер, У. М. Урбан, С. Лангер; «психоаналитическая» школа – 3. Фрейд, К. Г. Юнг, Ш. Бодуэн; «ритуально-мифологическая» школа – М. Бодкин, Ф. Уилрайт, Н. Фрай; «структуралистская» школа – К. Леви-Стросс, М. Фуко, Р. Барт). Большой вклад в разработку этих сюжетов внесли работы русских ученых Ф. И. Буслаева, А. Н. Афанасьева, А. А. Потебни, А. Н. Веселовского, А. Ф. Лосева, Г. Г. Шпета, И. Г. Франк-Каменецкого, О. М. Фрейденберг, Л. Я. Штернберга, В. Г. Богораза, В. Я. Проппа, М. М. Бахтина, А. М. Золотарева, С. А. Токарева, Вяч. Вс. Иванова, В. Н. Топорова, Ю. М. Лотмана, Б. А. Успенского, Е. М. Мелетинского, С. Ю. Неклюдова и др.). Огромный фактический сравнительно-исторический материал, сосредоточенный в работах указанных исследователей, а также философский категориальный аппарат, выработанный этими школами, помогает уяснить сущность описываемых в нашей работе явлений.

Таким образом, новые антропологические и культурологические подходы, развитые мировой наукой в XX столетии, позволяют подойти к исследованию проблем ориентации таким образом, что чисто технические, казалось бы, вопросы – к какой стране света был обращен вавилонский жрец, или египетский храм, или могила афинянина, или алтарь христианского храма, или как была ориентирована древнеримская карта мира, или почему восток у древних тюрков находился «спереди», – становятся средоточием глубинных проблем самосознания общества, в котором отражаются представления человека о себе, о космосе, о богах, об окружающей среде, об обществе и культуре. Хорошо о названиях стран света в различных языках сказал В. А. Никонов: «Без терминов пространственной ориентировки человечество было бы слепо. В этом прямом назначении они незаменимы. Но они драгоценны для многих отраслей науки. Их показания позволяют раскрыть: формирование представлений о планете, древние верования, развитие мышления от хаоса разрозненных наблюдений к целостной глобальной системе, историю народов (их расселение, связи, миграции), историю языков (различия межъязыковых общностей – генетических, контактных, типологических), семантическое словообразование… Эти названия – красноречивые свидетели истории мировой культуры» (Никонов, 166–167).

Структура работы

Книга состоит из двух частей. В первой части я пытаюсь представить довольно сухую сводку всего, что мне известно об ориентации в различных обществах древней Евразии. Каждая глава этой части посвящена какой-то одной культуре или религии от Китая до Рима и от кельтов до монголов. Я старался для удобства читателя и последующего сравнительного анализа максимально унифицировать структуру этих глав. Так, в зависимости от наличия соответствующего источникового материала, рассказывается о значении стран света в данной культуре, об ориентационных представлениях людей, о лингвистических, археологических и этнографических свидетельствах этих представлений. Затем последовательно рассматривается отражение ориентационных принципов и привычек в различных сторонах жизни общества – в ориентации храмов и культовых площадок, культовых действий, городов, дворцов, жилищ, погребенных и погребений, картографии. Где есть возможность, приведены материалы о соотнесенности стран света в рамках символической классификации с понятиями «правое-левое», «переднее-заднее», с цветовой, зооморфной и прочей символикой. В конце каждой главы кратко резюмируются основные наблюдения.

Вторая часть представляет попытку обобщения этого материала уже не по культурам и народам, а по проблемам, которые рассматривались в I части. Это дает возможность включить изученный материал в широкий культурологический контекст, увидеть общее и особенное в ориентационной практике столь разнообразных народов, выявить закономерности в освоении человеком физического, бытового и сакрального пространства. Именно здесь стало возможным применить на практике те методологические основания, о которых шла речь выше (историко-антропологические, социально-психологические, перцепционные, когнитивные и другие разработки).

В первой части я двигаюсь сначала с востока (от Китая) на запад (до Рима) по югу Евразии (через Индию, Иран, Междуречье, Палестину, Египет и Грецию), затем с северо-запада (от кельтов) на восток (до тюрок и монголов) по северу континента (через германцев, славян, и финно-угров).

Я далек от геометрического мистицизма в истории, но все же не могу не отметить геометрической красоты и исторической логики в нашем движении от востока через юг на запад и затем через север снова на восток. Повторяя тем самым движение солнца на земном небосклоне (как сказали бы в Древней Руси – движение «посолонь»), мы, оказывается, движемся и хронологически довольно правильно (снова «ex oriente lux!»).

Движение «южных» евразийских цивилизаций от Китая – одной из древнейших цивилизаций на Земле – до Рима – самой «молодой» культуры в этом движении цивилизационного процесса – понятно (ср. в связи с этим распространенное в древности и средневековье представление о пространственном перемещении цивилизации с востока на запад в каждую последующую историческую эпоху, ср.: Райт, 210–211).

Кельты, в свою очередь, были первыми из северных соседей Рима, с которыми римляне столкнулись в своем колонизационном движении на северо-запад Европы. Кельты и составляли древнейшее население Северо-Западной Европы, чья территория простиралась от Дуная до Ирландии, и чьих набегов страшились даже жители Греции и Малой Азии. Позже в Европе появились, выйдя с берегов Балтики, германские племена, оттеснив кельтов на запад. Еще позже на историческую арену выходят славяне, которые только в VI в. своим завоеванием Балкан заставили говорить о себе весь Средиземноморский мир. Примерно тогда же в свет большой истории попадают финно-угорские народы. Древние тюрки и монголы стали известны китайским авторам уже начиная с III в. до н. э., когда они начали тревожить северные границы Поднебесной, в первые века н. э. они достигли в своем движении Европы и затем на протяжении всех средних веков играли значительную роль в хозяйственно-политической и культурной жизни Северной и Центральной Азии. В конце I части мы возвращаемся через север на Дальний Восток, откуда и начинали движение.

При изложении материала возникали определенные сложности в его структурировании и изложении. В одних случаях приходилось исследовать ориентацию этноса, например, древних китайцев, египтян, греков, кельтов и т. д., с другой стороны, – мощные ориентационные системы, выработанные мировыми религиями (буддизмом, христианством и исламом) и регламентирующие многие стороны сакральной и светской жизни и деятельности человека. Но такие мировые религии являются мульти- и интернациональными и не сводимы к определенному этносу.

Сложность состояла, таким образом, в рядоположении рассказа о национальных ориентационных системах и ориентациях великих интернациональных религий. В результате может сложиться впечатление, что, например, христианство, сменив греко-римское язычество, установило одну универсальную для всех европейских христианских народов ориентацию (что во многом и справедливо). Поскольку эта ориентация по своим параметрам и значению для сакральной жизни человека сопоставима с ориентацией одного дохристианского народа, например, римлян, то и в книге они заняли соседние места, что для теперешнего этапа работы над темой, вероятно, оправдано.

При этом я, конечно, отдаю себе отчет, что под «Христианством» скрываются многочисленные народы и культуры со своими дохристианскими ориентационными навыками, которые весьма живучи (особенно в быту и суевериях) на протяжении многих столетий (то же относится к буддизму и исламу). Но на данном этапе работы пришлось сознательно ограничиться исследованием парадигматических нормативных принципов ориентации, свойственных сакральной жизни того или иного общества, той или иной мифологии, религиозной системы. Хорошо известно, что «научное метаописание, а тем более культурно-историческая реконструкция неизбежно сосредоточивают внимание на системном начале в явлении, оставляя внесистемные элементы на периферии и ни в коей мере не исчерпывая их» (Раевский, Модель, 13).

Читатель заметит также, что, описывая ориентационные принципы одной культуры, я часто оперирую весьма разновременными источниками: так, скажем, для Китая археологические сведения о погребальном обряде культуры яншао III тыс. до н. э. соседствуют с описаниями китайских кладбищ путешественниками XIX в. Оправданием мне служит то обстоятельство, что ориентационные привычки являются, по-видимому, одним из наиболее консервативных элементов традиционной культуры, который сохраняется веками (а в случае с Китаем мы имеем к тому же ярчайший пример консервативности самой культуры).

Культурно-историческое значение исследований пространственной ориентации

В заключение отмечу большое значение изучения ориентационных принципов у разных народов в сравнительно-историческом плане, особенно с точки зрения возможных влияний и заимствований. В этом смысле особенно важными оказываются вопросы, живо дебатирующиеся в научной литературе, например, о том, насколько северная ориентация греков обязана своим происхождением ближневосточному (в частности, вавилонскому) влиянию; или в какой степени римляне восприняли этрусские, греческие и египетские (по Фротингему) ориентационные принципы; или, как связана восточная ориентация у христиан с ветхозаветной ориентацией и т. д. Так, например, тезис Хуисмана о том, что южную ориентацию египтян переняли все средиземноморские культуры, встретил резкую критику Познера (см.: Huisman, 98; Posener, 70).

Важен вопрос о цветовой символике стран света у тюркских народов, о степени их соответствия китайской и воздействия на европейскую (особенно славянскую) ориентацию. Так, может оказаться, что Белоруссия означает просто «Западная Руссия», если согласиться, что белый цвет символизировал запад (так было у китайцев и тюрков, которые через татар повлияли на топонимию Восточной Европы).

Исследование истории обозначения стран света у отдельных народов может пролить свет и на миграции древних народов. Как писал О. Н. Трубачев, «центр ориентации (народа. – А. П.) влиял на формирование стран света в разных языках, и обратно, – праистория самих названий подсказывает нам ход древней миграции соответствующего этноса» (Трубачев, Славянские этнонимы, 49).

Культурологическое значение ориентации ярко демонстрирует также тот факт, что перенесение пророком Мохаммедом киблы с Иерусалима на Мекку символизировало окончательный разрыв ислама с иудаизмом и формирование новой, вполне оригинальной религии (см.: Nissen, Orientation, 395–396; Schedl, 185–204).

* * *

Читатель увидит, что многие положения и выводы работы носят весьма гипотетический характер, что часто связано с недостаточностью источниковой базы в некоторых культурах. Но вместе с К. Леви-Строссом я считаю, что «отрицание фактов вследствие их предполагаемой непостижимости гораздо более бесплодно с точки зрения прогресса познания, чем построение гипотез; если они даже и неприемлемы, то ошибки как раз порождают критику и поиски, которые когда-нибудь позволят их преодолеть» (Леви-Стросс, Структурная антропология, 220–221). Поддержкой мне является также тот факт, что в последнее время наблюдается усиление интереса к проблемам ориентации по странам света в древних культурах Евразии (см. работы Т. Н. Джаксон, А. Голана, А. В. Лушниковой и др.).

Завершая Введение, отошлю читателя к приведенным в эпиграфе к Введению словам А. Я. Гуревича, которые прямо относятся к нашей проблематике.

Это высказывание иллюстрирует, с какого рода трудностями столкнулся автор при написании этой книги, пытаясь на нескольких страницах представить картину пространственной ориентации целой цивилизации (скажем, Китая), на что по сути каждый раз требуется отдельная толстая книга – ведь надо показать системы ориентации в пространстве и в различные эпохи, и в разных философских школах, и в различных сферах, и даже у «отдельных индивидов». С необходимостью приходилось огрублять и генерализировать, выявляя общие типологические черты каждой цивилизации.

Я надеюсь, что и в таком виде книга принесет некоторую пользу и, может быть, подвигнет последующих исследователей – специалистов-историков – на создание монографических работ по отдельным культурам. Короче – feci, quod potui, faciant meliora potentes!

Часть I
Ориентационные системы древних культур (критический обзор)

Древний Восток

Глава 1
Китай

«Среди вращения метаморфоз нет ничего более великого, чем четыре времени (года), среди висящих (на Небе) образов ясного и светлого нет ничего более великого, чем Солнце и Луна…»

«Чжоу и», трактат «Сицы чжуань» ¹. Верхний раздел, Чжан 11 (пер. А. Е. Лукьянова)

Общие замечания

Один из первых исследователей, обратившихся к изучению ориентационной системы древнего Китая, A. Л. Фротингем в 1917 г. отмечал, что китайская ориентация по странам света – terra incognita в ориенталистике, при этом «не существует другой древней литературы, в которой бы ориентация с такой полнотой была представлена и документирована, как в Китае… Нет другого такого народа, у которого ориентация играла бы более важную роль» (Frothingham, 64–65). Этот вывод, в том числе касающийся неразработанности проблемы ориентации древних китайцев, и сейчас остается во многом справедливым.

Великая китайская цивилизация – одна из самых древних на Земле. Ее достижения во многих сферах жизни – в политике, экономике, ремесле, науке, искусстве – часто опережали развитие в других регионах Евразии, а письменность, возникшая в XIII–XI вв. до н. э., позволила запечатлеть и донести до нас многие представления древних китайцев, в том числе и представления о пространстве.

Для нашей темы существенным моментом является принципиальная консервативность, традиционность китайской культуры, которая из столетия в столетие сохраняла духовные достижения предков (Васильев Л. С., Культы, 5). Вот почему многие черты древнекитайской системы ориентации дожили до наших дней, служа прекрасным подспорьем в исследовании архаических пространственных представлений. Надо заметить, что ориентация именно по странам света вошла в плоть и кровь китайцев, которые даже в быту описывают с их помощью пространственное расположение предметов (типа «подвинуть южнее вазу» или «сесть на северное кресло», см.: Ярмоленко, Роль речи, 70–71).

Китай представляет особенно благодатную ниву для нашего исследования и потому, что именно здесь были выработаны религиозно-космические и философские представления, охватывающие и объединяющие в единое целое все сферы сущего – космос, атмосферу, земную поверхность, растительный и животный мир, в том числе человека и человеческое общество (см. работы de Groot; Granet; Rouselle; Köster; J. Needham; Time and Space; Рубина, Кобзева, Зинина и др.; ср. Торчинов, 188: «…космология в традиционном Китае была одной из важнейших составляющих всех основных направлений философской жизни. При этом космология, как правило, занимала место теории бытия»).

Эти представления (теоретически осмысленные в даосизме и конфуцианстве) вполне оформились в эпоху династии Хань (202 г. до н. э. – 220 г. н. э.; здесь и далее хронология китайских династий дается по: Лёве, 3–18) и на протяжении многих веков служили основой для религиозно-этических, ритуально-церемониальных и обрядовых взглядов и действий китайцев. О ритуале как важнейшем основании порядка в природе, обществе и человеке в Древнем Китае ярко свидетельствуют слова Конфуция, запечатленные в классической древнекитайской книге «Ли цзи» («Книге обрядов», IV–I вв. до н. э.):

«В “Ши цзин” сказано: “Когда у человека нет ритуала, он подобен крысе, у которой [одно только] тело; если у человека нет ритуала, лучше ему скорей умереть!” Поэтому ритуал должен исходить от неба, но подражать земному, распространяться на духов и души умерших, и касаться траура, жертвоприношений, стрельбы из лука, управления колесницами, инициации, брака, аудиенций и приглашения на службу. Совершенномудрые сделали ритуал всеобщим достоянием, так что Поднебесная и ее царства могут употреблять их для наведения порядка» (Древнекитайская философия, II, 101).

Такие взгляды на природу, космос, богов, государство, человека и их взаимосвязь в очень большой степени опирались на ориентацию по странам света, которая была существенным элементом религиозно-философской системы и даже государственно-политической жизни. Так, древнекитайские историки сообщали, что царство Шан (вторая половина II тыс. до н. э.) было разделено на пять регионов: столицу с ее окрестностями в Центре («Великий город Шан») и Четыре Земли (ту), названия которых несли обозначения стран света (Wheatley, 425). Еще в гадательных надписях иньского времени (династия Инь правила с 1401 по 1045 гг. до н. э.) китайский ван (правитель) запрашивал, «будет ли урожай на восточных землях, будет ли урожай на северных землях, будет ли урожай на западных землях, будет ли урожай на южных землях, будет ли урожай в Шан» (Крюков, Софронов и др., 268). Сама ойкумена обозначалась словами, связанными с восприятием мира как пространства, расположенного между странами света: сы фан («четыре страны света»), сы хай («четыре моря»), ба фан («восемь стран и полустран света») и т. д. (см.: Кобзев, Учение о символах, 206).

Тесную связь со странами света каждого китайца в его повседневной жизни показывает следующий обряд: «Четыре раза в год (в середине весны, лета, осени и зимы) и при окончании года совершаются жертвоприношения духам пяти (по странам света и центру) частей занятой под дом территории; духов благодарят за то, что они охраняли дом и его обитателей» («Чжу-цзы» Цзя-ли, гл. 7; цит. по: Георгиевский, Принципы, 243). При этом весною молебствие должно было совершаться в восточной части жилища, летом – в южной и т. д.

Как известно, духам четырех направлений и ветров поклонялись еще в иньскую эпоху, что видно по текстам гадательных надписей того времени; ср., например, такую: «При гадании приносятся в жертву духам четырех сторон [люди из племени] цян – один [человек], две собаки, один бык» (Быков, Зарождение, 34).

Важность четырех полюсов, на которых покоится космос, хорошо видна из следующего космогонического отрывка из даоского памятника II в. до н. э. «Хуайнань-цзы»: «В те далекие времена четыре полюса разрушились, девять материков раскололись, небо не могло все покрывать, земля не могла все поддерживать, огонь полыхал, не утихая, воды бушевали, не иссякая… Тогда Нюйва [первопредок людей] расплавила пятицветные камни и залатала лазурное небо, отрубила ноги гигантской черепахе и подперла ими четыре полюса; убила Черного Дракона и помогла Цзичжоу; собрала тростниковую золу и преградила путь разлившимся водам. Лазурное небо было залатано, четыре полюса выправлены, разлившиеся воды высушены, в Цзичжоу водворен мир, злые твари умерщвлены, добрый люд возрожден» (Померанцева Л. Е., 153).

Как и во многих других культурах, в Древнем Китае различали помимо четырех основных стран света четыре промежуточных. В древнекитайских источниках часто можно читать о восьми полюсах, или направлениях – ба чжэн (см., например, в даоском трактате «Ле-цзы»: гл. 2, гл. 5; цит. по: Мудрецы Китая, 21). Существуют также данные, позволяющие предположить, что в наиболее архаичной космогонической модели роль ориентиров (стран света) выполняли ветры, дующие с восьми сторон (Яншина, Формирование, 109, 219). И действительно, восемь стран света часто соотносились с восемью ветрами (ба фэн), о которых подробно рассказал древнекитайский историк II–I вв. до н. э. Сыма Цянь (Сыма Цянь, IV, 100–104). Это обстоятельство связывает китайскую космологию с космологией многих других культур Евразии (см.: Tallqvist, passim).

Иногда указывалось шесть стран света (лю хэ); в таком случае учитывались четыре основные страны света, а также зенит и надир (ср.: Мудрецы Китая, 134, 268, 386).

Небо древние китайцы представляли себе в форме круга, а землю – квадрата (Rouselle, 3; Needham J. II, 268–269; ср.: Рифтин, От мифа, 61); соответственно и Алтарь Неба, находящийся в Пекине, имеет круглую форму, а Алтарь Земли – квадратную. Интересно, что квадрат, вписанный в круг, составлял орнамент на китайских монетах и обратной стороне бронзовых ханьских зеркал, имевших магические функции; в том, что под этим орнаментом подразумевался именно космос, состоящий из неба и земли, убеждают дополнительные элементы изображения на зеркалах – мировая гора посреди квадрата, обозначение стран света и изображения их духов (Сычев/Сычев, 20).

Рассказывали, будто бы «конфуцианцы носят круглую шапку [в знак того, что] познали время небес; ходят в квадратной обуви [в знак того, что] познали форму земли» («Чжуан-цзы», гл. 21; цит. по: Мудрецы Китая, 262). Связь со странами света квадратной земли ясно видна в таком, например, уподоблении «царского меча» в том же «Чжуан-цзы», гл. 30: «внизу [он] уподобляется квадратной земле, чтобы послушны были времена года; в центре согласуется с желаниями народа, чтобы был покой во всех четырех сторонах» (Там же, 341).

Интересную идею о смене трехчленной ориентационной системы древних китайцев на пятичленную предложил И. С. Лисевич. Соотнеся первых пять мифических «Владык» Китая с солярными культами, Лисевич выстраивает такую их последовательность: Фуси – божество востока, Янь-ди и его сын Чжужун – божества солнца и огня, связанные с югом, Суйжэнь и Нюйва – божества, соотносимые с западом. Смена их пребывания у власти отражает солярный цикл – «идею круговорота солнца» по часовой стрелке от востока до запада. На этом основании Лисевич предполагает, что ранние представления китайцев о странах света включали в себя только три «солнечные» страны света – восток, юг и запад.

Резюмируя переход от трехчленной к четырех-(пяти-)членной структуре горизонтального космоса, исследователь пишет: «Если раньше сколько-нибудь значительными представлялись человеку только Восток, Юг и Запад, т. е. страны света, где пребывает солнце, то теперь в поле его зрения попадает и Север, где солнца нет, и Центр – то место, где находится сам человек, наблюдающий вселенную. Бог Центра превращается в Верховное божество, одержав победу над Янь-ди, и этот факт как бы знаменует огромную перемену в мировоззрении древнего человека, осознавшего свое место и значение во Вселенной» (Лисевич, 264).

Взгляд на юг, при котором правая сторона становится западной, ассоциируется с женским началом инь и с луной, а левая – с востоком, мужским началом ян и солнцем, характерен, как мы увидим ниже, для всех сторон китайской культуры (см.: Рифтин, От мифа, 59–61).

Символический параллелизм стран света в связи с китайской астрологией

Китайская астрология, предсказывавшая ход событий в государстве, при императорском дворе, у соседних правителей, в области, общине, семье и имевшая столь большое значение в жизни общества, оперировала на основе твердых космологических принципов, окончательно и во вполне систематической форме выработанных уже в эпоху династии Хань. В. Эберхард, посвятивший этому вопросу монографию (см.: Eberhard, Beiträge), считал эту систему «чисто рациональным построением без всякой магии», хотя раньше она могла существовать и в иррациональной форме (Ibid., 2).

Астрологическая теория в любой культуре исходит из идеи, что между небом, землей и человеком есть определенные связи; это – основная предпосылка и китайской космологии: всякий процесс в небе или на земле автоматически вызывает соответствующий процесс и у человека, и наоборот. Человек видел космос организованным таким же образом, как земля вокруг него. Так, небо делилось на пять «небесных дворцов» – центральный со звездой Тянь-цзи син (Полярной звездой) и четыре других, расположенных по странам света – восточный, южный, западный, северный (см.: Сыма Цянь, IV, 115–121).

Аналогично и на земле было (или должно было быть) пять царств (или провинций), каждому из которых соответствовала определенная часть неба. Случалось на этой части неба что-то нехорошее, значит, в «подопечном» царстве что-то было неблагополучно с правительством. Небо в разное время делили и на 9, и на 12, и на 28 частей, тогда и территория Китая членилась на столько же регионов. В «Ши цзи» («Исторических записках») Сыма Цяня так говорится о влиянии созвездий на земную жизнь: «Двадцать восемь созвездий на небе направляют [жизнь] двенадцати областей [Поднебесной], а созвездие Доу [= Большая Медведица] держит власть над ними, и так ведется с древних пор» (Сыма Цянь, IV, 148–149). Астрологическая география четко фиксировала, какое созвездие «отвечает» за какую область: «Созвездия Цзюэ, Ган и Ди покровительствуют области Яньчжоу…» – и так расписывались все созвездия и провинции в китайской астрологии (см.: Там же, 138 и след.).

В рамках универсалистского мировоззрения в Китае развилось учение о пяти первоэлементах (стихиях) – у син, которые все пронизывают, являются пятью изменчивыми состояниями всего сущего, имеют многочисленные сходства (см.: Granet, La pensée, 376; Henderson, 28–46; Китайская философия, 338–339; Рубин, 143–157). Это – силы, или принципы организации всего, воздействующие на все сущее и направляемые «дао». Таким образом, основная мысль, которая лежит в основе китайского учения об элементах – это параллелизм происходящего в параллельных сочленах космоса, природы, общества, человека с его физическим и духовным миром (ср. о человеке: «Человек подобен небу и земле, его природа содержит пять стихий» – см: Мудрецы Китая, 100; ср.: Henderson, 1: «Correlative thought is the most basic ingredient of Chinese cosmology»; Зинин, О структуре, 13–17).

Надо думать, что представления о пятичленной классификации явлений существовали еще до VI в. до н. э., так как возникшие в это время школы даосизма и конфуцианства заимствовали ее основные принципы как нечто существующее; пятичленная символическая классификация была общим наследием обеих главных философско-этических и религиозных школ Древнего Китая, несмотря на их ожесточенную порой полемику (Лисевич, 267). Э. Шаванн пытался представить китайскую пятичленную классификацию заимствованием от тюрок (Chavannes, 96–98). Ему возражал А. Форке, показавший весьма раннее бытование этой классификации в Китае и независимость появления таких классификаций во всех архаических культурах (Forke, 227–300, особенно 242–244).

Пятью первичными элементами являются вода (шуй), огонь (хо), дерево (му), металл (цзинь) и земля (т. е. почва – ту). Выбор именно этих символов Эберхард объясняет их отождествлением с временами года: дерево – весна, когда все растет и цветет, огонь – лето, когда тепло, осень – железо, все убивающий меч, зима – вода, холодная и мрачная (Eberhard, Beiträge, 6). Эти пять элементов отождествляются с целым рядом иных символов и явлений, в том числе, или даже прежде всего со странами света.

Обычно элементов пять; если их упомянуто четыре, то значит, речь идет о временах года или странах света, земля же при этом (как центральный элемент классификации) остается неупомянутой.

Древнейшее систематизированное изложение теории параллелизма элементов содержится в главе «Хун фань» («Великий закон») книги «Шуцзин» («Книга истории», ок. VIII в. до н. э.) (см. русский перевод в: Древнекитайская философия, I, 104–111). Зафиксирована она и во множестве других письменных памятников («Чжун юн», «Цзо чжуань», «Го юй», «Мэн-цзы» и др.).

В работе Эберхарда собрано свыше 50 сопоставлений различных элементов, предметов, качеств и состояний, соотносимых в китайской астрологии друг с другом (Eberhard, Beiträge, 48–50; ср.: Sources, 1, 199). Я приведу лишь несколько самых характерных. Замечу сразу, что земля всегда занимает или начало, или середину, или конец перечисления, имеет особое значение, противолежит небу и соответствует императору.

Об универсальности представлений о пяти элементах свидетельствует тот факт, что даже традиционная китайская пентатонная музыка основывалась на параллелизме с пятью первоэлементами, рождая, по мнению китайских музыкантов, гармонические отношения между внутренним миром человека и космосом (Васильев Л. С., Культы, 164; там же литература вопроса; см. также: Исаева, Соотношение, 17–19). Китайское войско должно было выстраиваться, согласно теории пяти элементов, в пять отрядов, ориентированных по странам света; общая ориентация войска была южной (Forke, 250; Рифтин, Цин-лун, 622).

Интересно, что даже китайские буддийские авторы, излагая учение о пяти буддийских обетах для мирян (не убивать, не воровать, не прелюбодействовать, не пить пьянящих напитков, не лгать), иногда ставили их в связь с исконно китайской пятичленной классификацией (пять элементов, пять цветов, пять гор и т. д.) (см. подробнее: Торчинов, 251).

Уподобления первичных элементов временам года, странам света и цветам, вероятно, весьма древние и изначально входили в эту систему соотношений (см.: Forke, 280) в отличие от многих других, которые придуманы позже, искусственны и противоречивы в разных источниках.

Пространственное расположение пяти элементов по странам света столь существенно в этой системе, что синологи даже обсуждают вопрос, не была ли теория пяти элементов вторичной и производной от учения о пяти странах света, которое в эпоху Инь играло такую важную роль (см. подробнее: Кобзев, Учение о символах, 295–296, 314). Так, например, китайские историки Ху Хоусюань и Ян Сянкуй считают, что представления о четырех или пяти направлениях были одним из источников ранних представлений о первоосновах материального мира; четыре направления были сначала увязаны с четырьмя сезонами года, и лишь позже с ними (в пятичленном варианте) были соотнесены представления о пяти элементах (стихиях) и силах инь и ян (цит. по: Быков, Зарождение, 54–55; ср.: Китайская философия, 338: «Истоки учения об у син восходят к древнейшим (конец 2 тыс. до н. э.) представлениям о пятеричном устройстве земной поверхности (у фан – “пять сторон света”, у фэн – “пять ветров-направлений”)…»).

В самом деле, основанные на пятичленной символической классификации наблюдения астрологов и геомантиков имели, как мы увидим ниже, большое значение для составления календаря сельскохозяйственных работ. Понятно, что для этой цели важнейшими были годовое движение солнца, месячное – луны, смена времен года. В «Ли цзи» мы читаем по этому поводу: «Итак, человек – средостение земли и неба, в нем – крайность пяти стихий, он живет, ощущая вкус пищи, различая звуки и одеваясь в цветное (имеется в виду различение пяти вкусов, звуков и цветов, параллельных пяти первоэлементам. – А. П.) Поэтому совершенномудрые, устанавливая свои принципы, должны были сделать их источником небесное и земное, первопричиной – светлое и темное (т. е. ян и инь), сделать времена года правилом, солнце и звезды – путеводной нитью, луну – мерилом, духов и души [умерших] – помощниками, пять стихий – исходным материалом…» (Древнекитайская философия, II, 106–107).

Страны света явились, по представлениям древних китайцев, одним из первых результатов космогонического процесса, сформировавших картину мира: «В давние времена, когда еще не было ни земли, ни неба и в глубокой тьме блуждали бесформенные образы, из хаоса возникли два божества. Они создали небо и землю, и тогда отделились женское (инь) и мужское (ян) начала и определились восемь стран света» («Хуайнань-цзы», гл. «Цзиншэнь», цит. по: Юань Кэ, 259).

«Нанизывание» пяти первоэлементов на сетку времен года, которая, несомненно, была изначально распределена по странам света, показывает, что страны света занимали важнейшее место в ряду параллельных символов. Более того, они часто служили географической и символической основой сакрально-магических действий во время астрологических сеансов.

Основатель конфуцианской ортодоксии, сведший в стройную систему учение о полярных силах инь и ян и о пяти первоэлементах, Дун Чжуншу (ок. 179 – ок. 104 г. до н. э.) таким образом сочетает пять элементов (стихий) со странами света и сезонами: «Каждая из пяти стихий достигает своей силы в [определенной] сфере, ибо дерево занимает место на востоке и правит ци весны, огонь занимает место на юге и правит ци лета, металл занимает место на западе и правит ци осени, вода занимает место на севере и правит ци зимы…» («Чунь цю фань лу», цз. 11; цит. по: Быков, Учение, 127). Характерно, что в этом перечислении даже нет пятого элемента (земля = центр), о котором впрочем ниже будет сказано отдельно: «земля – главное в пяти стихиях».

Как бы поддержкой этого пространственно-географического ряда символического параллелизма выступает почитание священных горных пиков Китая, которых насчитывается пять и которые распределяются по странам света: так, гора Хэншань в Шаньси была символом севера, Хуашань в Шэньси – запада, Хэншань в Хунани – юга, Тайшань в Шаньдуне – востока, наконец, согласно пятичленной классификации, гора Суншань в Хэнани являлась символом центра. Высочайший горный пик Тайшань, расположенный на востоке, где зародилась китайская цивилизация, издавна считался самым священным. Настоящей Меккой всех китайцев Тайшань стал после распространения конфуцианства, так как город, где жил и был похоронен Конфуций, – Цюйфу, ставший центром религиозной жизни китайцев, располагался у подножия этой горы.

Важно отметить, что изначально (до III в. до н. э.) почитались только четыре горы; поклонение «центральной» горе Суншань возникло позже, после образования единой империи Цинь, и должно было, вероятно, «повысить сакральность центра как объединяющего начала мира и косвенно способствовать таким образом сакрализации императора как сакрального центра Поднебесной» (Торчинов, 219).

В параллель к четырем «окраинным» горам в Древнем Китае насчитывали четыре моря – Восточное, Южное, Западное, Северное, которые будто бы окружали квадратную землю.

Весьма тесной была связь стран света с цветовыми символами и временами года (из недавних работ о китайской цветовой символике см.: Bogushevskaya, 225–244). Л. П. и В. Л. Сычевы считают даже, что цветовые символы первоначально были связаны именно с временами года, а уже позже к этому ряду классификации были присоединены (более или менее удачно) первоэлементы (Сычев/Сычев, 22). Так, зеленый цвет символизировал весну, всходы, зелень, из элементов – Дерево, из планет – Юпитер с его голубовато-зеленым светом; красный – «лето красное», Огонь и красноватый Марс; белый цвет ассоциировался с осенью и белоснежным рисом, заполняющим осенью закрома, светлым Металлом (если это железо) и бледной Венерой (возможно также, с цветом Луны), с западом как царством смерти и потому с белым цветом траурной одежды; черный цвет олицетворял зиму и тьму, темную воду, Меркурия, который считается наименее яркой планетой; наконец, желтый цвет Центра символизировал цвет лёсса – почвы центральной части Китая, где возникла китайская цивилизация, – и планету Сатурн, светящуюся желтоватым цветом (Сычев/Сычев, 22–23).

Цветовой символизм стран света играл в жизни китайцев столь большую роль, что в императорском Китае одежды, знамена и даже лошади колесницы «сына неба» при определенных обрядах должны были быть весной голубого цвета (или зеленого: в китайском языке оба цвета обозначаются одним иероглифом, см.: Röck, Bedeutung, 263), летом – красного, осенью – белого, зимой – черного (de Groot, 305). Вот как описывается торжественный выход императора в «Ли цзи»: «Первый месяц Весны… Сын Неба живет в левом [т. е. Восточном] флигеле дворца «Зеленый Ян», [в его колесницу] впряжены зеленые драконы [т. е. кони определенной масти], [на ней] воздвигнуто зеленое знамя, одет [император] в зеленые одежды… С наступлением Весны достигает расцвета стихия Дерева. Во главе трех гунов, девяти цинов, всех чжухоу и дафу встречает [сын Неба] весну в восточном предместье…» (Сычев/Сычев, 24–25). Далее рассказывается о выходах императора в четыре другие сезона в соответствующем им наряде в соответствующие предместья. Дж. Томсон считает, что «таким образом он поддерживал единство империи в пространстве и времени» (Томсон Дж., 62).

В Поздней Хань (25–220 гг.) все чиновники должны были участвовать в таком же обряде; в «Истории династии Поздняя Хань» («Хоу Хань шу») описывается, как, например, «в день Лидун (Установление Зимы) все чиновники надевают черное платье и выходят в северное предместье встречать дыхание Зимы»; то же mutatis mutandis происходит в начале трех других времен года (Там же, 24).

В древнекитайской мифологической традиции сохранился рассказ о пяти первых правителях (предках) Китая, и их имена оказываются прямо связанными со странами света, цветами и временами года. Так, первым правителем был Цин-ди (букв. «Голубой предок»), связанный с весной и востоком. Второй правитель назывался Чи-ди («Красный предок»), с ним ассоциировали юг и лето (он был к тому же «Божественным земледельцем» – Шэнь-нун). Третий правитель носил имя Хуан-ди («Желтый предок») и был властителем Центра Вселенной. За ним следовал Бай-ди Шаохао («Белый предок»), власти которого приписывали запад и осень. И, наконец, последний из пяти мифических царей назывался Хэй-ди («Черный предок») и рассматривался как владыка севера и зимы (de Groot, 235 ff.).

Несколько иначе связывает с первопредками и божествами страны света, первоэлементы, а также цветовую, зооморфную, музыкальную, астрономическую и календарную номенклатуру даоский памятник II в. до н. э. «Хуайнань-цзы»:

«Восток – дерево, его бог – Тайхао, помощник которого Вьющийся терновник (Гоуман) держит циркуль и управляет весной; его дух – планета Суй (Юпитер), его животное – Лазурный дракон (Цинлун), его звук – цзяо, его дни – цзя, и.

Юг – огонь, его бог – Предок Пламя (Янь-ди), помощник которого Красный свет (Чжумин) держит весы и управляет летом; его дух – планета Инхо (Марс), его животное – Красная (Киноварная) птица (Чжуцяо), его звук – чжи, его дни – бин, дин.

Центр – земля, его бог – Желтый Предок (Хуан-ди), помощник которого Владычествующий над Землей (Хоу-ту) держит веревку и управляет четырьмя странами земли; его дух – планета Чжэнь (Сатурн), его животное – Желтый дракон, его звук – гун, его дни – моу, цзи.

Запад – металл, его бог – Шаохао, помощник которого Собирающий плоды (Жушоу) держит угольник и управляет осенью; его дух – планета Тайбо (Венера), его животное – Белый тигр (Байху), его звук – шан, его дни – гэн, синь.

Север – вода, его бог – Чжуаньсюй, помощник которого Сокровенная мгла (Сюаньмин) держит гирю и управляет зимой; его дух – планета Чэнь (Меркурий), его животное – Черно-красный Воинственный (Сюаньу), его звук – юй, его дни – жэнь, гуй» (текст см.: Яншина, Формирование, 44; ср.: Лукьянов, Истоки, 41–42; см. изображение четырех «зверей» в: Юань Кэ, 90–91).

Четыре китайских животных, ориентированные по странам света, на оборотной стороне зеркала ханьского периода

В приведенном тексте структурообразующая роль стран света в символической классификации Китая видна особенно наглядно. Замечу, кстати, что страны света, как и во многих других архаических культурах Евразии (ср. Индию, Месопотамию, древних германцев и др.), получают здесь своего божественного патрона – охранителя, которому даже могли приноситься жертвы.

В двух схемах правителей – владык стран света в роли «голубого предка» востока выступает наряду с Тайхао также первопредок Фуси, изображающийся часто с символом солнца (Юань Кэ, 46, 267, 424, 453); Чи-ди отождествляется с Янь-ди – владыкой юга и огня (Там же, 275, 290).

Любопытно, что в древнейших пластах китайской мифологии прослеживается четырехликий образ Хуан-ди – Желтого владыки Центра (ср.: Рифтин, От мифа, 92, – о позднем происхождении четырехликого образа Хуан-ди). В «Ши-цзы» (фрагменты, цз. 2) у Конфуция спрашивают: «В древности говорили, что у Хуан-ди было четыре лица, правда ли это?» Конфуций – совершенно в духе современной экзегезы – объяснил этот образ обычаем Хуан-ди посылать по четырем странам света своих чиновников управлять подвластными землями. Современный историк мифологии пишет об этом так: «это было очень удобно для него как для державного правителя Центра, так как он мог одновременно наблюдать за всеми четырьмя странами света…» (Юань Кэ, 89). Б. Л. Рифтин резонно сопоставляет этот четырехликий образ верховного бога с четырехликими же богами других народов: литовским Перкунасом и славянским Свентовитом (Рифтин, От мифа, 94; ср.: Он же. Хуан-ди, 605: «Четырехглазость или четырехликость Хуан-ди может быть истолкована как отражение четырехчленной модели мира, характерной для древнекитайской мифологии»). Добавим к этому ряду «четырехликого (τετραπρόσωπος) Отца Величия» у манихеев (см.: Топоров, О числовых моделях, 37).

Держать контроль над четырьмя странами света было необходимо Хуан-ди, поскольку он стал владыкой Центра, только победив и подчинив себе правителей (божества) четырех окраинных областей. Вот как рассказывал об этом Цзян Цзи (автор III в. н. э.): «Вначале Хуан-ди, заботясь о жизни народа, не любил войн, но боги, титуловавшиеся цветами стран света, совместно строили против него козни, так что пограничные города жили в постоянной тревоге и жители их не расставались с кольчугами… Тогда он поднял свое войско, чтобы уничтожить четырех владык» (цит. по: Юань Кэ, 88). Возможно, в этой легенде нашло свое отражение объединение Китая в империю, состоящую из центральной области и четырех других, называемых по странам света и цветам.

Такое же, как в Китае, отождествление цветов со странами света наблюдается в Маньчжурии и в буддизме Тибета и Монголии (Röck, Bedeutung, 262). Любопытно, что оранжево-желтый дракон с пятью крылами (символ Центра в пятичленной классификации) вплоть до начала XX века оставался гербом и геральдическим цветом императоров Китая.

