Kitabı oxu: «Массовое сознание и поведение. Тенденции социально-психологических исследований»

Name: Массовое сознание и поведение. Тенденции социально-психологических исследований
ISBN: 978-5-9270-0360-0

А. Л. Журавлев, А. В. Юревич, В. А. Соснин, Т. А. Нестик, Д. А. Китова

Şrift:

Российская академия наук

Институт психологии

Рецензент:

доктор психологических наук, ведущий научный сотрудник Института психологии РАН, профессор А. В. Сухарев

Массовое сознание и поведение как объекты исследования в социальной психологии (вместо введения)

Проблема массового сознания и поведения больших социальных групп входит в круг актуальных социально-психологических исследований, проводимых Институтом психологии РАН, результаты которых публикуются в издательской серии «Психология социальных явлений». В данном круге находится множество работ, которые, во-первых, вскрывают новые социально-психологические тенденции развития российского общества, во-вторых, обобщают и анализируют инновации в отечественной и зарубежной психологии в исследуемых проблемах. Эта монография не стала исключением. В ней представлены современные тенденции социально-психологического анализа массового сознания и поведения, исследуются социально-психологические факторы их трансформации, поднимается вопрос о сущности и источниках социально-психологической напряженности и психологической безопасности современного общества, делается попытка осмысления современных психологических технологий, механизмов и средств воздействия на массовое сознание и поведение, способных консолидировать общество на взаимовыгодной и долгосрочной основе.

Основная цель монографии – разрешение вопроса: что может предложить психологическая наука (особенно социальная и политическая психология) для позитивного воздействия на функционирование больших социальных групп в динамично изменяющихся условиях развития общества?

В поисках ответа на этот вопрос к психологической науке часто обращаются властные структуры государства, представители законодательных и исполнительных органов разных уровней, которые остро нуждаются в новых принципах, методах и приемах воздействия на массовое сознание и массовое поведение. В условиях демократизации общества и трансформации общественно-политической системы России такое обращение, конечно же, является предсказуемым и закономерным. В эпоху социализма, которую либеральные исследователи и публицисты называют эпохой авторитарной системы управления, в качестве инструмента управления массами нередко использовались силовые методы. Силовые методы управления массовым поведением, выходящим за рамки нормативных требований (беспорядки, бесчинства фанатов, межэтнические столкновения и т. п.), и в настоящее время являются нормальной практикой в рамках законности. Тем не менее, как отмечает Е. Б. Шестопал, «главное отличие нынешней ситуации от ситуации, характерной для традиционной политической культуры России, состоит в том, что власть сегодня не может рассчитывать исключительно на силовые приемы» (Шестопал, 2002, с. 15).

В политической истории нашего государства уже накопился определенный опыт использования его властными структурами психологических принципов управления массовым поведением, в том числе и стихийным. В частности, еще в советский период истории нашей страны велись психологические исследования по данной проблематике с целью решения конкретных социально-политических задач не силовыми методами (Назаретян, 2001). При международном отделе ЦК КПСС существовал Институт общественных наук, который проводил эффективную теоретическую и практическую подготовку кадров для управления массовым поведением людей. В советский период ведущие отечественные и зарубежные психологические разработки неоднократно использовались в управлении массовыми процессами в нашей стране.

В современных условиях развития общества возникают задачи осмысления и обобщения наработанного опыта управления крупными сообществами, разработки новых, отвечающих изменяющимся экономическим, политическим и социокультурным условиям, технологий воздействия на массовое сознание и поведение и противостояния деструктивным воздействиям на них. Эти новые направления требуют разработки и использования новых методов исследования массового сознания и поведения, связанных с отходом от классических представлений о «психологии толпы» и с выделением социально-психологических факторов целенаправленного объединения масс, с анализом социетальных, групповых и личностных феноменов, лежащих в основе массового сознания и поведения. Обязателен учет потенциала формирования и развития современных технологических платформ (в том числе Интернета) и возможностей их использования для воздействия на массовое сознание и поведение. Необходимо сохранение способности в случае нужды оказать оперативное силовое противодействие антиобщественным актам асоциальных групп и участников деструктивных движений. В целом, остро стоит потребность развития полноценной системы социально-психологического воздействия и влияния на сознание и поведение больших социальных групп, способной обеспечить целесообразный уровень социального контроля, психологического сопровождения, поддержки, а также обратной связи в таком взаимодействии.