В китайской литературе прямо говорилось – пять или четыре направления есть на небе и пять элементов на земле. В результате оказывалось, что расстановка сил на небе сильно влияла на жизнь правителей и простых людей и прочие обстоятельства – нападение врагов, поражение или победа, наводнения, засухи, неурожай, холода, пожары и т. д. Астрология давала возможность, исходя из тождества элементов, точно объяснить все загадки мира. Отсюда то большое значение, которое имела символическая классификация элементов в мантике и геомантии, культах и ритуалах, учении о болезнях и лекарском искусстве и т. д. (см.: Röck, Bedeutung, 264).

Учение об элементах тесно связано с соотношением государств на земле и участков неба, что, в свою очередь, напрямую связано со странами света. Зная соотношение государств с элементами и частями неба, можно было «просчитать» судьбу, счастье и несчастье государств, решить, надо ли вести войну или нет, сменить ли правительство и т. д. В этих предсказаниях учение об элементах и астрологические наблюдения переплелись теснейшим образом, ведь при определении судьбы государства или провинции надо было исходить или из географического положения страны, или из их отношения к тем или иным планетам, или из генеалогического древа императоров, которые имели уже свой элемент, и т. д.

В научной литературе давно ведется дискуссия по поводу связи древнекитайской и древневавилонской астрологии. Ряд ученых приходит к выводу о том, что система астрологических гаданий была позаимствована в Китае с Ближнего Востока в I тысячелетии до н. э. (см. обсуждение этой дискуссии в: Васильев Л. С., Культы, 253).

Юг как священное направление

Исследовав древнекитайские тексты, A. Л. Фротингем констатировал, что в Китае господствовала южная ориентация, при этом левая рука (сторона) доминировала над правой, считаясь благоприятной, почетной и приносящей удачу и процветание (Frothingham, 65–69; ср.: Granet, Danses, I, 11, n. 1: «…l’orientation s’établissant face au Sud, E = gauche et W = droite»; Idem, Right, 43–58; Tuan, Space, 44).

Уже со времени династии Хань известный китайцам компас своим острием показывал направление не на север, как позднее в Европе, а на юг; компас и назывался «стрелкой, указывающей на юг» (чжинаньчжэнь), что поддерживает и объясняет вывод о господстве южной ориентации в Древнем Китае (Needham J. IV, 301–313; Wheatley, 426). Интересно, что это представление о юге как передней стороне дожило до наших дней: в современном китайском языке иероглиф бэй означает север и спину, зад, тыльную сторону, а иероглиф ю – запад и правую сторону (Шемякин, 46).

Попытки древних китайцев вербально изложить идеи универсализма, присущие их мировоззрению, очень рано привели к необходимости дополнительной графико-геометрической демонстрации всесвязанности вещей и процессов, космоса и человека, физического мира и мира идей. Эти своеобразные «космограммы», которые вычерчивали в гадательно-магических целях (они и происходят из практики скапулимантии – гадания на костях), состояли из различных комбинаций триграмм и гексаграмм (гуа). Триграмма, например, представляла три друг над другом начертанные прямые линии с разными сочетаниями разрывов в них:,, и т. д. (целые черточки понимались как знаки ян – мужского начала, прерванные – инь – женского начала).

Эти графические символы обозначали важнейшие явления природы; об этом свидетельствуют их названия: Цянь – небо, Гэнъ – гора, Ли – огонь, Сюнь – ветер, дерево, Дуй – водоем, Кунь – земля, Чжэнь – гром, Кань – вода. Гексаграмма, соответственно, имела шесть подобных черточек. Полный набор комбинаций такого рода линий в триграммах дает восемь триграмм (ба гуа), а они, в свою очередь, составляют основу 64-х гексаграмм (люшисы гуа) – полного набора космических взаимопревращений и соответствий (капитальное исследование этих графических символов как нумерологической основы китайской науки и философии см.: Кобзев, Учение о символах).

Китайские триграммы

Восемь триграмм, составленных вместе в восьмиугольник и ориентированных на восемь стран света (четыре основные и четыре промежуточные), представляли символ всего космоса и имели большое ритуальное, религиозное и философское значение на протяжении многих веков китайской истории (см. подробнее: Köster, 31–34). Верхняя триграмма при этом, по «системе Фуси», показывала южную сторону, нижняя – северную, левая – восточную, правая – западную. Восемь триграмм изображались на китайских компасах; таким образом, триграмма юга совпадала с направлением иглы компаса (Зинин, Схематика, 92). В «Аритмологическом мемуаре» (II–VI вв.) приводится способ вычисления под названием «восемь триграмм»: «игла (компаса. – А. П.) определяет восемь сторон [света]… Принцип вычисления: определение позиций [чисел] происходит по указанию острия иглы компаса. Число один возникает из [триграммы] Ли, [игла] указывает на юг, Ли – единица. Юго-запад – Кунь – двойка, запад – Дуй – тройка, северо‑запад – Цянь – четверка, север – Кань – пятерка, северо‑восток – Гэнь – шестерка, восток – Чжэнь – семерка, юго-восток – Суй – восьмерка…» (Там же, 88; см. иллюстрации в: Köster, 33–34).

Верхняя часть восьмигранника – «верх» (юг, лето) – и левая – «слева» (восток, весна) – являлись сферой действия мужского начала ян, нижняя – «низ» (север, зима) и правая сторона – «справа» (запад, осень) принадлежали женскому началу инь (Кобзев, Учение о символах, 67–68).

Восемь триграмм соответствуют не только странам света, сюда «наслаиваются» все явления космического и земного характера, в том числе и цифровая символика, которая из восьми сторон (четыре главных и четыре промежуточных) и центра вырабатывает девятичленную картину мира – «магический квадрат», состоящий из девяти клеток (ср. сходную девятичастную композицию космограмм-мандал в Индии и буддизме). В виде 9-частного квадрата, ориентированного на юг, представлялась часто и сама территория Поднебесной империи (девять областей – цзю чжоу). Считалось, что на девять областей разделил землю легендарный герой Юй, основатель династии Ся (Юань Кэ, 330). С этим же числом и такой же геометрической конструкцией была связана и система девятичленного деления общинных земель цзин-тянь («колодезные поля»), которая была разработана учеником Конфуция Мэн-цзы (см.: Древнекитайская философия, I, 236; Васильев Л. С., Проблема, 24–38; Евсюков, Мифология, 73; Торчинов, 214–215).

Характерно, что бронзовые зеркала ханьского времени, которые использовались в ритуале и магических действиях, часто имели на обратной стороне изображение восьми триграмм (Сычев/Сычев, 18). Да и до сих пор ба гуа, особенно нанесенные на зеркала, являются популярным символом в декорировании домашних и служебных помещений; они призваны нести апотропическую функцию (Россбах, 85).

Философско-космическое обоснование южной ориентации мы находим в разделе о геометрическом мистицизме «Ицзин» («Книга Перемен») одного из древнейших китайских трактатов «Чжоу и» (восходит к началу I тыс. до н. э.), содержащего теорию триграмм и гексаграмм и пользовавшегося чрезвычайной популярностью как у конфуцианцев, так и в даосизме. Там также сообщается, кто был изобретателем восьмигранника триграмм: «Баоси (Фуси) начертал восемь триграмм, с помощью которых он постиг магическую силу духов и расположил по родам десять тысяч вещей» («Ицзин», комментарии «Сицы чжуань»). Фуси рассматривался древними китайцами как один из божественных первопредков и благодетелей человечества, а также как патрон гадателей и магов.

В «Ицзин» (Шогуа чжуань, чжан 5) утверждается, что боги и весь мир происходят с востока (Чжэнь), но только на юго-востоке (Сюнь) они вступают друг с другом в гармонические отношения, упорядочиваются; далее следует текст о юге (Ли): «Ли (Огонь) – свет (просветленность). Вся тьма вещей (здесь) друг с другом встречается. Это триграмма квадрата Юга. Совершенномудрый человек становится лицом на Юг и слушает Поднебесную, обращается к свету и управляет, как будто берет все это отсюда (из триграммы Ли)» (V, 4, 9; пер. А.Е. Лукьянова, см.: Лукьянов, Дао, 197–198; текст см. в: SBE, XVI, 425; ср.: Wheatley, 460). Поэтому и обычное положение китайского императора при всех торжественных выходах и церемониях предполагало обращенность лицом к югу (см. ниже).

Весьма вероятно, что такие краеугольные для древнекитайских религиозно-мифологических представлений понятия, как инь и ян, изначально являлись полярными характеристиками именно географического свойства, связанными со странами света. «Первоначально инь означало, видимо, теневой (северный) склон горы. Впоследствии при распространении бинарной классификации инь стало символом женского начала, севера, тьмы, смерти, земли, луны, четных чисел и т. п. А ян, первоначально, видимо, означавшее светлый (южный) склон горы, соответственно стало символизировать мужское начало, юг, свет, жизнь, небо, солнце, нечетные числа и т. п.» (Рифтин, Инь и ян, 547; ср.: Forke, 171–173; Китайская философия, 138). Значения “темный/светлый склон горы” для инь и ян фиксирует древнейший китайский словарь I–II вв. “Шо вэнь цзе цзы”» (Быков, Зарождение, 44).

Фуси и Нюйва

Таким образом, для древнейшего мировоззрения китайцев можно констатировать дуалистическое восприятие пространства. Оно, помимо пространственного противопоставления ян и инь, проявилось и в характеристиках Востока и Запада; каждый из них имел свое отражение в иконографических и идеологических символах, таких как первопредок и Владыка Востока Фуси и Владычица Запада Нюйва, их атрибуты угольник и циркуль, их символы Солнце и Луна, их сущности ян и инь (ср.: Рифтин, От мифа, 61: «наиболее ранние шаньдунские рельефы построены по… более древней модели и соответственно архаической бинарной классификации, связывавшей понятие “левый” с угольником и мужским началом (Фуси), а “правый” – с кругом, циркулем, землей как символом женского начала»).

Северная ориентация

Особую роль в системе ориентации древних китайцев играл север, в частности, Полярная звезда, которая в источниках называется «Северным ориентиром» (бэй чэнь), или «Северным пределом» (бэй цзи); о ней говорилось как о «середине неба», как о «центре неба, упорядочивающем четыре времени года», о центре, который остается неподвижным и вокруг которого вращаются прочие светила (тексты см. в: Кобзев, Учение о символах, 181–182). Отсюда такое важное значение Полярной звезды как axis mundi в планировке столицы, императорского дворца и в отношениях императора («сына Неба») с Небом (см. ниже). Интересно, что космологическая функция китайского императора – быть медиатором между небом и землей – отразилась и в иероглифе, обозначавшем титул верховного правителя в доимперском Китае, ван (壬): трехчленная композиция в начертании иероглифа показывает трехчленное вертикальное членение космоса, в котором правитель соединяет собой высшие божественные и природные начала – Небо и Землю (Китайская философия, 37).

Отношение к северу и югу у китайцев имеет амбивалентный характер. С одной стороны, мы постоянно видим обращенность к югу как к предпочтительной стороне (например, у императоров), с другой же, – многие обрядовые действия, сама планировка храмов, погребальных комплексов, дворцов и городов предполагают взгляд на них, обращенный к северу (см. ниже). Очевидно, здесь можно говорить о дополняющих друг друга двух составляющих единой меридиональной ориентации, при которой одна (назовем ее условно «небесной») предполагает обращение к северу, другая («земная») – к югу (ср.: Granet, Danses, I, 11, 114).

Характерно, что круглый Алтарь Неба с древнейших времен сооружался в южном предместье столицы, а квадратный Алтарь Земли – за северными ее воротами. Такое расположение, возможно, связано с геометрической конструкцией восьми триграмм, расположенных по кругу: в том варианте, который приписывают Фуси, к югу была обращена триграмма Тянь (небо), к северу – триграмма Кунь – земля (Сычев/Сычев, 20–21). Примечательно, что при жертвоприношении Небу на Алтаре Неба император должен был стоять перед алтарем лицом к северу (Там же, 45).

Солярная ориентация

Солярная ориентация, связанная с движением по небу солнца, и – как следствие – сакрализация востока как стороны восхода солнца также отразились в древнекитайских представлениях. Надписи на иньских гадательных костях, а также древнейшие письменные источники постоянно говорят о необходимости «принесения жертв восходящему солнцу» (подробнее см.: Яншина, Формирование, 106–121).

Многие обряды и церемонии общественного и частно-семейного порядка выдают особенно почетное положение на востоке. Так, при торжественных выходах императора в тронный зал и прочих церемониях при дворе все высшие чиновники и придворные должны были занимать восточную и западную стороны зала; восточная сторона при этом рассматривалась как самая почетная (Бичурин, Китай, 122; ср. 155, 192, 193, 200–201, 203–205, 207, 255 и др.).

О почетности восточной стороны по сравнению с западной свидетельствуют многочисленные обряды, связанные со сватовством и женитьбой: родительские наставления жениху и невесте, их взаимные приветствия, представление невесты свекрам и т. д. – все они предполагают позицию старшего и уважаемого члена семьи у восточной стены комнаты или зала, а его контрагента – у западной (см.: Георгиевский, Принципы, 129–131, 159).

О сакральности востока говорит также тот факт, что при церемониале вступления на престол императора Чжан-ди в 1644 г. трон, на который должен был воссесть новый император, находился к востоку от Алтаря Неба (Бичурин, Китай, 161–163); к востоку от дома обычно располагался и семейный храм предков (см. ниже).

То обстоятельство, что при перечислении стран света чаще всего исходным пунктом бывает восток (затем следуют юг, запад и север) также указывает на особое, сакральное значение восхода солнца и связанной с ним страны света. Укажем также на то, что кроме Алтарей Неба и Земли, которые находились соответственно в южном и северном предместьях столицы, Алтари Солнца и Луны располагались соответственно в восточном и западном предместьях (Сычев/Сычев, 46).

Движение по кругу слева направо, т. е. по ходу солнца, оставалось, как и во многих других древних культурах Евразии (ср. «прадакшину» в Индии, «dextratio» в Риме, движение «посолонь» у славян), священным направлением различных обрядов. Главным таким обрядом был символический объезд императором Китая своих владений. Так, Сыма Цянь рассказывает про легендарного императора Шуня, что раз в пять лет тот объезжал четыре священные горы, расположенные на границах его царства. Во второй месяц года он посещал гору, расположенную на востоке царства (Дайцзун); там он возжигал жертвенный костер, приносил жертвы местным рекам и горам (фэн и шань), приводил все дела в порядок, принимал вождей восточных земель. В пятый месяц он отправлялся на юг, к горе Хэншань, в восьмой – на запад, к горе Хуашань, и в одиннадцатый – на север, к горе Хэншань; во всех этих пунктах он совершал те же действия, что и на восточной горе (Сыма Цянь, IV, 153–154).

Двигаясь таким образом «вслед за солнцем» и по календарным сезонам, китайский правитель как бы интегрировал время и пространство под своей властью, освящал территорию своего царства и календарный (т. е. упорядоченный) ход времени (Wheatley, 434). Космо-магический характер объезда подчеркивался сменой костюма и вида транспорта, соответствующих той стране света, куда направлялся император. Подобные объезды совершали и другие китайские императоры, хотя иногда эти объезды сводились к путешествию только в одном направлении – к востоку (Сыма Цянь, IV, 162–162, 169, 175), что подчеркивает исконно солярный характер этого обряда.

Правое и левое

Как я отмечал во Введении, к вопросу об ориентации по странам света тесно примыкает идентификация с теми или иными странами света «правой» и «левой» сторон.

По вопросу о значении правой и левой сторон в Древнем Китае нас просвещает главная книга даосизма – «Дао дэ дзин» («Канон пути и благодати»), авторство которой приписывается Лао-цзы (VI в. до н. э.), но которая датируется по языковым особенностям IV–III вв. до н. э.: «Человек совершенный обычно рассматривает левую сторону как наиболее почетную, но во время войны – правую. Острое оружие – это инструмент злого знака, а не совершенного человека; он использует его только при крайней необходимости… По случаю праздников почетное место – по левую руку; в случае траура – по правую. Второй военачальник в армии располагается по левую руку; главнокомандующий – по правую; это его место соответствует месту при траурных [церемониях]…» (I, 31, 1; цит. по: SBE, XXXIX, 73; ср. совсем иной перевод этого места, выполненный Ян Хиншуном для издания: Древнекитайская философия, I. 124). По мнению Фротингема, правая сторона здесь должна означать западную страну света, коль скоро она ассоциируется с царством мертвых (Frothingham, 65–66).

Многие другие тексты подтверждают предпочтение левой стороны; так, левая рука всегда упоминается раньше правой и ей приписывается почетное положение; левая часть животного считалась наиболее подходящей для жертвоприношения; в собраниях женщина сидит справа от мужчины, чье положение в обществе и семье рассматривалось как предпочтительное перед женщиной, и т. д. (тексты см.: Ibid., 68).

Китаисты считают, по-видимому, восточную особо почетную позицию при дворе как относящуюся к левой стороне. Так, Н. Я. Бичурин писал: «В Китае восточная, т. е. левая сторона при обращении лицом к югу считается старшею, и гражданские чиновники, по их образованию, имеют преимущество пред военными», поскольку их место – с восточной стороны (Бичурин, Китай, 122; ср. 239: «Китайцы почитают левую сторону старшею в отношении к востоку, который составляет главную страну света и начало четырех годовых времен – весну»).

Бичурин объясняет это обстоятельство следующим образом: «Первенствующее лицо, например, истуканы в храмах, государь в тронной и проч. всегда занимают средину, имея лицо, обращенное на полдень. Сим образом левая сторона всегда означает восточную, а восток – левую сторону; правая сторона наоборот» (Там же).

Замечу, что во всех храмах всех религий положение справа и слева от «истукана» определяется не его (истукана) взором, а позицией стоящих перед ним адорантов; в соответствии с этим и в Китае храмовая ориентация должна была бы задавать позицию «слева и справа» с точки зрения молящихся, т. е. справа – с востока, слева – с запада (см. ниже об ориентации храмов). Правда, в Китае мы имеем дело не только с «истуканом», но и с живым, хотя и обоготворенным императором – Сыном Неба. Его позиция в тронной лицом на юг могла, конечно, утвердить наименование восточной стороны как левой.

В поддержку теории о благоприятности и предпочтительности левой стороны можно привести еще и тот факт, что левая сторона, по древнекитайским представлениям, отразившимся в философии, поэзии и изобразительном искусстве, отождествляется с мужским и светлым началом ян, с востоком и солнцем, а также нечетными числами, в то время как правая сторона связана с женским темным началом инь, с западом и луной, а также четными числами (ср.: Рифтин, От мифа, 39; Он же в: Юань Кэ, 423; Л. П. Сычев в: Там же, 376).

И все же есть некоторые данные, показывающие существование предпочтения правой стороны. Так, из древних книг (например, из «Ли цзи», 12) известно, что «по дороге мужчины должны ходить с правой стороны, а женщины с левой» (см.: Георгиевский, Принципы, 140; Васильев Л. С., Этика, 177). С правой стороны, если смотреть с юга на север при обрядах в храмах предков, размещаются мужчины, с левой – женщины; такое же распределение мужчин и женщин предполагается при оплакивании умершего у его гроба (см. ниже). Наконец, как правую позицию можно рассматривать почетное место высших придворных при торжественных церемониях в восточной стороне церемониального помещения (см. выше).

Интересную, хотя и маловероятную гипотезу относительно дихотомии «правого-левого» выдвинул М. Гране: по его мнению, крестьянское сельское население Китая отдавало предпочтение левой стороне, в то время как городское – аристократы и чиновники – правой; вследствие этого и предпочтение стран света было разным, социально обусловленным (Granet, Danses, I, 6–11; Idem, Right, 43–58). Гране предполагает даже существование двух «антагонистических космологий», при этом «правая» связана с «земным порядком» (l’Ordre terrestre), «левая» – с «небесным» (l’Ordre céleste) (Granet, Danses, I, 6). Впрочем, и сам Гране отмечал сложность географического определения и смысла «правого» и «левого» в Китае (см.: Granet, Danses, I, 11: «En fait, la question de la droite et de la gauche est en Chine d’une extreme complication»).

Ориентация по странам света в китайском костюме

Традиционным для китайцев, по крайней мере с иньского времени, является запахивание верхней одежды (халата) слева снизу направо наверх (Бичурин, Китай, 274; Сычев/Сычев, 33). Для китайцев такой способ надевания одежды (он назывался цзожэнъ) был признаком их этнической принадлежности. Известны слова Конфуция: «Если бы не Гуань Чжун, [боровшийся против кочевников], мы все ходили бы непричесанными и запахивали бы одежду налево» (см.: Legge, 1, 282; ср.: Крюков/Софронов и др., 256; Крюков/Переломов и др., 347).

Чрезвычайно показательно, что «левый запах» (он назывался южэнь) был свойствен одежде не только варваров, но и умерших китайцев: халат, в который облачали покойника, запахивался налево, о чем свидетельствуют изображения на погребальных портретах и рельефах Поздней Хань (Сычев/Сычев, 33–34). Из этого обычая можно заключить, что в Китае, как и во многих других странах, общее, ритуальное и бытовое движение против часовой стрелки (против движения солнца) ассоциировалось с неблагоприятным, враждебным, варварским, зловещим, относящимся к миру мертвых ритуалом.

Великолепным примером космического символизма одежды является праздничное облачение китайского императора династии Цин (XVII–XX вв.). При торжественных жертвоприношениях император поверх халата чао фу надевал оплечье юнь цзянь, которое состояло из 4 полукруглых лопастей, символизирующих страны света. При этом южная лопасть спускается спереди, северная – на спину, восточная и западная – на плечи.

Вот что пишут о символике этого наряда историки китайского костюма: «Четыре лопасти, обычно имеющие очертания трилистников или кучевых облаков, символизируют четыре стороны света, т. е. весь мир, а в центре выступает Ось мира (в Китае гора Сумеру, или Куньлунь), которая одновременно является “вратами Неба”… в императорском облачении в Китае в роли горы выступает вся голова императора, которая возвышается над четырьмя лопастями оплечья… Так сын Неба превращается в “Ось мира”, а его облачение воплощает всю Вселенную» (Сычев/Сычев, 73).

Направление культовых действий

В Китае очень большую роль в частной и общественной жизни играли разнообразные обряды и ритуалы, исполняемые в культах верховного бога Шан-ди, Неба, Земли, предков и других божеств, духов и святых. Основа большинства этих культов коренится в почитании душ предков, будь то первопредок Шан-ди, умершие императоры, Конфуций или непосредственные предки в каждой семье (Георгиевский, Принципы, 228).

При отсутствии специального сословия жрецов жреческие функции выполнялись главами семейств, представителями местной знати, чиновниками всех рангов, высшими сановниками и, наконец, самим императором (подробнее см.: Васильев Л. С., Культы, 70–75, 91–93). Тщательное соблюдение всех тонкостей обряда было необходимым условием правильности общения с божественным миром и залогом получения от него нужных благ.

Большой материал для определения ориентации в связи с культовыми действиями дает «Книга обрядов» («Ли цзи»). В ней, в частности, говорится, что жрец, собирающийся «определить явления земли и неба в их состоянии покоя и активности», должен был обращаться «лицом к югу, в то время как Сын Неба (т. е. император)… стоял лицом к северу» (XXI, 2, 25; цит. по: SBE, XXVIII, 233). Если же император был главным действующим лицом дивинации, то он сам стоял лицом к югу, а его приближенные – лицом к северу (SBE, XXVII, 423; XXVIII, 29, 61; ср.: Васильев Л. С., Этика, 181).

Показательный эпизод, обнажающий роль ориентации в жизни китайцев, содержится в книге «Мэн-цзы» – одной из основных книг конфуцианства (IV в. до н. э.)· Виднейший ученик и последователь Конфуция Мэн-цзы (372–289 гг. до н. э.) описывает как нечто чрезвычайное тот факт, что великий Шунь «стоял, обращенный лицом к югу, а Яо, во главе всех правителей, появился перед ним во дворе, обращенный лицом на север». При этом Шунь был только соправителем Яо, в то время как Яо – императором. Далее приводится комментарий Конфуция по этому поводу: «Это происходило тогда, когда империя была в гибельном состоянии. Ее положение было действительно очень неопределенным». Имелось в виду, что нарушение правильного порядка в ориентации могло довести империю до гибели, но Мэн-цзы возражает Конфуцию, объясняя, что все было законно, так как Шунь был со-императором Яо, который собирался даже сделать (и позже сделал) его своим преемником вместо собственного сына. Шунь, таким образом, имел право смотреть на юг! (подробнее см.: Frothingham, 67–68).

Естественно, что все подданные императора должны были, поскольку трон императора обращен к югу, кланяться при появлении перед императором в северную сторону (см. описание многочисленных церемоний при императорском дворце, составленное Н. Я. Бичуриным на основании его собственного опыта и наблюдений в начале XIX в.: Бичурин, Китай, 161–163, 166, 170, 172, 184, 185, 193 и др.). В «Ли цзи» (гл. 36) делается исключение только для наставника императора: «Согласно этикету великого учения, даже призванный пред лицо сына Неба, его учитель не совершает поклона в северную сторону – в этом сказывается уважение к учителю» (Древнекитайская философия, II, 114). В «Чжуан-цзы» (гл. 21) «царь Прекрасный признал [мужа из Скрывающихся] царским наставником и, став лицом к северу, [его] спросил: Нельзя ли распространить управление на всю Поднебесную?» (Мудрецы Китая, 264).

Само выражение «занять почетное место сидящего лицом к югу» означало взойти на императорский трон, стать императором. Так, например, в «Ле-цзы» (гл. 7) говорится: «С помощью богатств, накопленных поколениями, Цзе занял почетное место сидящего лицом к югу» (Древнекитайская философия, I, 220) или в «Хань Фэй-цзы» (гл. 49) мы читаем: «А луский Ай-гун был государем невысоких [достоинств], но когда он, повернувшись лицом к югу, правил государством, то в пределах его границ народ не смел не повиноваться [ему]» (Там же, II, 265; ср. также в «Чжуан-цзы»: Мудрецы Китая, 134, 155). Обращение к северу как знак подчиненности одного другому встречается и в отношениях между «учителями мудрости» (см.: Мудрецы Китая, 30).

Интересна заключительная часть жертвоприношения в семейном храме предков. После церемониала, при котором все действия совершались лицом к северу, к «алтарной» стороне храма, получившие благословение от предков хозяин и хозяйка дома, руководители ритуала, садились посреди зала, обратившись лицом к югу; при этом остальные домочадцы, расположившись к юго-востоку и юго-западу от них, совершали по четыре поясных поклона перед ними (Георгиевский, Принципы, 94).

По всей видимости, направленная к югу позиция императора или заменяющего его лица отражает «земную ориентацию», при которой божество (к которому приравнивался император), находясь на севере – самой сакральной точке универсума, где проходит «ось мира», связанная с Полярной звездой, – взирает на земные дела по оси север – юг.

В даоском памятнике «Чжуан-цзы» говорится о главных принципах мудрой жизни: «Ведь пустота, покой, безмятежность, безразличие, уединение, тишина, недеяние – основа [всей] тьмы вещей. Те, кто понял это, становились лицом к югу – и государем стал Высочайший; те, кто понял это, становились лицом к северу – и советником стал Ограждающий. Встать с помощью [основы] над всеми – таково достоинство предка, [древнего] царя, Сына Неба. Остаться с ее помощью внизу – таков путь скрывающегося мудрого, не коронованного царя… Ведь того, кто постиг свойства неба и земли, называем великим основателем, великим родоначальником. [Он] един с природой, а поэтому приводит к гармонии Поднебесную, [он] един с людьми…» (Мудрецы Китая, 204). Таким образом, император, Сын Неба, гармонизирующий земной мир (Поднебесную), выступает божественным посредником между небесным и земным, и именно это дает ему право взирать с (небесного) севера на (земной) юг.

Недаром костюм императора всегда украшало изображение солнца (жи) на левом плече и луны (юэ) – на правом. «В течение многих столетий китайские императоры, соблюдая древнейшую традицию, в торжественные моменты сидели лицом к Югу. Таким образом, левое плечо сына Неба всегда было обращено на Восток, а правое – на Запад, и изображения солнца и луны (на его плечах. – А. П.) ориентировали его в пространстве… и, по-видимому, закрепляли за ним эту ориентацию» (Сычев/Сычев, 45).

При этом обратная северная ориентация – это «небесная ориентация» советника, адоранта, паствы, учеников, придворных и др. и даже самого императора, когда он, скажем, приносит жертвоприношения на Алтарь Неба. Вероятно, мы имеем здесь дело с противоположно направленными ориентациями почитаемых и почитающих (ср. ниже об устройстве храмов и светских сооружений).

Алтари, на которых совершались ритуальные жертвоприношения, естественно, также ориентировались по странам света. Авторы времени династии Хань так описывали квадратный Алтарь Земли, находившийся в столице Чжоу (первая половина I тыс. до н. э.). Холм, который являл собой ось мира, был обращен к различным странам света участками земли разного цвета, соответствующего данной стране света. Так, на восточной стороне холма – обиталище Голубого (или Зеленого) Дракона – земля была сине-зеленой (символ пышной зелени в стороне весны и восходящего солнца); на юге земля была красной, символизируя огонь и Красного Феникса юга; на западе она была белого цвета – цвета Белого Тигра; на севере – царстве тьмы и холода – земля была черной. Посреди алтаря земля была желтого цвета, символизируя срединное царство Шан (по: Wheatley, 434–435; ср.: de Groot, 221).

Китайцы верили, что божественная сила, входящая в алтарь через вертикаль мировой оси, передавалась дальше через магическое обозначение стран света на все четыре стороны царства, защищая их от неблагоприятных воздействий. При назначении новых правителей областей в обряд их посвящения (инвеституры) входило получение будущим правителем горсти земли с той стороны алтаря, которая была обращена к его будущей провинции (Wheatley, 435). Алтари Земли – они в плане всегда были квадратными и ориентированными по странам света – сооружались во всех деревнях, городах, уездах, провинциях. Весной и осенью в праздники плодородия на таких алтарях совершались жертвоприношения – один из самых пышных и важных праздников в году (Васильев Л. С., Культы, 58–61).

Имел определенную ориентацию и Алтарь Неба, хотя при его круглой форме говорить об ориентации можно лишь условно. Тем не менее известно, что новый Алтарь Неба, воздвигнутый в Пекине в 1530 г., был обнесен оградой; с каждой стороны ограды были сооружены ворота, ориентированные по странам света (Сычев/Сычев, 18). Сыма Цянь сообщает, что при династии Чжоу жертвы Небу на Алтаре Неба приносились в день зимнего солнцестояния, а Земле на Алтаре Земли – в день летнего солнцестояния (Сыма Цянь, IV, 154).

О важности стран света в сакральной практике древних китайцев свидетельствует такой, например, обряд даосов, как хуанлучжай («Пост Желтого талисмана»), который совершался для избранных членов даоской общины, уже далеко продвинутых в своем духовном совершенствовании. Вот как описывает обстановку хуанлучжая современный китаист: «Обряды этого поста проводились на специально подготовленной, огороженной, строго размеренной и расчерченной площадке. На этой квадратной площадке размещалось десять дверей. Четыре главные двери, называвшиеся дверями Неба, Земли, Солнца и Луны, были расположены ровно посредине каждой из сторон площадки. Еще четыре – по углам ее. Две дополнительные были ориентированы в северозападном и юго-восточном направлениях. На простенках между дверями изображались специально начертанные триграммы из „Ицзин“.

Смысл обряда заключался в том, чтобы группа молящихся побудила духов всех десяти направлений (духов земных) созвать души предков и во время ритуала ввести всех их через эти десять дверей внутрь площадки. Попав на эту священную площадку, души предков теперь уже переходили в ведение духов небесных, которые и способствовали отправлению их на небо, т. е. обретению бессмертия» (Васильев Л. С., Культы, 265). Л. С. Васильев не указывает ориентации площадки, но то, что ее двери ориентировались строго по странам света, следует из описания их расположения и обозначения дверями Неба, Земли, Солнца и Луны (известно, что в столице алтари этих четырех божеств располагались соответственно в южном, северном, восточном и западном предместьях города). Число дверей – 10 – отражает, по всей видимости, четыре главных, четыре промежуточных страны света, а также верх и низ; именно так обозначались «10 направлений» (ши фан) в китайском языке.

Обряд, совершавшийся при рождении мальчика – стрельба из лука – также предполагал ориентацию по странам света: «Когда рождается мальчик, стреляют из лука, сделанного из шелковицы, шестью стрелами из полыни в небо, землю и четыре страны света… Небо и земля, четыре страны света – вот где должен будет служить мужчина» («Ли цзи», цит. по: Яншина, Формирование, 28).

Ориентация погребального обряда

По религиозным воззрениям китайцев, тело умершего следовало предавать земле, т. е. был распространен обряд ингумации.

Судя по обзору археологических данных о погребальном обряде, помещенному в книге Крюкова, Софронова и Чебоксарова (Крюков/Софронов и др., 118; ср. также: Кучера, 29–66), в эпоху неолита ориентация погребений в различных зонах Китая и в различных культурах была довольно разнообразной. Так, носители культуры мачан в западных областях Китая практиковали трупоположение головой на юго-восток, а в сменившей эту культуру в конце I тыс. до н. э. культуре цицзя покойников погребали головой на северо-запад.

В восточной части Китая для различных культур были характерны значительные различия в ориентации погребений: северная и северо-восточная ориентация культуры цинляньгана сменилась со временем юго-восточной; в северной части провинции Цзянсу и в Южном Шаньдуне покойников хоронили, как правило, головой на восток. В Южном Цинлянгане в д. Юйдунь было найдено 25 захоронений с интересным погребальным обрядом: все покойники лежали лицом вниз, при этом голова была обращена к северу (Кучера, 66). Таким образом, справедливо, вероятно, заключение китайского археолога, писавшего, что «the problem of orientation of the tomb and of the corpse is even more perplexing; one finds all sorts of variations but no clear-cut regularities that change with time» (см.: Chang, Kwang-chih, Archaeology, 363).

Раскопки китайских археологов в центральной части Китая в Баньпо, где были обнаружены погребения носителей неолитической культуры яншао (III тыс. до н. э.), показали строго фиксированную ориентацию покойников головой к западу. Так, из 174 могил, раскопанных в Баньпо, только одна содержала покойника с головой к востоку, девять – к северу, семь – к югу, все же остальные (157) ориентировали покойника головой к западу (Кучера, 29). Исследователи связывают такую ориентацию с представлением о западе или как о «стране мертвых», или как о «стране предков» – прародине яншаосцев (Васильев Л. С., Культы, 42–43). Эта версия подкрепляется существованием китайского выражения гуй си – «возвратиться на запад», которое синонимично глаголу «умереть» (ср. в английском языке сходное выражение to go west – «уйти на запад» = «погибнуть»). Этот китайский фразеологизм дает возможность предполагать западное происхождение протокитайцев (Там же, 43; ср. впрочем критику этого положения в: Крюков/Софронов и др., 142–149).

Недаром, возможно, в древнейших мифологических описаниях «Каталога гор и морей» сакральная гора бессмертия Куньлунь, расположенная на западе, называется «земной столицей Предков» (Каталог, 104; ср.: Лукьянов, Истоки, 53–56). Вероятно, в связь с представлением о западе как стране мертвых следует поставить тот факт, что, согласно древнекитайской мифологии, богиней Запада была Си-ванму (Владычица Запада), жившая на горе Куньлунь, владевшая эликсиром бессмертия и трансформировавшаяся со временем в даосизме в богиню бессмертия (Васильев Л. С., Культы, 239–240; Каталог, 44, 106, 120–121; Яншина, Формирование, 175–189). Не в западном ли расположении древнейшего загробного царства, отождествляемом в рамках символической классификации с белым цветом, коренится обычай китайцев надевать в знак траура белые одежды (см.: Россбах, 145)?

Вариант той же культуры яншао в Лояне (Ванвань) показывает ориентацию головы покойника к северо-западу, в то время как в провинции Хэнань преобладала ориентация к северо-востоку (Andersson; Кашина, 15). Позже, при переходе от культуры яншао к луншаню ориентация погребений резко меняется и унифицируется; она становится меридиональной – головой на юг (Nelson J., 35; Крюков/Софронов и др., 118). Это хорошо документируется, например, по царским гробницам эпохи поздней династии Инь (ок. XII – XI вв. до н. э.).

Вообще, с эпохи Инь местопребыванием «главной» души умершего стало считаться небо, куда душа после смерти улетала в виде птицы; еще одна душа пребывала в могиле вместе с останками человека, к ней обращались с молитвами и жертвоприношениями в дни поминовения усопших (Васильев Л. С., Культы, 44–46, 156).

При погребении китайского императора или члена императорского дома династии Хань саркофаг украшался с четырех сторон фигурами соответствующих существ, соотносимых со странами света (дракон, птица, тигр, воин), и красился с каждой стороны своей краской – с востока голубой, с юга красной, с запада белой, с севера черной. Император как властитель мира, владыка четырех стран света – вот сакральный смысл внешнего вида саркофага, на крышке которого к тому же изображались луна и солнце (Röck, Bedeutung, 262).

Ритуалы и обычаи, принятые при погребальном обряде, подробно описываются в «Книге обрядов» («Ли цзи»; фрагменты этой книги, относящиеся к погребальному обряду, см.: Смирнов, Лабиринт, 136–145); заложенные в ней принципы и церемонии на протяжении тысячелетий служили образцом для многих поколений китайцев (Васильев Л. С., Культы, 147–157). Ориентация умерших описывается здесь следующим образом: «Умерших кладут головой к северу, в то время как живые смотрят в сторону юга» (SBE, XXVII, 328; 368, 7; ср. перевод в: Древнекитайская философия, II, 102). «Захоронение умерших к северу [от города] головой к северу было обычной практикой Трех царств, так как умершие шли в область мрака» (SBE, XXVII, 170, 34; ср.: Wheatley, 462). В древнем ритуальном действии, при котором следовало вызывать обратно душу умершего (хунь), человек, вызывающий душу, должен был стоять лицом на север, с некоторым отклонением к западу.

Уже тот факт, что север ассоциировался с черным цветом, приводит к мысли, что север (как и запад) был для китайцев царством мрака, страной мертвых в противоположность «красному» югу – стране тепла, солнца, жизни (см.: Древнекитайская философия, II, 344).

И действительно, следы локализации царства мертвых на севере явственно прослеживаются в древнекитайской мифологии. Если суммировать разрозненные упоминания его в текстах разного происхождения и времени, вырисовывается следующая картина. Далеко на севере, в местности Бэйхай у Северного моря, находится черная гора Вэйюй. Она стоит на темном склоне северной оконечности земли, и там никогда не видно солнца. На ее склонах и вершине водятся черные птицы, черные змеи, черные тигры и черные лисицы. В ней находится вход в Столицу Мрака Юду – подземное царство мертвых. Его правителем было божество Хоу-ту (букв. Владыка Земли). Огромное трехглазое чудовище Ту-бо с головой тигра, увенчанной рогами, и телом быка охраняло вход в царство смерти Юду, куда попадали души умерших людей (по «Хуайнань-цзы», «Каталогу гор и морей», «Призыванию души» Цюй Юаня и др.; тексты и интерпретацию см.: Юань Кэ, 101, 288, 320–321, 331, 334). Не из этого ли царства мертвых вызывали душу, обратясь к северу?

Ярко выраженную южно-северную ориентацию имели кладбища императоров, занимавшие часто огромную территорию (см. о них подробнее: Георгиевский, Принципы, 28–31). Рассмотрим одно из них – китайского императора минской династии Юн-лэ (ум. в 1424 г.).

Само кладбище находилось к северу от Пекина (который Юн-лэ сделал столицей Китая, перенеся ее из Нанкина) рядом с городом Чанпином, на его северной окраине. Располагалось оно на южном склоне горы. С южной же стороны в кладбищенской ограде находились большие парадные ворота, пройдя через которые, посетитель вступал на прямую дорогу (собственно – via sacra), ведущую прямо на север и проходящую на своем пути несколько ворот, башен, павильонов, портиков и мостов. Дорога приводит к храму-дворцу, в котором приносились жертвоприношения душе императора, построенному над усыпальницей, где находилось его бренное тело. Сакрально-пространственная композиция кладбищенской территории предопределяет обращенность главного входа во дворец на южную сторону, «алтарной части» – к северу. Замечу, что еще в иньских погребальных сооружениях, раскопанных в 1965–1966 гг. в д. Суфутунь (пров. Шаньдун), главный коридор в погребальную камеру ведет с юга (Кучера, 121), что показывает древность юго-северной ориентации могил. В доханьское время (т. е. до II в. до н. э.) в грунтовых могильных ямах дромос находился с северной или с южной стороны, в Хань же такие могилы, а также кирпичные и каменные склепы имели вход чаще всего с южной стороны, пример чему знаменитый каменный склеп в Инани (пров. Шаньдун) (Терехова, 34, 39, 42). Интересно, что уже в Хань могилы знати иногда огораживались прямоугольной оградой, в южной стороне которой находился вход (Там же, 44), что имеет прямые параллели к описанным выше конструкциям погребальных комплексов поздних китайских императоров.