В соответствии с предложенными теоретическими основаниями исследования, в первом разделе монографии представлен анализ основных классических подходов к исследованию «психологии толпы», а также современных технологий воздействия на массовые групповые явления, разработанных на основе новых тенденций развития социальной психологии, прежде всего с учетом современной теории социальной идентичности.

Как известно, исследования массового сознания и поведения больших социальных групп начали предприниматься в психологической науке на рубеже XIX–XX вв. В то время вышли в свет классические работы Г. Лебона, Г. Тарда, З. Фрейда и др. Важный вклад в разработку этой проблемы внесла книга В. Райха «Психология масс и фашизм» (Райх, 1933). Анализ этих и более поздних работ в русле исследования массового сознания и поведения представлен в ряде обобщающих монографий (Московичи, 1996; Ольшанский, 2001; и др.).

Термины «толпа», «массы» в привычном для сегодняшнего дня восприятии появились в период социальных перемен в XVII–XIX вв. в Европе. Поначалу это были образные, описательные и оценочные выражения, однако со временем они состоялись как научные понятия.

Первым признанным теоретиком исследования масс в конце XIX в. стал Г. Лебон, который рассматривал толпу как социально-психологический феномен, возникающий при непосредственном взаимодействии индивидов независимо от социальных и ситуативных факторов (Лебон, 1995). Он выявил феномен «размывания» сознательной личности в толпе. Спустя несколько лет Г. Тард указал на необходимость перестать смешивать толпу и публику (Тард, 1902), а чуть позже А. Парк провел исследование по поиску обоснованных различий между этими двумя явлениями (Park, 1964). Далее Г. Блумер разработал и ввел в научный оборот основные характеристики участников массовых явлений (анонимность, изолированность, слабое взаимодействие, случайность социального положения, беспорядочность) (Blumer, 1950). Так начинались исследования, которые не теряют своей актуальности и в наши дни.

Многочисленные исследователи психологии масс вносили свою лепту в изучение проблемы, и в научном обороте закрепились самые разнообразные определения этого явления: «толпа одиноких» (Д. Рисмен), «суждение некомпетентных» (X. Ортега-и-Гассет); «механизированное общество» и «сумма социальных технологий» (Ф. Г. Юнгер); «сверхорганизованное бюрократическое общество» (Г. Зиммель, М. Вебер, К. Маннгейм); «однообразное, бесцельное объединение» (Э. Ледерер, X. Арендт). Таким образом, стало очевидно, что в науке окончательно складывается неоднозначное понимание «масс». Так, по оценке Д. Белла, в западной науке сложилось как минимум пять различных концептуальных интерпретаций данного понятия, которые до сих пор продолжают «разрастаться» (Bell, 1964).

В XX в. в изучении массового сознания и поведения наступил своего рода закат как в западной, так и в отечественной науке. Снижение интереса к проблеме было связано в западных культурах с «культом индивидуальности», а отечественное научное сообщество как при монархии, так и при большевиках опасалось поведения реальных масс и не приветствовало научных размышлений на эту тему и публичных обсуждений ее.

За более чем столетний период исследований было уделено внимание многим аспектам проблемы: структуре массового сознания, особенностям его проявления, основным видам и свойствам (характеристикам), способности к «самопорождению», механизмам формирования и функционирования, внутренней и внешней динамике возникновения и развития, а также осмыслению истории изучения вопроса.