Так называемые предмогильные святилища (цытаны) украшались внутри рельефными изображениями, которые, символизируя страны света, задавали ориентацию этим сооружениям. Так, в Сяотаншанском цытане в Шаньдуне (до начала II в.) на западном внутреннем фронтоне изображена Си-ванму – Владычица Запада (Сычев/Сычев, 28). В Улянцы (пров. Шаньдун, 147–168 гг.) на западной стене находится рельеф с изображением Си-ванму, а на восточной – Владыки Востока Дунвангуна (Там же, 29). Рельефы из каменной гробницы в Инани (Шаньдун, II–IV вв.) показывают такую же ориентацию этих двух божеств, только она теперь усилена за счет изображения дракона (зооморфного символа востока) под фигурой Дун-вангуна и тигра (символа запада) под фигурой Си-ванму (Л. П. Сычев в: Юань Кэ, 373, 375). Свод передней камеры той же гробницы в Инани поддерживает колонна, на базе которой изображены все четыре животных – духи стран света (см шэнь): на восток глядит дракон, на юг – птица, на запад – тигр, на север – черепаха в объятиях змеи (символ Черного воина) (Там же; ср. также: Fairbank, 15–35).

По этнографическим наблюдениям XIX в., комната, в которой выставлялся умерший, должна была иметь вход с южной стороны; у северной стены перпендикулярно к ней располагался гроб с покойником, лежащим головой к северу. Справа (т. е. к востоку) от гроба располагались родственники мужского пола, слева – женского (Георгиевский, Принципы, 72). Такая же пространственная структура предполагается в храмах предков (см. ниже).

Начиная с 1974 г. в районе города Сиань (провинция Шэньси) китайскими археологами раскапывается погребение основателя циньской империи Цинь Шихуанди (259–210 гг. до н. э.). Погребение скрыто под огромным, насыпанным вручную холмом, расположенным по оси север – юг; фамильный склеп отражает строение вселенной – на потолке нарисованы небесные созвездия, пол представляет собой модель земной поверхности с реками и океанами (Россбах, 67). Покой императора охраняет огромное войско: под землей найдено более 8 тыс. терракотовых в натуральную величину статуй воинов, свыше шестисот глиняных лошадей, ста колесниц и десяти тысяч единиц бронзового оружия. (См. Portal.) Интересно, что воины авангарда обращены лицами на восток, арьергарда – на запад.

Вообще, обычай особым образом располагать могилы, подыскивая для них особенно благоприятные места, тесно связан с наукой фэн-шуй – геомантическим учением древнего Китая (см. о нем ниже). Этот обычай предполагает воздаяние потомкам и сохранился до сих пор. Вот как описывается он в наши дни: «Взлет политической карьеры Сунь Ятсена, например, связан, по мнению специалиста фэн-шуй, с хорошим расположением могилы его матери в Заливе Чистой Воды на Новых Территориях (в Гонконге. – А. П.). Расположение этой могилы соответствует классическим требованиям фэн-шуй. Она находится на южной стороне черепахи-горы, смотрящей на голубую воду Южно-Китайского моря. Слева от нее возвышается гора зеленого дракона, справа располагается более низкий холм белого тигра» (Россбах, 65).

Ориентация городов

Пронизывающая все сферы жизни китайского общества ориентация по странам света не обошла и градостроительство (древнекитайский город как космо-магический символ, имеющий сакральную ориентацию по странам света, подробно рассматривается в: Wheatley, 411–482; ср. также: Wright A. F., 667–679).

В Древнем Китае существовало специальное геомантическое учение, чаще всего называемое фэн-шуй (fung šui – букв. «ветер и вода»; есть и другие названия), которое позже было воспринято и оформлено даосизмом и стало важным элементом гадательной практики даосов и последующей традиции (см. о нем подробнее: de Groot, 364–382; History of Cartography, II, 3, 216–222; Paton; подборку исследований о фэн-шуй на русском языке см.: Китайская геомантия). Теория фэн-шуй учитывала астрономические, атмосферные и земные влияния на жизнь человека и общества, воздействие космической, природной и человеческой энергетической силы ци на ландшафт, постройки и микрокосмическое окружение человека (см. о ци в связи с фэн-шуй подробнее: Россбах, 32–40). Фэн-шуй определяла также ориентацию зданий и городов, дорог и каналов, расположение могил и кладбищ. Особые жрецы (каньюйши), перед тем как основать город, должны были провести геомантическую экспертизу местности, где планировалось построить город, чтобы свести до минимума возможные вредные влияния космических сил и заручиться благосклонностью этих последних. Без такой экспертизы со времен династии Чжоу не основывался ни один город, не сооружалась ни одна гробница (см.: Васильев Л. С., Культы, 68–69, 421–422).

Кстати, считается, что именно для этих целей и был изобретен и долгое время употреблялся компас, показывающий на юг (Россбах, 63). Впрочем, одна из легенд сообщает другую версию, связывающую изобретение компаса с борьбой Владыки Центра Хуан-ди с Владыкой Юга Янь-ди (или Чию): «Хуан-ди бился с Чию на равнине Чжолу, Чию напустил густой туман, не расходившийся три дня, все воины заблудились. Тогда Хуан-ди повелел Фэн-хоу (своему советнику. – А. П.) сделать, по примеру Большой Медведицы, приспособление, указывающее страны света. Тот изготовил “колесницу, указывающую на юг” (дин нань чэ) и Чию был пойман». «На колеснице, указывающей юг, находилась фигурка святого, рука которого всегда была обращена к югу, как бы ни поворачивалась колесница» (тексты см в: Юань Кэ, 291).

Китайский геомантический компас, XIX в.

Насколько важны были эти экспертизы, с одной стороны, и как они были неопределенны, – с другой, показывает пример со строительством столицы Главного протектората (второго класса) Замиренного Юга (совр. Северный Вьетнам). Город, построенный в соответствии с космическим планом в конце VIII века, был объявлен в 825 г. геомантиками неблагоприятным для проживания, так как река, протекающая к северу от города, несла дурное влияние севера, грозящее внести разброд и шатания в умы населения. Жрецы нашли новое место для основания столицы (в окрестностях совр. г. Ханоя), но через несколько месяцев после начала строительства они порекомендовали перенести город на противоположный берег реки, что и было сделано. Такова предыстория Ханоя (Wheatley, 419–420).

Источники династии Чжоу (1045–481 гг. до н. э.), восходящие, однако, ко временам предшествующей династии Шан, сохранили много свидетельств такой дивинации при основании новых городов и вообще при любом изменении ландшафта (анализ текстов см.: Ibid., 420–423; ср.: Wright A. F., 670). Интересно, что искусство фэн-шуй до сих пор практикуется в Китае (особенно в Гонконге) для определения благоприятности или вредоносности того или иного расположения шоссе, улиц, офисов, магазинов, жилых домов, комнат, дверей, рабочих мест, могил и т. д. (см. подробнее: Россбах, 41–174).

Одной из важнейших черт древнего китайского градостроительства, связанной с сакрализацией планирования и основания города в духе космического символизма, является ориентация его плана по странам света. Не только крупные города и особенно столицы, но и небольшие города ориентировали свои оси по странам света, при этом города строились в форме квадрата (Wheatley, 423; Россбах, 102).

В «Книге обрядов» содержится описание идеального городского плана (вероятно, столицы). Город представляет собой квадрат, ориентированный по странам света, со стороной в девять ли (китайская миля = 0,5 км). В каждой из четырех стен столицы есть трое ворот. Внутри города проходят девять продольных и девять поперечных улиц (Wheatley, 411; текст см.: Россбах, 180). Кстати, инструкция по планированию идеального города очень похожа на те рекомендации, которые содержит индийская «Артхашастра» (см. ниже в гл. «Индия»), или на описания «Небесного Иерусалима» у иудаистов и христиан.

Для рассматривающего этот план южная сторона города находится наверху, или спереди. Соответственно этой ориентации слева (на востоке) стоит алтарь предков, справа (на западе) – алтарь Земли, перед дворцом находится двор, позади – рынок. Такова форма китайской «мандалы» (о мандалах см. подробнее в главе об Индии) – сакрального плана города. Отсюда – расположение дворца, резиденции императора на севере города и «внешнего города» – на юге, как это имело место в Пекине, Шанхае, Лояне, Нанкине и других городах (Nelson J., 37–41; Wright А. F., 670–673; см. иллюстрации в: Wheatley, 412 и 415).

Главной осью города была «улица процессий» (via sacra), проходившая с юга на север и застроенная наиболее важными и репрезентативными зданиями, которые все были обращены входом к югу (интересно, что Пекин до сих пор сохранил важнейшие элементы сакральной застройки; ср.: Macfarquhar, passim). Северо-южная ось определялась, судя по дошедшим описаниям, биссектрисой угла, образованного направлениями на восход и заход солнца (тексты см.: Nelson J., 426–427), или наблюдениями за положением Полярной звезды (Wright A. F., 670). Особое внимание уделялось воротам города; естественно, что южные должны были быть наиболее впечатляющими.

Так, в Пекине Ворота Небесного Мира при входе в Императорский город превосходят высотой все здания внутри стен, а Южные Ворота – все здания внутри Запретного города (см.: Boyd, 60–72). Замечательное описание прогулки по Пекину в начале XIX в. от Южных Ворот до палат императора, находящихся на севере, оставил Н. Я. Бичурин; из этого описания видно, как архаичен план Пекина, сохранившийся до наших дней. Интересно, что главная трибуна страны на главной площади Пекина Тяньанмэнь, на которой стоит во время парадов и демонстраций партийно-правительственная верхушка Китая, традиционно обращена к югу (Мурзаев, 39).

По оси север – юг был построен и г. Чанъань (совр. Сиань) – первая столица Китая, построенная ок. 200 г. до н. э.; она стала прототипом более поздних китайских городов (подробный анализ топографии г. Чанъаня см.: Крюков/Переломов и др., 166–170; ср. также: Россбах, 99–105).

Ориентация дворцов и жилищ

Описание императорского дворца в классическом китайском сочинении «Книги истории» («Шуцзин») показывает, что с древнейших времен дворец был обращен к югу, его пять ворот открывались на юг, и все церемонии основывались на южной – с точки зрения императора – ориентации (Frothingham, 67; ср.: Россбах, 72).

Сакральность столицы и дворца в центре столицы определялись фигурой императора, который официально назывался Сыном Неба и был тем самым как бы посредником между небом и землей, богами и людьми. Поэтому и сам Китай считался лежащим посреди Поднебесной, и его столица, а в ней дворец воспринимались как центр мира, пуп земли, ось вселенной, в которой сходились Небо и Земля (подробнее см.: Wheatley, 428–436).

То, что дворец императора возводился на северной стороне города, также не случайно. Дворец, как центр вселенной, корреспондировал с Полярной звездой – осью космоса (у даосов «ось дао» – дао шу), откуда Тай-и – даоское божество Полярной звезды – обозревало «южный мир людей» (Granet, La pensée, 324; Wheatley, 428). К. В. Васильев писал в связи с этим: «В Древнем Китае понятие центра издревле соединялось с представлениями о верховной власти и особе правителя как сакрального двойника Небесного владыки… Центр, по представлениям древних, занимал особое место в мироздании. Центр неба и олицетворявшая его «звезда центра неба» (т. е. Северная полярная звезда) считались местом обитания верховного божества… Отсюда, как полагали, начался космогонический процесс, приведший к появлению упорядоченной вселенной. Подобно этому, правитель должен был занять положение в центре подвластного ему пространства, где помещали место посредничества между полюсами космоса, чтобы обрести возможности осуществлять свои магико-космологические функции устроителя» (Васильев К. В., 9–10; ср.: Торчинов, 221).

Те же особенности ориентации были свойственны и большим столичным домам знати. Н. Я. Бичурин так описывал их расположение: «В больших домах фасад главного здания всегда обращен на юг… У северной стены в (приемном. – А. П.) зале прямо против входа делается огромный щит (экран. – А. П.), под которым ставятся диван или кресла» (Бичурин, Китай, 128). Там хозяин и встречал своих гостей или посетителей.

Вход в неолитическое жилище, как правило, располагался на южной стороне (Кучера, 26; Крюков/Софронов и др., 117). «В Китае все деревни эпохи неолита были обращены к югу. Китайцы традиционно защищают дома от северных ветров, строя свое жилище на южном склоне холма и укрывая его природными экранами или обнося стеной, не имеющей северных ворот. На Новых Территориях Гонконга сельские жители до сих пор следуют этим правилам» (Россбах, 60). Вероятно, не только климатическими факторами объясняется тот факт, что в современном Пекине «квартирная плата за жилье с окнами на юг втрое выше, чем плата за такую же квартиру с окнами на север» (Там же, 105).

Наряду с таким видом ориентации жилища могут встречаться и иные, связанные с другим способом организации поселения. Так, раскопками обнаружено, что поселения неолитической культуры яншао представляют собой дома, обращенные дверями с разных сторон к центру поселка, где находится большое здание, возможно, общественного назначения (Chang, Kwang-chih, Archaeology, 100–105).

Ориентация храмов

Разумеется, ориентация храмов строго соответствовала общим принципам ориентации в сакральном пространстве. При этом южная ориентация фасада храма полностью совпадает с расположением фасадов городских зданий и дворцов.

Одним из главных храмов, имевших общенациональное, государственное значение, был так называемый «Зал Света» (или «[Пре]светлый престол» – Мин-тан), который существовал в Китае с древнейших времен. Он представлял собой ритуальное сооружение, состоящее из нескольких залов для молитвы и церемоний (часто астрологического свойства) императора и его окружения (см. монографическое исследование «Зала Света»: Soothill; см. также Granet, La pensée, 177–178; Idem, Danses, I, 116–119; Васильев Л. С., Культы, 165; Блинова, 68–72). Уже во времена императора Ханьской династии У-ди (140–87 гг. до н. э.) были сложности с реконструкцией и идентификацией этого храма, следы которого до сих пор ищут в различных местах Китая. Тем не менее известно, что «Зал Света» строился всегда к югу от императорского дворца, где бы ни была каждый раз столица нового императора.

Из описаний древнекитайских авторов (наиболее раннее сохранилось в 31 главе «Ли цзи» IV в. до н. э. – «Мин тан вэй») мы знаем, что «Зал Света» изначально имел крышу из тростника, был без стен (что-то типа беседки) и был окружен водой. Позже его внутренняя площадь уже делилась на пять комнат, или залов, а еще позже – на девять, отражая символизм чисел, о котором речь шла выше. Угловые помещения в этом «магическом квадрате» делились, по-видимому, на две части; таким образом, создавалось двенадцать – по числу месяцев – пунктов, где совершались ежемесячные жертвенные обряды. Так храм становился отражением пространственно-временных категорий космического порядка, своеобразной магической диаграммой, вселенским календарем (см.: Granet, Danses, I, 117–119; History of Cartography, II, 3, 212–213; Блинова, 68–72).

Естественно, что совершаться жертвенные обряды должны были в том направлении, которому соответствовали месяцы сезона: скажем, в первый месяц весны для этого использовалась северо-восточная комната, для второго – восточная, для третьего – юго-восточная и т. д. Центральная часть сооружения представляла собой, очевидно, пагодообразную круглую башню, стоящую на квадратной площадке; на втором этаже размещалось что-то вроде обсерватории.

По древней традиции, первый строитель «Зала Света» – Шэнь-нун («Божественный земледелец», «Мудрый человек»), – впервые объединивший разрозненные китайские племена под своей властью, как предполагают, в 2737–2698 гг. до н. э., – воздвиг его по плану ба гуа – восьмигранной геометрической фигуры, получающейся в результате кругового расположения 8 триграмм. По легенде, этот план был изобретен мифическим первопредком, патроном гадателей Фуси; план был ориентирован по странам света, что создавало удобства для дивинации. Возможно, лишь позже восьмигранник превратился в круг. Следует предположить, что каждая сторона этого сооружения соответствовала своей стране света. Таким образом, «Зал Света» оказывается архитектурным аналогом восьмигранной «космограммы», используемым самим императором в ритуальных целях.

Диаграмма расположения девяти комнат «Зала Света» с восемью триграммами. Реконструкция XVIII в.

Любопытно, что эта архитектурная традиция жива еще и в наши дни. Вот что рассказывает современный автор о новопостроенной гонконгской пагоде: «В парке на Гонконг Айленд на вершине холма была возведена восьмиугольная пагода, которая объединяет силу восьми триграмм “Ицзин” и, как утверждают, рассеивает исключительно сильный и вредный поток северной ци. Ее автор – правительственный архитектор, слывущий волшебником в искусстве фэн-шуй. Этой пагоде приписывается последовавший за ее постройкой бум в мире бизнеса» (Россбах, 58).

У Сыма Цяня сохранился рассказ о том, как в 164 г. до н. э. «на северном берегу [реки] Вэйхэ соорудили храм пяти императорам под общим сводом, каждому императору отводился один храм, и на все стороны выходило пять ворот, каждые из которых имели цвет своего духа – императора» (Сыма Цянь, IV, 168).

Поскольку культ предков был главным в религиозной системе китайцев, храмы предков – более или менее монументальные – строились практически у каждого дома, в каждой семье. С. Георгиевский еще в прошлом веке наблюдал и описал устройство таких домашних храмов предков (Георгиевский, Принципы, 75–78).

Как правило, они находились к востоку от дома и представляли собой комнату с двумя дверями на южной стороне. Ограда, окружающая храм, также имела главные ворота с южной стороны. У северной стены храмового помещения находился длинный стол. На нем стояли шкафчики, в которых хранились черные деревянные таблички с написанной на них красной краской надписью (например, «таблица духа покойного отца… такого-то»). Обычно шкафчиков было четыре, они открывались к югу.

Любопытную ориентацию дает расположение таблиц по четырем шкафчикам. В правом (восточном) лежали таблички отца и матери, в следующем слева – деда и бабки, далее – прадеда и прабабки, в последнем слева (западном) – прапрадеда и прапрабабки. Не означает ли такое расположение предков, что наряду с северной ориентацией царства мертвых в религиозной памяти китайцев запад также остался страной предков, и поколения, сменяющие друг друга, как бы уходят с востока на запад? Предпочтение востока западу в этой ситуации усиливается тем обстоятельством, что при всех церемониях, связанных с культом предков в храме, мужчины должны были находиться в правой (восточной) стороне храма, а женщины – в левой (западной).

Что касается многочисленных храмов Конфуция, практически обожествленного с ханьского периода (их насчитывалось в Китае несколько сотен), то все они строились примерно по одному плану, совпадающему с планом храмов предков. Вот как они выглядели: «Красная кирпичная стена с парадным входом, обращенным к югу, окружала двор с небольшим полукруглым прудом и двумя строениями по сторонам для жертвенных животных, ритуальной утвари и омовений. В северной части двора – вход во внутренний двор с главным храмовым залом в честь самого философа и боковыми приделами…» (Васильев Л. С., Культы, 211).

Так как же были ориентированы китайские храмы? По аналогии с терминологией, употребляющейся по отношению к христианским и другим храмам, их следовало бы назвать северноориентированными, так как именно на северной стороне храмового помещения находится «алтарная часть», в эту сторону производятся традиционные китайские поклоны, моления и жертвоприношения, в эту сторону ушедшими мыслятся и души предков. Вероятно, ориентацию китайских храмов следует назвать «южно-северной». В отличие от южной «земной» ориентации других сфер жизни, северная относится к «небесной», так как имеет дело с религиозным культом умерших и обожествленных предков, взирающих с северного неба на землю к югу.

Календарь

Составление календаря, в соответствии с которым совершался цикл сельскохозяйственных работ, было в Китае важнейшим государственным делом – им руководил сам император, издававший даже специальные эдикты по регулированию сроков различных работ. При императоре обычно работала группа придворных астрологов (астрономов), которые и составляли необходимые календари.

В «Гуань-цзы» (IV–III вв. до н. э.) о важности составления календаря сельскохозяйственных работ говорится следующее: «Приказы [правителя] должны соответствовать временам года. Если не определены времена года, то [народу] необходимо наблюдать за естественным ритмом природы, [но он] неясен и запутан – кто же знает его? Только совершенномудрый знает [сущность] четырех времен года. [А ведь] не знать [сущности] четырех времен года означает потерять основу государства; не знать законов [выращивания] пяти злаков означает привести страну к гибели. Поэтому поистине [следует] понимать [путь] неба и знать [путь] земли и тогда [можно] правильно определить четыре времени года… Инь и ян – это основной закон природы. Четыре времени года – это основной порядок [действия] инь и ян» (Древнекитайская философия, II, 42).

По одной из древних версий, первыми астрономами Китая были четыре брата, которым легендарный правитель Яо поручил составить первый календарь. Вот как это было: «Повелел тогда [Яо] Си и Хэ с благоговением следовать за Высочайшим Небом и рассчитать (начертать?) солнце, луну, планеты и звезды, с почтением определить для людей времена года (начало каждого сезона). Отдельно приказал Старшему Си поселиться у охотников юй, [в месте] под названием Долина Восходящего Солнца [с тем], чтобы почтительно [встречать?] [как гостя] восходящее солнце и регулировать восточные (деяния?)… Повелел Младшему Си поселиться в Южном (повороте?), чтобы регулировать южные (изменения?)… Повелел Старшему Хэ поселиться на Западе, [в месте], называемом Долиной Сумерек [с тем], чтобы почтительно (провожать?) заходящее солнце и регулировать западные (свершения?)… Повелел Младшему Хэ поселиться на Севере, [в месте], называемом (Обитель Мрака), [с тем], чтобы регулировать северные (изменения?)… Правитель (Предок) сказал: “Вы, Си [и] Хэ, рассчитайте триста и шесть десятков и шесть дней (солнц) и с помощью вставной луны определите каждый из четырех сезонов и составьте год, рассчитайте с почтением все [эти] работы, и пусть повсюду у народа будут успехи”» («Шуцзин», раздел «Яо дянь»; перевод Яншиной в кн.: Яншина, Формирование, 115; ср. пер. в: Бодде, 391–392).

Для составления календарей в Древнем Китае использовались движения небесных светил; главными из них были три – ежедневное солнца, месячное луны и ежегодное солнца (см. о китайском календаре: Eberhard, Beiträge, 42–45).

Ежедневное движение солнца создавало основу для солярного календаря, единицей измерения которого является день. Солярные календари, поскольку солнце встает на востоке, идет через юг в полдень, вечером находится на западе, ночью на севере, дают перечисление стран света в таком порядке: восток – юг – запад – север.

Второе небесное движение – луны с периодом в 28 или 29 дней. Луна как месяц рождается на западе, полнолуние имеет на юге и, двигаясь на восток, истончается, а на севере невидима вообще. Единица измерения в лунарном календаре – месяц, перечисление стран света – запад – юг – восток – север, т. е. обратное солярному.

И, наконец, третье движение – годовое движение солнца и его прохождение через знаки зодиака. Это движение идет от востока через север и запад на юг, или от весны через лето и осень (которые в северном полушарии выпадают на северное движение солнца) к зиме.

В Китае все три системы существовали одновременно, составляя единую лунарно-солярную систему. Отсюда Эберхард выводит различные последовательности в перечислении пяти членов символической классификации.

Из вышеприведенного перечня китайских правителей в связи со странами света в хронологической (а значит, не случайной) последовательности можно уже вывести определенный порядок перечисления стран света и, следовательно, всех прочих рядов пятичленной классификации. В данном случае это восток – юг – центр – запад – север (т. е., по теории Эберхарда, – солярная ориентация). Как известно, в древнекитайских источниках сохранилось и множество других последовательностей (подробнее о них см.: Кобзев, Учение о символах, 301–338). Эберхард выявил всего 16 последовательностей – из возможных 36 (Eberhard, Beiträge, 45–46), Кобзев добавил в последнее время еще четыре (Кобзев, Учение о символах, 310–311). Среди 20 установленных последовательностей основными считаются четыре: В – Ю–Ц – З–С, С – Ю–В – З–Ц, Ц – В–З – Ю–С и З – В–С – Ю–Ц.

По мнению Эберхарда, поддержанному Кобзевым (314), существуют солярные (направо движущиеся) последовательности элементов и лунарные (налево движущиеся): они могут начинаться с любого элемента, но движение непременно должно быть направо или налево по часовой стрелке. При этом возможно не только последовательное (прямое или обратное) перечисление по окружности, но и по принципу пентаграммы – мысленное соединение противолежащих членов последовательности. Естественно, что наиболее популярна для солярного календаря последовательность: дерево – огонь – земля – металл – вода (т. е. В – Ю–Ц – З–С). Это наблюдение подтверждает вывод об изначальности, исконности и важности в классификации по элементам именно стран света (ср.: Кобзев, Учение о символах, 214–315).

Последовательность стран света выражается на разных уровнях. Помимо эксплицитного (например, в теоретических трактатах) обозначения ее, наблюдается определенный порядок в описании стран, земель, гор, морей и т. д. Так, в книге «Шань хай цзин» («Каталог гор и морей») описание гор и территорий заморья и внутриморья идет каждый раз по часовой стрелке с юга через запад, север и восток к центру, а описание Великих пустынь – также по часовой стрелке, но уже начиная с востока (см. подробнее: Каталог, 5; Лукьянов, Становление, 49–50).

По мнению Ф. Рёка, лунарные наблюдения, культы и календари были первичными в архаических культурах Евразии, а солярные появились позже. В развитых древних культурах (в том числе в Китае) мы встречаем почти везде солярные последовательности стран света, которые начинаются на востоке и перечисляются по движению солнца, однако нередки и реликты лунарных календарных систем (Röck, Bedeutung, 258–260, 292, 295, 298–302).

Замечу, что в спиралевидном орнаменте в искусстве яншао (неолитическая культура V–III тыс. до н. э. в бассейне рек Хуанхэ и Вэйхэ) наблюдаются спирали, закрученные налево (против часовой стрелки) и направо (по часовой стрелке). Историки древнекитайского искусства склонны первые рассматривать как символ лунного, вторые – солнечного движения (Bulling, 45).

Ориентация карт

Китайская цивилизация с древнейших времен отличалась высоко развитой наукой и техникой. Изготовление географических карт было одним из таких научно-технических достижений Китая (см.: Масиброда, 178–188; последнее исчерпывающее исследование истории китайской картографии см.: Yee С. D. К. in: History of Cartography, II, 3, 35–202 и Henderson J. В. in: Ibid., 203–227).

Легендарная традиция сообщает об изготовлении девяти карт, на которых были изображены реки, горы, деревья и животные, еще при полумифической династии Ся (примерно до 1700 г. до н. э.)

Начиная с XI в. до н. э. мы имеем исторические свидетельства широкого распространения в Китае карт. Особенно много упоминаний карт, используемых в военных целях, дошло до нас от периода Чжань го («Борющихся царств» – 481–221 гг. до н. э.; History of Cartography, II, 3, 74).

Уже в V–III вв. до н. э., согласно литературной традиции, при правительствах существовали ведомства по составлению карт со штатом в сотни человек (Крюков/Переломов и др., 39; Atlas, 3). В «Чжоу ли» («Обряды Чжоу») рассказывается о таком «картографическом ведомстве» уже в чжоуские времена со штатом в 224 человека (см.: Каталог, 11). Известно, что «когда войска Лю Бана после падения циньской династии вошли в Саньян, среди трофеев оказались административные карты империи» (Крюков/Переломов и др., 39). Обладание картой местности, где велись военные действия, рассматривалось как ключ к победе (Chen, 102–103; Gutkind Bulling, 16–25; Chang, Kuei-sheng, Kartographie, 138; History of Cartography, II, 3, 73).

И уже в этот период карты составлялись с помощью таких геодезических приборов, как водяной уровень, шнур, компас, квадрант и др. (Atlas, 3). Упоминаемый в китайских летописях уже с III в. до н. э. компас был усовершенствован в начале III в. изобретателем Ma Цзюнем, который приспособил его для установки на повозках; несколько позже было изобретено мерное колесо, которое давало возможность измерять проделанное повозкой расстояние (Масиброда, 178). Известно, что при ханьской династии правительство Китая собрало огромное количество карт, а знаменитый китайский картограф Пэй Сю (224–273 гг.) заложил основы научной картографии Китая, систематизировав собранный до него материал, добавив свои карты и выработав «6 принципов картографирования» (Масиброда, 180; Chen, 103–104).

Соответственно такому значению карт до нас дошло значительное их количество; достаточно указать, что первый том издания «Ап Atlas of Ancient Maps in China», содержащий карты и планы с IV в. до н. э. по XIV в. н. э., включает более 200 карт (ср.: History of Cartography, II, 3, 69–70).

Древнейшая сохранившаяся карта Китая выгравирована на прямоугольной бронзовой плите в 323–315 гг. до н. э. (найдена при раскопках в 1978 г. в провинции Хэбэй гробницы царя Куо). Она содержит план погребальных сооружений, и ее ориентация – южная (History of Cartography, II, 3, 36). Так же ориентированы на юг две карты (региональная и военная), обнаруженные при раскопках могилы Мавандуй‑3 в 1973 г. в восточном предместье г. Чанша (провинция Хунань) и нарисованные на шелке до 168 г. до н. э. (см.: Крюков/Переломов и др., 39; History of Cartography, II, 3, 41), а также некоторые ранние планы (см.: Atlas, N1–41).

Поэтому точка зрения Гордона (Gordon, 219), что первоначальная ориентация древнекитайских карт вплоть до XIII в. была северной, представляется устаревшей (впрямую с южной ориентацией императора связывает ориентацию древних китайских карт С. Россбах, 104).

Сплошной просмотр карт I тома Атласа (к сожалению, не везде в лемме к карте указывается ее ориентация, при том что иногда невозможно установить это по репродукции) показывает, что со временем южная ориентация действительно меняется на северную. Так, план города Чанъаня 1080 г. ориентирован на север, как и две знаменитые карты Китая, выгравированные на двух сторонах камня в 1136 г. в древней столице Китая Сиани в «лесу стел».

Китайская региональная карта, 168 г. до н. э.

Китайская северноориентированная карта Китая, XI–XIX вв.

С этого времени до нас дошло большое количество карт и Китая в целом, и его провинций, и территорий храмов, которые все имеют север сверху (см.: Atlas, N45, 54, 57, 60, 63, 67, 70, 76, 79, 82, 84, 89–93, 123–125, 130–138, 139, 163, 168, 169, 183, 184, 185 и т. д.), хотя встречаются и «рецидивы» южной ориентации (Ibid., N105–106, 122, 186–188, 189–194, 202–205). Впрочем, нельзя ли объяснить южную ориентацию 29 из 32 карт атласа XII в. (Ibid., N105–106) тем, что это – историко-географический атлас, реконструирующий исторические местности, дворцы, города, и, возможно, основывающийся на более древних, южноориентированных картах?

Начиная с XIII в. ориентация карт становится более разнообразной (Ibid., N147–151, 183–188, 189–194, 202–205 и др.), хотя южная и северная остаются преобладающими.

С чем связана переориентация карт с юга на север? Б. Л. Гордон, считая, что до конца XII в. китайские карты ориентировались на север, а затем на юг, объясняет такую перемену влиянием монгольских завоевателей Китая. Монголы же должны были заимствовать южную картографическую ориентацию от мусульман (Gordon, 219). В свете вышесказанного такие взаимовлияния не могут рассматриваться всерьез.

Астрологическая география также наложила свой отпечаток на картографию (History of Cartography, II, 3, 88–89). Одна из карт XII в. под названием «Карта границ гор и рек Исина» воспроизводит астрологическую теорию из времени династии Тан (VII–VIII вв.), согласно которой каждое государство или префектура имели свое отражение на небе, и любое астрономическое явление, произошедшее в определенном небесном регионе, означало удачу или беду соответствующему региону на земле (подробнее об этом учении см.: Needham J, II, 359–363; IV, 239–245). Во время «Весны и Осени» (722–481 гг. до г. э.) и «Борющихся царств» (481–221 гг. до н. э.) таких небесных регионов было 12, позже их стало 28 (Atlas, 27).

Вероятно, влиянием китайской цветовой символики следует объяснять тот факт, что на сравнительно недавно найденной карте Кореи различные провинции окрашены различными цветами; при этом центральные провинции – желтого цвета, восточные – голубого, южные – красного, северные – черного, северо-западные – белого (Thrower/Young II Kim, 49)

Заключение

Китай, как, пожалуй, никакая другая страна Евразии, показывает тесную связь, которая существует между архаическим человеком и странами света. Эта связь пронизывала все сферы жизни древнего китайца, определяла многие его действия, поступки, образ мыслей и язык.

Основным выводом из представленного выше материала является констатация развитой меридиональной ориентации, при которой отражением «небесной» ориентации является взгляд на север, а «земной» – обращение к югу. Север с его главной небесной достопримечательностью – Полярной звездой, которая символизировала собой axis mundi, и являлась вершиной оси, проходившей через императорский дворец и самого Сына Неба, был источником небесной благодати и одновременно царством, куда уходили души умерших. Вот почему почти все китайские храмы, генезис которых связывается с почитанием предков, имеют вход на юге, а «алтарную часть» – на севере. Именно в эту сторону направлены взоры адорантов в храмах и в императорском дворце, который по статусу своего владельца также приравнивался к храму.

Существование прямо противоположной ориентации – южной – следует связывать, очевидно, с направлением земного взгляда божества, взирающего с севера. Осуществление такого «взгляда» стало возможным в результате присутствия на земле живого бога – императора, который, как и храмовый «истукан», располагался всегда на священной северной стороне сакрального пространства, откуда он и обозревал «южный мир людей». Этим объясняются, вероятно, такие моменты номинации стран света при различных церемониях, как «передняя» и «задняя» – по отношению соответственно к югу и северу, «левая» и «правая» по отношению соответственно к восточной и западной стороне. «Земной» характер этой ориентационной системы проявляется, в частности, в южной ориентации ранних карт, в построении геометрического плана Поднебесной в виде девятичленного квадрата и в геомантической геометрии пятичленной символической классификации, в основе которой лежит квадратная земля с четырьмя странами света.

Такую же двойственность ориентационных принципов можно видеть и в преобладающем типе погребения, при котором покойника хоронили головой на север, т. е. лицом к югу. Обычно предполагается, что если покойник обращен лицом к югу, то именно там должно находиться царство мертвых. В Китае же это царство предполагается на севере, раньше, возможно, на западе. Почему же тело покойного не ориентировано лицом на север?

Вероятно, по той же причине, почему император, как принадлежащий северу, смотрит на юг. Ведь души умерших становились духами предков, а значит божествами, которые с севера взирают на «южный мир людей», помогая им и защищая от бед. Таким образом, и здесь следует различать ориентацию адоранта и ориентацию духа умершего – они прямо противоположны.

Вместе с тем, китайцы не могли совсем проигнорировать сакральность восточной стороны – стороны восхода солнца; существуют признаки особо почтительного отношения к востоку, реликты солярного культа. Движение солнца, главным пунктом которого был восток, давало основу для ритуального движения по часовой стрелке, имеющего благотворное воздействие и значение; обратное – лунарное в своей основе – движение считалось неблагоприятным, смертоносным.

Глава 2. Индия

«Не истощается ларец, внутренность которого – воздушное пространство, а дно – земля. Ибо страны света – его углы, небо – его верхнее отверстие. Он, этот ларец, содержит в себе богатство; все сущее покоится в нем. Имя его восточной стороны – “жертвенная ложка”, “страдающая” – имя южной, “царица” – имя западной, “благоденствующая” – имя северной. Ветер – их дитя».

«Чхандогья-упанишада», 79 (пер. А. Я. Сыркина)

Общие замечания

В настоящей главе рассматриваются ориентационные принципы и представления ведической Индии и развившейся на основе вед – священных книг древних индийцев – религии индуизма (сюда входят вишнуизм и шиваизм). Более поздние послеведические религиозные системы, возникшие в Индии (буддизм, джайнизм, сикхизм) или пришедшие сюда из соседних стран (ислам, который начиная с XI в. оказывал сильное воздействие на культуру Индии), находятся за рамками данной главы, так как или рассматриваются отдельно (буддизм и мусульманство), или не представляют особого интереса, поскольку их влияние на жизнь индийцев было относительно ограниченным (например, в современной Индии численность приверженцев джайнизма составляет приблизительно 0,5 населения, а сикхизма – 1, 9; см.: Индуизм, 24, 28).

Мощная хараппская цивилизация, существовавшая на территории Северной и Восточной Индии приблизительно с середины III тыс. до середины II тыс. до н. э. (см. о ней подробнее: Бонгард-Левин/Ильин, 82–114), известна только по археологическим данным (главным образом, по раскопкам в Хараппе и Мохенджо-Даро) и дает мало материала для суждения об ориентации по странам света. Можно, вероятно, отметить прямоугольную планировку хараппских городов Лотхалы, Мохенджо-Даро и Хараппы, в которых ось застройки была ориентирована по направлению север – юг, а улицы пересекались под прямым углом (Володарский, 109; Антонова, Очерки, 78–79; Бонгард-Левин/Ильин, 95–96). На протоиндийских печатях, кроме того, часто встречаются крестообразные, свастичные и многолучевые фигуры, которые интерпретируются как символы направлений по странам света (Кнорозов, Описание, 241–242; Волчок, 284).

Около 1500 г. до н. э. индоарии – восточная ветвь индоевропейцев·, кочевавших в Центральной Азии, – мигрировали в верхнее течение долины Инда и, частично уничтожая местное население, частично смешиваясь с ним, создали в Северной Индии так называемую «ведическую» цивилизацию. Вед было четыре – Ригведа, Самаведа, Яджурведа и Атхарваведа, которые, возникнув в конце II – начале I тыс. до н. э., много веков жили в устной традиции индийцев.

Ведические индийцы поклонялись Агни – богу огня и Соме – священному напитку, который изготавливался из одноименного растения, росшего в высоких горах, и которому приписывались божественные свойства. С поклонением этим двум богам были связаны грандиозные публичные церемонии, которые проводились и в XX в. (см. о них ниже).

Ведическая культура (крупнейшее современное исследование истории и культуры Древней Индии на русском языке см.: Бонгард-Левин/Ильин, Индия) была актуальна и жива вплоть до середины I тыс. до н. э. Развившиеся из нее индуизм и буддизм многими своими чертами обязаны ведизму, но если индуизм продолжал видеть в ведах свой источник, сохраняемый брахманами, то буддизм отверг ведическое наследие, авторитет брахманов и ведические ритуалы, развив собственные церемонии и традиции. По мнению исследователей, все памятники индуистской традиции, «вне зависимости от конфессиональной ориентации (шиваитские, вишнуитские, кришнаитские), описывают один и тот же тип жертвоприношения, давая вариации единой ритуальной схемы…» (Лидова, 50).

Важность стран света в картине мира древних индийцев зафиксирована в канонических текстах ведической и индуистской литературы (ср. вынесенный в эпиграф текст из «Чхандогья-упанишады»).

Ориентация по странам света у индийцев имела столь большое значение, что сами страны света обожествлялись, точнее, каждая основная страна света и четыре промежуточные имели своих богов-хранителей. Они назывались «локапалами» (lokapāla), в «Атхарваведе» (I, 31, 1 и 2; X, 8, 36; XIX, 10, 8 и др.) они названы aśāpala, где aśā означает, как и loka, «мир» (Семека, Символы, 93). В число божественных патронов стран света входили боги Индра, Ваю, Яма, Агни, Сома, Варуна, Рудра, Кубера, Адитья и др. Так, например, в «Законах Ману» (III, 87) рассказывается об обряде жертвоприношения, который следовало совершать богам «по всем направлениям слева направо», начиная с востока, – Индре (иногда здесь появляется Кубера, Агни или Солнце) на востоке, Яме на юге, Варуне на западе (эти два божества ни с кем не делят своей власти над югом и западом) и Соме на севере. Наряду с Сомой севером мог «заведовать» Индра или Кубера (см.: Махабхарата, 52. 4. 6. 22; 164. 14–15; ср.: Held, 222; Невелева, 58–59; Кёйпер, 43). Четырьмя промежуточными странами света управляли Ишана-Шива (северо-восток), Агни (юго-восток), Найратрья или Вирупакша или Сурья (юго-запад) и Вайю (северо-запад) (Семека, Символы, 93; Краснодембская, 98). Иногда речь идет о десяти странах света (см., например: Артхашастра, 487); при этом помимо восьми главных и промежуточных стран света учитывались также зенит (его хранителем был Брахма) и надир (Вишну).

В «Ашвалаяна-грихьясутре» (I, 2, 5–6) после перечисления Индры, Ямы, Варуны и Сомы, которым следовало приносить ежедневно утром и вечером жертву «во все стороны света», далее рекомендовалось принести жертву «Брахме и слугам Брахмы – посередине». «Срединный» образ Брахмы поддерживается его иконографией: идол его имел четыре лица, обращенных на четыре стороны (см.: Бируни, 136–137; иногда четырехликим изображали также Индру и других богов, см.: Индуизм, 451). Так же и «Брихадараньяка-упанишада» (III, 9, 20–24), перечислив (с востока через юг на запад и далее на север) в качестве локапал этих стран света Солнце (Сурья), Яму, Варуну и Сому, упоминает еще огонь (Агни), который назван божеством «неподвижной страны света». Под последней понималась Полярная звезда, рассматривавшаяся у индийцев как ось мира, центр вселенной. Таким образом, эти пять стран света можно сопоставить с пятичленной классификацией стран света (четыре + центр) у китайцев (ср. выше главу о Китае).

Пятиголовый Шива

Четыре бога-хранителя стран света играли и до сих пор играют важную роль в различных церемониях и ритуалах индуистов: они участвовали в коронации царей, им приносятся жертвы, их изображения стоят по углам храмов и т. д. (подробнее см.: Семека, Символы, 96–97).

Любопытный иконографический образ Шивы находится в храме в штате Ассам XVI в.: четырехрукий рельефный Шива изображен там с пятью видимыми нам головами. Поскольку правая и левая головы смотрят точно в профиль, следует предположить наличие на невидимой стороне фигуры еще трех голов; таким образом, Шива оказывается восьмиголовым, что можно рассматривать как отражение ориентации его голов по восьми направлениям – странам света (илл. см. в кн.: Бонгард-Левин/Грантовский, 112).

Такой же символизм четырех стран света представлен и в традиционном изображении четырехликого Брахмы (см.: Топоров, Брахма, 185: «…у него (Брахмы. – А. П.) четыре лица, четыре тела и восемь рук, в которых четыре веды…»).

По представлениям «Шатапатха-брахманы», восток оказывается страной богов, юг – предков, запад – змей, север – людей (III, 1, 1, 6).

Со странами света оказываются связаны и пять братьев Пандавов в «Махабхарате» (II, 23. 9 и след). Когда они двинулись в победный поход, то Арджуна отправился на север (его отец Индра – патрон этой стороны), Бхима – на восток (его отец Ваю – покровитель востока), а два брата-близнеца, дети божественных близнецов Ашвинов, пошли на запад и юг. Пятый брат Юдхиштхира, сын Дхармы, остался в Кхандавапрастхе. Комментируя этот текст, Кёйпер указывает, что первые два брата идут в «божественные» «высокие» страны света, два других – в относящиеся к нижнему миру, а пятый брат занимает центральное положение (Кёйпер, 43–44).

Вся жизнь древних индийцев, обставленная многочисленными обрядами и ритуалами (см. о них работы: Hillebrandt; Renou; Varma/Ravi; Bhattacharya; Biardeux/Malamoud; Mookerjee и др.), регулировалась строгими ориентационными правилами (Frothingham, 433; Gonda, Significance, 1 sqq.; Gonda, Vedic Ritual, 52, 155–156, 306). В. Каланд, описывая только частные ритуальные церемонии, которые заказывались за плату жрецу (это могли быть жертвоприношения по любому поводу – желание иметь ребенка, купить корову, победить врага в битве и т. д.), исследует 184 (!) различные церемонии, призванные помочь во всех этих предприятиях (Caland, Zauberei).

Во время праздника, происходившего каждые три года, царь должен был выпускать четыре стрелы по четырем странам света (Coomaraswamy, 110). В основе этого ритуала, известного в Японии, Китае, Египте, Скифии и других архаических культурах, лежит, очевидно, идея защиты царства от врагов со всех сторон, которую должен был осуществлять царь (ср.: Раевский, Модель, 66–67). Как отмечают исследователи, «он несет в себе частицы всех восьми локапал (богов – хранителей мира, покровителей стран света), сам занимая как бы центр вселенной» (Индуизм, 446).

Ориентацию по странам света надо было постоянно учитывать и в быту. Древние индийцы верили, что «при вкушении [пищи] учеником гуру с лицом, обращенным к востоку, [достигается] долголетие, с лицом, обращенным к югу, – слава, с лицом, обращенным к западу, – благополучие, с лицом, обращенным к северу, – праведность» («Законы Ману», II, 52). Даже чистить зубы или справлять нужду предписывалось в определенном направлении по странам света (ср.: «Законы Ману», IV, 50: «Надо испражняться днем, обратясь лицом к северу, ночью – обратясь лицом к югу, на рассвете и в сумерки – как днем»).

В основе всех ритуалов стояло жертвоприношение богам. Как говорится в «Шатапатха-брахмане» (III, 2, 1), «у всего сущего и у всех богов одно жизненное начало – жертвоприношение; им существуют боги, люди, предки».

Все ритуалы и церемонии ведического жертвоприношения (яджны) делятся на три большие группы: жертвоприношение (возлияние) сомы (Somayajṇa) – официальные торжественные ритуалы, которые могли проводить только дважды рожденные (брахманы); ритуалы сжигания на огне жертв, состоящих из молока, масла и зерен злаков (Haviryajṇa), а также домашние обряды пакаяджны (Pakayajṇa), известные в литературе под названием грихъя (Das; Лидова, 45). Первые два типа обрядов восходили к общей ритуальной схеме ведической агништомы (Agniṣṭoma – жертвоприношение через огонь).

Основные публичные церемонии ведической Индии – жертвоприношение Агни и жертвоприношение Сомы – представляют собой грандиозное многодневное действо, в котором каждое движение участников церемонии в подробностях расписано и при этом обязательно указывается ориентация этого движения (или взгляда, или тела, или расположения различных аксессуаров церемонии).

Важно отметить, что и четыре древнеиндийских сословия (варны) – брахманов (жрецов), кшатриев (знатных воинов), вайшьев (свободных общинников) и шудр (неполноправных ремесленников) – были тесно связаны с различными странами света, как бы закреплены за ними и, таким образом, составляют социальный ряд символической классификации, основанной на странах света.

Известно, какое значение в индийской космологии (позже также в буддизме) имел лотос, заимствованный, по-видимому, из Египта. Вероятно, космологический смысл этого цветка легко выводился из того обстоятельства, что он имел четыре лепестка, олицетворяющие собой четыре страны света.

Восточная (солярная) ориентация

Обычно считается, что восток был главной, сакральной стороной, игравшей важную роль в культе брахманов (Atkinson, 85; Turchi, 301; Gonda, Vedic Ritual, 52). И действительно, ниже мы увидим, какое большое значение имели восток, восточная сторона горизонта в обрядах, церемониях и культе индийцев.

«Ригведа» (III, 62, 10) сохранила текст молитвы солнцу: «Да поразмыслим мы о желанном блеске бога Савитара (бога Солнца. – А. П.): пусть он укрепит наши мысли». Эту самую священную молитву индуизма и до сих пор произносят утром, в полдень и вечером верующие индийцы и особенно брахманы (Бонгард-Левин/Ильин, 642). Утреннюю молитву брахман должен был начинать, «сев на пучки травы куща, обращенные на восток» («Законы Ману», II, 75). Ученику гуру, спавшему при восходе или заходе солнца, что считалось большим грехом, предписывалось весь следующий день поститься, тихо произнося солярную формулу – «Савитри» («Законы Ману», II, 220–221; ср.: «Ашвалаяна-грихьясутру», III, 7, 1–6).

Сведения о солярном культе в Индии сохранились и в античной литературе, в частности у Лукиана и Плиния Старшего.

Так, Лукиан, рассказывая о ритуальных танцах греков, пишет (Lucian, Salt, 17: «…индийцы, поднявшись утром рано, молятся солнцу (προσεύχονται τὸν Ἥλιον)… Обратившись к восходу солнца, они в танце приветствуют его, в полном молчании и как бы подражая танцу самого бога… Поэтому они почитают бога [солнца] дважды – в начале и на склоне дня»).

Плиний Старший рассказывает как об известном факте, что индийские мудрецы (жрецы) имеют обыкновение целый день следить неподвижным взглядом за движением солнца от его восхода до заката (Plin. ΝΗ, 7, 22: «[Constat] philosophos eorum [sc. Indorum], quos gymnosophistas vocant, ab exortu ad occasum perstare contuentes solem inmobilibus oculis»; об утренней молитве к востоку см. также: Oldenberg, 432; Dölger, Sol, 21–24).

Лингвистические данные также свидетельствуют о том, что восток ассоциировался у древних индийцев с передней стороной (рrāñс и pūrva), юг – с правой (dakṣiṇa-, отсюда Декан как «южная страна»), север – с левой (savyá-), запад – с задней (apara-) (Tallqvist, 127–128; Velten, 443). По мнению историков, эти термины ориентации свидетельствуют, что индоарии мигрировали в Индию с запада, из Афганистана (Дьяконов, О прародине, 4, 21).

Кстати, индийцы четко различали не только четыре основные страны света, но и четыре промежуточные; их имена представляли собой compositа из названий основных стран света (например, для юго-востока – pūrva-dakṣiṇa, для юго-запада – apara-dakṣiṇa и т. д.). Иногда к четырем основным странам света добавлялись два направления – вверх и вниз, которые тоже рассматривались как страны света (см. в «Чхандогья-упанишаде», VII, 25, 1–2 и «Брихадараньяка-упанишаде», IV, 2, 4; переводы см в: Древнеиндийская философия, 130 и 170).

О востоке как сакральной стороне при жертвоприношениях не раз упоминается в ведической литературе.

В «Шатапатха-брахмане» (XI, 1, 6, 14–21), примыкающей к «Яджурведе», есть повествование о пяти богах – Агни, Индре, Соме, Парамештхи (ипостась Брахмы) и Праджапати, которые, совершая жертвоприношения, сами становились, по собственному желанию, объектами жертвоприношения (так, например, бог Сома стал пищей – напитком сома, а Агни – поглотителем пищи – огнем). Для нас интересно завершение этого повествования: «Они совершили жертвоприношение и увидели восточную сторону света. Они сделали ее восточной. Это поистине есть восточная сторона света. Поэтому движутся эти творения на восток; ведь они сделали ее восточной» (см.: Древнеиндийская философия, 71).

В «Чхандогья-упанишаде» (IV, 6–9) несколько раз упоминается о том, как герой повествования Сатьякама, набираясь в пути мудрости, разжигал жертвенный огонь, на который сходились разные животные, открывавшие ему эту мудрость; в первый раз это был сам огонь. Каждый раз про этот ритуал говорится: «Там, куда они пришли вечером, разжег он огонь, согнал коров, сложил дрова и сел к западу от огня, лицом на восток» (см.: Древнеиндийская литература, 95–96).

Смотреть на восток во время жертвоприношения означало получить духовное очищение (brahmavarcasyam) (см.: «Гобхила-Грихья-Самграба-Парисишта», I, 41; ср..: «Гобхила-грихьясутра», IV, 5, 15; ср.: Gonda, Vedic Ritual, 24–25). «С востока на запад приближаются боги к людям», – говорится в «Шатапатха-брахмане» (III, 1, 1, 6).

Следует отметить замечание русского путешественника XV в. Афанасия Никитина относительно направления молитвы индуистов, которое он сам наблюдал: «А молятся они на восток, как русские. Обе руки подымут высоко да кладут на темя, да ложатся ниц на землю, весь вытянется на земле – то их поклоны» (Хожение, 49).

Отражением солярной ориентации является также ритуальное движение слева направо, по движению солнца («прадакшина»), которое чаще всего начиналось с востока (см. об этом ниже). Почти всегда перечисление стран света ведется с востока через юг на запад к северу (ср. например, «Ашвалаяна-грихьясутру», I, 3, 1; II, 3, 12; см. подробнее: Gonda, Vedic Ritual, 57).

Другие страны света

И все-таки ориентационная практика у индийцев, как и у других народов, оказывается далеко не однозначной (восточной), но многослойной и разнообразной (Frothingham, 433–448). Так, юг у них отождествлялся с царством мертвых и в эту сторону были направлены обряды, связанные со смертью, восток – с богами и северная сторона – с людьми (тексты см.: Gonda, Vedic Ritual, 53–56). Во многих обрядах источники упоминают жертвы, которые должны были приноситься с обращением ко всем сторонам горизонта, чтобы умилостивить всех богов; в таком случае начинали с востока и затем через юг и запад приходили к северной стороне (см., например: «Ашвалаяна-грихьясутра», IV, 88, 22; «Параскара-грихьясутра», ІІ, 17, 13 sqq. и многие др.; см. тексты в: Gonda, Vedic Ritual, 57).

Тексты, описывающие жертвоприношения Агни и Сомы, показывают северную ориентацию главных культовых действий с вкраплениями восточноориентированных элементов при жертвенных возлияниях (подробный анализ этой церемонии см.: Caland/Henry, passim; Frothingham, 435–438; Staal, passim).

Ритуалы частной жизни, отразившиеся в сутрах, наряду с северо-восточной ориентацией, включают также церемонии обращения к Полярной звезде. У индийцев наблюдается то же, что у китайцев и мандеев (см. о них ниже), – почитание звезды, которая никогда не исчезает с небосклона, являясь константой в космическом порядке, вокруг которой все вращается. Этот культ северной звезды Фротингем считает основой возникновения северной ориентации у индийцев (Frothingham, 439–440). Индийский эпос («Махабхарата» и «Рамаяна»), драма и ритуальные священные книги индуизма признают северные горы (особенно легендарную гору Меру) жилищем богов, местом их собраний, вратами небес и т. д. (ср. греческий Олимп и воззрения мандеев; см. анализ «меруанского» комплекса представлений в кн.: Бонгард-Левин/Грантовский, passim). Кстати, перечисление сторон самой горы Меру всегда происходит в следующем порядке: восток – юг – запад – север (Kirfel, Kosmographie, 15*).

Двунаправленность главной ориентации проявляется также в том, что алтари, которые были обращены к востоку, строились так, что жрец, их сооружающий, должен был сам смотреть на север (Frothingham, 442; Golzio, 241). Северо-восточная четверть горизонта воспринималась как резиденция богов и людей («Шатапатха-грихьясутра», VI, 6, 2, 3), направление к солнцу (Ibid., XIV, 2, 2, 29), где находятся врата небес (Ibid., VI, 6, 2, 4).

Южная страна света была твердо связана в сознании индийцев с царством мертвых. Его владыкой был бог Яма, который, как мы видели выше, выступает также патроном южной стороны (см. «Махабхарату», 160. 8 о Яме, обитающем «в южной стороне, том прибежище душ умерших»). По представлениям древних индийцев, Яма умер первым, чтобы показать людям путь на тот свет после смерти (см. «Ригведу», X, 14, 2 и «Атхарваведу», XVIII, 3, 3). Многие ритуалы, связанные с погребением, имеют своим направлением именно юг (см. ниже). Жертвы в честь предков следовало приносить, обратившись лицом к югу («Законы Ману», III, 215 и 258). Хтонический характер этой стороны (как, вероятно, и западной) виден также из следующего предписания «Законов Ману» (XI, 119): «Ученик, нарушивший обет целомудрия, пусть ночью на скрещении дорог принесет в жертву Ниррити (богине юго-западной стороны) одноглазого осла…» (ср.: «Шатапатха-брахмана», VII, 2, 1, 8; 11). Заклинания, произносимые во зло другому, также должны были произноситься с лицом, обращенным в южную сторону (Hillebrandt, 174).

Как заметил Ф. Б. Я. Кёйпер, «в системе классификации, которая организует явления в соответствии с направлением стран света, верхний мир представлен севером и востоком, а нижний – западом и югом» (Кёйпер, 42). Также и по мнению А. В. Лушниковой, понятия север и юг в древнеиндийской и древнеиранской традиции были связаны также с понятиями «верх» и «низ», отражая горизонтальную проекцию вертикальной трехчленной модели мира с сакрально-положительным верхом (обитель богов Меру, космическая ось) и сакрально-отрицательным низом (загробное царство Ямы); об этом свидетельствуют следующие древнеиндийские термины: úttara «верхний, северный», úttarā-patha «северная область, путь к северу», údak «наверх, на север», udaktás «сверху, с севера»; adharāk «обращенный вниз, южный» (Лушникова, 254–255).

Западная сторона не несет, как кажется, особых ритуальных функций (Frothingham, 446). Однако вместе с южной стороной она занимает нижнюю, неблагоприятную часть мира. О ее неблагоприятности говорит, например, рекомендация не устраивать двери жилища на западной стороне («Гобхила-грихьясутра» IV, 7, 15–17; ср.: Gonda, Vedic Ritual, 24–25).

Правое и левое

Как и у большинства индоевропейцев, если не большинства архаических народов Евразии, правая сторона у индийцев считалась более благоприятной, чем левая (Schrader, 664; Frothingham, 434). Так, в одном из гимнов Ригведы (II, 42) говорится: «Прокричи, птица, справа от дома и принеси удачу и предреки счастье». И дальше (II, 43): «Справа поют певцы хвалы, птицы, которые говорят в соответствии с порядком». В ведических текстах боги располагаются по правую, а асуры – по левую руку от Праджапати, олицетворявшего целокупность космоса (Кёйпер, 43). Правая рука, правая сторона имела предпочтение перед левой при совершении различных культовых действий, считалась более сильной, благотворной, удачливой, почетной, ассоциировалась с жизнью, востоком (севером), мужским началом, космосом, порядком, разумом и светом, в то время как левая сторона связывалась со смертью, западом (югом), женским началом, слабостью, хаосом, речью и тьмой (Кёйпер, 44). Даже положение мужчины и женщины во время совокупления регламентировалось в том же ключе: мужчина должен лежать справа от женщины (анализ ведических текстов см.: Gonda, Significance, 1–19). Брахманам предписывалось не есть того, «что в левой руке» («Законы Ману», IV, 74). И даже океан, по древнеиндийским представлениям, «течет слева направо», т. е. с востока через юг на запад (Kirfel, Kosmographie, 15).

В то же время члены каст неприкасаемых «при входе в город и при передвижении в нем должны придерживаться левой стороны дороги, пока не прибудут домой» (так писал в начале V в. китайский паломник Фа Сянь; цит. по: Бонгард-Левин/Ильин, 482).

О предпочтении правой стороны перед левой свидетельствует и знаменитый индийский ритуал, который по-санскритски звучит как pradakṣiṇam (прадакшина), что может быть переведено как «круговой обход слева направо» (т. е. по движению солнца, ср. латинское название кругового движения по солнцу – dextratio и русское – «посолонь»). Вероятно, именно этот обычай зафиксировали и античные авторы, упомянутые выше. Этот обход совершался при благоприятных обстоятельствах и в надежде на лучшее; он, несомненно, следовал движению солнца. Отсюда нормальный порядок перечисления стран света у индийцев – север, восток, юг, запад.

Прадакшина в микро- и мезокосме отражала макрокосмическую прадакшину – видимое движение светил вокруг полюса, который локализовался на горе Меру. В «Махабхарате» (160. 24) об этом говорится прямо: «Ведь изо дня в день этому владыке Меру луна и солнце совершают прадакшину, двигаясь по кругу, о радость Куру! Так же и все звезды, все светила без исключения, двигаясь по кругу, горе Меру творят прадакшину, о махараджа! Все эти светила за собой увлекая, Адитья-Солнце, тот владыка светил, изгоняя тьму, творит прадакшину».

В «Сурья-сиддханте» (XII, 55) дается «научное» обоснование вызываемого ветром движения небесных светил. По словам автора трактата, жители горы Меру видят движение светил как движение слева направо, в то время как жители противоположного полюса воспринимают его как движение справа налево, жители же экватора – как движение прямо к западу. Прадакшина засвидетельствована во многих ритуалах индуистов, в частности, известно, что в свадебном обряде (виваха), важная часть которого проходила перед священным огнем и алтарем, жених обходил невесту слева направо вокруг огня (агни-прадакшина) (Индуизм, 124). Соответственно и жертвенный шнур брахмана при обычных жертвоприношениях должен был перекидываться через правое плечо (Там же, 465).

Существовал и еще один «обход» – справа налево, против движения солнца – prasavyam (или apasavyam). Он совершался при печальных и неблагоприятных обстоятельствах, в частности, при похоронном обряде (шраддха) и в действиях вредоносной магии, где предполагалось, что все происходит наоборот по сравнению с нормальным, земным миром (Hillebrandt, 174–186; Индуизм, 333). В поминальных обрядах даже жертвенный шнур брахмана перекидывался не через правое, а через левое плечо (Индуизм, 465).

Недаром, согласно средневековым астрономическим учебникам, на северном полюсе земли, где находится гора Меру и живут боги, небесная сфера движется постоянно направо, а на южном полюсе, где живут антиподы богов асуры, – налево (Kirfel, Kosmographie, 176). В «Махабхарате» при описании конца света и его возобновления отмечается, что, когда возродится новый век, «планеты будут следовать точно по своим орбитам слева направо» (III, 188, 85–93), т. е. как «положено» в нормальной жизни.

Характерно, что прадакшина осталась благоприятным движением при ритуальных действиях также в индуизме, буддизме и джайнизме и широко использовалась в разных сферах сакральной жизни народов Юго-Восточной Азии, например, при объезде королем своей страны после коронации (Przyluski, 320; Heesterman; Wheatley, 433–434; Staal, 96). В «Агни-Пуране» и «Манасаре» описывается церемония коронации в Древней Индии, включающая объезд новым царем своего города (Wheatley, 433–434; ср. сходный обряд объезда своих владений китайскими императорами, древнегерманскими королями и другими владыками Евразии). Вне стен города находился священный путь по окружности города, по которому население в соответствующие праздники совершало прадакшину (Ibid., 440).

Прадакшины должны были придерживаться индийцы и во многих бытовых действиях. Так, «Законы Ману» предписывали: «[Когда идешь], надо оставлять с правой стороны земляной холмик, корову, идола, брахмана, коровье масло, мед, перекресток и хорошо известные деревья» (IV, 39; ср.: II, 48: обходить жертвенный огонь также следовало, имея его справа).

Ориентация культовых действий

Ориентационные принципы, связанные с жертвоприношениями Агни и Соме, рассматриваются ниже в разделе об алтарях и храмах.

Прекрасное представление об ориентации при совершении общественных и домашних обрядов дают, помимо текстов «Махабхараты» и «Рамаяны», произведения дидактического и научного характера. Среди них особенно выделяются «грихьясутры» (gṛhyasūtras – «сутры о грихья», т. е. о домашних обрядах) (см. о них подробнее: Hillebrandt, 41–97).

Вот что пишет индийский исследователь Р. Б. Пандей в своей книге «Древнеиндийские домашние обряды (обычаи)» об ориентации в санскарах – домашних обрядах:

«Еще одним элементом санскар была ориентация по странам света. Она была основана на образном символизме пути солнца и мифах, согласно которым различными сторонами света управляли разные божества. В сознании людей восток ассоциировался со светом и теплом, жизнью, счастьем и славой, запад – с темнотой и холодом, смертью и закатом. Согласно индийской мифологии, юг – страна Ямы, бога смерти, поэтому эта сторона света считалась неблагоприятной. На этих верованиях основаны предписания о местоположении человека во время совершения санскар. При всех благоприятных санскарах совершающий обряд обращался лицом к востоку, что означало его готовность обрести свет и жизнь. Круговой обход во время санскар следовал пути солнца, при неблагоприятных санскарах направление было противоположным. Во время похорон покойника клали головой на юг, когда он лежал на погребальном костре и душа его была на пути в обитель Ямы» (Пандей, 65; ср.: Frothingham, 438–440).

Приведем несколько примеров из книги Пандея (переводы выполнены А. А. Вигасиным) и из «Ашвалаяна-грихьясутры», перевод которой выполнен А. А. Вигасиным и Н. Б. Беляевой (см.: История и культура Древней Индии, 52–105; см. также Альдебиль, 63–73; Axel).

Жертвоприношения можно было проводить в любом месте, с тем условием, что жертвенная площадка будет соответствующим образом подготовлена, спланирована, сориентирована и освящена. «И где бы он ни пожелал совершить жертвоприношение, пусть выберет площадку размером не менее стрелы с каждой стороны. Пусть обмажет ее (коровьим навозом) и прочертит шесть линий: одну в западной стороне (с юга на север), две – к востоку по обоим ее концам и три посередине. Пусть он окропляет это место, установив огонь и положив в него поленья, …молча в восточном направлении, в южном, западном и северном» («Ашвалаяна-грихьясутра», I, 3, 1).

Многие обряды, связанные с беременностью жены, имеют одно и то же начало: «Рано утром, совершив омовение тела и головы на стеблях травы дарбха, лежащих верхушками на север, она садится к западу от огня [алтаря], обратив лицо к востоку, на стебли травы дарбха, лежащие верхушками на север. Встав за ее спиной, муж…[совершает определенные ритуальные действия]» («Гобхила-грихьясутра», II, 6, 10–12; ср.: II, 9, 1; II, 8, 1–7; II, 8, 8; II, 10).

Как видим, в одном обряде одновременно учитываются две благоприятные «киблические» страны света – восток и север. Трава дарбха использовалась для ритуального очищения и в большинстве случаев должна была указывать на север.

Такое же обращение к северу и востоку встречаем мы в описании свадебного обряда в «Гобхиле» (II, 1–4) и в «Хираньякеши» (I, 6) (см. комментарий к свадебным обрядам: Frothingham, 439–440). Именно здесь звучит гимн Полярной звезде как основе мироздания. В первый вечер свадьбы, когда молодые впервые оказываются вдвоем дома, они дожидаются, сидя в тишине лицом к востоку или к северу, пока не сядет солнце и не покажутся звезды. Затем жених выводит невесту из дома через северную или восточную дверь и они приносят молитву четырем странам света, звездам, луне, семи звездам Большой Медведицы и, наконец, Полярной звезде (ср.: «Ашвалаяна-грихьясутра», I, 7, 1–22). Полярная звезда воспевается как «твердое (неподвижное) жилище богов, стержень звезд», приносящий пищу, безопасность, долголетие, славу, силу и т. д. Затем следует мантра (молитва), ей посвященная: «Я знаю тебя как твердого брахмана. Хотел бы я быть твердым в этом мире. Я знаю тебя как неподвижного брахмана… как невозмутимого брахмана… как неподверженного падению брахмана… как корабль вселенной… как центр вселенной… как шнур, который держит вселенную… как опору вселенной… как пуп вселенной» («Хираньякеши», I, 6, 14).

А вот как проводится обряд инициации. Сначала учитель и ученик садятся, как обычно, к западу от алтаря лицом на восток. «Затем учитель побуждает ученика повернуться слева направо (говоря): “О такой-то, иди вослед движению солнца”… Медленно пройдя к северу от огня, учитель садится в восточной стороне на траву дарбха, лежащую верхушками к северу. Ученик (встает) в западной стороне, склонив правое колено и глядя на учителя, на траве дарбха, лежащей верхушками к северу. Трижды слева направо опоясав (его) поясом из травы мунджа, (учитель) побуждает (ученика) сказать: “Это – оберег мирового порядка”» (Там же, II, 10).

При обряде окончания ученичества происходит следующее: «К северу или востоку от дома учителя находится закрытое помещение. Там учитель садится лицом на север, на траву дарбха, лежащую верхушками к востоку. Ученик сидит лицом к востоку на траве дарбха, лежащей верхушками к северу… [после некоторых обрядов, усевшись на повозку] ученик, проехав в северном направлении или восточном направлении, поворачивает повозку слева направо и подъезжает (к учителю)…» (Там же, II, 4, 1–34).

Помимо указания на сакральность восточной и северной стран света, приведенные тексты свидетельствуют о ритуальном движении слева направо (прадакшина), о котором речь шла выше. Заметим, кстати, что ученик должен был выучивать веды с лицом, обращенным к северу («Законы Ману», II, 70), а читать их рекомендовалось, сидя лицом к востоку («Ашвалаяна-грихьясутра», III, 2, 2).

Ориентация при похоронном обряде

Как уже отмечалось, преисподняя, царство мертвых, или предков, где правил бог Яма (см.: «Ригведа», X, 16, 9), размещалось, согласно ведическим текстам, на крайнем юге. Поэтому, с одной стороны, жертвоприношения предкам – умершим родственникам – и прочие церемонии, связанные с культом предков и погребальным обрядом, должны быть направлены к югу (см.: «Ашвалаяна-грихьясутра», I, 2, 10; ср.: Gonda, Vedic Ritual, 54), с другой, мы наблюдаем неблагоприятность южной стороны вообще и обратный порядок кругового обхода при погребальных обрядах или обрядах, связанных с культом предков.

В «Яджнавалкья-смрити» (III, 195–196) в рассказе о посмертных превращениях человека говорится: «Ибо те мужи, которые завоевали небо посредством жертвоприношения, аскетизма, даров, идут последовательно в дым, ночь, темную половину месяца, в полгода, когда солнце движется к югу, в мир предков, луну, ветер, дождь, воду, землю» (пер. В. Н. Романова в: Романов, Некоторые особенности, 143). Отметим, что царство мертвых, расположенное на юге, ассоциируется тем не менее с зимой, ведь годовое движение солнца к югу и означает для северного полушария зиму.

Вышеописанный путь предназначен, однако, для тех, кто «в селениях почитает принесенное в жертву как дар»; праведникам же, ведущим жизнь в лесном отшельничестве и в постоянном постижении истины, уготован другой, очевидно, более «светлый» путь: они «идут в пламя, от пламени – в день, от дня – в свет полумесяца (то же, что в переводе Романова звучит как «светлая половина месяца». – А. П.), от света полумесяца – в полугодие, в продолжение которого солнце движется к северу; от полугодия – в год, от года – в солнце, от солнца – в луну, от луны – в молнию. Это – пуруша, не принадлежащий к роду человеческому. Таков путь к богам» («Чхандогья-упанишада», V, 10, 1–4; перевод В. В. Шеворошкина в: Древнеиндийская философия, 104–105; ср. пер. А. Я. Сыркина в: История и культура древней Индии, 47).

Итак, «путь к предкам» (питрияна) – на юг, во тьму, в ночь, в зиму, в царство мертвых – это, по-видимому, путь обычного смертного, не отличившегося особыми духовными подвигами. Умершему таким образом предстоит перерождение (сансара) и обратный путь на землю. «Путь к богам» (дэваяна) – на север, к свету, в день, в лето и, вероятно, в бессмертие – таков путь избранных, не подлежащих сансаре. Это представление о «двух путях» зафиксировано во многих памятниках древнеиндийской мысли (см. например: «Брихадараньяка-упанишада», VI, 2, 15–16; «Бхагавадгита», 8, 24–26 и др.) и послужило основанием учения о карме (связанной с перевоплощением) – основополагающем элементе всех древнеиндийских учений (см. подробнее: Семенцов, 71–96; ср. 147: «С северным путем солнца связано бессмертие, с южным – смерть, поскольку боги бессмертны, тогда как предки – смертны»).

В. Каланд, монографически исследовавший обряд погребения в Древней Индии (Caland, Bestattungsgebräuche, 1–4 et passim), отмечает и подробно описывает 114 действий, связанных с четырьмя составными частями обряда (кремация, собирание костей, очищение живых после общения с покойником, установка памятного знака в честь умершего).

Приведу несколько текстов, иллюстрирующих обряды, связанные со смертью и похоронами (они назывались антьешти).

«Когда ожидает смерти тот, кто поддерживал священные огни, он выбирает (для себя) место сожжения – такое, где земля с наклоном на юго-запад…

Если он умрет, его домочадцы… кладут его на траву дарбха головою на юг – это ложе полного успокоения. Всегда укладывают головою на юг…»

(«Хираньякеши-питримедхасутра», I; ср. «Ашвалаяна-грихьясутра», IV, 1, 6–8)

«Дойдя до места сожжения, совершающий обряд, обойдя площадку трижды справа налево, окропляет ее водой…»

(«Ашвалаяна-грихьясутра», IV, 2, 10)

«На ложе из дерева удумбара расстилают шкуру черной антилопы шеей к югу, шерстью вниз… Вырезав куски земли с южной стороны, на них ставят горшок… Трижды справа налево обходят вокруг…»

(Там же, II)

«Трижды справа налево обводят корову вокруг огней и поленницы дров…»

(Там же, IV)

При церемонии удакакарма (принесение воды умершему) «участники церемонии с лицом, обращенным к югу, погружаются в воду и, называя умершего по имени, совершают возлияние пригоршней воды…»

(Пандей, 203)

Со времен вед и до сих пор индийцы предпочитают кремировать тело умершего (Tiwari, 13–14; passim). После сожжения тела на траурном костре (агнисанскара) (костер следовало обходить справа налево – против движения солнца, см.: «Ашвалаяна-грихьясутра», IV, 4, 9; 5, 4; 6, 3) участники церемонии должны были как бы очиститься от скверны преисподней и снова восстановить «извращенную» при похоронах ориентацию.

«К западу от огня садится (жрец), обратившись лицом к востоку. Восхваляет его (т. е. умершего) девятью стихами похоронного гимна, посвященного Яме… Затем, вырыв на месте сожжения три борозды по направлению к северу, насыпав туда камней и песку, налив воды из нечетного числа сосудов, родственники опускаются (в воду со словами): “Несется каменистая”.

Затем в борозды кладут две ветки дерева палаша или две ветки дерева шами, связав их шнуром из травы дарбха. Между ними проходят, говоря: “Это – цедилка бога Савитара [бога Солнца, подателя жизни в ведийской религии]”. Последний (из участников процессии) бросает две ветки (говоря): “Которая из нижнего царства”, “Из тьмы идя наверх, к солнцу”» («Хираньякеши-питримедхасутра», VII–VIII; ср.: Caland, Bestattungsgebràuche, 73).

Один из элементов очистительного и умилостивительного обряда шантикарма, выполнявшегося после погребения, заключается в том, что собравшиеся идут к востоку, ведя быка, со словами: «Эти люди, оставив покойника, возвращаются. В этот день мы призываем богов ради нашего блага, ради победы над врагами и нашего веселья. Мы идем на восток, твердо зная, наша жизнь будет долгой» (Пандей, 208). Так происходило «возвращение» в нормальный мир, одной из важных характеристик которого была и нормальная ориентация – на север и на восток.

Многие магические действия, имеющие целью причинить вред врагу, также должны были направляться в южную сторону, что связано с неблагоприятностью этой страны света (Gonda, Vedic Ritual, 54). Южным расположением царства Ямы объясняется и обычай выводить преступников, осужденных к смертной казни, через южные ворота к югу от города, где и совершалась казнь (см.: «Чаккаваттисиханадасутта»; см. перевод в: История и культура, 180).

Ориентация алтарей и храмов

В отличие от индуистов, ведические индийцы не почитали изображения богов; отсюда и отсутствие настоящих храмов, которые рассматривались бы как жилище богов. Это связано, очевидно, с тем, что индоевропейцы, пришедшие в долину Инда с севера, были номадами, а значит не могли иметь постоянных храмов (ср.: Arrian. Ind., 7: «В древности индийцы были кочевниками, а не земледельцами, как и скифы, которые кочуют, странствуя по всей Скифии в своих повозках, а в городах не селятся и не чтут святилища богов. Так же и индийцы – у них не было городов и святилищ…»; пер. О. В. Смыки в: История и культура, 279; ср.: Бонгард-Левин/Ильин, 137).

Роль храмов выполняли алтари под открытым небом, на которых совершались жертвоприношения. Большой материал по устройству алтарей содержит «Шатапатха-брахмана».

Для жертвоприношений строилось несколько алтарей; они должны были быть ориентированы по линии восток-запад, которая называлась прачи – рrāсī (см. подробнее: Вертоградова, 294–296). На восточном конце прачи находился квадратный в плане алтарь огня (ахавания агни), символизировавший небесный мир, на западном – круглый алтарь огня (гархапатья агни), олицетворявший земной мир, к югу от линии прачи располагался еще один алтарь огня – полукруглый алтарь дакшина агни, символизировавший воздушное пространство. В центре алтарной площадки строили жертвенный алтарь веди. «Веди должен был занимать центральное место – между квадратом неба и кругом земли, поскольку основная характеристика жертвы – ее положение в центре вселенной. Согласно “Ригведе” (II, 3, 4), “жертва – пуп вселенной^”» (Вертоградова, 296).

С 12 по 24 апреля 1975 г. в штате Керала на юго-западе Индии состоялась большая церемония жертвоприношения Агни (включавшая жертвоприношение сомы), которая на основе ведической традиции точно воспроизводила традицию трехтысячелетней давности. Примечательно, что это была не ученая реконструкция, основанная на работе с древними текстами, а аутентичная и живая церемония людей, получивших знания о том, что следует делать, от своих родителей в устной форме. Тем поразительнее точность, с какой повторялись многие элементы ритуала, известные кабинетным ученым, изучавшим ведическую литературу (данные по подготовке алтарей и проведению церемонии жертвоприношения сохранились в «Шулва-сутрах» и «Шатапатха-брахмане»).

Такие действа проводятся очень редко. До этого за последние сто лет они происходили только семь раз, в предшествовавший раз в 1955 и 1956 гг. В 1975 г. впервые на церемонию были допущены непосвященные – здесь присутствовали историки и этнографы, фиксировавшие на магнитофон, на фото- и кинопленку мельчайшие детали происходящего. В двухтомнике Ф. Стаала (Staal, Agni, 1983) дается подробный анализ всех процедур жертвоприношения от подготовки места церемонии до самого действа, которое продолжалось 12 дней. Нас интересуют здесь только особенности ориентации алтаря и жрецов.

Итак, основным событием было жертвоприношение богу Агни, который был не только богом огня (слово «agni» и означает «огонь»; оно родственно таким словам индоевропейских языков, как русск. «огонь», лат. «ignis», лит. «ugnis» и др.), но и посредником в передаче жертв другим богам, поскольку «agni» означает и огонь, и бога огня, и само жертвоприношение, и алтарь, на котором сжигались жертвы.

Собственно, построение алтаря Агни и составляет наиважнейший элемент церемонии, возникшей около 1000 г. до н. э. Жертвенная площадка (она должна иметь небольшой наклон к востоку или северо-востоку, т. е. к восходу солнца – Hillebrandt, 125) состоит из нескольких алтарей. Три из них расположены на западе, это так называемые домашние алтари. Один алтарь находится на южной стороне площадки и один – к востоку от домашних (жертвенный). Главный алтарь, самый большой по размерам, строится на востоке от всех этих алтарей и в плане представляет собой птицу, летящую на восток. Этот алтарь строится из 1080 специально для церемонии изготовленных кирпичей. Жрецы, действующие при алтарях, как правило, находятся на южной стороне алтарей, с лицом, обращенным на север, иногда они поворачиваются к востоку. Тщательнейшее определение стран света и строгая ориентация по ним алтарей составляют важную задачу ритуальных действий во время совершения церемонии (Staal, I, 244–265).

Храмы, как уже отмечалось, появились только в рамках индуизма, развившего, начиная с середины I тыс. до н. э., «храмовый ритуал почитания образа бога» (Лидова, 105, 116), хотя они и вобрали в себя многие элементы религии и мифологии вед. Только при Гуптах (IV–VI вв.) стали строить каменные наземные храмы. Ученые предполагают, что этот факт, возможно, объясняется эллинистическим влиянием в Северо-Западной Индии, испытавшей наибольшее воздействие греческого искусства (Бонгард-Левин/Ильин, 595). Индуистские храмы были в полном смысле слова резиденцией, жилищем бога; они так и назывались – «дэвагриха» (букв. «дом бога»). В статуе или другом символе бога почитали его самого (Бонгард-Левин/Ильин, 517). «Святая святых» храма (гарбхагриха) – небольшое квадратное в плане помещение, содержавшее в себе образ бога, – мыслилось как пункт, через который проходит мировая ось; гарбхагриха находилась обычно в апсидообразном углублении храма и вокруг нее оставлялось место для ритуального обхода (Индуизм, 142–143, 443–444). Связь храмового почитания богов в индуизме с ведическими жертвоприношениями на алтаре подчеркивается тем, что верхняя часть цоколя храма называлась веди, или ведика (жертвенный алтарь) (Индуизм, 443).