Содержание массового сознания может быть определено практически как бесконечное, если попытаться предвосхитить все возможные варианты возникновения тех или иных значительных масс людей, как в рамках отдельного общества, так и в человеческой истории в целом. Анализ показывает сложность и недостаточную разработанность понятия «массы» в науке, а попытки выстроить целостную теорию масс не увенчались успехом в силу различных объективных обстоятельств.

Не умаляя значимости ранее проведенных исследований, в первом разделе настоящей монографии осуществляется переоценка теоретических и методологических подходов к исследованию массового сознания и поведения; заново осмысливаются психологические факторы, феномены, механизмы, эволюционно определяющие векторы исследования изучаемого явления; рассматриваются современные тенденции воздействия на массовое сознание и поведение.

В этом же разделе дан краткий исторический анализ развития каналов воздействия на массовое сознание и поведение, рассмотрены новые тенденции в их совершенствовании, связанные с исследованием поведения больших социальных групп в современном мире.

Глобальные информационно-коммуникационные каналы воздействия на массовое сознание и поведение людей за последние десять лет кардинально изменились. Классические каналы (печатные СМИ, телевидение и радио) сегодня уступают свои позиции, и на смену им приходит Интернет. В этой связи рассматривается социально-психологическая проблематика массового поведения больших групповых образований. Применение современных информационных технологий создает новые социальные условия развития, порождает принципиально новые модели взаимодействия общества и государства. В частности, Интернет позволяет воздействовать на массовое сознание и поведение людей, минуя контроль властных структур, способствует возникновению новых политических практик воздействия на массовое сознание и поведение самых разных групп населения. Эта ситуация также рождает массу психологических проблем, связанных с угрозой массовому сознанию и поведению из-за низкой подконтрольности киберканалов для внешнего наблюдения и воздействия.

Важно понять психологическую природу новых тенденций формирования и развития массового сознания и поведения, что невозможно без обращения к макропсихологическим, групповым и личностным его детерминантам в современных политических и социально-экономических условиях. Этому посвящен второй раздел монографии.

К макропсихологическим факторам массового сознания и поведения в первую очередь относится национальный менталитет, который выступает социальным и социально-психологическим компонентом данных явлений. С таких позиций в монографии рассматриваются сущность и структура менталитета как одного из наиболее популярных в современной российской психологии понятий. В частности, исследуются эволюция данного феномена, различные подходы к его трактовке, характерные психологические особенности, соотношение с близкими по содержанию феноменами и понятиями. Выделяются базовые составляющие менталитета, к числу которых можно отнести такие его социально-психологические феномены, как коллективная память, коллективные эмоции, чувства и настроения, нормы, ценности и отношения. Здесь же анализируются такие его компоненты, как социальные представления, язык, ментальные репрезентации культуры, стиль мышления и социального восприятия, поведенческие образцы, идеалы и национальная идентичность.

С психологической точки зрения, с начала XXI в. в России и мире не только остро стоят проблемы трансформации национального менталитета, но и происходит усиление массовых протестных движений некоторых групп населения, разрастаются региональные очаги социальных революций. Эти новые политические и социально-экономические реалии непосредственно влияют на сознание, мотивацию и поведение больших социальных групп. Особенно значимыми в этой связи являются проблемы оппозиционных протестных движений. Задачи властных структур по противодействию этим процессам должны быть направлены на сохранение политической и социально-экономической стабильности российского общества: как уже отмечалось выше, сегодня не приходится рассчитывать исключительно на силовые методы и традиционные технологии управления массовым поведением людей для преодоления деструктивных тенденций.

Если размышлять о таком макропсихологическом феномене, как социальная революция, то вызывает сомнение сложившаяся традиция объяснять его только политическими и экономическими причинами. Необходимы комплексные объяснения причин и характера революций, в которых существенное внимание должно уделяться социально-психологическим факторам. В монографии рассматриваются социально-психологические факторы революций и различные подходы к их объяснению, анализируются существующие в России «революционные точки», оценивается возможность революций в современном мире вообще.