Древнеиндийским храмам в последнее время были посвящены исчерпывающие исследования, содержащие как описание их общей структуры и значения (Kramrish, Hindu Temple, 1–2), так и полную каталогизацию (Encyclopaedia of Indian Temple Architecture, I–II). В дальнейшем изложении я основываюсь на фундаментальном исследовании Стеллы Крамриш и статье В. В. Вертоградовой, посвященной древнеиндийской архитектуре (Вертоградова, 293–313).

Замечательной чертой храмового (а также светского) строительства в Индии является то, что все индуистские храмы возводились по одному и тому же «строительному плану», который назывался Vāstu-puruṣa-maṇḍala. Это слово толкуется следующим образом: «мандала» означает «план, схема, ритуальная диаграмма»; Пуруша – это космический человек, воплощающий в себе универсальное Бытие, начало, наполнение и суть всего (см. гимн в его честь в «Ригведе», X, 90); «васту» означает «место, вместилище». Таким образом, «Васту-пуруша-мандала» – не что иное, как «диаграмма местопребывания Пуруши», или план Космоса, воплощаемый на земле в виде храма, или образ Пуруши, его подобие. Итак, форма любого индуистского храма, его смысл и значение определяются этим планом-космограммой, регулируются им (существовали и другие виды мандал, подробнее см.: Вертоградова, 300–302, 310). Но это – символический план, а не план реального храма и не план местности, где он строился.

Архитектор (стхапати), строивший храм, должен был обладать, кроме архитектурной техники, знаниями всей философско-религиозной традиции, воплощаемой в создании мандалы: ведь строительство храмов в очень большой степени было связано с наблюдениями за небесными светилами, астрологией и астрономией, со сложными ритуалами («Манусамхита», VII, 47–48). Каждое движение при натягивании шнура и черчении линий мандалы на месте будущего храма было ритуальным и космически значимым. Вот почему это искусство рано нашло свое отражение в ведической литературе. В частности, традиционной архитектуре были посвящены специальные пособия – Vâstu-sâstras.

Как же выглядит строительная мандала? Это прежде всего квадрат в плане, ориентированный по странам света, и таковы все индуистские храмы, это их фундаментальная форма (Kramrish, I, 38, 40–43; ср.: Golzio, 259). Мандала может быть выгравирована на камне или на алтаре, ее чертили на земле перед строительством храма в натуральную величину или же символически.

По мнению Крамриш, квадрат предполагает круг и его в конечном итоге продуцирует; круг и квадрат координируют друг с другом в архитектуре Индии, начиная с ведического огненного алтаря Агни (Kramrish, I, 22).

Типичная «васту-мандала» выглядит, как квадрат, имеющий сверху восток; иногда в квадрат вписана фигура самого Пуруши с головой в северо-восточном углу мандалы. Соединение микрокосма и макрокосма воплощается в данном случае в соотнесенности человеческого тела и мандалы (кстати, йогическая доктрина предполагает рассмотрение своего собственного тела как мандалы – Dale Saunders, 155).

Васту-пуруша-мандала, рисунок из индийской книги по архитектуре

Квадрат разбит на более мелкие квадраты (pada). Квадратов на внешней стороне мандалы – 32, по восемь на каждой стороне; каждый из них посвящен какому-то богу, чье имя часто надписывается на этом квадрате. Таким образом, каждое направление по странам света имеет восемь богов. Космический характер такому распределению богов и стран света придает отождествление каждого из восьми направлений с одной планетой, а также еще и с одной из крупнейших звезд. Начертание такого плана храма обеспечивало архитектору должное присутствие всех богов в будущем храме.

Итак, уже на стадии подготовки к строительству храма и в процессе его основания вопросу «правильной» культовой ориентации будущего храма придавалось исключительное значение. Восточная сторона была сакральной, здесь, как правило, располагался главный вход в храм.

Посетителям храмов тоже полагалось обращать внимание на соподчиненность стран света. Так, чтобы предотвратить всякие препятствия на пути к успеху, молящимся в одном из описаний ритуалов предписывалось следующее поведение в индуистском храме: «Молящийся должен поклониться с уважением божествам дверей, сначала у восточной двери дома молитв, затем, последовательно, у южной двери, западной двери и северной двери» (цит. по: Daniélou А., 378).

Даже расположение храмов в городе было подчинено ритуально-космической символике стран света. Как показала Крамриш, храмы Шивы в черте города обычно располагались на северо-востоке (Isāna), а храмы Вишну – на западе (Varuna). Центр был местом для храма Брахмы, или Вишну, или другой ипостаси главного для этого храма бога. Храмы солнца (Sūrya) располагались обычно на востоке. Буддийские и джайнские храмы как еретические обычно находились на юго-западе города (Kramrish, I, 233). Как видим, и для города в целом существовала своя магическая мандала, распределявшая различные ценности по различным странам света.

Часто храм имел башню (например, в северноиндийской Шикхаре или южноиндийской Вимане), которая, олицетворяя собой космическую гору Меру, была ориентирована по странам света (Fischer/Jansen/Pieper, 93).

Афанасий Никитин, побывавший в шиваистском храме Парвати (Шрипарвати), который он сравнивает по значению для шиваитов с Иерусалимом для христиан и с Меккой для мусульман, отмечает, что храмы их обращены на восток («ставлены на восток»), туда же обращены лицами изображения богов («стоят на восток») (Хождения, 49).

Возвращаясь к вопросу о мандалах в жизни индийского общества, следует сказать, что и ведические алтари строились в соответствии с мандалами – ритуальными планами, состоящими из комбинации квадратов, каждый из которых воспринимается как местонахождение определенного бога; таковы, например, мандалы алтаря Агни, описанного выше (упоминания о подобной конструкции ведических алтарей см. уже в Taittirīya Saṃhitā, Baudhāyaṇa Śulvaśāstra и Āpasthamba Śulvaśāstra).

Мандалы использовались также при молитве, обрядах инициации и в других ритуальных действиях, где необходимо было привести в действие все космические силы, смоделированные в мандале. Восток как верхняя, сакральная сторона является непременной чертой любой мандалы-космограммы, как бы они ни отличались друг от друга (бывают различные комбинации концентрических кругов и квадратов, орнаментов – лотосов или свастики; см.: Gaeffke, 153–155).

Мандалы в различной форме были унаследованы индуизмом, буддизмом и тибетским ламаизмом.

Индуистская мандала девяти лотосов

Индуистская мандала с кругом в виде лотоса

Ориентация ритуала в древнеиндийском театре

Как уже отмечалось, ритуал пронизывал все сферы жизни древних индийцев. Это относится и к театру, особенно к обрядам основания и освящения театрального здания и к пурваранге – специальной церемонии, предварявшей в древности каждое представление драмы. Эти обряды описываются в древнеиндийском литературном памятнике «Натьяшастра» (датируемом I–II вв., но восходящем в некоторых своих частях к V в. до н. э.), специально посвященном истории, теории и обрядности драмы.

Исследовавшая эти ритуалы Н. Р. Лидова пришла к выводу, что в основе «театрального» ритуала лежит не ведическая яджна (yajṇa) – ритуал, обслуживавший жертвоприношения Агни, Сомы и другие церемонии ведической религии, а пуджа (pūjā), возникшая в середине I тыс. до н. э., когда на основе ведической религии и какой-то иной неарийской обрядности стало возникать новое религиозное течение – индуизм, который в борьбе с другими вновь родившимися религиями надолго стал основным вероучением Индии (Лидова, 119–124; в предшествующей историографии обычно видели в обрядах «Натьяшастры» органичную часть ведийского ритуала яджны, см., например: Kuiper, 113–114).

Еще один важный вывод Лидовой – театральные обряды обладали многообразными сакральными функциями, а сам театр первоначально имел статус храма, где совершалась пуджа и шло представление ритуальной драмы (Там же, 60–61, 100, 106). Все это позволяет рассматривать ритуалы, связанные с театром и описанные в «Натьяшастре», как важный элемент сакральной жизни древнеиндийского общества периода становления индуизма. Поэтому стоит подробнее рассмотреть эти ритуалы, в частности их ориентационные моменты (описание их взято из книги Лидовой).

Начнем с обряда основания и освящения театра (= храма). Приступать к обряду возведения театра следовало при свете звезды Мула (λ Скорпиона) в день, который сочтут благоприятным брахманы. Специальным шнуром, окропленным жертвенной водой, измеряли площадку для будущего театра, при этом неосторожные действия, связанные с разрывом шнура, или выскальзыванием его из рук, должны были приводить к отрицательным последствиям не только для жрецов и покровителей театра, но и для всей страны.

Когда закладывали фундамент театра, особые дары приносились божествам стран света. В специальный день, при свете звезд Рохини (Альдебаран) или Шравана (созвездие Орла), совершалась церемония закладки столбов, или колонн. Первыми устанавливались четыре колонны, считавшиеся важнейшими и ориентированные по промежуточным странам света. Они символизировали основные древнеиндийские варны – брахманов, кшатриев, вайшьев и шудр.

Многодневный обряд освящения построенного театра также напоминает (или воспроизводит) ритуал освящения храма. Одно из действий предполагало рисование на полу сцены мандалы. Она должна была быть ориентирована строго по странам света, содержать по периметру четверо дверей (тоже по странам света) и состоять из девяти квадратов, которые следовало населить богами. В центре мандалы размещался «Брахма, сидящий на лотосе», затем заполнялись оставшиеся восемь секторов. Для нашего рассмотрения важна последовательность заполнения квадратов – от востока через юг и запад к северу. Такой же прадакшиной отмечено жертвоприношение, которое совершал при этом жрец, начав с центрального Брахмы и двигаясь с востока направо.

Как уже говорилось, каждое драматическое представление в Индии начиналось с пурваранги – ритуала, который ставил целью умилостивление богов индуистского пантеона. В «Натьяшастре» сообщается, что пурваранга «должна быть пуджей богам и является пуджей богам, приводящей к дхарме, славе и долголетию [и служащей] для услады дайтьев, данавов и всех небожителей» (5. 57–58; пер. Η. Р. Лидовой). Одной из 10 обязательных стадий пурваранги была «Паривартана» – обряд почитания локапалов – защитников мира и хранителей четырех основных стран света. Руководитель театральной труппы (сутрадхара) обходил сцену слева направо (Лидова пишет, вероятно, ошибочно «справа налево»), выполняя поклоны в направлении сначала востока – в честь Индры, затем в сторону юга – в честь Ямы, потом на запад – в честь Варуны, и последний на север – в честь Дханады (Куберы).

Для нашей темы важна интерпретация этого обряда, предложенная Лидовой: «Очевидно, что символический смысл исполненных сутрадхарой действий состоял в том, чтобы зафиксировать границу конкретного ритуального пространства, совпадающую с границей всего мироздания, и отделить организованный космос от хаоса. Предложенная интерпретация Паривартаны подтверждается общей логикой развития ритуала, в котором после определения центра и установления вертикальной оси наступала очередь периферийной зоны. Как свидетельствует Натьяшастра, в сценических ритуалах охранительной, мирообразующей формой являлась окружность, центр которой находился в Брахма-мандале. Этот большой круг, отделявший сакральный мир от несакрального, профанического, также именовался мандалой (maṇḍala). Он имел четыре выделенные точки, ориентированные по главным сторонам света. Именно в этих точках, обходя сцену, сутрадхара совершал поклоны локапалам, как бы обращаясь к их ритуальной функции защитников мира и покровителей основных географических направлений» (Лидова, 17).

Интересно также в этом обряде действие сутрадхары, связанное с поклонением трем верховным божествам – Шиве, Брахме и Вишну. Сутрадхара поворачивался лицом к востоку и делал три шага-поклона, первый и последний из которых назывались соответственно «мужским» и «женским». При этом «мужской» шаг делался правой ногой, «женский» – левой, что подтверждает отождествление «правого» с «мужским» и «левого» с «женским» (см. выше).

Символика стран света

Выше говорилось, что при закладке фундамента театра следовало принести жертвенные дары (благовония, цветы, фрукты и некоторые виды ритуальной пищи) богам, покровительствующим различным странам света. Дары должны были быть соответствующего цвета: на восток приносились дары белого цвета, на юг – желтого, на запад – синего, на север – красного. При строительных работах в основание сцены предписывалось положить драгоценные камни и благородные металлы: на восток – алмаз, на юг – ляпис-лазурь, на запад – кварц, на север – коралл, в центре – золото.

Закладывая четыре важнейшие колонны будущего театра, ориентированные по промежуточным странам света, строители ассоциировали их, как уже отмечалось, с древнеиндийскими варнами – брахманов, кшатриев, вайшьев и шудр. Интересно, что при установлении каждой колонны все участники церемонии должны были носить одежды соответствующего цвета.

Так, первой ставилась брахманская колонна, и одежды участвующих в этой церемонии были белого цвета. Второй устанавливалась кшатрийская колонна, все жрецы при этом должны были носить одежды красного цвета. Колонну вайшьев ставили в желтых одеждах, а шудр – в темных. Цветовая символика стран света, проявившаяся при принесении даров богам стран света (см. выше), подсказывает, что брахманская «белая» колонна должна была находиться на юго-востоке, кшатрийская «красная» – на северо-востоке, «желтая» колонна вайшьев – на юго-западе, «темная» шудр – на северо-западе.

Это соответствовало бы и схеме расселения четырех варн в идеальном городе (см. ниже). Но Лидова указывает, ничего не говоря о расположении брахманского и кшатрийского столбов, что колонна вайшьев располагалась на северо-западе, а шудр – на северо-востоке (Лидова, 31). Что здесь, недосмотр автора, неясность текста, нестабильность цветовой символики или зеркальная ориентация каждой колонны? Этот вопрос нуждается в детальной проработке…

Любопытно, что после установления колонн их следовало почтить особыми подношениями: к брахманской колонне клали белые притирания, гирлянды из белых цветов и золото, к кшатрийской – медь, к колонне вайшьев – серебро, шудр – железо.

Говоря о символике стран света, имевших своих божественных патронов, следует отметить, что каждой стране света и каждому божеству, там пребывающему, приписывался какой-то легендарный город, хранитель этой части света; все они имели соответствующее расположение относительно горы Меру. Так, к востоку от Меру находился город Индры Амаравати, к югу – город Ямы Самьямана, к западу – город Варуны Сукха, к северу – город Сомы Вибха (см.: «Ваю-пурана», гл. 50, шл. 94–96; «Матсья-пурана», гл. 124, шл. 21–32; ср.: Бируни, 250).

Таким образом, мы можем выстроить следующие ряды древнеиндийской символической классификации, сопряженной со странами света:

Добавим сюда еще несколько символических рядов, приведенных Д. С. Раевским на основе данных «Чхандогья-упанишады» (II, 11–20; см.: Чхандогья-упанишада, 169; Раевский, Модель, 194); эта классификация отражает пятичленную систему коррелирующих между собой понятий (пятый член обязан своим происхождением центру):

Металлы, варны, боги и юги в первой схеме заняли свое место по аналогии с их упоминаниями в других источниках. Так, например, в «Матсья-пуране» (гл. 113, шл. 12–16) рассказывается, что «…Меру – четырехцветная гора из золота… стороны ее – различных цветов… С востока она белого цвета – по-брахмански; с юга – желтого цвета, означающего сословие вайшьев; с запада Меру подобна [цветом] листу фигового дерева, коим [цветом] обозначается сословие шудр; северная сторона ее – красного цвета от природы, этим [цветом] обозначают кшатриев…» (ср.: Бируни, 232; Kramrish, I, 42). Замечу в связи с этим, что страны света, соотносимые с кшатриями и брахманами, могут иногда меняться местами, но всегда это – или север или восток, так же как и запад и юг, всегда соответствующие вайшьям и шудрам, хотя и в разных сочетаниях.

Что касается драгоценных металлов и камней, то их соотношение со странами света противоречиво; в разных источниках называются разные их наборы. Так, арабский автор ал-Бируни (973 – ок. 1050 г.) в своем описании Индии цитирует «Адитья-пурану», где рассказывалось, что «восточная сторона Меру из золота, западная из серебра, южная из рубинов, а северная из различных драгоценных камней» (Бируни, 233). А в позднем комментарии «Йога-сиддханта-чандрика» Нараянатиртхи четыре грани Меру определяются еще иначе: восточная сторона Меру состоит из серебра, южная – из берилла, западная – из кристалла, северная – из золота (см.: Там же, 619). Здесь важно отметить, что золото и серебро в качестве важнейших драгоценных металлов приписываются всегда востоку или северу – двум наиболее сакральным для индийцев странам света.

Думаю, неслучайно при характеристике четырех юг – индийских мировых эпох, начинающихся с «золотого» века (Крита-юги) и кончающихся «преступным и развратным» современным веком (Кали-югой), Вишну в «Махабхарате» (III, 187, 26–38) называет своим цветом во времена Крита-юги белый цвет, во время Трета-юги – желтый, Двапара-юги – красный, а Кали-юги – черный, «потому что именно в этот период преобладает на три (четверти) беззаконие». Эти четыре цвета, несомненно, отражают символику как варн, так и стран света (ср.: Невелева, 23).

Примечательно, что по сравнению с китайской цветовой символикой стран света в Индии мы имеем прямо противоположные характеристики: восток и запад «поменялись» своими цветами, китайский юг отдал свою красноту индийскому северу, и лишь индийский юг сохранил свою оригинальность, он не черный, как китайский север, а желтый.

Основываясь на «Чхандогья-упанишаде», А. Е. Лукьянов считает, что цветовая характеристика стран света в Индии была смещена на один член влево, т. е. главная сторона китайцев – красный юг – коррелирует с главной стороной индийцев – красным востоком, соответственно юг у индийцев стал белым, запад – черным, а север – «очень черным», т. е., вероятно, цвета вороного крыла, что соответствует сине-зелено-черному цвету китайского востока (Лукьянов, Становление, 39–40).

Важно также отметить, что одно из значений слова «варна» – «цвет» (Бонгард-Левин/Ильин, 163). Что же касается отождествления различных цветов с варнами, то их закономерность, по мнению исследователей, вытекает из общеиндоевропейского отождествления белого цвета с нравственной чистотой, красного – с энергией и решительностью, черного – с порочностью и невежеством (см. подробнее: Там же, 164). Отсюда и в индийских источниках встречаются попытки объяснить, как и почему цвета соотносятся с тем или иным сословием: белый цвет брахманов должен олицетворять собой благость (sattva), красный цвет кшатриев – страсть (rajas), желтый цвет вайшьев – смесь этих двух качеств и, значит, цветов, черный же цвет шудр – самого низкого сословия – темноту (tamas) (см.: «Махабхарата», XIV, 36–39; «Бхагавадгита», XIV, 5–18; «Законы Ману», XII, 24–50; ср.: Бонгард-Левин/Ильин, 164, 638; Топоров, Варна, 216).

Отмечу также позицию человека в пятичленной классификации, приведенной выше. Включенный в зооморфный символический ряд, человек соответствует зиме, заходящему солнцу, и, вероятно, северу. Это место человека поразительно напоминает такие же классификационные зооантропоморфные ряды стран света в китайской, ближневосточной, скандинавской, североамериканской и других архаических культурах (см. подробнее ниже: Часть II, глава «Страны света в системе символической классификации»).

Существуют и более сложные символические классификации, основанные на движении семи планет и используемые в астрологии. Число членов этой классификации – семь, она включает в себя страны света (четыре основных, две промежуточных и одну «между востоком и западом» для Венеры), пять основных элементов мироздания – панчабхута (земля, вода, огонь, воздух, эфир – акаша), время суток, цвета, вкус, ископаемые, духовные сущности, касты и др. (см. трактат Варахамихиры «Лагху-джатака», гл. II, шл. 1–19; ср.: Бируни, 514–517).

Ориентация городов и жилищ

Согласно архитектурным трактатам V–VII вв. (восходящим, однако, к I в. до н. э.) «Шилпа-шастрам» (Šilpa-šāstras, см. о них: Bedge, 233–234), древнеиндийское строительное искусство знало систему лимитации, которая была очень похожа на китайскую и древнеримскую и предусматривала строгое следование направлениям по странам света; при этом главным направлением было восточное (Müller W. Stadt, 115–127; ср.: Fischer/Jansen/Pieper, 8: «Von Patan im Himalaya bis Suchindram nahe der Südspitze des Landes scheint jeder Stadtraum nach der Formel “Quadratur” und „Orientation⁴” gebaut und nicht nur der Stadtraum, sondern alles Räumliche überhaupt. Das Haus selbst ist häufig orientiert…»).

В трактате «Артхашастра» («Наука политики»), приписываемом Каутилье и датируемом первыми веками до нашей эры – первыми веками нашей эры, рассказывается о государственном управлении и устройстве, при котором сакральный центр находится в столице, в рамках же столицы – в царском дворце (подробнее см.: Цыганков, 31–41). Сам город представляет собой квадрат, ориентированный по странам света (II, 22, 4), что аналогично требованиям к строительству столиц в Китае (Wheatley, 414). Возможно, уже планировка хараппского города Мохенджо-Даро, известная нам по раскопкам, отвечает этим требованиям (Piggot, 14). Таким образом, города Индии планировались в соответствии с канонами космического параллелизма. В планировании городов, дворцов и домов применялась та же мандала, что и при строительстве храмов, о чем речь шла выше (см.: Вертоградова, 302; ср.: Ray, passim).

Особенно это видно в храмовых городах, которые строились четырехугольными, с храмом в центре и несколькими расширяющимися квадратными дворами, центр которых находится в том же храме. На четыре страны света выходят четверо ворот. Войдя в восточные ворота города и пройдя через несколько других ворот, посетитель оказывался перед дверями целлы, у задней западной стороны которой находилось изображение божества (см. описание идеального индийского города-храма и его земных воплощений в: Fischer/Jansen/Pieper, 31).

Любопытно, что в идеальном городе северную часть должны были занимать брахманы, восточную – кшатрии, западную – вайшьи, южную – шудры. Соответственно и похоронная процессия должна была выносить тело покойника брахмана через «свои» ворота. В «Законах Ману» прямо рекомендуется (V, 92): «Выносить умершего шудру полагается через южные городские ворота, [тела] же дваждырожденных в соответствующем порядке – через западные [вайшьев], северные [кшатриев] и восточные [брахманов]». Характерно, что в том же памятнике (VI, 31) рекомендуется брахману, желающему в конце аскетической жизни избавиться от бренного тела, идти по направлению к северо-востоку «прямо до падения тела, имея пищу в виде воды и воздуха», а совершивший тяжкий грех (осквернивший ложе гуру) ученик должен был, нанеся себе смертельную рану, «идти в страну Ниррити (богини-владычицы юго-западной страны света. – А. П.), пока не упадет мертвым» (Там же, XI, 105).

План индийского храмового города

Здесь мы сталкиваемся с интереснейшим феноменом, когда ориентация по странам света имеет значение и в социальной сфере жизни общества: иерархия варн – социальных групп Древней Индии – соответствует иерархии стран света; высшие варны населяют наиболее благоприятные в сакральном отношении страны света (север и восток), низшие – наименее благоприятные (юг и запад) (о варнах в ведийскую эпоху см.: Бонгард-Левин/Ильин, 162–171). Возможно, впрочем, что расселение различных варн по различным кварталам представляет собой лишь утопические рекомендации авторов трактатов: ал-Бируни, в начале XI в. лично познакомившийся с реальной жизнью Индии, отмечал, что «в городах и селах дома и дворы всех четырех [варн] расположены смешанно» (Бируни, 124); к этому следует добавить, что в отличие от других памятников, «Артхашастра» (II, 22, 4) выделяет для жилья людей высшей касты южную часть города (Артхашастра, 61).

По мнению некоторых исследователей, археологические остатки древнеиндийских городов редко соответствуют предписаниям «Шилпа-шастр», которые представляли не столько действительное планирование города, сколько механическое соединение в городе различных групп, каст и классов с богами, царями и жрецами в качестве символического центра всей общественно-космической системы (см., например: Ray, 52). Другие считают, что такие города существовали (History of Cartography, II, 1, 320). Так, археологические раскопки городов Таксила III, Шишупалгарх, Джаугада и некоторых других выявили квадратный или прямоугольный план, лежавший в основе их застройки (Бонгард-Левин/Ильин, 457; см. там же археологическую литературу). Восточно-западная ось городов редко точно совпадала с астрономическими точками, но это объясняется разными точками восхода в день основания города (Pieper; Fischer/Jansen/Pieper, 24). Как бы то ни было, «Артхашастра» предписывает и царский дворец строить в северной от центра части идеального города с фасадом на восток или на север (Артхашастра, 60).

В этом же памятнике (II, 22, 4) сообщается, что в городе «должны быть сооружены (четверо) главных ворот, (из которых одни должны быть) посвящены Брахме, (а другие) Индре, Яме, Сенапати. Вовне на расстоянии 100 луков ото рва должны находиться памятники (чайтьи), священные места, рощи и оросительные сооружения; соответственно странам света (должны быть помещены) божества – хранители стран света» (Артхашастра, 61). По мнению комментаторов, ворота были посвящены локапалам в следующем порядке: Брахме – северные, Индре – восточные, Яме – южные, Сенапати (Сканде) – западные (Артхашастра, 587).

Что точная ориентация по астрономическим странам была в древней Индии возможна и употребительна, свидетельствуют письменные источники. О том, как определяли индийцы направления по странам света, рассказывает «Манасара-шилпашастра»: «Чтобы определить страны света, на поверхности воды устанавливается гномон с 12, 18 или 24 делениями, затем описывается круг с центром у основания гномона с радиусом вдвое больше его высоты. Отмечаются две точки, где тень гномона пересекается с линией круга до и после полудня. Линия, соединяющая эти две точки, есть линия восток – запад. От каждой из этих – восточной и западной – точек чертится круг размером в радиус. Две точки пересечения этих кругов, которые называются головой и хвостом рыбы, есть север и юг. Промежуточные страны света находятся тем же способом с помощью рыбы, получающейся между точками установленных четвертей» (см.: Mus, Barabuḍur, I, 131–132; Wheatley, 426–427).

По странам света должны были ориентироваться не только алтари, храмы и города, но и простые жилища (Вертоградова, 299–300).

 
С восточной стороны поклон величию хижины!
Благо богам, достойным блага!
С южной стороны поклон величию хижины!
Благо богам, достойным блага!
С западной стороны поклон величию хижины!
Благо богам, достойным блага!
С северной стороны поклон величию хижины!
Благо богам, достойным блага!
Со стороны основания поклон величию хижины!
Благо богам, достойным блага!
С обращенной кверху стороны поклон величию хижины!
Благо богам, достойным блага!
С любой стороны поклон величию хижины!
Благо богам, достойным блага!
 

Так кончается один из заговоров «Атхарваведы» (IX, 3, 25–31), который следовало произносить, прощаясь с домом, который надо было разобрать и передать другому лицу (перевод см. в: История и культура древней Индии, 46).

В «Ашвалаяна-грихьясутре» (II, 7–9; перевод см.: Там же, 81–83) рассказывается, с помощью каких обрядов следует выбирать место для дома и его строить. Данью цветовой символике варн является, вероятно, утверждение, что «[подходящая] земля для брахмана – белая, сладкая, как мед, песчаная, для кшатрия – красная, для вайшья – желтая» (II, 8, 6–8). Далее следовало планирование будущей постройки: «Сделав на ней (на земле. – А. П.) тысячу борозд, пусть отмерит ровный квадрат по сторонам света. Или прямоугольник. Обойдя его трижды слева направо, пусть окропит веткой дерева шами или веткой удумбара, (читая гимн) “Шантатия”» (II, 8, 9–11). Гимн «Шантатия» содержится в «Ригведе» (VII, 35); стало быть, кроме ориентации дома по странам света и обходе вокруг него в священной прадакшине, дом надо было основывать, распевая гимны из главной книги ведической религии.

Та же прадакшина описана в «Артхашастре» (I, 17, 20: Предписания для царского жилища), где после строительства царского дворца рекомендуется трижды обойти внутренние покои, «имея их справа» и держа огонь; это должно было спасти царский дворец от пожара (Артхашастра, 47).

Любопытное упоминание возможного расположения двери жилища содержится в «Гобхила-грихьясутре» (IV, 7, 15–17): «Тот, кто жаждет славы и силы, должен строить дом с дверью на восток, тот, кто желает детей и скота, – с дверью на север; тот, кто желает всего, чего угодно, – с дверью на юг. Пусть он не строит дом с дверью на запад или с задней дверью» (цит. по: Вертоградова, 299–300).

Ориентация карт

О существовании в Древней Индии картографии мы почти ничего не знаем; до XVII в. карты очень редки, сохранились только космографические рисунки (старейший ок. 1200 г.) и ни одной топографической или морской карты или плана города (History of Cartography, II, 2, 504). По мнению индийского историка картографии, «отсутствие какого-нибудь специального санскритского слова для карты вызывает вопрос, а было ли рисование карт вообще известно древним индийцам» (Sircar, Cartography, 60). Предполагается, что такому отсутствию карт способствовал устный, в основном, характер древнеиндийской культуры, при котором даже древняя история не записывалась, а все сведения черпались из уст гуру, а также объясняемая этим малая грамотность населения; кроме того, в климате Индии – сыром и жарком, не могли сохраняться долго тексты, записанные на бумаге, ткани, пальмовых листьях, даже камни и металл здесь быстро разрушаются. Вот почему самые древние индийские рукописи дошли до нас лишь начиная с XI в. (History of Cartography, II, 1, 327–329).

«Карта пяти Индий», космологический рисунок XVII в.

То, что сохранилось, несет черты разнообразных влияний – с XI в. исламская культура оказывает существенное влияние на многие сферы жизни индийского общества, в том числе и на картографию, позже заметно воздействие китайской картографии, затем – европейской.

Тем не менее, следует отметить, что космологические рисунки, изображающие гору Меру и небесные сферы вокруг нее, ориентированы, как правило, на север, ибо там находилась сама гора, и Индия составляла лишь одну четверть мира, расположенную к югу от Меру (см. илл. в: Podossinov, Orientierung, 37). Мнение о том, что «древнеиндийские карты ориентированы в основном по востоку» (Постников, 58), необоснованно.

Заключение

Из всех индоевропейских народов индийцы сохранили (или развили), пожалуй, одну из самых последовательных ориентационных систем, которая, кажется, пронизывала все сферы жизни (ср.: Gonda, Vedic Ritual, 52: «Orientation in the largest sense of the term is one of the most striking features of Vedic as well as post-Vedic ritual»). Вместе с тем изучение ее ставит больше вопросов, чем дает ответов. Многое представляется здесь загадочным и труднообъяснимым. Не в последнюю очередь это обусловлено необходимостью использования самых разнородных и разновременных источников, которые к тому же нередко описывают некие идеальные конструкции, явления и положения, не имеющие прямых практических воплощений (таковы многие шастры).

На фоне других древних культур Евразии понятна сакральная ориентация на восток и признание «задней» западной стороны неблагоприятной. Но почему север и юг полностью поменялись своими функциями, эта загадка вызывает много предположений и дискуссий.

Южная сторона имеет отрицательные ассоциации уже потому, что там расположено царство мертвых. Но почему царство Ямы имеет южную, а не западную или северную, как в большинстве других древних культур ориентацию? (Кстати, это представление о «плохом юге» – области смерти – в составе индуизма дожило в Индии до наших дней). Далее, почему северная сторона, обычно считавшаяся темной, холодной и неблагоприятной, обрела у индийцев такое большое положительное значение, прямо ассоциируясь с солнцем, с его движением?

Выше я приводил уже точку зрения Фротингема о значении северной Полярной звезды для культовой практики индийцев, а также о большой роли северных гор (и особенно горы Меру) в мифологической географии вед.

Некоторые исследователи считают, что представление о высоких горах на севере восходит к тем временам, когда индийцы еще не пришли на свое новое место жительства в долинах Инда и Ганга (см. подробнее: Бонгард-Левин/Грантовский, passim).

С другой стороны, высказывалось предположение, что как раз направление колонизационного движения индийских племен с севера на юг и обусловило возникновение оппозиции «благого» севера (страна предков, утраченный рай, связь с космосом в виде высочайшей горы Меру – резиденции богов) «зловещему» югу (страна врагов, источник бед, опасности и смерти) (так считает, например, Frothingham, 447; ср. также: Staal, I, 96).

Связь сакральности севера с движением солнца, зафиксированная у индийцев, представляется на первый взгляд абсурдной: любая из трех других стран света имеет больше оснований ассоциироваться с различными моментами прохождения солнца по горизонту (восход, зенит, заход), чем север. А ведь участники похоронного обряда, возвращаясь в обычную жизнь, проходят по борозде к северу, представляя это «цедилкой Савитара» – бога солнца, и считая, что они идут «вверх, к солнцу».

Думается, основой такой сакрализации севера было не ежедневное движение солнца по горизонту, как в большинстве других древних культур, а годичное странствие его из южного полушария в северное и наоборот. Ведь именно движение солнца на север с момента зимнего солнцестояния ассоциировалось с началом новой жизни, приближением тепла, света, весны и прочих благ, сущностно необходимых для жизни человека. Существуют многочисленные тексты, в которых «северный путь солнца» при различных обрядах связывается с началом, рождением, утром, в то время как «южный путь солнца» – с гибелью, вечером, концом (Пандей, 254). В «Законах Ману» (I, 67) говорится: «У богов день и ночь – [человеческий] год, опять разделенный надвое: день – период движения солнца к северу (udagayana), ночь – период движения к югу (dakṣiṇāyana)». Таким образом, северное движение солнца – это «день богов», а южное – «ночь богов». Естественно, что день всегда предпочтительнее ночи. В «Шатапатха-брахмане» (II, 1, 3, 1–4) прямо говорится, что «северный путь солнца принадлежит богам, и в это время солнце возрастая, уничтожает зло, южный же путь солнца принадлежит предкам и тогда солнце не уничтожает зла» (ср. толкование этих текстов как свидетельство знания индийцев о полярных днях и ночах по полугоду: Бонгард-Левин/Грантовский, 11–13).

Возникновение северной сакральной ориентации у индийцев стоит в резком контрасте с системой понятий, связанных с правой и левой стороной и унаследованных индийцами скорее всего от древних индоевропейских предков, для которых сакральной стороной был восток. Ведь «правое» – благоприятное, сильное, упорядоченное, светлое, разумное, – оказывается еще и южным, имеющим прямо противоположную характеристику! Характерно, что когда речь шла о ритуалах, напрямую связанных с погребальным обрядом и с царством мертвых на юге, правая рука переставала быть первой и главной, эту роль выполняла левая рука (Gonda, Significance, 10–11).

По всей видимости, благоприятное значение правой стороны, столь естественное с точки зрения физиологии и психологии человека, превалировало над представлением о неблагоприятности южной стороны и составляло не пересекающуюся с ним систему пространственных ориентиров.

Заслуживает внимания практика класть покойника головой на юг (как об этом говорит Пандей, см. выше: «Во время похорон покойника клали головой на юг, когда он лежал на погребальном костре и душа его была на пути в обитель Ямы»; ср. также Гринцер, 683: «труп при погребении кладут головой на юг, где находилось царство Ямы»), коль скоро царство мертвых находилось на юге. Ведь в большинстве культур древности предполагалось, что покойник, или вернее его душа, должен после погребения направиться в сторопу, где располагалось царство мертвых или культовый центр, а для этого покойника клали не головой в эту сторону, а ногами, чтобы лицо его было обращено в нужном направлении (ср. египтян, арабов, мандеев, греков, в иудаизме, христианстве и др.).

В одном из описаний похоронной церемонии в «Хираньякеши-питримедхасутре» (III) говорится, что «положенные на север поднимаются, ведь эта сторона света – умиротворенная у богов и людей, за ними они и поднимаются к ней – так известно (из вед)» (см.: Пандей, 282). Не означает ли это место, что душа погребенного таким образом человека направляется на север?

Недаром Фротингем отмечает в индийском эпосе представление о двух путях, по которым следует душа умершего. Один путь – на юг, в царство духов-отцов, среди которых главным был Арьяман. Этот путь ведет на луну и связан с южным движением солнца; он предназначен для людей действия, земной славы. Для тех же, кто стремился к созерцательной жизни, жил мирно и не имел житейских амбиций, предуготовлен путь на север, к свету, связанному с северным движением солнца (Frothingham, 444).

Так может быть, индийцы располагали своих покойников головой на юг (а значит, лицом на север), чтобы они обрели умиротворение на «райском» севере, который к тому же когда-то был землей предков (ср. похожую ситуацию у мандеев)?

Глава 3
Иран

 
Когда всходит Солнце,
То данная Маздой
Светится земля,
Святятся все воды,
И те, что проточны,
Источников воды,
Стоячие воды
И воды морей.
Творенья святятся
Все Духа Святого.
 

Авеста, Гимн Солнцу

(«Хуршед-яшт», 6, 2) (пер. И. М. Стеблин-Каменского)

Общие замечания

Примерно в последней четверти II тыс. до н. э. ираноязычные племена, родственные будущим индийцам, продвигаясь с севера или северо-востока, достигли Иранского нагорья. В IX–VIII вв. до н. э. они уже широко распространились на территории Западного Ирана. Это были мидийцы, иранцы, или персы, позже парфяне; они говорили на иранском языке, представлявшем одну из ветвей индоевропейских языков (см. подробнее: Грантовский, Ранняя история; История Ирана, 37–38). К иранцам относились также в древности скифо-сарматские (сакские) племена Северного Причерноморья, Предкавказья, Северного Каспия, Приаралья (их мировоззрению посвящены монографии Д. С. Раевского: Очерки; Модель); потомками иранцев являются современные таджики, персы, курды, осетины и некоторые другие народы.

Специфически иранской религией выступает зороастризм – учение, названное так по имени своего основателя – великого религиозного реформатора Зороастра (греч. форма), или Заратустры (авест. Заратуштра, среднеперс. Заратушт, фарси Зардушт). Годы жизни его неизвестны; разброс мнений исследователей простирается от 1200 г. до н. э. (Бойс, 12) до VI в. до н. э.; вероятнее всего, он жил в первые столетия I тыс. до н. э., возможно, в VII в. (см.: Дьяконов, Восточный Иран, 142). Заратустра реформировал культ верховного бога древних иранцев Ахура-Мазды, придав ему универсальный и монотеистический характер. Зороастризм нашел широкое распространение среди иранских племен; постепенно он трансформировался, вобрав в себя элементы народной дозороастрийской религии и уже в несколько измененном виде стал даже государственной религией персидских правителей от Ахеменидов до Сасанидов (о проблемах, связанных с историей развития зороастризма и его эволюцией, см: Дандамаев/Луконин, 305–343; см. там же литературу вопроса: Бойс, passim). Долгое время, от эпохи Ахеменидов и до принятия христианства, зороастризм был религией и армян, входивших в состав Ирана (Бойс, 104–105). В VII в. н. э. в результате арабского завоевания Ирана и исламизации общества зороастризм был сильно потеснен, но не вытеснен совсем; он дожил до наших дней (Там же, 173–264).

Древнеиранские мифология, религия и эпос известны нам не так хорошо, как у других народов, например, у индийцев. Северопричерноморские и среднеазиатские иранцы были бесписьменными народами, древнейшие иранские религиозные тексты (например, «Авеста», имевшая для иранцев то же значение, что «Веды» для индийцев) сохранились в неполном виде и зачастую в поздней записи, так как ислам, распространившийся в VII в. на всей территории иранского этноса, почти повсеместно вытеснил древние верования. В результате этого доисламские тексты были в большинстве своем утрачены. Несколько теологических зороастрийских произведений сохранилось на пехлевийском языке от IX в., в них содержится много важных сведений о зороастризме, каким он сложился в сасанидский период (III–VII вв.). Некоторые черты древнеиранского эпоса прослеживаются в осетинском национальном эпосе «Нарты», а также в персидском эпосе Фирдоуси «Шахнамэ» («Книга царей», ок. 1000 г.). Важные свидетельства об иранской религии сохранились в произведениях античных авторов – Геродота, Страбона, Ксенофонта, Цицерона, Плиния Старшего, Плутарха, Помпея Трога, Аммиана Марцеллина и др. (см. об этом специальное исследование Э. Бенвениста: Benveniste, Persian Religion).

Создание «Авесты», как и индийской «Ригведы», относят обычно к концу II – первой половине I тыс. до н. э. (Бонгард-Левин/Грантовский, 167), хотя письменная фиксация произошла значительно позже. «Авеста» – это сборник канонических священных текстов, состоящий из частей: «Ясна», «Вендидад» (или «Видевдат»), «Яшты» и «Висперед». Создание «Авесты» иранцы приписывали Заратустре (на самом деле ему принадлежали, вероятно, только 17 гимнов – «Гаты», входящие в «Ясну»). «Вендидад» содержит главным образом предписания ритуального порядка, поэтому особенно важен для нашей темы (подробнее о составе и особенностях «Авесты» см. работу И. С. Брагинского в: Авеста в русских переводах, 22–66).

Зороастризм выработал оригинальную сакральную географию и основывающуюся на ней культовую ориентацию.

Во II главе «Бундахишна» (букв. «Сотворение основы» – книги ортодоксального зороастризма, написанной на пехлевийском языке ок. IX в., но восходящей к IV в.), где передаются астрономическое и космологическое толкования авестийских текстов, содержится следующее описание картины мира: «Ормазд (верховный бог. – А. П.) создал светила и поместил их между небом и землей: неподвижные звезды, затем луну, потом солнце. Он создал сперва небесную сферу и разместил на ней неподвижные звезды в двенадцати частях (созвездиях)… Над неподвижными звездами Ормазд назначил четырех военачальников, по одному на каждое из четырех направлений, и над этими военачальниками он назначил верховного военачальника… Как говорит [Ормазд]: Тиштрйа (Сириус) – командующий на востоке, Садвес (Антарес) – командующий на юге, Вананд (Вега) – командующий на западе, Хафторенг (Большая Медведица) – командующий на севере, а Мех-и Гах (Полярная звезда), называемая также Мех-и мийан асман («Гвоздь в середине неба»), – командующий всеми военачальниками…» (см. текст в: Henning, Astronomical Chapter, 230–233; частично перевод дан по: Дрезден, 344; ср. также пер. О. М. Чунаковой в: Зороастрийские тексты, 268–269).

Итак, четыре страны света имеют в качестве своих патронов неподвижные звезды. Любопытно помещение в центр мира в качестве «главного руководителя» остальных четырех «начальников» стран света Полярной звезды, которая, как и у большинства народов Евразии, воспринимается как axis mundi («Гвоздь в середине неба»). Отмечу сразу еще два важных для нашей темы момента: во‑первых, перечисление стран света ведется от востока через юг и запад на север, что отражает солярный аспект ориентации; во‑вторых, наряду с четырьмя странами света присутствует пятый – Центр, главенствующий над прочими, что отражает пятичленную (4 + 1) пространственную систему, сходную с китайской и индийской (ср.: Wesendonc, 215 о заимствовании этой схемы из Китая; ср. сюжет о пяти стрелах, посланных скифским царем Дарию, в: Herod. IV, 131–132 и «пятичленную» космологическую интерпретацию этого сюжета в: Раевский, Модель мира, 64–67; ср.: Там же, 193–195 о пяти живых существах – человеке, лошади, корове, овце и козе – на верхнем фризе пекторали из кургана Толстая Могила как отражении пятичленной, сходной с древнеиндийской, классификационной схемы скифов).

Иранские корни имеет и культ Митры, широко распространившийся в римское время по всей территории Римской империи. Святилища Митры находят в городах на Евфрате (например, в Дура-Европос) и в далекой Британии. Ориентации некоторых изображении Митры посвящен ниже специальный параграф.

Южная ориентация

Согласно представлениям зороастризма (см.: «Ясна», 30, 3–5), в мире существовали, постоянно борясь друг с другом, две силы – добрая в лице верховного бога Ахура-Мазды (авест. ahuro mazda – «Господь Мудрость», в среднеперсидском и фарси – Ормазд, в греческой огласовке – Оромаз) и злая в лице его оппонента – бога Анхра-Майнью (авест. aṇhro mainyuš; варианты транскрипции: Ахра-Манйу, Ангхро-Манью, позже – Ахриман, греч. Ариман). Теплое и светлое царство добра и истины находится на юге, там расположен персидский рай, живут асуры – добрые божества, и наоборот, на крайнем севере – резиденция Ахримана и его злых демонов – дэвов (daevas), которые все свои козни против мира и человека осуществляют с севера (см.: «Ясна», 30 в: Авеста в русских переводах, 130–133; отсылки к другим текстам см.: Frothingham, 73; ср.: Williams Jackson, Zoroastrian Studies, 28–29; Campbell L. A., 80–81; С. H. Соколов в: Авеста в русских переводах, 15). Следует отметить, что первоначально имелось в виду распределение двух царств в вертикальной плоскости: царство света и добра – наверху, на небе, а царство мрака – внизу, под землей; лишь со временем вертикальная дистрибуция царств приобретает географическую, горизонтальную характеристику (Wesendonc, 235). С. Н. Соколов считает, что дэвы локализованы на севере, ибо там жили кочевники – почитатели дэвов, с которыми Заратустра вел борьбу (Авеста в русских переводах, 15). В «Бундахишне» (XV) один из первочеловеков по наущению злых дэвов, требовавших себе почитания, совершил жертвоприношение молока «в направлении севера, и от этого дэвы стали более сильными…» (Зороастрийские тексты, 286).

Как рассказывают священные тексты иранцев, когда Зороастр отправился на поиски мудрости, он пришел на юг и там был приобщен к божественной мудрости Воху-маной (Добрая мысль), который был воплощением Ахура-Мазды и явился с юга; со своей стороны, пытаясь погубить Зороастра, «от северной страны, от северных стран, примчался Анхра-Манью, полный смерти, дэв дэвов» (Вендид. 19, 1; перевод см.: Авеста в русских переводах, 120). С севера, из ада, посылается на умершего человека демон смерти (см. ниже).

В «Вендидаде» (2, 10; 14; 18) повествуется о первочеловеке Йиме, который для совершения магических действий поворачивался «к свету в полдень на пути Солнца», т. е. к югу, в сторону благостных ахуров.

Из сказанного очевидно, что древним иранцам (персам) была свойственна сакральная южная ориентация; поэтому и в ритуале жертвоприношения напитками (хаома, мед, молоко и др.) верховный жрец заотар (zaotar, см.: Wesendonc, 237) стоял на северной стороне церемониальной площадки, глядя на юг и выполняя ритуал и читая священные тексты, обернувшись в эту же сторону (Frothingham, 73–76); также в сторону юга молились все зороастрийцы, вплоть до наших дней (см.: Gordon, 213).

В знаменитой Антидэвовской надписи Ксеркса, в которой рассказывается о борьбе царя против почитания дэвов, исследователи усматривают пассаж, который прямо указывает на важность ориентации при обряде: «Ты, который впоследствии подумаешь: “Да буду я счастливым при жизни, а после смерти – [принадлежащим] арте”, следуй закону, который установлен Ахура-Маздой, почитай Ахура-Мазду и арту по бразманийскому [обряду]. Человек, который следует закону, который установлен Ахура-Маздой, и почитает Ахура-Мазду и арту по бразманийскому [обряду], он и при жизни будет счастлив, а после смерти будет [принадлежащим] арте» (текст цит. по: Дандамаев/Луконин, 336–337; ср. пер. В. В. Струве в: Струве, Этюды, 119–120). По мнению Ж. Дюшен-Гиймена, поскольку, в отличие от индийских жрецов, зороастрийцы предпочитали не смотреть на север, где была страна дэвов, Ксеркс предписывал им стоять во время молитвы спиной к дэвам (т. е. к северу), а лицом к арте (справедливости, истине, чье царство – на юге); это и был «бразманийский обряд» (Duchesne-Guillemin, Old Persian, 337).

Следует указать также на тот знаменательный факт, что авестийское слово fratara- означает одновременно «переднее» и «юг», а слова apāxtara- и pasčaįθya «заднее, обращенное назад» и «север» (Tallqvist, 121; Bartholomae, 79–80, 870–872, 884, 979–980). И. М. Дьяконов отмечает то же значение в авест. paurva («вперед; юг») и видит в этом направление миграции древнеиранских племен с севера из Средней Азии (Дьяконов, О прародине, 4, 21).

Можно, таким образом, констатировать, что ориентация персов была прямо противоположна тому, что мы видим в ведической Индии. Даже божественные существа асуры и дэвы, чьи географические координаты остались прежними, поменяли в связи с этической переоценкой стран света свои характеристики – арии-индийцы почитали «благих богов» дэвов на севере и были противниками «южных» асуров (Авеста в русских переводах, 8). О. Г. Везендонк указывает, что до «Ригведы» и у древних индийцев засвидетельствовано представление об asura как «мудрости», «духовной жизни» (ср.: «Ригведа», 5, 63, 7 о «божественной власти Асуры»), что близко древнеиранскому восприятию этого слова (asura = ahura); лишь со временем (и в той же «Ригведе») это слово становится названием злого, демонического божества. В свою очередь «Авеста» уже в «Гатах» перетолковала понятие daeva (= др. – инд. deva) в отрицательном смысле (Wesendonc, 69–70).

При этом отметим близость южной ориентации зороастрийцев ориентационным системам вавилоно-ассирийской и египетской культур.

Соответственно такой оценке стран света неудивительно, что «иранская традиция… различает два ветра – Вата, северный и южный, вредоносный и благотворный» (Бонгард-Левин/Грантовский, 78; так же: Авеста в русских переводах, 430). Эти два ветра (sart-vāt – холодный, северный и qarm-vāt – теплый, южный) были обожествлены и олицетворяли – в рамках религиозного дуализма зороастризма – две борющиеся в пространстве между севером и югом силы (Widengren, Hochgottglaube, 216–230). Согласно «Яшту» 22, 7 и 24, навстречу душе умершего праведника «является ветерок, веющий с южной стороны, с южных стран, благовонный, благовоннее иных ветров», а навстречу душе умершего грешника «является ветерок, веющий с северной стороны, из северных стран, зловонный, зловоннее иных ветров» (см.: Авеста в русских переводах, 409, 411).

Позже в зороастризм было включено почитание двух индоиранских божеств – солнечного бога Митры и Хаумы (ср. индийского бога Сому), а также чисто иранской богини Анахиты и некоторых других (Wesendonc, 143–148; Дрезден, 339).

Северная ориентация

Наряду с зороастрийским выделением юга как благотворной страны света, существуют тексты, указывающие на свойственную как иранцам, так и индийцам, сакральность северной стороны, связанную с почитанием мифической священной горы. В древнейших частях «Авесты» упоминается священная гора Хара Бэрэзайти («Высокая» или «Великая Хара»); она описывается как светящаяся гора, вокруг которой вращаются небесные светила и с которой начинаются все земные реки. Ее создал сам Ахура-Мазда, там находится дворец Митры – солнечного бога и резиденция многих других богов. Располагается гора, как и индийская мифическая гора Меру, на крайнем севере у моря Воурукаша (подробнее см.: Бонгард-Левин/Грантовский, 53–56; по мнению этих авторов, «индийские и иранские представления о священных северных горах очень древние… и существовали у арийских племен уже на заре их истории, в эпоху совместного обитания их предков»). Позже, уже после «Младшей Авесты» гора Хара была отождествлена с Албурсом (Эльбурсом), Воурукаша – с Каспийским морем, реки Рангха (Raηha) и Датйа (Datya) – с Оксом и Яксартом (Сырдарья и Амударья; есть также мнение, что Рангха должна быть отождествлена с Волгой-Pa, см.: Лушникова, 254; Подосинов, Еще раз о древнейшем названии Волги, 235–237). В свете теории хорезмского происхождения первоначального ядра «Авесты» и зороастризма вообще С. П. Толстов считает, что Воурукаша означала Аральское море, Датйа – Амударью, а семь островов, из которых состоит земля («каршвары», см. о них ниже), – это острова дельты Амударьи (Толстов, 87; ср.: Nyberg, 251, 402).

Почитание севера связано также с расположением там Большой Медведицы (Haptōiringa), которая воспринималась как «Гвоздь в середине неба» и главное созвездие неба (Campbell L. А., 80).

Во второй главе «Вендидада» («Видевдата») рассказывается о «блаженной обители», которую, по предложению Ахура-Мазды, создал недалеко от Высокой Хары древнеиранский герой Йима (родственный индийскому Яме). Описание обители показывает, что речь идет о рае, где избранные люди ведут прекрасную жизнь среди великолепной природы, без болезней и забот, где нет ни жары, ни холода, ни смерти, ни зависти (тексты см.: Авеста в русских переводах, 77; см. подробнее: Дрезден, 347, 360; Бонгард-Левин/Грантовский, 64).

Если учесть, что в Индии Яма был богом царства мертвых (предков), расположенного на юге, то его иранский «коллега» предстает также в роли правителя потустороннего мира, но в его «райской» северной ипостаси. Об этом свидетельствуют дозороастрийская традиция и поздняя авестийская литература: «Вендидад», «Бундахишн», пехлевийские тексты и Фирдоуси, в то время как сам Заратустра видел в Йиме отрицательного персонажа (Herzfeld, Zoroaster, I, 4–5, 31–32, 321, 324; Лелеков, Отражение, 11–13).

Напомню, что в Индии наряду с представлением о «пути к предкам» (в южное царство Ямы) существовало и другое – о «пути к богам» для особо отличившихся благочестием; этот путь в бессмертие, по-видимому, географически вел к северной горе Меру. Таким образом, Йима выполняет у иранцев ту же функцию, что и Яма у индийцев, только с противоположными коннотациями.

По учению зороастризма, после смерти человека его душа попадает к мосту Чинват (činvatperetu), переброшенному через какую-то мрачную реку, где Митра, Сраоша и Рашну взвешивают его поступки. Затем, если душа спасена, она «переходит по ту сторону недосягаемых гор Хара Бэрэзайти», попадает в рай, на небо, «в Гаронману, в обиталище Ахура-Мазды, в обиталище Бессмертных Святых, в обиталище других непорочных» в царстве Бесконечного Света; если душа проклята, демон уносит ее в преисподнюю (Дужахва), в царство Бесконечной Тьмы, где она оказывается перед лицом Ахримана (Видевдат, 19, 27–34; текст см.: Авеста в русских переводах, 124–125; ср. «Дадестан-и меног-и храд», 11–12 в: Зороастрийские тексты, 84–85; см. также: Zaehner, Teachings, 133–138).

Скифская модель мира, которую на основании данных античных авторов и иконографического материала восстанавливают Г. М. Бонгард-Левин, Э. А. Грантовский и Д. С. Раевский, в переводе на горизонтальный (географический) уровень также дает предпочтение северной стороне. Так, триады, описывающие строение вселенной у скифов, выглядят следующим образом (Раевский, Модель, 28; ср. с. 230):

Д. С. Раевский объясняет сакральность северной (верхней) стороны у скифов направлением рек в Восточной Европе, текущих с севера на юг (Раевский, Скифо-сарматская мифология, 448–449; Он же, Четырехугольная Скифия, 41–47).

Итак, получается, что у иранцев сосуществовали две системы сакральности стран света. Наиболее древняя (индоиранская) признавала сакральной север с горой Высокая Хара (Меру), вторая (зороастрийская) считала север средоточием зла.

Поэтому едва ли права А. В. Лушникова, когда она пытается приписать иранцам однозначную северную сакральную ориентацию, свойственную также и индийцам (Лушникова, 254–256). Из приведенных ею – в параллель к древнеиндийским – слов, которые должны были подтвердить восприятие иранцами севера как «верхней» стороны света, все оказались происходящими из среднеиранских языков, к тому же взятыми из манихейских текстов, которые дают противоположную зороастризму модель мира (см. в главе «Манихеи и мандеи»). Анализируя же лексику «Авесты», в которой «юг» и «перед» передаются одним словом, а также осетинское cægat (север, тыльная сторона), Лушникова объясняет это явление направлением миграции индоиранских племен из районов Восточной Европы, Южного Урала и Зауралья на юг, на их новую родину. Вывод исследовательницы оказывается довольно противоречивым: «Таким образом, следует полагать, что у индоиранцев север имел максимально высокий статус, соотносился с верхним уровнем вертикальной структуры пространства, определялся понятиями “верх”, “сторона, находящаяся сзади, в тылу”» (Лушникова, 255).

Интересно отметить, что север обычно обозначался в среднеперсидских языках как apāḫtar (пехлев.) или bāḫtar (перс.), но иногда встречается и форма Ᾱḏarbādakān (арабская форма названия Азербайджана – Ᾱḏarbaiğan), которая, по мнению К. Иностранцева, отражает почитание персами северной провинции Азербайджан как родины Зороастра и заменяла собой название севера (Inostrancev, 93–95).

Солярная (восточная) ориентация

Фротингем был очень удивлен отсутствием у иранцев каких-либо следов восточной ориентации, которую мы находим у других древних народов («What is most striking in the above material, is… the absence of any trace of a subordinate and coordinate eastern orientation such we find in other nations». – Frothingham, 76).

Тем не менее в иранских языках сохранились следы древней, восходящей, очевидно, еще к индоевропейской общности, солярной ориентации; так, зенд. pouru означает «перед» и «восток» (ср. санскр. pūrva), dašinā – «справа» и «юг» (ср. санскр. dakṣiṇa) (Geiger, Tallqvist, 121; это заметил позже и Фротингем: Frothingham, 422).

При всем разнообразии ориентации зороастрийских храмов, ориентация их фасадов, как мы увидим ниже, была преимущественно восточной.

В авестийском гимне к Митре («Яшт» 10, «Михр-яшт») присутствуют несомненные следы восточной ориентации в движении Митры по небу; Митра предстает в гимне летящим по небу сначала с востока на запад, затем с запада на восток, при втором движении правой стороной (dašinem – XXXV, 99) оказывается юг (англ. пер. см.: Gershevitch, 122–123, 125, 243–244; русский перевод см.: Авеста в русских переводах, 297). Там же встречается перечисление стран света в следующем порядке: восток – запад – север – юг, подтверждающее выделение восточной стороны как главной (Авеста в русских переводах, 274 и 288):

XVII, 67

 
«Мы почитаем Митру…
Он правит колесницей
С высокими колесами,
Небесной, пролетая,
Со стороны восточной
Над каршваром прекрасным
И светлым – Хванирата».
 

IV, 15

 
«Так, на Восток и Запад,
В две стороны на Север,
В две стороны на Юге,
И на каршвар прекрасный,
Обильный населеньем
Оседлым, – Хванирата —
Взирает Митра сильный».
 

В этих стихах отразилась геокосмологическая модель мира древних персов. Земля, по их представлениям, состояла из семи каршваров (karšvar – зона, или климат): Арэзахи (восток), Савахи (запад), Фрададавшу (северо-восток), Видадавшу (северо-запад), Ворубарэшти (юго-восток), Воруджарэшти (юго-запад) и срединной земли Хванирата (Xvaniratha-), которая заселена людьми и обильна всякими благами (ср.: «Яшт» 10, 15 и 133; Видевдат, 19, 39). Интересно, что в «Бундахишне» распределение каршваров (кешваров) зеркально противоположно вышеуказанному (см.: Зороастрийские тексты, 276). Шесть периферийных каршваров в виде кругов располагались вокруг срединной и были отделены от нее и друг от друга лесами и водами (Бойс, 18), т. е. выступали как острова. Напомню, что и у древних индийцев в пуранах земля представляется состоящей из семи «островов» (dvīpa), значит, здесь можно видеть общее индоевропейское наследие (Wesendonk, 67), тем более, что разделение на семь климатов было известно уже Заратустре (судя по «Ясне» 32, 3), где говорится о «седьмой части Земли». Есть также мнение, что представление о 7 каршварах в результате контактов иранских арийцев с Вавилоном позаимствовано из вавилонского учения о «семи ветрах» (см.: Авеста в русских переводах, 444–445). По-видимому, иранцы представляли себе землю вытянутой с востока на запад, коль скоро для этих двух направлений существует по одному каршвару, а для севера и юга – по два. Разделение на одну срединную и шесть периферийных областей отражает солярный принцип ориентации в пространстве. Так, согласно «Бундахишну», два северных каршвара расположены в стороне восхода и захода Солнца в день летнего солнцестояния, два южных каршвара – в стороне восхода и захода Солнца в день зимнего солнцестояния, восточный и западный – между точками восхода и захода Солнца в дни солнцестояний (подробнее см.: Авеста в русских переводах, 444–445; Зороастрийские тексты, 276).

Об обращении с молитвой на восток у персов, у которых солнечный культ, тесно связанный с почитанием огня, стоял в центре религиозной жизни, сообщают многие античные авторы (подробнее см.: Benveniste, The Persian Religion).

Так, Геродот сообщает, что кроме жертвоприношений верховному богу неба (Зевсу), персы совершают жертвоприношения также солнцу, луне, земле, огню, воде и ветрам (Herod. I, 131). Тот же Геродот рассказывает, как при переправе через Геллеспонт войск персидского царя Ксеркса персы «в ожидании восхода солнца, так как желали увидеть восход, возжигали на мостах различные жертвенные благовония и устилали путь миртовыми ветками. После восхода солнца Ксеркс совершил возлияние в море из золотой чаши, вознося молитвы солнцу (εὔχετο πρὸς τὸν ἥλιον), дабы не случилось несчастья, которое помешает ему покорить Европу, пока не достигнет ее пределов» (Herod. VII, 54).

Христианский апологет Тертуллиан, отвергая обвинения христиан в солнцепоклонничестве (поскольку они молились на восток), иронизирует: «Иные считают…, что Солнце – наш бог (Solem credunt deum nostrum). Эдак нас и к персам причислят, у которых солнце везде на щитах изображено…» (Tertull. Apol. 16,10).

Любопытные сведения о почитании солнца и его восхода иранцами в V в. н. э. приводит Прокопий Кесарийский в «Войне с персами» (Рrос. Bell. Pers. 17–22; пер. А. А. Чекаловой в: Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. М., 1993. С. 13).

Во время неудачной войны персидского царя Пероза (Фируза I) против эфталитов, царь последних потребовал от Пероза «пасть перед ним ниц как перед своим владыкой и поклясться ему по древним отеческим обычаям, что никогда больше персы не пойдут войной на племя эфталитов. Услышав это, Пероз стал совещаться с сопровождавшими его магами (зороастрийскими жрецами – А. П.). Маги ответили ему, что в отношении клятв пусть он поступает, как ему угодно, что же касается второго требования, пусть он искусно обманет врага. Ибо есть у персов обычай каждый день приветствовать восход солнца земным поклоном (Εἶναι γὰρ αὐτοῖς [sc. Πέρσαις] νόμον τὰς τοῦ ἡλίου ἀνατολὰς προσκυνεῖν ἡμέρᾳ ἑκάστῃ). Поэтому для встречи с царем эфталитов нужно точно уловить момент начала дня и, повернувшись к восходящему солнцу, пасть ниц (τετραμμένον δέ που πρὸς ἀνίσχοντα ἥλιον προσκυνεῖν). Таким образом он может избежать грядущего позора от такого поступка. Пероз дал клятвы относительно мира, приветствовал врага согласно наставлению магов и, сохранив в целости мидийское войско, довольный, возвратился домой» (см. также: Dölger, Sol, 24–26).

Геродот (III, 84–87), а вслед за ним Помпей Трог (I, 10, 3–11) рассказывают о ритуале интронизации Дария, который в заговоре с шестью другими знатными персами в 522 г. до н. э. убил самозванца Лже-Смердиса и стал правителем Ирана. Когда встал вопрос, кому из семи заговорщиков занять персидский престол, они решили положиться на волю богов: на другой день все они должны были на заре выехать на конях за городские ворота, и чей конь заржет первым при восходе солнца, тому достанется и царство (так называемый ритуал гиппомансии). Помпей Трог замечает в связи с этим: «Ведь персы верят, что Солнце – единственный бог, и считают, что лошади посвящены этому же богу» (I, 10, 5: Nam et solem Persae unum deum esse credunt et equos eidem deo sacratos ferunt). Конь Дария благодаря хитрости его слуги заржал первым, и так Дарий стал царем. Как позже царь повелел написать в Бехистунской надписи, именно Ахура-мазда – небесный бог – вручил ему власть над Персией. Вселенский, космический характер интронизации Дария подчеркивается числом семи претендентов на престол – по числу семи каршваров иранской космологии.

Свидетельства почитания Солнца мы находим и в текстах христиан, которые столкнулись с зороастрийцами во время гонений Шапура II, начатых им в 322 г. Так, в беседе с двумя христианскими епископами, которых Шапур приказал затем умертвить, он восклицал: «Разве вы не знаете, что я из рода божеств-язата? И я поклоняюсь солнцу и почитаю огонь… Какой Бог лучше, чем Ормазд, и чей гнев более жесток, чем гнев Ахримана? Какой разумный человек не поклоняется солнцу?» (этот и подобные тексты см.: Бойс, 142).

В пехлевийском сочинении VI в. н. э. «Дадестан-и меног-и храд» («Суждение Духа мудрости») верующим предписывалось молиться трижды в день, «обратившись лицом к Солнцу и Михру, движущимся вместе» (LIII, 3; цит. по: Бойс, 162; ср. перевод О. М. Чунаковой в: Зороастрийские тексты, 114).

В то же время исследователи отмечают, что почитание Солнца как такового, являясь характерным для древних индоевропейцев, не было отчетливо зафиксировано самим Заратустрой; лишь позже – в «Младшей Авесте» и при Ахеменидах Солнце стало снова восприниматься как божество (Wesendonk, 68).

Интересно отметить, что в пехлевийском языке слово h^varāsān (ср. перс. ḫurāsān) означало «восток», которому придавалось особенно благостное, мистическое значение, так как оттуда дул благоприятный ветер. От этого слова произошло и название провинции Хорасан, которой правили Аббасиды (VIII–XIII вв.), что для авторов, представлявших персидскую сторону в борьбе арабских и персидских элементов в аббасидском халифате, имело особое значение (Хорасан – место славы и величия) (подробнее см.: Inostrancev, 91–92).

Д. С. Раевский склонен в маршруте похода Дария на Скифию (с запада по южной стороне на восток, затем через северные части Скифии на запад) видеть обратное общеиндоевропейской прадакшине движение справа налево, символизирующее действие «негативного» характера – в данном случае уничтожение врагов (Раевский, Модель, 219 со ссылкой на мнение Я. В. Василькова). При всей логичности получающейся космологической картины позволю себе все же усомниться в ее убедительности: направление движения войск Дария было продиктовано более географическим положением Скифии (вторгнуться в нее, как и уйти, удобнее всего было с запада) и тактикой скифов (они отступали в глубь страны, т. е. на восток, вдоль побережья Черного и Азовского морей, т. е. с запада, а отошли потом на север, заманив за собой врага), нежели соображениями космического порядка. Предположение Раевского можно принять, только если согласиться, что Геродот описывает маршрут войска Дария исключительно по эпическим рассказам скифов, в которых реальное движение Дария не играло никакой роли (оно могло быть в действительности несколько иным), а важным было осмысление движения в канонах мифопоэтического мировоззрения и творчества, что, на мой взгляд, маловероятно.

Ориентация алтарей и храмов

Древнейшие иранцы были огнепоклонниками, их ритуал огня был весьма похож на ведический, он совершался с помощью трех алтарей, причем два «домашних» были круглыми, жертвенный – квадратным (Staal, I, 93–94; Бойс, 16). Наличие алтарных площадок и отсутствие храмов у древнейших иранцев (Nyberg, 369) выдает кочевнический первоначально характер их образа жизни, при котором нельзя было иметь постоянных храмов.

Обряды, связанные с огнепоклонничеством, неплохо сохранились в последующей истории Ирана в связи с тем, что Заратустра перенял, сохранил и развил древнеиранский культ огня. Зороастрийские жрецы, известные в античных источниках как «маги», выступали как хранители священного огня – ātar-, который в авестийских текстах именовался как «сын Ахура-Мазды» (см.: Erdmann, 3–4; Cameron, Persepolis, 7; Дандамаев/Луконин, 320).

Алтари огня строились из камня и состояли, как правило, из квадратного основания (цоколя) с капителью, которая могла сооружаться из нескольких квадратных плит, концентрически уложенных одна на другую и увеличивающихся снизу вверх. Конструкция алтаря хорошо просматривается, например, в изображении на рельефе, высеченном в скале над входом в усыпальницы Дария и его преемников в Накши-Рустаме (см.: Erdmann, Taf. I, а). Перед царем, стоящим в молитвенной позе, изображен горящий огонь, зажженный на подставке-алтаре, который имеет три сужающиеся ступени в основании и три плиты, расположенные в обратном порядке наверху. Эти алтари типологически близки тем, которые были найдены в Пасаргадах (Ibid., Taf. II, b).

К сожалению, в недавней работе об иранских огненных алтарях К. Шиппманна почти ничего не говорится об их ориентации. Из упоминания ориентации святилищ типа Čahār Ṭāq в провинции Фарси мы можем лишь заключить, что из 6 святилищ с известной ориентацией 5 ориентированы похоже (как?) и что в других случаях бывает некоторая упорядоченность по странам света, но при этом все же много противоречий (Schippmann, 508). Шиппманн отмечает также, что некоторые святилища имеют вход на севере (Кааба-и Зардушт) или на западе (храм Frāta dāra, храм в Хатре), что противоречит представлениям зороастрийцев об этих странах как месте пребывания злых духов (Ibid., 498).

Говоря о святилищах, мы переходим к вопросу о зороастрийском храмостроительстве. Вопрос этот для ранних этапов развития зороастризма сложный и до конца не проясненный (см. работы: Erdmann, Ghirshman, Schippmann, Boyce, Boyce/Grenet, Boucharlat, Stronach, Cults et monuments, S. B. Downey, Hannestad/Potts, Histoire et cultes и др.; обзор точек зрения см.: Рапен, 128–140; см. также дискуссию о дозороастрийских храмах Средней Азии, развернувшуюся в «Вестнике древней истории», 1989, 1 вокруг статьи: В. И. Сарианиди, Протозороастрийский храм, 170–181).

Об отсутствии у персов храмов, которые они презирали, считая, что нельзя «запирать внутри стен богов, обителью которых является весь мир» (Cic. Leg. II, 26; De republ. III, 9, 14), свидетельствуют некоторые античные авторы (см., например: Herod. I, 131: «Воздвигать статуи, храмы и алтари [богам] у персов не принято»; ср. почти дословный пересказ в: Strabo, XV, 3,13). Считалось, что персы приносят жертвы богам на возвышенных местах под открытым небом (Herod. I, 131: «Зевсу [т. е. Ахура-Мазде] они обычно приносят жертвы на вершинах гор и весь небесный свод называют Зевсом»). В «Авесте» также нет упоминаний каких-то специальных культовых построек (Nyberg, 369).

О существовании специальных святилищ огня сообщает уже Страбон: «У персов есть такие перифии – обширные огороженные священные участки. Посредине участков находится жертвенник с большим количеством пепла, на жертвеннике маги поддерживают неугасимый огонь» (Strabo, XV, 3, 15; это свидетельство тем ценнее, что Страбон, по его признанию, выступает здесь как очевидец). И действительно, в Иране находят много площадок явно культового назначения, расположенных, как правило, в живописных возвышенных местах, на вершинах гор, на берегу водоемов (см. о них: Рапен, 132). Рассмотревший материал таких площадок К. Эрдманн считает, что большинство из них было определенным образом ориентировано по странам света и эта ориентация была восточной (Erdmann, 7–9; ср.: Погосова, 4–9).

Несмотря на скептицизм ранних греческих свидетельств относительно наличия у персов храмов, многочисленные иранские источники (надписи, изображения на гробницах и печатях, археологические данные) позволяют сделать вывод, что весьма рано в Иране стало развиваться и храмовое строительство. Так, в Бехистунской надписи Дария сообщается, что царь «восстановил храмы (āyadana-), которые разрушил маг Гаумата». По мнению К. Эрдманна, древнеперс. слово āyadana- означало «место почитания, культовое место, святилище» (Erdmann, 5; ср.: Воусе, History, 2, 88–89; Бойс, 77), в то время как Э. Херцфельд и Г. Виденгрен считали, что āyadana – это реальные храмы, культовые постройки уже раннеахеменидского времени (Herzfeld, Zoroaster, 2, 805; Widengren, Die Religionen, 131).

Считалось, что храмы огня распространились в Иране начиная с IV в. до н. э. Однако упоминания в персепольских текстах жрецов-хранителей огня позволяют утверждать, что в Юго-Западном Иране храмы огня существовали уже в конце VI – начале V в. до н. э. (Дандамаев/Луконин, 318; 327–330; см. ниже о более древних дозороастрийских иранских храмах). Культ огня в специальных культовых помещениях (храмах) на первых порах был, вероятно, формой придворного почитания огня у Ахеменидов, в отличие от народных верований, при которых было принято возжигание огня на открытых возвышенных площадках, о которых писали Геродот и Страбон (см. подробнее: Erdmann, 4–12). Предполагается, что подобные храмы имели внутренние помещения для хранения огня (они назывались атешгах – âteshgâh – «дом огня»), который во время богослужений выносился наружу на открытое место, где стояли алтари огня (Ghirshman, 185; Дандамаев/Луконин, 329).

По мнению М. Бойс, «к концу правления Ахеменидов храмовые огни, также как и святилища с изображениями, занимали уже законное место в зороастрийском богослужении» (Бойс, 80; ср. обзор проблемы храмов ахеменидского времени в: Boucharlat, 119–135), хотя никаких археологических данных на этот счет до сих пор не обнаружено (Рапен, 134).

В аршакидский (парфянский) и сасанидский периоды истории Ирана огненные храмы стали главными религиозными центрами, они были каменными и квадратными в плане (Staal, 1,94; их перечень см.: Erdmann, 87; о парфянских храмах см.: Кошеленко, Культура, 18–36, 52, 63–64, 79–80, 88, 95–96, 99–102, 146–148, 170–171 и др.). Наряду с храмами огня исследователи фиксируют и существование храмов, посвященных различным богам иранского пантеона (Ахура-Мазде, Митре и особенно Анахите) (см.: Рапен, 132, 138).

Исследователи выявляют два типа храма, возможно стоящие в генетической зависимости друг от друга. Один предполагает три (или два) квадратных или прямоугольных помещения, одно из которых – собственно āteshgāh – комната, где жрецы непрерывно поддерживали священный огонь, и куда не было доступа никому, кроме жрецов (Erdmann, 76). Второе помещение – культового назначения. Оно часто имело четыре колонны, поддерживающие крышу, алтарь, на котором возжигался огонь, приносимый от «материнского» из āteshgāh; здесь могли происходить публичные церемонии. Третье помещение было двором или залом, в котором могли собираться члены общины. Весь комплекс обычно окружался системой обводных коридоров. Образцами подобного храмостроительства обычно считают руины храма огня в Сузах (см. план: Erdmann, 17, Abb. 2; о сомнениях в религиозной функции этого здания см. впрочем: Рапен, 133; 136), в Хатре (Erdmann, 25, Abb. 3), храм «Фратарака» рядом с Персеполем (Ibid., 29–32, Abb. 5), храмы в Тахти-Сулеймане (см. ниже), в Кухи-Ходже и Дахани-Гуламане (Сейстан), в Дильберджине, Ай-Хануме и Тахти-Сангине (Бактрия), Уруке и Дура-Европосе (Месопотамия) и др. (Рапен, 131, 133–134).

План храма огня в Сузах ахеменидского времени

Анализ около двух десятков наиболее изученных храмов Восточного (Бактрия, Дрангиана-Сейстан) и Западного Ирана (включая Южную Месопотамию с Сузианой и Элимаиды) позднеахеменидского и селевкидского времени показывает, что вход в абсолютное большинство храмов расположен на восточной стороне, со смещениями к югу или северу (см. планы храмов в: Рапен, 130; типично иранской считает ориентацию храмов огня со входом на востоке Л. А. Кэмпбелл, см.: Campbell L. А., 77).

Планы иранских храмов

Смещения связаны, по-видимому, с ориентацией на восток в различное время года. Так, один храм в бактрийском Ай-Хануме (так называемый «храм с уступчатыми нишами») ориентирован на юго-восток, другой (так называемый «храм за стенами города») – на северо-восток. К. Рапен считает, что первый ориентирован на восход солнца, видный из-за акрополя города в зимнее солнцестояние, второй обращен фасадом к восходу солнца во время летнего солнцестояния (Рапен, 139). Есть и примеры точной ориентации на восток фасадов храмов; таковы храмы в Дильберджине, Тахти-Сангине, Сурх-Хотале (Там же, 130, рис. 3, 4, 8, 9).

Из помещения с алтарем для публичных жертвоприношений такого типа храма развился и в сасанидское время стал доминирующим второй тип – каменное четырехугольное помещение с четырьмя арочными входами с четырех сторон, перекрытое куполом и содержащее посреди алтарь огня. Такое четырехарочное строение называлось Čahār Ṭāq – чахар-так (подробнее см.: Erdmann, 32–46).

Одним из примеров храмов типа чахар-так можно рассматривать храм огня, построенный в начале III в. н. э. основателем сасанидской династии Ардаширом в его новой резиденции Ардашир Хурра (Ardashir Khurra, совр. г. Фирузабад). Сохранилось несколько описаний храма у арабских авторов (Ибн Хаукаль, Истахри, Ибн ал-Балхи), упоминает его и Фирдоуси. Раскопки показали, что это было квадратное в плане строение со стороной в 26,10 м и высотой 8,86 м, стоящее на цоколе, который поднимался на 11 м над городом. Со всех сторон к нему вели широкие лестницы; сверху здание покрывал большой купол, в центре зала находился алтарь огня (Erdmann, 46–48). План здания показывает строгую ориентацию четырех входов по странам света (Ibid., 47, Abb. 7).

Храм в Ардашир Хурра

В истории Ирана отмечено несколько знаменитых храмовых комплексов зороастризма, в которых на протяжении веков поддерживался неугасимый огонь и которые были центрами паломничества. Один из них находился в Сакастане (Сейстане, в Юго-Восточном Иране), на горе Кухи-Ходжа («Гора Господина»). Храмовый комплекс, построенный на склоне горы в селевкидское или парфянское время, состоял из прямоугольного зала, из которого можно было войти в небольшое квадратное помещение с четырьмя колоннами посредине; из последнего вел вход в еще меньшее помещение, где, возможно, хранился огонь (см.: Herzfeld, Archaeological History, 59–68; Кошеленко, Культура, 101). Здесь же был найден алтарь с трехступенчатым основанием и трехступенчатой верхней частью (см.: Бойс, 109). Вход в храм находился на юго-восточной стороне (Рапен, 130, рис. 7; по Г. А. Кошеленко, вход был с юга, см.: Кошеленко, Культура, 101).

В конце IV – начале V в. в Иранском Азербайджане возник храмовый комплекс священного огня Адур-Гушнасп, известный под названием Тахти-Сулейман («Престол Соломона») и неоднократно упоминаемый в «Шахнаме» (см.: Erdmann, Taf. IV, b). На плоской верхней площадке холма, имеющей форму круга, находится озеро. Сама площадка обнесена толстой стеной. Ворота располагались на северной и южной сторонах холма. Паломники, пройдя через северные ворота, шли к храму, который был с трех сторон окружен стеной, но открыт к югу, в сторону озера. Там и находилось святилище с алтарем, на котором горел огонь Адур-Гушнасп (подробнее см.: Бойс, 146–147). Святилище просуществовало до X в. (Там же, 181).

Много загадок задают исследователям храмовые комплексы Средней Азии, Мидии и Сейстана доахеменидского времени, которые, с одной стороны, явно указывают на почитание священного огня и священного напитка «Авесты» хаомы, с другой, – по времени являются дозороастрийскими и противоречат некоторым установкам Заратустры; такими храмами считают Дахани-Гуламан (в Сейстане-Дрангиане), Нуши-Джан VIII–VII вв. до н. э. (в Мидии) и некоторые в Маргиане и Бактрии.

Храмовый комплекс в Тоголоке‑21, рубеж II–I тыс. до н. э.

Один из таких храмовых комплексов (Тоголок‑21) был недавно раскопан В. И. Сарианиди в античной Маргиане, на востоке Туркменистана в бассейне древней дельты реки Мургаб (Сарианиди, ІІротозороастрийский храм, 152–169; тут же на с. 170–181 помещены отклики на эту статью Ф. Грене, В. А. Гаибова, Г. А. Кошеленко, В. А. Лившица, И. М. Стеблин-Каменского, Б. А. Литвинского, И. В. Пьянкова). Тоголок‑21 относится к рубежу II–I тыс. до н. э. и представляет собой прямоугольную крепость со стенами из сырцового кирпича, ориентированную строго по странам света. Центральный въезд в крепость находится с северной стороны, более узкий проход есть также в южной стене. В центре комплекса располагаются храмовые помещения, в которых совершались жертвоприношения. В северо-восточной и северо-западной частях комплекса найдены алтари огня; кроме того, на дне пифосов и на каменных терках и пестиках были выявлены остатки большого количества эфедры и мака.