В третьем разделе представлены не менее важные и интересные для исследовательской оценки групповые факторы, оказывающие непосредственное воздействие на особенности массового сознания и поведения.

Наиболее пристального внимания заслуживают социально-психологические особенности формирования коллективного образа будущего в больших социальных группах, которые содержат в своей основе нейробиологические, психологические и социальные механизмы зарождения и развития. Интересно обращение и к факторам, повышающим востребованность долгосрочной ориентации в российском обществе, и к психологическим барьерам, затрудняющим формирование такого образа (дисконтирование будущего, низкий уровень социального доверия, фатализм, коллективные тревожные состояния и страхи). Как оказалось, существенное влияние на формирование позитивного массового сознания и поведения оказывают: ориентация на долгосрочное будущее с разнообразием социальной сети и с просоциальными установками; наличие таких групповых факторов, как доверие, лидерское видение и групповая рефлексивность; создание институциональных стимулов к долгосрочному планированию индивидуальной и коллективной жизнедеятельности; развитие коллективного воображения, целенаправленное формирование «памяти о будущем»; создание сетевых сообществ для выработки совместного образа будущего и запуска самосбывающихся пророчеств.

В работе рассматривается и такая новая сфера исследования массового сознания и поведения, как коллективные эмоции. Перспективы ее развития сопряжены с изучением переживания коллективных эмоций социальной группой, вызванных коллективной травмой. В работе выделены типы коллективных эмоций, проанализирована их связь с травмирующими событиями, описана динамика коллективных эмоциональных состояний при переживании коллективной травмы, их роль при совладании с травмой, связь коллективных эмоций с групповой идентичностью.

Отношение к своему прошлому и оценка будущего в значительной степени определяют способность общества и отдельных его представителей справляться с возникшими в настоящем экономическими, социально-политическими и бытовыми трудностями и проблемами. Именно поэтому в эпоху информационных войн и экономики знаний общество все чаще сталкивается с непрерывными целенаправленными попытками изменить представления населения о прошлом и будущем страны в целом. Данный феномен получает освещение в исследовании коллективной памяти как мишени психологического воздействия в глобальной информационной войне.

В четвертом разделе представлен еще один социально-психологический уровень анализа массового сознания и поведения, который отражает личностные факторы, лежащие в их основе. Такой анализ целесообразно начать с наиболее актуального из них с политической точки зрения – патриотизма. Несмотря на силу социальной востребованности, идеологической нагруженности и на обилие связанных с ним жизненных ассоциаций, феномен патриотизма только сейчас стал объектом пристального научного анализа. В работе показано, что патриотизм – многосоставное понятие и явление, а основными элементами его ядра выступают такие психологические феномены, как чувство любви к Родине, готовность приносить личные интересы в жертву общественным посредством соответствующего поведения, самоидентификация со своей страной, ее историей и народом. При этом обозначенные компоненты патриотизма неоднозначны и находятся в сложных отношениях друг с другом, что затрудняет понимание термина «патриотизм» и его использование в практических или обыденных ситуациях. Результаты, полученные в ходе эмпирических исследований, позволили сформулировать ряд психологических закономерностей, характеризующих и само явление, и его российскую специфику.

Для российского общества традиционно важно изучение и такого фактора массового сознания и поведения, как справедливость. Данное понятие относится к числу основных в психологической науке, хотя и зародилось за ее пределами. Сегодня эта категория стала одной из наиболее влиятельных в социальной психологии, вызвав большое количество эмпирических исследований. Соответствующие подходы обрели большую популярность и в отечественной психологии. Разработка и реализация теоретических основ и прикладных аспектов данной категории выступает стержневым компонентом анализа и оценки любого общества. «Вопрос о том, насколько справедливым будет наше общество, эквивалентен вопросу о том, насколько благополучным оно будет» (Юревич, 2014, с. 15). В работе описываются основные психологические теории справедливости, основанные на ее понимании как пропорциональности вкладов и результатов участников взаимодействия. С позиций этой «формулы» справедливости оценивается ситуация и в современной России. Обозначены основные проблемы, вызванные нарушением принципа справедливости, такие как: чрезмерное расслоение по уровню доходов, высокий уровень бедности населения, низкое субъективное благополучие, недовольство и агрессивность, нестабильность социальной структуры общества, высокая вероятность массовых акций протеста и социальных катаклизмов. В монографии феномен справедливости рассматривается как один из мотивационных факторов массового сознания и поведения.