Все это позволило Сарианиди предположить, что храмовый комплекс связан с религиозными представлениями индоиранских племен (Там же, 157–158; В. А. Гаибов и Г. А. Кошеленко связывают памятник с восточными иранцами, считая, что индоарии к этому времени уже находились в Индии, см.: Там же, 172). Именно здесь, в Маргиане предлагает Сарианиди искать истоки зороастризма, в котором культ огня и хаомы играли главную роль.

Противоречие между антихрамовой идеологией ортодоксального зороастризма и монументальным, храмовым характером открытых в Маргиане и Бактрии комплексов объясняется исследователем или как устаревшее (пора пересматривать традиционный взгляд на положения «Авесты»), или как отражение дозороастрийского (еще индоиранского до ухода индоариев) периода развития иранской религии (Заратустра реформировал прежнюю религию так же и в части пышности богослужения в «протозороастрийских» храмах) (Там же, 166).

Вопрос об ориентации встал и в этой дискуссии. Так, Ф. Грене отметил, что «вход в здание ориентирован на север, а это невозможно для зороастрийского святилища, поскольку северное направление ассоциировалось с дэвами – божествами, культ которых пророк отверг. Этот факт свидетельствует больше об индоиранской, дозороастрийской гипотезе, которую В. И. Сарианиди также считает возможной. В индийской религии север оставался направлением, имевшим положительные ассоциации» (Там же, 170). Замечу к этому, что и храм Дахани-Гудаман в Мидии ориентирован почти точно по оси север – юг (с небольшим смещением к северо-западу) со входом на юге (точнее – юго-юго-востоке) (см.: Рапен, 130, рис. 6). Квадратное культовое сооружение в некрополе Мерва парфянского времени (вероятно, хранилище оссуариев) также имеет вход на севере, и даже буддийская ступа в Гяур-калы того же времени располагает лестницу со входом на севере (Кошеленко, Культура, 88, 95–96). На мой взгляд, как раз в этой северно-южной оси можно было бы усматривать исконный северо-южный географический дуализм ранних иранцев, отразившийся в зороастрийской религиозной географии (см. выше).

Восточную ориентацию фасада более поздних храмов возможно объяснить в таком случае влиянием ближневосточной храмовой архитектуры, в основе ориентации которой лежит солярный культ (так, Кошеленко усматривает в северо-восточном расположении фасада и входа храмов Ану-Антум и Гареуса в Уруке следование вавилонским традициям, см.: Кошеленко, Культура, 146–148). Эта направленность фасада храма могла подкрепляться исконно существовавшей у древних индоевропейцев ориентацией на восток.

Грене справедливо отметил сложный характер взаимоотношений между собственно зороастризмом и храмовыми культами Средней Азии, «на основе которых – и частично в борьбе с которыми – сложилась зороастрийская религия» (ВДИ. 1989. 1. 171; ср. точку зрения В. А. Гаибова и Кошеленко на с. 172–173).

Ориентация в культе Митры

На территории Римской империи широко был распространен культ бога Митры, солнечного божества иранцев. Этот культ вобрал в себя много эллинистических и римских черт. Главной частью его святилища – митрея (Mithraeum) – была небольшая, как правило, ниша с изображением Митры, его спутников и аксессуаров. Часто Митра изображался как герой, убивающий быка (тавроктон). Здесь бык, порожденный Ормуздом, олицетворял мировое зло, с которым победоносно боролся солнечный бог Митра. По античной традиции, первые святилища Митры (пещеры) построил в Персии сам Заратустра; в них были установлены, кроме прочего, «символы космических элементов (т. е. планет. – А. П.) и стран света» (σύμβολα τῶν κοσμικῶν στοιχείων καὶ κλιμάτων – Porphyr. De antro nympharum, 6). Меркельбах усматривает в последних изображения богов ветров (Merkelbach, Mithras, 207).

В 50–60 гг. XX в. появились капитальные исследования М. Й. Вермасерена (Vermaseren, Corpus, I–II; см. также: Idem, Mithraica, 1–3) и Л. А. Кэмпбелла (Campbell L. А.; см. также: Merkelbach, Mithras), посвященные изданию и изучению митраистских памятников. В работе Кэмпбелла есть также специальный раздел об ориентации митреев (Campbell L. А., 47–90), на который я и буду в дальнейшем изложении опираться.

Сами святилища Митры (часто это были пещеры) ориентировались в различные стороны. Вероятно, идеальным был тип святилища, найденный в Ангере. Пещера имела вход на востоке, так что восходящее в день равноденствия солнце проникало через пробитое над входом отверстие и освещало находящееся на западной стене изображение бога (Ibid., 50). Но многие святилища ориентировались в соответствии с природными и градостроительными условиями местности, где они строились, а также исходя из ориентационных принципов различных культур, внесших свой вклад в почитание Митры. Кэмпбелл различает несколько видов ориентации культового изображения: на восток, что связано с эллинистическим влиянием, на юг – здесь усматривается римское или северноевропейское влияние, на север – как результат иранского влияния, на северо-восток или юго-восток – семитского влияния, поскольку семитские народы предпочитали культовую ориентацию не по астрономическим странам света, а по промежуточным (Ibid., 51–54; 76–81).

Также и в порядке расположения знаков Зодиака, которые часто сопровождают изображение Митры (см. в связи с этим замечание Кэмпбелла: Campbell L. А., 49: «The Mithraeum itself was a replica of the cosmos»), существуют разные последовательности. Одна представляет знаки слева направо (они начинаются с левой стороны и идут по часовой стрелке направо), другая – справа налево, иногда первый (восточный) знак Зодиака Овен находится сверху посреди изображения. Кэмпбелл считает эти три последовательности отражением трех ориентаций – южной, когда наблюдатель смотрит на юг и видит первый восточный знак слева (римский и северноевропейский тип ориентации); северной, когда перед наблюдателем первый знак оказывается по правую руку (типично иранский тип); восточной, при которой Овен находится прямо перед наблюдателем (эллинистический тип) (Ibid., 48–49).

Ориентация погребений

По учению зороастризма, правда, отраженному в более поздних текстах, тело умершего не должно было предаваться земле, чтобы не осквернить ее; его следовало выставлять на высокое место для пожирания птицами и собаками. О погребальном обряде иранцев авестийской эпохи рассказывается в различных фрагардах «Видевдата» (см.: 5, 10–14; 27–36; 39–40, 51; 6, 45–51; 7, 1–2; 9–10; 12; 51; особенно много дает для этой темы восьмой фрагард, см.: Авеста. Видевдат. 238–239). О таком способе погребения магов рассказывают Страбон (XV, 3, 20), Цицерон (Tusc. 1,45) и другие античные авторы. До недавнего времени этого обычая придерживались немногочисленные зороастрийцы, сохранившие свою веру (Бойс, 69; 265).

Поскольку «Гаты» не содержат никаких предписаний относительно погребального обряда, возможно, что обряд выставления трупов был привнесен в зороастризм позже (Herzfeld, Iran, 220; Дандамаев/Луконин, 321; по мнению М. Бойс, он был распространен среди иранцев уже в середине II тыс. до н. э. – Бойс, 24). Ученые полагают, что в различных областях Ирана и в различные эпохи возможны были самые различные погребальные обряды – кремация, ингумация и выставление трупов (Benveniste, Coutumes, 43). Известно, например, что погребальные обряды Ахеменидов и персов этого времени, которые погребались в земле (рядовые персы), в саркофагах (знать) или в высеченных в скалах гробницах (цари), противоречили зороастрийским предписаниям (Дандамаев/Луконин, 322–323). Тем не менее Ахемениды, а вслед за ними Аршакиды и Сасаниды, на протяжении многих веков придерживались обряда бальзамирования трупов царей и помещения их в скальных или каменных склепах (Бойс, 69; 143).

Сохранившаяся до наших дней усыпальница Кира в Пасаргадах представляет собой прямоугольное здание (5,30 × 6,34 м) без окон, стоящее на семи платформах-ступенях, и имеет вход с северо-западной стороны; таким образом, входящий в нее обращался лицом к юго-восточной стороне (Schmidt, Persepolis, I, 11–12, Fig. 5 A, 6 А и Pl. 24; ср.: Cambridge History of Iran, 2. 838–855 и PI. 5).

Считалось, что когда душа расстается с телом, на него нападает отвратительный демон смерти, являющийся в облике трупной мухи, прилетающей с Севера, где находился зороастрийский ад («Видевдат», 7, 1–2; 8, 16–18; 72; русский перевод см.: Авеста в русских переводах, 96–112). Этого демона смерти Друхш-йа-Насу (авест. druxš-ya-nasu – «скверна трупная») следовало прогнать с помощью специальных ритуалов («Видевдат», 8, 16–18). Заклинание против демона, пытающегося вселиться в тело умирающего человека, звучало так: «Сгинь, дэвов создание, Друхш! сгинь, Друхш! убирайся, Друхш! пропади пропадом, чтобы, на Севере згинув, не губить мира плотского Истины!» («Видевдат», 8, 21, 73).

По археологическим данным, погребальный обряд ирано-язычных кочевников, населявших евразийские степи в архаический период (скифов, савроматов, среднеазиатских саков), включал в себя ориентацию костяка в широтном направлении, чаще с головой на западе (см., например: Мурзин, 54–63). Возможно, представление о благом юге со временем передалось и ирано-язычным кочевникам Северного Причерноморья, поскольку в погребениях сарматов преобладало уже положение тела головой на север и лицом на юг (см., например: Седов, Славяне в древности, 245–246; 251).

Ориентация городов и дворцов

Северо-южная ориентация зороастризма, как мне кажется, нашла свое выражение в ориентации некоторых архитектурных сооружений и городов. Так, например, в Пасаргадах – столице персидского царя Кира Великого (559–530 гг. до н. э.) – знаменитый «Дворец-сад» имел два портика, выходящие – один на северо-восток, другой – на юго-запад. В центре дворца стоял трон, который также был обращен к югу или юго-востоку.

Ок. 515 г. до н. э. персидский царь Дарий I начал строительство царской резиденции в Южной Персии – Персеполя (иранское название – Парса). Строительство продолжалось долго, до самого разрушения города в 330 г. до н. э. Александром Македонским. Персеполь не был столицей Персии, там не размещались государственные службы, он не был торговым и ремесленным центром, как это бывает в столицах, да и цари, построившие там свои дворцы (Дарий, Ксеркс, Артаксеркс I и Артаксеркс II), не часто посещали свою резиденцию.

Руины Персеполя, стоящие поныне, показывают, что Персеполь был религиозно-сакральным центром Ахеменидов. В сохранившихся надписях говорится о том, что не кто иной как сам Ахура-Мазда вдохновил на строительство города и что персидские цари – посредники между богами и людьми, предстатели Ахура-Мазды на земле. Эта последняя мысль и определяет предназначение Персеполя – возвеличение и укрепление царской власти путем сакрального освящения ее как вместилища и орудия божественной воли (Schmidt, Persepolis, I, 82–84, 132–134).

Этой цели служили ежегодно справляемые всеперсидские празднества Нового года (Ноуруз), который приходил в весеннее равноденствие 22 марта. В присутствии самого царя и его двора совершалась огромная ритуальная церемония приношения царю даров двадцатью тремя народами. Для этой церемонии и связанной с ней процессией и были устроены многочисленные ворота, коридоры, лестницы, проходы, сплошь украшенные рельефами, орнаментом и архитектурными элементами, подчеркивающими сакральность торжества (о религиозно-сакральной функции Персеполя см.: Pope, 123–130; Дандамаев/Луконин, 254–255, там же литература вопроса).

Сам город располагался на террасе (500 x 300 м), тянущейся по оси северо-запад – юго-восток; все сооружения были ориентированы соответственно по этой оси. Вход на плато, устроенный из 111 массивных ступеней, находился на северо-западной стороне плато, и подводил к воротам (пропилеям) Ксеркса. В этом квадратном сооружении ворота находились с западной (со стороны входной лестницы), с восточной и с южной стороны, откуда открывался вид на весь дворцовый комплекс. Возможно, к северной стене пропилей изнутри примыкал алтарь (Schmidt, Persepolis, I, 68). От пропилей Ксеркса дорога шла на юг, где находились парадный зал (ападана) Дария и Ксеркса, зал «Ста колонн», сокровищница и гарем (см.: Schmidt, Persepolis I, 64; Idem, The Treasury, Fig. 5). В целом можно, по-видимому, говорить о северо-южной ориентации зданий комплекса.

Ападана, представлявшая собой квадратный парадный зал размером 60 x 60 м, имела с трех сторон – восточной, северной и западной – портики; парадным был северный, куда попадали, поднявшись по торжественным лестницам, расположенным с северной и восточной сторон ападаны и украшенным рельефами. Главным входом в ападану был северный – в отличие от дверей, ведущих из портиков в центральный зал на востоке и западе, двери северного входа были двойными (Schmidt, Persepolis, I, 79).

Несколько позже, в 466–465 гг., к востоку от ападаны было завершено строительство и отделка зала «Ста колонн», или «Тронного зала», также имевшего в плане квадрат (размеры – 70 × 70 м) и ориентированного по странам света, как ападана. Портик со входом здесь находился на севере (Ibid., 129–137). Также на север были обращены фасады «Зала Совета», дворца Ксеркса и гарема.

Ошибкой является утверждение, что вход в город, а также во дворец Дария находился с южной стороны (Cambridge History of Iran, 2, 793–806, особенно 801). Еще Э. Ф. Шмидт показал, что для этого нет никаких архитектурно-археологических оснований (Schmidt, Persepolis, I, 64).

Было высказано предположение, что комплекс зданий в Персеполе являлся своего рода астрономической обсерваторией, а расположение зданий и их ориентация давали возможность вести астрономические наблюдения и определять день весеннего равноденствия (см.: Trümpelmann, 163; Бойс, 74). Впрочем, эта точка зрения представляется исследователям малоубедительной (Дандамаев/Луконин, 255).

В Сузах сохранился дворец Дария, план которого показывает направленность здания с северо-северо-востока на юго-юго-запад (Cambridge History of Iran, 2, 807–808).

Исследователи отмечают, что в парфянской Селевкии (в Месопотамии) помещения внутри типичного дома-усадьбы располагались таким образом, что главной стороной внутреннего дворика оказывалась южная сторона; она украшалась портиком, колоннами, к ней примыкали жилые покои (Кошеленко, Культура, 119, 123, 135). По-видимому, такое расположение портика внутреннего двора объясняется климатическими условиями Месопотамии (жаркое солнце и знойный ветер с юга; недаром до сих пор в Иране жилые комнаты располагаются на южной стороне двора). Интересно, что греки, селившиеся в Селевкии, при строительстве своих аналогичных в плане домов, меняли расположение портика (который в Греции обычно был наряднее с северной стороны двора) в соответствии с местной традицией на южное (Там же).

Цветовая символика

Аналогично трем главным индийским варнам, исследователи устанавливают существование у иранцев такой же системы сословного разделения, отразившейся в позднеавестийских текстах (История Ирана, 40–41). Общество свободных делилось на жрецов (atharvan-, букв. хранитель огня), воинов (rathaēštar-, букв. ездящие на колесницах, или nar-) и крестьян (vāstrya- или fšuyant-) (Wesendonc, 50–54). Лишь один раз в «Авесте» упоминаются ремесленники как особая каста, стоящая ниже всех прочих («Ясна», 19, 46). Поскольку название каст – пиштра (pištra) – означает «цвет» (как и индийское слово «варна»), возможно, что различные пиштры распределялись, как и варны, по цветам и странам света (см.: Грантовский, Касты; подробнее о цветовой символике в Древнем Иране см: Hermann/Cagiano di Azevedo, 375–376).

Заключение

Рассмотренный материал показывает, что у иранцев сосуществовали различные ориентационные системы, обусловленные наложением друг на друга различных по генезису религиозных верований. Часть этих верований отражает древнее индоевропейское почитание востока, относится к пласту народных религиозных представлений (они известны в основном по греческим источникам) и нашла свое выражение в древних названиях стран света и, возможно, в восточной ориентации иранских храмов.

Вторая религиозная система связана с учением Зороастра, переосмыслившего некоторые пространственные представления из индоевропейского наследия и выделившего юг как сакральную страну света. Зороастрийскими были ритуалы и религиозные воззрения так называемых персидских магов (жрецов). И наконец, эклектичная религия ахеменидских царей включала в себя элементы как зороастризма, так и народных верований, в частности, с этим связано почитание царями Митры и Анахиты, культы которых были широко распространены среди персов и которые даже вошли в Младшую (более позднюю) Авесту как божества, требующие поклонения.

Глава 4
Месопотамия

Шамаш, когда ты восходишь над Великой горой,

Когда ты восходишь над горою Смерти, над Великой горой,

Когда ты выходишь из Дуль-куга, дома Судьбы,

Когда ты восходишь над фундаментом неба,

Там, где небо с землею слиты в одно, —

Великие боги спешат услышать твой суд,

Ануннаки бегут услышать твои повеленья,

Люди, сколько их есть на земле, все тебя ожидают,

Всякий скот на земле с четырьмя ногами

Навстречу твоим лучам открывает глаза.

Шамаш, мудрый и сильный, сам с собой ты в совете,

Шамаш, мощный воитель, суд небес и земли!

Заклинание Солнца

Из кн.: «Я открою тебе…», 224–224

(пер. В. Шилейко)

Общие замечания

Месопотамская цивилизация оформилась вполне к середине IV тысячелетия до н. э., когда появилась письменность и возникла крупномасштабная планомерная ирригация, создавшая условия для возникновения первых государственных образований (Франкфорт и др., 124). Шумер, Аккад, Вавилон, Ассирия – все эти сменяющиеся и наследующие друг другу центры месопотамской цивилизации, продвигаясь географически по течению Тигра и Евфрата от Урука на юге до Мари на севере, создавали многослойную культуру (в основном семитского облика) – результат слияния нескольких линий развития (Оппенхейм, 29, 39–51).

Четыре страны света, как и в других архаических культурах Евразии, издавна играли большую роль в сакрализации пространства у жителей Древней Месопотамии (см. подробнее: Антонова, Очерки, 69–82). Это видно из многочисленных изобразительных материалов, приведенных Е. В. Антоновой (Там же), а также из текстов, в которых говорится, например, о жертвоприношении «на четыре ветра», которое совершил Атрахасис, спасшись во время потопа на своем ковчеге («Когда боги, подобно людям…», III, V, 30, цит. по: «Я открою тебе…», 73; ср.: Крамер, История, 88), или о царе Хаммурапи, который «воздвиг свою власть на четыре стороны света» («Эллиль дал тебе величье…», II, 7, цит. по: «Я открою тебе…», 248), или о царе Саргоне II, который величал себя «царем четырех частей света» и молился богу Ашшуру, «озаряющему страны света» (цит. по: «Я открою тебе…», 256, ср. 260, 264: «Синаххериб, царь четырех стран света»). Титул «царь (властитель) четырех стран света» (šar kibrāt irbitti) был в Двуречье обычным со времени Саргона І (см.: Dhorme E., 42; Зубов/Павлова, 55–56).

Как и во многих других архаических культурах, в скульптуре Передней Азии сохранились четырехликие образы богов, чьи лица смотрят на четыре стороны (такие скульптуры дошли от периода Исина и Ларсы – первая половина II тыс. до н. э., см.: Frankfort, Art, 122–123)

Источники засвидетельствовали различные способы ориентации по странам света и различные страны света в качестве основных, относительно которых строилась в Междуречье бытовая, географическая и сакральная ориентация. Отсюда разнообразие выводов, полученных различными исследователями: вавилоняне должны были ориентироваться на север (Kugler), на северо-запад (Unger), на северо-восток (Meek), на юг (Frothingham), на юг или на восток (Jastrow; Tallqvist), на восток (Velten) и т. д.

Ориентация по ветрам

Ветры в Месопотамии, судя по литературным источникам, играли столь же большую роль в жизни человека, как главные реки Тигр и Евфрат. О вредоносных ветрах, сокрушающих все живое, постоянно идет речь в угрозах богов, обращенных к людям, в насылаемых на землю наказаниях и в других ситуациях (ср. замечание Е. М. Мелетинского о верховном боге Месопотамии Энлиле, «моделирующем силы ветра и воздуха», в отличие от солярного божества, доминирующего в Египте, см.: Мелетинский, Поэтика, 256). Само имя Энлиля означает «господин (дыхание) ветра» или «владыка-ветер» (Афанасьева, Шумеро-аккадская мифология, 652).

Вероятно, поэтому в вавилонской традиции ориентация по странам света фиксирует направление именно по четырем ветрам, господствующим в Месопотамии и определявшим жизнь и деятельность человека. О мифических четырех ветрах, несомненно, маркирующих страны света, повествует вавилонская космогоническая поэма «Энума Элиш» (I, 105; IV, 42), описывающая четыре ветра как спутников всемогущего Мардука (рус. пер. см.: «Я открою тебе…», 35, 39; ср.: Франкфорт и др., 167: порядок перечисления – Южный, Северный, Западный и Восточный ветер).

Традиционная идентификация этих ветров предполагала их совпадение с астрономическими странами света: в вавилонском языке ветер iltânu – север, šûtu – юг, amurru – запад, šadû – восток (Neugebauer/Weidner, 269–271).

Против этой теории выступил Э. Унгер, считавший, что астрономической, солярной ориентации предшествовала и долгое время была главенствующей система ориентации не по астрономическим странам света, а именно по ветрам. Их названия, выводимые Унгером из шумерского как «благоприятный ветер» (iltânu), «ветер облаков» (šûtu), «штормовой ветер» (amurru), «горный ветер» (šadû), не содержат астрономического смысла (Unger, Babylon, 123). При этом Унгер, основываясь на современных метеорологических наблюдениях, приписывает ветрам иное место на окружности горизонта: по его теории, они дули с юго-востока (šûtu), северо-запада (iltânu), северо-востока (šadû) и юго-запада (amurru) (см.: Unger, Erkenntnisse, 343 ff.; Idem, Maps, 319–322; Idem, Or.-Symbolik, 7–48; ср. критические отклики на эту теорию: Neugebauer/Weidner, 269–271 и Martiny, Kultrichtung, 26–34).

Так, ассирийцы, по Унгеру, имели область Амурру спереди и на юго-западе, Элам – слева и на юго-востоке, Урарту – справа и на северо-западе, Субарту с Гутиум – сзади и на северо-востоке (Unger, Wahrsage-Symbolik, 24–25); отметим южную (юго-западную) ориентацию такой «розы ветров».

Ориентация в Вавилоне и Ассирии по промежуточным странам света

По мнению Унгера, ветра отождествлялись с соответствующими божествами, имели свои климатические особенности и свое значение в сакральной практике вавилонян. Поэтому культовые здания и целые города строились в соответствии с ориентацией по этим ветрам. Астрономическая ориентация, по Унгеру, также существовала в Древней Вавилонии (на ней настаивают Martiny, Kultrichtung; Neugebauer/Weidner и Tallqvist), но она была вторичной, наложилась на систему ориентации по ветрам, в результате чего последние стали переосмысляться в астрономических понятиях (Unger, Or.-Symbolik, 29–33). При этом странами света служили не астрономические точки горизонта, а квадранты – дуги в четверть окружности горизонта. Так, например, термин «восход солнца», принимаемый многими исследователями как указание на восток, должен, по Унгеру, означать всю дугу горизонта от северо-востока до юго-востока (Unger, Babylon, 122; так же считают Neugebauer/Weidner, 271).

Таллквист усматривает в двух документах ассирийского царя Саргона II (721–705 гг. до н. э.), в которых тот рассказывает о строительстве в основанном им городе Дур-Шаррукин восьми ворот, направленных против восьми ветров, свидетельство древнейшего на Востоке деления горизонта на восемь стран света – четыре основных и четыре промежуточных (Tallqvist, 150).

Южная ориентация

В общегеографическом плане в Древнем Вавилоне засвидетельствована система ориентации, при которой юг был по преимуществу стороной «передней» и, значит, «главной» (см. у шумеров обозначение юга как ping-gal – ping-ban-da «большая (главная) сторона», севера – da(gal)ban-da – «малая главная сторона» (Tallqvist, 119). При этом страна Элам (расположенная на востоке) характеризовалась как находящаяся «слева», а страна Амурру (на западе) – «справа» (тексты см. в: Jastrow, Orientation, 198–203; ср. также: Frothingham, 69–73; Tallqvist, 119–120; Castagnoli, 62). Хотя порядок перечисления стран света в надписях, фиксировавших границы и размеры земель, мог быть различным, южная сторона называлась первой значительно чаще. Так, в мифе о сотворении мира рассказывается, что Мардука сопровождали четыре ветра – южный, северный, восточный и западный (Jastrow, Orientation, 202–203). Северная сторона, как правило, называлась второй, восточная – третьей и западная – четвертой (Unger, Or.-Symbolik, 10–11). В одной из заговорных формул новоассирийского времени (К. 2535, обратная сторона, v. 20–21, см.: Ebeling, 175) автор заклятия призывает сначала южный ветер, затем северный, восточный и западный. Вместе с тем нередки случаи, когда первой называлась восточная сторона (ср.: «Адад на ветрах, своих мулах, мчится – || Восточном, Западном, Северном, Южном» – «Когда боги, подобно людям…», III, об. а5-аб, цит. по: «Я открою тебе…», 71).

Одной из причин такой северо-южной ориентации является, по-видимому, географическое расположение Междуречья, простирающегося между Тигром и Евфратом с севера на юг (Tallqvist, 119). Вероятно, наблюдениями над разностью в уровне поверхности месопотамской долины от «высокого» севера (северо-запада) к «низкому» югу (юго-востоку), особо заметной по течению рек, обусловлено обозначение в вавилонских источниках Средиземного моря, находящегося на северо-западе, как «Верхнего», а Персидского залива – как «Нижнего» моря (КАН, II, N58, стр. 59–69; Unger, Babylon, 289,126–127; Idem, Or.-Symbolik, 37: «От Нижнего моря до Верхнего моря, все страны, которые дал мне в управление Мардук…»). «Верх» и «низ» страны, которую завоевывают разные цари, также имеют значение соответственно севера (северо-запада) и юга (юго-востока). Так, в «Анналах Синаххериба», I, 1 мы читаем: «От Верхнего моря, где закат солнца, до Нижнего моря, где восход солнца, всех черноголовых склонил я к моим стопам» (цит. по: «Я открою тебе…», 264; отметим здесь смещение северо-южной оси страны в сторону юго-востока и северо-запада).

По мнению М. Ястрова, южная ориентация в Месопотамии была астрального свойства и связана с астрологическими наблюдениями над южными созвездиями – наиболее большими и важными для вавилонян: на широте Вавилона они находились на южной части неба (Jastrow, Orientation, 206–207). Вот как, например, определял восход звезды вавилонский астроном: «Если ты, чтобы наблюдать ziqpu (кульминацию звезды), 20 нисана утром, прежде чем взойдет солнце, встанешь так, чтобы справа от тебя был amurru (запад), слева – šadû (восток), а там, куда ты устремляешь свой взор, – šûtu (юг), то созвездие UD.KA.DUḪA (δ Лебедя) находится посреди неба перед твоей грудью, а созвездие GAM (Капелла) восходит» (^mulAPIN, текст в: СТ, XXXIII, рі. 6, col. IV, 10–14; ср.: Ван-дер-Варден, 87–88).

В южной ориентации вавилонян Фротингем видит религиозно-космологические основания: создатель цивилизации бог Эа (или Мумму), бог пучины, выступающий как рыба-человек из вод Персидского залива, имеет в вавилонской космогонии резиденцию на крайнем юге, откуда и берет свое начало человеческая жизнь, цивилизация; именно здесь из хаоса возник космос (Frothingham, 70).

Восточная ориентация

В то же время исследователи отмечают, что ритуально-культовые тексты нередко показывают обращение к востоку (Jastrow, Orientation, 206–207; Frothingham, 69; Tallqvist, 124; см. об этом ниже подробнее в параграфе об ориентации в культовых действиях). Возможно, с этой солярной ориентацией связано то обстоятельство, что на востоке шумеры помещали священный холм, на котором родились некоторые божества (Jacobsen, 118).

Вероятно, к вавилонскому кругу представлений следует отнести рассказ о предсказании вавилонских «халдеев» Александру Великому, когда последний намеревался войти в Вавилон. Со ссылкой на историка походов Александра Аристобула Арриан сообщает в своем «Походе Александра», что при подходе Александра к Вавилону ему навстречу вышли «халдейские предсказатели» и пытались отговорить его от захода в Вавилон. Когда же царь отказался это сделать, они сказали, чтобы он не входил в город, «глядя на запад» (Александр подошел к городу с восточной стороны), что предвещает недоброе для судьбы царя. Вот что рассказывает далее Арриан: «Александр решил послушаться их относительно обходного пути: в первый же день он расположился лагерем на Евфрате, а на следующий двинулся в путь, имея реку по правую от себя сторону: он хотел обойти западную часть города и войти в него, глядя на восток. Сделать это было нельзя по причине бездорожья: подойдя к городу с запада и затем повернув на восток, он оказался перед топким болотом и, таким образом, и добровольно, и против воли оказал неповиновение богу» (Arrian. Anab. Alex. 7, 16–17; рус. пер. М. Е. Сергеенко см.: Арриан, 235–236). Это происшествие рассматривалось в античности как одно из серьезнейших предзнаменований скорой гибели Александра. Поскольку же халдеями Арриан называет жрецов главного вавилонского храма Баала, весьма возможно, что благоприятность входа в город «глядя на восток» и гибельность – «глядя на запад» отражают предпочтение восточной стороны у вавилонян.

Следует также отметить связь понятий, выражающих у шумеров и вавилонян пространственные отношения, с временными категориями. По наблюдению И. С. Клочкова, слова, означающие «перед» и «восток», имеют также смысл «прошлого», а термины со значением «сзади» (запад) во временном плане связаны с понятием «потомства, будущего» (Клочков, 28–29, 162–163).

Северная ориентация

По вавилонской космогонии, боги обитали на горе, находящейся на севере. Одновременно эта географическая локализация встраивается в вертикальное членение космоса: на вершине горы, поднимающейся из преисподней, живет верховный бог неба Ану, в средней ее части обитают люди, в нижней находится царство мертвых (Тураев, История, I, 135). Вероятно, этот географический фактор (горы в Месопотамии находились на севере – северо-востоке от основных центров цивилизации) повлиял на сакральную обращенность к северу, что явствует из ориентации вавилонских карт (см. ниже).

Астрономическая ориентация предполагала также наблюдения над звездами; так, у аккадцев по созвездию Большой Медведицы, которое относится к числу никогда не заходящих звезд, ориентировались соответствующие городские ворота и храмовые входы (СТ 26, VII, 78; КАV 42, Rs. 26; Tallqvist, 148).

Унгер считал, что несмотря на различную ориентацию храмов, соотнесенную с тем или иным ветром и соответственно богом, в вавилонский период месопотамской истории предпочтительной ориентацией храма была северо-восточная, а в Ассирии северо-западная, в сторону «благотворного ветра» iltânu (Unger, Babylon, 128). С приходом ассирийцев в Вавилон Унгер связывает переориентацию Вавилонской башни при храме Мардука в Эсагиле, которая сначала была обращена, как и храм Мардука, на северо-восток, затем же перестроена с ориентацией на северо-запад (Unger, Babylon, 133, 192–193).

Ориентация храмов

Месопотамский храм состоял из двух составных элементов (подробнее см.: Oppenheim, 54–60). Первый – это зиккурат – многоэтажная ступенчатая башня, на вершине которой, вероятно, мыслилось нахождение бога (Dombart, 10–28; Parrot, Archéologie, рис. на с. 162, 181, 222, 223). Вторым был храм у подножия зиккурата, в котором и совершалась основная служба (Тураев, История, I, 135). В нем в глубине помещения, в «святая святых», куда доступ простым прихожанам был закрыт (Оппенхейм, 86, 148), находилось культовое изображение бога, которому был посвящен храм.

Ранние шумерские башни были продолговатой в плане формы; они известны в Эриду, Ниппуре, Уре, Уруке, Кише (Unger, Babylon, 197–198). Они были невысокими (ок. 20 м), и парадные лестницы вели прямо на крышу, где находился храм.

Что касается зиккуратов вавилонского и ассирийского периодов, то это была, как правило, квадратная в плане башня, с лестницей на одной или всех четырех сторонах, ведущей наверх к середине башни (известны зиккураты в Вавилоне, Борсиппе, Ашшуре, Кар-Тукульти-Нинурте, Дур-Шаррукине, Калахе и др.). Хорошее представление о конструкции зиккурата дает знаменитая по откликам в Библии и описанию Геродота Вавилонская башня, руины которой обнаружены рядом с главным храмом Эсагилы в Вавилоне, посвященным главному богу Мардуку (подробное ее исследование см.: Unger, Babylon, 191–200). Существовавшая уже при Первой вавилонской династии башня особенно часто упоминается в различных вавилонских документах начиная с VII в. до н. э. Ее разрушал ассирийский царь Синаххериб (704–681 гг. до н. э.), восстанавливали его сын Асархаддон и внук Ашшурбанапал, последним, кто пытался ее восстановить, был Александр Македонский, который хотел в 331 г. до н. э. сделать Вавилон столицей своей мировой империи.

Вавилонская башня имеет в плане квадрат со стороной в 91 м. Своими сторонами она ориентирована в том же направлении, как и весь город и окружающие башню сакральные объекты – храм Мардука Эсагила, Священные ворота, «улица процессий» и др., т. е. по промежуточным странам света. С одной – юго-восточной – стороны на вершину храма вела лестница шириной 9,35 м, смыкавшаяся наверху с двумя другими лестницами девятиметровой ширины, восходящими наверх справа и слева от юго-восточной стороны (реконструкцию храма см: Unger, Babylon, Taf. 20–21, 23).

Вавилонская башня (одна из реконструкций)

Вавилонские клинописные документы дают возможность установить, что башня имела семь ступеней или этажей (по числу планет – в этом космическое значение башни, см.: Dhorme Е., 181). На седьмом этаже на высоте ок. 75 м помещалось небольшое святилище – шахуру (обычное название «святая святых» в месопотамских храмах; о нем рассказывает также Геродот, см.: Herod. 1,182). Башня мыслилась как первоначальная Гора, соединяющая землю с небом; недаром шумерское название храма é-kur и аккадское ekurru означали «дом горы» (Dhorme Е., 175), а вавилоняне называли башню E-temen-an-ki, т. е. «Храм краеугольного камня Неба и Земли». Начиная с третьего этажа вверх вела дорога, опоясывающая башню со всех сторон и постепенно восходящая с этажа на этаж (эту надстройку Унгер рассматривает как ассирийский архитектурный вклад в идею шумерско-вавилонской башни, см.: Unger, Babylon, 199–200). Направление восхождения было справа налево, т. е. против движения солнца (Dombart, 24).

Направленность фасада храма Мардука и «улицы процессий» на северо-восток дала возможность Унгеру предположить, что и башня, относящаяся к комплексу, была ориентирована первоначально на северо-восток. Очевидно, имеется в виду, что лестница, ведущая на вершину башни, должна была раньше находиться с северо-восточной стороны. Переориентацию Унгер приписывает ассирийскому царю Асархаддону, который, как известно из вавилонских письменных источников, полностью перестроил башню (Unger, Babylon, 198, 200).

О важности ориентации по странам света самого зиккурата и храма на его вершине свидетельствует один ассирийский текст, в котором речь идет о строительстве и освящении «высокой комнаты» (т. е. вершинного храма); в нем, наряду с приметами ландшафта – морями, течением Тигра и Евфрата, горами и пустынями, – и раньше их упоминаются четыре ветра, названные по странам света: «…образ (?) Южного ветра, стоявшего перед Эа… образ (?) Восточного ветра, стоявшего перед Энлилем… образ (?) Северного ветра, стоявшего перед Ададом и Нинуртой… образ (?) Западного ветра, стоявшего перед Ану, образ (?) Горы и Тигра, стоявшего перед Энлилем… образ (?) верхнего моря – западного, стоявшего перед Шамашем, образ (?) стены и пустыни, стоявшего перед Иштар» (Nougayrol, 72–74; перевод по: Семека, Символы, 112). Отметим здесь атрибуцию определенных стран света определенным богам, а также обратим внимание на перечисление стран света в обратном движению солнца порядке – юг, восток, север, запад (подробнее см. об этом движении ниже).

Что же касается «нижних» храмов, то, на первый взгляд, они не имеют одной определенной ориентации, настолько различны планы раскопанных археологами культовых сооружений (Turchi, 301; Golzio, 133). Тем не менее существует несколько попыток определения храмовой ориентации. По мнению некоторых исследователей, храмы Двуречья и других областей Ближнего Востока все же ориентировались по странам света (Dhorme Е., 180; Lethaby, 123–125; Антонова, Очерки, 77). Ниссен предположил, что вавилонские храмы ориентировались по восходу солнца во время равноденствия (Nissen, Orientation, 62), однако ко времени написания его книги сами храмы были археологически почти не изучены. Л. Оппенхейм, описывая конструкцию типичного месопотамского храма, говорит о входе на северной стороне храмов, ведущем во двор, где собирались молящиеся. Оттуда они могли через богато украшенную дверь видеть изображение божества, находящегося в южной комнате (святая святых), куда могли входить только жрецы (Oppenheim, 55–56).

Большую специальную работу ориентации месопотамских храмов посвятил Г. Мартини (Martiny, Kultrichtung, 8–25; Idem, Orientation, 41–45), который считал, что храмы ориентировались по определенным звездам во время праздника Нового года, т. е. в марте-апреле (так же считает Neugebauer, Rez. на: Martiny, Kultrichtung, 68–79). Этот тезис вызвал критику Унгера (Or.-Symbolik, 33–34), показавшего на письменных источниках, что обычно начало строительства храма приходилось на лето. Изучив планы около 90 шумеро-вавилонских и ассирийских храмов с конца III тысячелетия до эпохи Селевкидов, которые были собраны в работе Андрэ (Andrae, Gotteshaus), Мартини пришел к выводу о том, что преобладающая ориентация вавилонских храмов – юго-западная, ассирийских – северо-западная (Kultrichtung, 5–8). При этом он допускает предположение, что две принципиально противоположные ориентации связаны с направлением, откуда пришли эти народы. Так, вавилоняне должны были придти в Междуречье из арабской пустыни, т. е. с юго-запада, ассирийцы же – с севера-запада, из Митанни и страны Субарту (Martiny, Kultrichtung, 7–8).

Ориентацию храма Мартини понимает как Kultrichtung (культовое направление) и специально поясняет, что имеет в виду направление молящегося к культовому образу (die Richtung vom Adoranten zum Kultbilde; Ibid., 5), который находился обычно на противоположной от входа в храм стороне. Это означает, что в переводе на нашу терминологию, обычную для описания ориентации египетских, иудейских, греко-латинских и прочих храмов, ориентация вавилонских храмов была северо-восточной, а ассирийских – юго-восточной, что опять-таки дает – в грубом приближении – восточную по преимуществу ориентацию, так распространенную в древних культурах Ближнего Востока и Средиземноморья (таким образом, мнение Ниссена о восточной ориентации вавилонских храмов, приведенное выше, оказывается не таким уже домыслом).

Существовали в Месопотамии храмы и с иной ориентацией. Согласно Унгеру, большинство древне-вавилонских храмов ориентировано не по странам света, а по промежуточным направлениям, т. е. на северо-запад, северо-восток, юго-запад и юго-восток и при этом по направлению ветра, с которым связано божество – патрон храма (Babylon, 124–128; Idem, Or.-Symbolik, 13–28, там же библиография вопроса; об ориентации культовых сооружений в Ларсе, существовавших с 2500 по 500 гг. до н. э., по промежуточным странам света см.: Calvet, 9–22; ср. также: Lenzen, 1–36, где автор отмечает ориентацию древнейших месопотамских храмов по странам света своими углами).

Так, юго-восточный ветер, дующий с Персидского залива и приносящий дожди, облачность и наводнения, был связан с богами моря, преисподней, поэтому храмы богов, имевших хтонический характер (Энки/Эа, Нинмах/Белит и др.) ориентировались на юго-восток (Unger, Or. Symbolik, 13–15; ср. в эпосе о Гильгамеше («О все видавшем», XI, 108–110) о начале потопа: «Первый день бушует Южный ветер,/Быстро налетел, затопляя горы,/Словно войною, настигая землю» (цит. по: «Я открою тебе…», 186–187)).

Северо-западный, – ясный и разгоняющий облака ветер, считавшийся благоприятным (ср. в вавилонской поэзии: «Разум твой – Северный ветер, дуновенье, приятное людям», цит. по: «Я открою тебе…», 237; ср. там же, 271 в письме Асархаддона: «По велению Мардука, царя богов, повеял северный ветер, доброе дуновение владыки богов…»). Этот ветер был связан, по одной версии, с Нинлиль – супругой Энлиля, по другой, – с богом луны Сином, позже – с Мардуком и Ашшуром, а также с богиней любви Иштар. Оказывается, что большинство храмов, посвященных этим богам, ориентировано на северо-запад (Unger, Or.-Symbolik, 16–19).

С северо-востока приходил в Вавилон так называемый «горный ветер», так как он дул с персидско-мидийских гор. Именно в Вавилоне, где главным божеством считался Мардук – бог весеннего, восходящего и дневного солнца, большинство храмов (как и главная улица) ориентировано на северо-восток (Ibid., 19–23; ср.: Idem, Maps, 320).

С юго-запада дул «бурный ветер» – ветер из пустынь Аравии, горячий, болезнетворный, засушливый, разрушительный, поэтому связанный со злыми демонами болезни и войны (Пазузу, Нингирсу, Забаба (или Замама), Нинурта, Ану, Иштар как богиня войны и др.); их храмы, соответственно, ориентированы на юго-запад (Ibid., 23–29).

Теория Унгера, как впрочем и противоположная ей теория Мартини, не показались убедительными их критикам; так Тайеренс, разобрав аргументацию того и другого исследователя, пришел к выводу, что проблема ориентации месопотамских храмов «remains an open question» (Thierens, 55–57).

Любопытно отметить, что в некоторых случаях виной научного конфликта оказывается расхождение в терминологии. Так, Мартини, упрекая Унгера в непоследовательности, считает, что юго-западная ориентация храма Эсагилы – главного святилища Мардука в Вавилоне – противоречит тезису Унгера о благоприятном воздействии Мардука на человеческую жизнь, так как юго-западный ветер считался губительным (Martiny, Kultrichtung, 27). Но ведь юго-западная ориентация по Мартини – это то же, что северо-восточная ориентация по Унгеру, который направленность храма определял не по направлению взгляда адоранта к культовому образу, а по расположению фасада и входа в храм относительно всего храмового комплекса. Таким образом, тот же храм Эсагилы, по Унгеру, оказывается обращенным к северо-восточному, «горному», целительному ветру.

В любом случае разнообразие ориентации вавилонских храмов следует объяснять различной локализацией богов – патронов этих храмов.

Клинописные тексты Вавилона и Ассирии сохранили много данных о строительстве и ориентации храмов. Ориентация храма была предопределена уже в момент закладки «первого камня (libittu makhritu), который укладывался в фундамент во время торжественной церемонии основания храма (подробнее см.: Thureau-Dangin; Oppenheim, 57–58). Любопытный рассказ о переориентации храма бога Ашшура в Ашшуре в процессе его перестройки царем Синаххерибом доносит до нас его запись, найденная при раскопках храма: «Так как Эхурсаггалькуркурра, который лежит в Эшарре, храм [paraku] Ашшура, великого бога, моего господина, который был великолепно построен, уже давно пришел в упадок, а ворота его открывались на юг [šutû – юго-восток?], в мудрости, которой одарил меня Эа, и с мужеством, которого мне придал Ашшур, я решился и сердце мое меня побудило ворота Эхурсаггалькуркурры на восход солнца открыть. Воля Шамаша и Адада была мне явлена, и они подтвердили мне свою милость; чтобы ворота были открыты на восход солнца и на šadû-ветер, приказали мне Шамаш и Ад ад; исполняя это, я пробил стену точно напротив образа Ашшура, к šadû-ветру открыл я новые ворота и назвал их Баб Шаррути…» (Ass. 18434, VA. 8254, стрк. 8–17). Археологические остатки храма и дальнейшее описание его в документе Синаххериба позволяют думать, что старые ворота открывались на юго-запад, а новые были пробиты на юго-восток, чтобы быть напротив культового образа, находившегося в северо-западной части культового помещения (Martiny, Kultrichtung, 29–33; ср.: Unger, Babylon, 124–125).

Направление молитвы и других культовых действий

Именно в молитве, при гаданиях и других религиозных действиях вавилонские жрецы должны были обращаться лицом на восток, а не на юг, что засвидетельствовано в многочисленных культовых текстах, начиная по крайней мере с Хаммурапи (Jastrow, Orientation, 206; Jeremias, Handbuch, 53; Dölger, Sol, 26; Tallqvist, 124; Rühle, 779; Turchi, 302; Castagnoli, 62). В одном шумерском документе восток прямо назван da.su. du – «сторона подъятия рук» (Tallqvist, 124).

Отсюда часто встречающаяся последовательность в перечислении стран света: восток – запад – юг – север (тексты см. в: Tallqvist, 125). Так, например, в одном из клинописных заклинаний зафиксирована такая ориентация: «Шамаш находится передо мной, Син – позади меня, Нергал – по правую руку, Ниниб – по левую руку от меня» (СТ, XVI, 4, 144 sqq.). Если учесть, что Нергал – бог смерти, болезней, войны – ассоциировался с южным солнцем, а Ниниб отождествляется с Ану – воплощением космического севера, то восточная локализация Шамаша (бога Солнца) и западная – Сина (бога Луны) становятся очевидными (Tallqvist, 125, Anm. 1).

Исходя из своей концепции о восточной стороне как всегда благоприятной и счастливой, Фротингем, полемизируя с Ястровым, пытается доказать, что при гаданиях вавилонские жрецы рассматривали левую (т. е. восточную при общей южной ориентации) сторону как преимущественную (несущую благодать) перед правой (71–73). Ряд текстов как будто действительно свидетельствует об этом. Например: «если царица родит ребенка с шестью пальцами на левой руке, царь опустошит вражескую страну; если царица родит ребенка с шестью пальцами на правой руке, враг опустошит страну царя», или: «Если кровеносная система печени нарушена слева, – поражение вражеской армии, если справа – поражение моей армии» (Jastrow, Religion, II, 931 и 382, ср. также 337, 365, 393, 672, 826, 919; Meißner, Kultur, 80).

Прямо противоположную Фротингему позицию занимает Унгер (Unger, Or.-Symbolik, 41–42), который также подкрепляет свою точку зрения текстами и исходит из иного понимания природы гадания (см. его работу: Wahr.-Symbolik, 14–16). И действительно, многочисленные источники убеждают, что в гаданиях знамения, появившиеся справа от наблюдателя, – благоприятны, слева – наоборот (тексты см. в: Jastrow, Religion, II, 238; 243–249; 635; 718; 763–764; 767–768; 771–772; 785; 828; 856; 906; 932; ср. этимологию ассир. ištānu с вариантом iltānu (север) как «левый», «неблагоприятный» в: Марр, 136–139). Дельгер также считал левую сторону в Месопотамии неблагоприятной, правую – предпочтительной (Dölger, Sonne, 39). Б. Майснер, на мой взгляд, вполне устраняет противоречие между двумя позициями, отмечая, что правая сторона только в той степени благоприятна, что относится к «своим» собственным делам и обстоятельствам (своя страна, свой царь, своя армия и т. д.), в то время как левая – к «вражеским». Поэтому и левая, и правая сторона могут быть благоприятны для испрашивающего прорицания с той только разницей, что благоприятное знамение на левой, «вражеской» стороне предвещает недоброе «нашим», и наоборот (Meißner, Babylonien, 2, 247; о своеобразии гадательной практики вавилонян ср. также: Афанасьева, О своеобразии, 29–30).

Любопытно отметить существование в Месопотамии движения справа налево (против движения солнца), которое было довольно распространенным в архитектуре и перечислениях стран света в литературе. Так, лестницы и наклонные подъемы, которые идут вокруг зданий, часто имеют именно такую направленность: башня храма в резиденции Саргона, верхняя часть башни в Вавилоне и некоторые другие (Unger, Or.-Symbolik, 45–46). Когда Саргон II перечисляет ворота своего города, то сначала он называет ворота, расположенные на северо-востоке, затем – на северо-западе, на юго-западе и в конце – на юго-востоке. Того же направления при перечислении городских ворот Ниневии придерживался в 700 г. до н. э. Синаххериб (Unger, Or.-Symbolik, 45–46). Унгер связывает такое движение «linksherum» со следованием движению вокруг земли луны, которая определяла собой и календарь месопотамцев (Ibid., 45, 47). Как аргумент в пользу этого предположения можно рассматривать, по-видимому, взаиморасположение солнца и луны на древних месопотамских изображениях; так, на kudurru – пограничных камнях XII–VIII вв. до н. э. – солнце располагается справа от луны, т. е. в обратном порядке, нежели при солнечном культе (см.: Beek, Abb. 257–260). И вообще Луна имела, как показывают исследования месопотамской астрологии (см., например: Boll, Die Sonne, 87–88), большее значение, чем Солнце. Недаром Солнце (Шамаш) считалось у вавилонян потомком бога Луны Наннара (ср.: Winckler, Himmels, 29: «Das babylonische Pantheon stellt nicht den Sonnengott, sondern den Mondgott an die Spitze»; ср.: Idem, Weltschöpfung, 15–17).

Впрочем, в вавилонской литературе существуют также перечисления и по часовой стрелке (Unger, Or.-Symbolik, 46).

Предсказания, которые основывались на полетах птиц и падающих звезд, также дают обратную «нормальной» (если исходить из практики ауспиций в Греции и Риме) ориентацию. Так, движение птиц и звезд справа налево (т. е. против часовой стрелки) считалось благоприятным, а движение слева направо – неблагоприятным (Reiner, 25–26; 28–29; Оппенхейм, 174).

В одежде шумеров и ассирийцев одежда также надевалась в соответствии с «левосторонним» движением: шумеры начинали обволакивать свое тело с левой подмышки и протянув ткань за спиной на правое плечо, снова протягивали ее к левой руке (Unger, Or.-Symbolik, 46).

Астрологическая география

Астрологическая практика предполагает считывание с неба благоприятных или неблагоприятных для данного человека, правителя, святилища, города, реки, области, государства перспектив. Так возникла «астрономическая география», которая отождествляла различные местности на земле с небесными явлениями (звездами, созвездиями, знаками зодиака и т. д.). Эта география существовала уже в старовавилонское время (ссылки на нее содержатся в Библии: Deuteron. 4, 19), затем была воспринята греко-римским миром и благополучно дожила до средневековья (Bouché-Leclercq, 327–347; Boll/Bezold, 11; Ван-дер-Варден, passim).

Весь земной мир рассматривался в Вавилоне как круглая земля, состоящая из четырех квадрантов, соответствующих четырем частям света: Аккад, т. е. Вавилония – на юге; Субарту с или без граничащего с ним Gutium – на севере или северо-востоке от древнего Вавилона, включая Ассирию вплоть до Армянского нагорья и Каспийского моря на севере; Элам, т. е. часть позднейшей Персии до границ среднеазиатского высокогорья – на востоке; Амурру, т. е. западная страна с Сирией и Палестиной – на западе (Weidner, 117). На судьбе этих стран как бы впрямую отражаются события, происходящие на небе. Четырем квадрантам соответствуют также три месяца, скажем, Аккаду – 1, 5, и 9 месяцы старовавилонского календаря, Эламу – 2, 6 и 10 и т. д. Лунное затмение, произошедшее в один из месяцев, соотносимых, допустим, с Аккадом, рассматривалось как приносящее вред Аккаду (подробнее см.: Ван-дер-Варден, 40–42).

Описывая затмения, «месопотамские астрологи делили солнечный (или лунный) диск на четыре части и каждую из частей называли по одной из стран, символизировавших четыре страны света» (Афанасьева, Шумеро-аккадская мифология, 653; Иванчик, 285; там же текст и перевод оракула).

При нормальном порядке вещей эти страны сохраняют свое нормальное значение по странам света. Скажем, ветер приносит облака или разражается молниями при грозе на юге, в Аккаде – это обычный порядок вещей. Но при превратном порядке вещей все как бы изменяется: юг становится Эламом, север Аккадом, восток Субарту, только запад остается Амурру (Boll/Bezold, 11).

Планеты тоже имеют географо-астрологическое значение. Юпитер называется аккадской звездой, Марс – амуррской, Плеяды закреплены за Эламом, Персей – за Амурру. Пегас в соединении с Юпитером относится к Аккаду, с Венерой – ко всем странам и т. д. Так накладывали астрологи на эти четыре страны список из 12 созвездий: например, аккадскими звездами считались Орион, Большая Медведица, Волопас, Весы, Лира, Орел. Эламскими звездами считались Скорпион и Водолей; звездами Амурру – Пегас, Персей, Гидра, Сириус, Близнецы, Регулус, Рак, Козерог (Boll/Bezold, 11–12). Тем не менее, существуют вавилонские клинописные тексты, которые дают и более дробное распределение звездных тел относительно более локальных и мелких объектов на земле – рек, городов, святилищ и т. д. (подробнее см.: Weidner, 117–121).

Во многих астрологических текстах (самый ранний происходит из Ашшура и датируется ок. 1100 г. до н. э.) мы находим зодиакальный пояс, разделенный на три части (по четыре созвездия зодиака в каждой) в горизонтальной плоскости. При этом в некоторых текстах (СТ, V, 26, Р1. 40–41, 44) Амурру (т. е. стране на западе) приписывается часть зодиака, принадлежащая Эа, Эламу (на востоке) часть зодиака бога Ану и Аккаду (или Вавилонии в центре) – часть зодиака бога Энлиля (Бела) (Jastrow, Orientation, 201; Ван-дер-Варден, 73–78).

Нередко мы встречаем в астрологических текстах отождествления различных временных отрезков (месяцев, дней и страж) с четвертями земли. Так, месяцы нисан, аб и кислим принадлежат Аккаду; симан, ташрит и шабат – Амурру и т. д.; вечерняя стража отождествляется с Аккадом, рассветная – с Эламом и т. д. (Раrроіа, Арр. ЗС, С. 38*; Клочков, 22).

В рамках гаданий по различным объектам небесного (астрономического) и земного (животно-растительного мира) в практике предсказаний (благоприятно/неблагоприятно) вырабатывалась – уже во время Хаммурапи (1792–1750 гг. до н. э.) – символика двоичной классификации, которая в некоторых своих оппозициях выглядит следующим образом (Unger, Wahr.-Symbolik, 30–31):

Таким образом, как и в большинстве культур Евразии, восточная половина горизонта (вместе с югом) ассоциировалась в Месопотамии с благим, правым, передним, светлым, а западно-северная – со злым, левым, задним, темным.

Исследователи отмечают в вавилонской модели мира существование символической классификации стран света, сходной с таковой в Китае, Индии и других древних обществах Востока. Так, В. Кирфель усматривает в Вавилоне параллелизм стран света, богов, планет, времен года и частей суток в следующем виде (Kirfel, Kosmographie, 34*–35*; так же: Семека, Символы, 107; цветовая символика стран света добавлена по: Unger, Farben, 24–26, который, впрочем, считает ее заимствованной из индийских игральных карт):

Последний ряд отождествлений позаимствован из статьи В. Н. Топорова (Животные, 441), в которой он – без особого, правда, обоснования – приводит соответствия «животных» странам света в дальневосточной, ближневосточной, ветхозаветной, египетской, греческой и древнеамериканской космологиях.

Ориентация погребений

В Месопотамии существовали как трупосожжение (кремация), так и трупоположение (ингумация); при этом второе преобладало (Meißner, Kultur, 426). Ориентация могил в различных областях Месопотамии различна (Langdon, 44; Perkins, 71–72, 133, 181; Kötting, 373 не находит для установления ориентации могил на Ближнем Востоке никакой возможности). Чаще всего археологи констатируют ориентацию могилы по оси запад – восток или северо-запад – юго-восток, при этом умерший лежит в скорченном положении на левом (реже на правом) боку с головой как на одной стороне могилы, так и на другой (Perkins, 42; 71–72; 180–181). Это показывает, что лицо покойника было обращено или на юг или на север, что в целом как будто поддерживает тезис о главенстве северо-южной ориентации в Месопотамии.

Фамильные склепы в Ашшуре, вероятно, содержащие останки членов царских и жреческих семей, имели дверь на западе, нишу с лампой – на восточной стороне склепа (Langdon, 445). Возможно, это находит свое объяснение в том, что царство мертвых, куда переселялись, по представлениям древних жителей Месопотамии, души умерших, помещалось (как в Египте и Греции) на западе, по ту сторону сирийской пустыни, и освещалось ночью ушедшим туда солнцем (Jeremias, Handbuch, 162; Wachsmuth, 1054). Шумерский рай – Дильмун – «чистая», «непорочная», «светлая» «страна живых», где нет ни смерти, ни болезни, цветущий сад, располагался, по всей видимости, на востоке («в месте, где восходит солнце»); именно туда, согласно клинописной записи мифа о потопе, был перенесен после своего спасения шумерский «Ной» – благочестивый царь Зиусудра (Крамер, Мифология, 128, 145).

Следует однако заметить, что это было не единственное в Месопотамии представление о расположении загробного царства (Jastrow, Religion, I, 65; 157; 354; II, 958). По мнению А. Иеремиаса, в Вавилоне космическая кибла была направлена на юг, где и находился вавилонский земной рай Адапа, в Eridu, «при впадении рек», на острове Дильмун в Персидском заливе (Jeremias, Das Alte Testament, 79–81).

Ориентация городов и дворцов

Вавилонские города имели своей моделью некий небесный архетип, определенную звезду или созвездие: Сиппар – Рака, Ниневия – Большую Медведицу, Ашшур – Арктур, Вавилон – Овна и т. д. (Wheatley, 436). В одной из клинописных надписей прямо говорится, что Ниневия строилась по «плану, начертанному в давние времена в писаниях звездного неба» (Meißner/Rost, 5).

По мнению Унгера, в Месопотамии мы впервые в истории находим города, которые сознательно строились в форме регулярного четырехугольника. Эти же принципы градостроительства были затем в начале эллинизма переняты греками и воплотились в города с прямоугольной планировкой, с осями, ориентированными по странам света (Unger, Or.-Symbolik, 3).

Как уже отмечалось выше, основная ось Вавилона проходила на северо-восток, в сторону «горного ветра», где находилась резиденция Мардука, бога дневного солнца, и в III тыс. до н. э. всходило солнце в день летнего солнцестояния (21 июня) (Unger, Babylon, 382; Idem, Maps, 320; Idem, Or.-Symbolik, 29). Таким образом, здесь предполагается смешанная астрономо-ветровая ориентация. Процессия, шествующая в этот день по «дороге Мардука» в северо-восточную сторону, наблюдала самый северный восход солнца, что служило вавилонянам своеобразными солнечными часами (Unger, Or.-Symbolik, 29). Так же астрономически, но уже по восходу луны на северо-востоке в определенном пункте, которого луна достигала каждые 18 с половиной лет, определялись страны света у вавилонян (Ibid., 30–31). По промежуточным странам света (по ветрам) были ориентированы Ниневия, Ашшур, Хорсабад и другие города (Unger, Neue Erkenntnisse, 343; Idem, Babylon, 124–126).

В отличие от храмов, которые, по мнению Унгера, ориентировались по промежуточным по отношению к странам света направлениям (по ветрам), светские здания, особенно дворцы, ориентированы – правда, только с VI в. до н. э. – строго на юг (Unger, Or.-Symbolik, 35). Астрономической ориентацией объясняет Унгер строго на юг направленные три дворца в Вавилоне, построенные в первой половине VI в. до н. э. Навуходоносором II (Unger, Babylon, 382).

Ориентация карт

Вероятно, древнейшая карта мира, имеющая маркированную ориентацию, – это клинописная табличка ок. 2300 г. до н. э. из раскопок в Йорган Тепе неподалеку от г. Киркук. На ней изображены две цепи холмов, разделенные рекой. Наверху таблицы имеется слово «восток», внизу – «запад» и слева – «север» (Dilke, Maps, 12–13; History of Cartography, I, 133; Подосинов, Ориентация, 65). Восточная ориентация карты – практически единственной с известной ориентацией – не позволяет сделать твердых выводов об ориентации вавилонских карт, тем более что региональные карты, а именно к этому типу карт относится план местности из Йорган Тепе, могли быть совершенно различными по своей ориентации.

Вавилонская топографическая карта на глиняной табличке, ок. 2300 г. до н. э.

Помимо других дошедших до нас вавилонских планов местности, чья ориентация неопределима, мы располагаем еще одной картой, на этот раз космологического порядка, дающей картину всей земли. Это так называемая «Вавилонская карта мира», начертанная на глиняной табличке ок. 600 г. до н. э., но восходящая, по-видимому, к более древним временам (хранится в Британском музее, см.: СТ, XXII, Р1. 48). В центре круглого диска изображен Вавилон, что вполне естественно для большинства древних культур с их национально-государственным эгоцентризмом; на карте помещена река и даются названия нескольких областей (например, Урарту и Ассирии) и городов; на верху карты изображены горы, откуда вытекает Евфрат. Земля омывается со всех сторон рекой-океаном, который образует внешний круг и вне которого изображены семь островов со всех сторон (из них видны только четыре) с разными надписями (Unger, From the Cosmos Picture, 1–5; History of Cartography, I, 111–113).

Вавилонская карта мира, ок. 600 г. до н. э.

Традиционно принято считать ориентацию карты северной, однако и здесь нет единодушия. Унгер принимал ориентацию этой карты и некоторых планов местности за северо-западную, очевидно, в соответствии со своей теорией вавилонской ориентации по промежуточным странам света (Unger, Maps, 318–319), ему возражал Мек, настаивавший на северо-восточной их ориентации (Meek, 223–226). Дилке без особых аргументов высказал предположение о западной ориентации карты мира (Dilke, Maps, 13).

На наш взгляд, северная ориентация карты является более убедительной, так как на верхнем луче написано: «где солнце нельзя видеть» (свидетельство знакомства с полярной ночью?), а на одном из лучей справа (на востоке) – «где утро рассветает» (Unger, From the Cosmos Picture, 1–2; History of Cartography, 111–113). Интересно, что острова оказались пронумерованы. Первым назван остров к юго-востоку от Вавилона, второй на юго-западе и т. д., т. е. перечисление их идет по часовой стрелке.

Из Вавилона дошло еще несколько клинописных планов городов, земельных наделов, домов, храмов и местностей, чья ориентация не является определенной и бесспорной. Унгер, например, считает, что, так же как и «Вавилонская карта мира», на северо-запад был ориентирован план Ниппура (1500–1300 гг. до н. э.), изображающий канал и части города; выявить ориентацию позволяет положение имени «Ниппур» в центре карты (Unger, Maps, 316, 318). Основываясь на северо-западной ориентации карты мира и плана Ниппура, Унгер видит здесь подтверждение своей теории вавилонской ориентации по промежуточным странам света, связанным с господствующими в Месопотамии ветрами (Ibid., 319).

Северная ориентация Вавилонской карты мира не кажется мне случайной. Она должна корениться в астрономических и космологических наблюдениях вавилонян, которые, познакомившись с движением небесной сферы, с незаходящими циркумполярными звездами, должны были знать о расположении земной оси и северном полюсе. Недаром эти представления, не без помощи «халдеев» (т. е. вавилонских астрологов), нашли позже научное обоснование и теоретическое завершение в Греции, где научная картография (например, Птолемея) предпочитала именно северную ориентацию.

М. Ястров усматривает влияние общевавилонской южной ориентации в такой же ориентировке арабских средневековых карт и итальянских карт XIV–XV вв. (Jastrow, Orientation, 207).

Заключение

По-видимому, сочетание южной и восточной ориентации у народов Месопотамии следует объяснять наложением двух различных систем ориентации, одна из которых связана с географическим положением страны (меридиональная вытянутость ее вдоль течения Тигра и Евфрата; расположение крупнейших созвездий, по которым осуществлялась астрономическая и астрологическая ориентация, в южной части неба), другая – с солярным культом, предполагающим обрядовое обращение к востоку. Вместе с тем существование высоких гор на севере от Междуречья и большое значение Полярной звезды диктовали определенную сакрализацию и этой страны света, возможно, выразившуюся в северной ориентации вавилонских карт.

Глава 5
Египет

«Ты Ра, ты достигаешь пределов… Озаряется земля, когда ты восходишь на небосклоне; ты сияешь, как солнечный диск, ты разгоняешь мрак, щедро посылая лучи свои, и Обе Земли просыпаются, ликуя, и поднимаются на ноги… Руки их протянуты к тебе, они прославляют тебя, когда ты сияешь надо всею землею, и трудятся они, выполняя свои работы… Вся земля во власти твоей десницы, ибо ты создал людей; ты восходишь – и они живут, ты заходишь – и они умирают. Ты время их жизни, они живут в тебе. До самого захода твоего все глаза обращены к красоте твоей. Останавливаются все работы, когда заходишь ты на западе…»

Гимн Атону (пер. М. А. Коростовцева)

Общие замечания

Одна из древнейших на Земле цивилизаций – египетская – возникла еще до 3000 г. до н. э., с которого условно начинается история Египта. Около этого времени произошли события большой важности: было изобретено письмо, произошло объединение Верхнего и Нижнего Египта в единое политическое целое, лунный календарь был заменен солнечно-лунным, появился гончарный круг. В это же время была зафиксирована мифологическая система, которая, модифицируясь и развиваясь, просуществовала много столетий.

Древние источники сообщают противоречивые сведения о сакральной ориентации египтян. По-видимому, она состояла из разнородных элементов, наслаивавшихся друг на друга, сосуществующих в сложном взаимодействии и подчас противоречащих друг другу. Не следует забывать, что временная протяженность существования египетской цивилизации (около 3 тысячелетий) такова, что предполагать наличие какой-то единой сакральной ориентации на протяжении всей истории Египта было бы неверно а priori. Кроме того, «недогматический» характер египетской мифологии, предполагающий множественность сосуществующих – даже в рамках одного текста – вариантов постижения и изображения мира (существовали конкурирующие друг с другом гелиопольская, мемфисская и гермопольская, позже фиванская мифологические доктрины), также затрудняет и осложняет изучение сакральной ориентации в пространстве.

В то время как солярные культы, рано утвердившиеся в Египте, требовали соблюдения направления запад – восток для устройства храмов, направления молитвы и локализации загробного царства, издревле существовали также астральные представления о севере как месте жизни умерших под северными звездами, а также все больше утверждалась идея о размещении царства мертвых на западе. Наряду с этим движение Нила с юга с древнейших времен делало сакральной и эту страну света. Эти противоречивые ориентационные принципы нашли свое отражение и в речевой практике, и в устройстве храмов, и в погребальном обряде, и в литературных источниках («Тексты Пирамид», «Книга Мертвых» и др.).

Если говорить в общем, то четыре страны света в Египте с древнейших времен считались священными (Антес, 58); они обозначали весь существующий мир (ср. «Гимн в часть Ра, когда он восходит над горизонтом» из Папируса Некхта (Брит. муз. № 10 471, лист 21): «Север и Юг, Запад и Восток обращаются к тебе с хвалой, о [Ра], первичная материя земли, самостоятельно обретшая свое существование»; ср. «Книга Мертвых», гл. 14: «Боги Севера и Юга, Востока и Запада восхваляют тебя, [Ра]» и гл. 130: «Небеса открыты, земля открыта, Запад открыт, Восток открыт, южная половина неба открыта, северная половина неба открыта… перед Ра, когда он поднимается над горизонтом»; см.: Бадж, Путешествие, 119, 146).

Небосвод мыслился укрепленным на четырех столбах, стоявших на границах земли по четырем странам света (они названы в «Книге Мертвых», гл. 17 и 109 «столпами бога Шу», отделившего в процессе космогонии небо от земли; см.: Бадж, Путешествие, 160, 255). Отсюда такие часто встречающиеся выражения, как «Я распространил страх перед тобой вплоть до четырех столбов неба», или сравнение – устойчив, «как небо на его четырех столбах» (Urk. IV, 612, 183, 843; см.: Уилсон в: Франкфорт и др., 58). В древнейших пластах мифологии купол неба изображался и как небесная корова; изображения и описания небесной коровы встречаются на стенах царских гробниц между 1350 и 1100 гг. до н. э. (так называемая «Книга небесной коровы»), но представление о ней восходит к доисторическим временам (Там же, 55–57). Этот купол опирался, таким образом, на четыре коровьи ноги, понимаемые как четыре опоры мира. Каждая из них, согласно «Книге небесной коровы», охранялась и поддерживалась двумя божествами, которые выступали патронами стран света (Там же, 56–58).

Восемь египетских божеств – хех (они отразились в гермопольском мифе об Огдоаде – «Восьмерке богов») произошли из первоначальных четырех богов, зафиксированных в другой, более ранней традиции (см.: Kees, Götterglaube, 168–169). Это были четыре стража небесных подпорок – джам, идентифицированные позже как «четыре сына Хора». Очевидно, о них в «Текстах пирамид» говорится как о «тех четырех богах, которые стоят на подпорках неба и несут вахту» (Pyr. 1385а и др.); в пирамиде Неферкара (Pyr. 556) они называются «четырьмя богами, стоящими на скипетрах неба», а согласно текстам пирамиды Пепи (Pyr. 568) они приносят фараону ладью, на которой он отправляется в загробный путь (ср.: Матье, 49–50, 68). Они имели и свои имена: Хеху, Нуну, Тенму и Кеку. Интересно, что поздняя концепция Огдоады, известная по надписям из фиванских храмов, предполагает, что восемь божеств – хех – это четыре пары мужчин и женщин, которые персонифицировали первоначальные четыре стихии, элементы первобытного хаоса, как показывают их имена: Нун (он) и Наунет (она) – безграничный океан, Хух и Хаухет – безграничное пространство, Кук и Каукет – тьму, Амун и Амаунет – невидимое, воздух; они же признаются создателями Ра в Мемфисе и Атума в Гелиополе (Morenz, Ägypten, 99; Уилсон в: Франкфорт и др., 69, 88, 93, 98–100; David, 48–49; об отождествлении стран света с различными богами см. подробнее: Keßler, 1214).

На мой взгляд, это объяснение, восходящее, по-видимому, к древним временам, прежде всего раскрывает смысл числа «восемь» в отношении к четырем странам света. Во-вторых, оно дает возможность предположить связь между странами света и стихиями (элементами), соответствующими друг другу в рамках символической классификации, которая свойственна большинству архаических культур. В «Гимне в честь Ра, когда он восходит над горизонтом» из Папируса Ани (Брит. муз. № 10 470, л. 1) содержится приветствие Татунену – богу земли, одному из древнейших богов Египта, который восхваляется как «Единственный, Творец рода человеческого и Создатель вещества богов юга и севера, запада и востока» (Бадж, Путешествие, 113).

Четыре (или восемь) божественных стража стран света аналогичны, таким образом, четырем или восьми богам-хранителям стран света, известным в других архаических культурах Евразии.

О сакральном значении стран света свидетельствует и тот факт, что фараон Рамсес II (1290–1224 до н. э.), строя в Дельте свою новую столицу Пер-Рамсес, которая должна была стать и религиозным центром, построил четыре храма по четырем странам света: на западе – храм Амона, на юге – храм Сета, на севере – храм Уаджет, на востоке – храм сирийской богини Астарты (Жак, 241).

Страны света и символическая классификация

Выше уже говорилось о существовании, согласно одной из древнеегипетских мифологических версий, божественных покровителей стран света в лице четырех или восьми божеств – хех, существующих параллельно «четырем сыновьям Хора». Имена последних – Имсети (Места), Хапи, Дуамутеф (Туамаутеф) и Кебехсенуф (Кебхсеннуф). Кроме того, что они именовались «Четырьмя Столпами Неба», они почитались и как астральные божества, спутники Большой Медведицы. В «Книге Мертвых» (гл. 17) о них говорится, что «они суть спина Большой Медведицы на Северном небе» (Чегодаев, 8. 156, ср. 162).

Одну из молитв «Книги Мертвых» (гл. 137 А), обращенную, в частности, и к «сыновьям Хора» как к защитникам умершего на том свете, предписывается читать при свете четырех факелов: «четыре человека должны взять эти факелы в руки, а на плечах их должны быть начертаны имена столпов Хора» (см.: Бадж, Путешествие, 306). Им, как и «богам Юга, Севера, Запада и Востока», «дорогам Юга, Севера, Востока и Запада», «Прекрасным Рулям Северного, Западного, Восточного и Южного неба», предписывалось приносить жертвы во время празднеств Аментета («Запада», т. е. Загробного царства) (Бадж, Путешествие, 312–313).

Обычно на папирусных иллюстрациях к «Книге Мертвых» они обозначались как боги, стоящие рядом друг с другом на лотосе (см., например: Бадж, Путешествие, 123, 126, 272), но иногда их располагали по двум или четырем сторонам от изображенного покойника или заходящего солнца (Там же, 154, 163, 346, 397).

Сыновья Хора из «Книги мертвых»

Есть свидетельства и зооморфной символики стран, воплощенной в зверообразных изображениях «сыновей Хора». Так, на изображении загробной сцены суда из Папируса Ани (Брит. муз. № 10 470, табл. 4, л. 29 и 30) четверо божеств представлены следующим образом: Места – с головой человека, Хапи – с головой обезьяны, Туамаутеф – с головой шакала, Кебхсеннуф – с головой сокола (Бадж, Путешествие, 123, 272; см. также: Он же, Египетская религия, 317). Обращает на себя внимание наличие среди «животного» ряда одного «человеческого» образа. Это обстоятельство сближает рассмотренный случай с зооморфной символикой стран света во многих архаических культурах Евразии (Китай, Индия, Иудея, Скандинавия и др.) и подтверждает правомочность понимания звероголовости «сыновей Хора» как отражения животного символизма стран света.

Сыновья Хора в зооморфном виде из «Книги мертвых»

Что касается цветовой символики в обозначении стран света в Древнем Египте, то Ж. Познер считает, что особой системы соотношения стран света с цветом египтяне не выработали, за исключением того, что белый цвет символизировал Верхнее царство, красный – Нижний Египет (таким цветом обозначались их короны), но красный цвет мог означать еще и пустыни запада или востока (Posener, 76; Kees, Farbensymbolik, 417–418; ср.: «Книга Мертвых», гл. 138: «Хор, владыка Черной страны [ «кемет», т. е. Египта] и Красной страны [ «дешрет», т. е. пустыни]», см.: Чегодаев, 149, 51). Известно, что в Мемфисе – первой столице объединенного Египта – существовали две сокровищницы, куда поступали подати из Верхнего и Нижнего Египта, – «Белый дом» и «Красный дом» (David, 17). В. Шенкель считает, что основу цветовой символики Египта составляла сакральная четверка цветов – красный (dšr), черный (km), белый (ḥḏ) и зеленый (wȝḏ), которые олицетворяли собой соответственно пустыню, плодородную почву, свет и рост растений (Schenkel, 131–147; ср.: Hermann/Cagiano di Azevado, 362–373 с указанием библиографии).

Юг и Север страны так много значили в истории и мифологии Египта после объединения Верхнего и Нижнего Египта, что, вероятно, эти две страны света получили такое преимущественное значение перед востоком и западом вообще и даже развили свой символизм – цветовой (белый и красный), божественный (боги-покровители обеих земель Хор и Сет, богини-покровительницы царских корон: Южной – Нехбет в образе белого грифа и Северной – Уаджит/Уто в виде кобры; ср. выше о храме Уаджит на севере столицы Рамсеса II) и зооморфный (гриф и кобра, входящие в украшения соответствующих корон фараона). Во время коронации нового фараона возложение на него двух корон с их символикой являлось важнейшим актом и олицетворяло возобновление сакрального соединения обеих земель, восстановление единства Египта, гарантом которого и должен был быть фараон. По свидетельству X. Бруннера, статуи фараонов на цоколе имели с двух сторон эмблемы Верхнего и Нижнего Египтов, направленные в две противоположные стороны. Поскольку они должны были указывать каждая в свою сторону (север или юг), то мы можем точно установить ориентацию скульптуры в храме или гробнице (на запад или на восток). То же можно сказать и о стелах с изображением фараона, где тот стоит или в верхнеегипетском облачении и тогда должен смотреть в сторону юга, или в нижнеегипетском – со взглядом на север (Brunner, Zum Raumbegriff, 617).

Известна борьба Хора и Сета, олицетворяющая соперничество Нижнего и Верхнего Египта, причем в поздней версии Сет ассоциируется с севером, пустыней и засухой (см.: Мелетинский, Поэтика, 211, 220, 255), а Хор прямо называется «Владыкой Юга» (тексты см.: Бадж, Путешествие, 423, 429). Предполагается, что еще в доисторические времена сокол-Хор был местным божеством в Иераконполе в Верхнем Египте (Антес, 71; о сложности исторической интерпретации борьбы Хора и Сета см.: David, 28–31).

Говоря о символической классификации в Древнем Египте, следует, вероятно, учитывать существование здесь особо развитой дуальной структуры космоса и социума (противопоставление Неба и Земли, Севера и Юга, богов Хора и Сета, дуализм царствования «владыки Обеих Земель» и т. д.), коренящейся в противопоставлении Верхнего и Нижнего Египта (см. подробнее рассуждения Вяч. Вс. Иванова в предисловии к: Франкфорт и др., 10–12 с указанием библиографии).

Тем не менее Восток и Запад также, по-видимому, имеют своих божественных покровителей, подобно тому, как Хор и Сет отождествлялись с Югом и Севером. Ими являлись, судя по иллюстрациям к «Книге Мертвых», богини Исида и Нефтида (Нефтис). Исида в рисунках, изображающих космологический взгляд на вселенную, всегда изображается в левом (восточном) углу, а Нефтида – в правом (западном) (о космологическом взгляде на юг см. следующий параграф), при этом Исида часто выступает сидящей на символе рассвета, а Нефтида – на символе заката, или Исида – перед «львом рассвета», Нефтида – перед «львом заката» (илл. см.: Бадж, Путешествие, 152, 154, 158). На виньетках Папируса Мут-хетеп (Брит. муз. № 10 010, л. 4, 5) Нефтида изображена стоящей у изголовья мумии умершей, а Исида – в ногах (Бадж, Путешествие, 346, 397); поскольку мы знаем, что мумифицированные тела располагались головой на запад (см. ниже), Нефтида опять оказывается олицетворением запада, а Исида – востока.

Исида и Нефтида около мумии из «Книги мертвых»

Все это дает возможность предположить, что обе богини (они входили в число гелиопольской Великой Эннеады, считались дочерьми бога земли Геба и богини неба Нут, как и Сет, муж Нефтиды; Хор был сыном Исиды) вместе с богами их круга и происхождения Хором и Сетом образовывали четверку божественных патронов стран света: востока – Исида, юга – Хор, запада – Нефтида, севера – Сет.

Богиня Хатхор

В магическом папирусе из Абидоса (Раруг. Salt. 825, Брит. муз. № 10 651) при описании так называемого «Дома жизни» центральное помещение отведено Осирису, а четыре боковых корпуса, расположенных по странам света, населяют Исида, Нефтида, Геб и Нут. Это дает основание считать последних богов патронами соответствующих стран света (Тураев, Текст, 231–241; Семека, Символы, 108). В то же время мы знаем и об ином распределении ветров (стран света) и их патронов; так, по некоторым текстам «Книги мертвых», северный ветер принадлежал Осирису, южный – Ра, западный – Исиде, восточный – Нефтиде (Бадж, Египетская религия, 254).

Во время проведения церемонии «отверзания уст и очей», проводимой над мумией или статуей умершего, следовало кропить вокруг статуи водой из четырех сосудов по четырем странам света; при этом поочередно обращались к богам Хору, Сету, Тоту и Сепу, которые, очевидно, выступали покровителями этих стран света (Бадж, Египетская религия, 316).

Существование различных версий, в которых патронами стран света выступают то одни, то другие боги, не должно нас удивлять, поскольку в мифологическом сознании египтян всегда прекрасно уживались различные теологические объяснения одних и тех же явлений (Антес, 57–64).

Напомню, что по четырем странам света были направлены четыре головы богини Хатхор, составлявшие капитель колонн храмов и святилищ в Древнем Египте, начиная уже с XVIII династии (Haeny, 1039–1041).