Следующий личностный фактор массового сознания и поведения сопряжен с таким социально-психологическим явлением, как отношение к семье. Как известно, жизненные ориентации человека, считываемые через смыслы и цели его жизни, определяют его направленность сознания, векторы активности, интересы, эмоции и чувства. Как отмечают многие исследователи, для того «чтобы понять феномен функционирования личности в различных жизненных ситуациях, необходимо рассматривать смысл как систему, обеспечивающую функционирование самой личности» (Серый, 2004, с. 48).

Какие же мировоззренческие позиции могли бы стать основой для массового объединения и сплочения россиян? Как оказалось, несмотря на сложные социально-экономические преобразования в обществе или различные обстоятельства индивидуального жизненного пути, основная масса россиян считают себя счастливыми (Уровень счастья…, 2016) и основой счастья для них выступает благополучие семьи (там же). Об этом говорят многочисленные исследования. Семья – первая в жизни человека социальная общность (группа), благодаря которой он приобщается к ценностям культуры, осваивает первые социальные роли, приобретает опыт общественного поведения. Проблемы семьи и семейных отношений были актуальны во все времена, интерес к ним не уменьшается и в наши дни. Более того, кризисное состояние современной семьи привлекает к данной проблеме внимание все большего числа исследователей, и тому есть причины. Новым в русле этих исследований является обращение к проблемам семьи как одному из факторов развития массового сознания и поведения.

Семья как личностно и социально значимая ценность могла бы лечь в основу государственной идеологии и социальной политики, эта категория претендует быть включенной в основу общенациональной идеи, вокруг которой могли бы возникать частные позиции, близкие по своим социально-психологическим функциям. Отсутствие общегосударственной идеологии, сопряженной с ценностями семьи и семейной жизни, оказывает негативное влияние на социализацию молодежи, которая испытывает «экзистенциальный вакуум», зачастую предоставлена сама себе, а потому весьма подвержена внешнему воздействию.

Переход страны к рыночным отношениям в свое время был ознаменован многочисленными инновациями в сфере социально-экономических взаимоотношений, которые нашли свое отражение в массовом сознании и поведении россиян. Произошедшие изменения в первую очередь были детерминированы изменениями в отношениях собственности. Одно из главных требований рыночной экономики заключалось в том, что каждый участник хозяйственной деятельности должен обладать собственностью, которая выступает инструментом получения прибыли за счет ее использования. Собственность, конечно, категория общенаучная и является предметом исследования многих научных направлений (философии, социологии, экономики, права). Трудно назвать отрасль социогуманитарного знания, которая в той или иной форме не затрагивала бы проблемы собственности. С психологической же точки зрения, собственность отражает «индивидуальный способ бытия», актуализирует хозяйственную инициативу, дает собственнику чувство уверенности в себе, прививает любовь к труду и земле, а как следствие – к своему очагу и Родине, выступает гарантом оседлости личности, объединяет членов семьи, вовлекая их в общую деятельность по сохранению и преумножению собственности, пробуждает и воспитывает в человеке правосознание (Ильин, 1993; Карнышев, Бурменко, Иванова, 2006; Китов, 2004; и др.). В данном направлении исследований основной целью стал поиск ответов на следующие многочисленные вопросы: как массовое сознание и поведение интегрирует в себя проблемы собственности? как такая интеграция влияет на организацию экономики государства? какие социально-психологические явления и переживания порождаются отношениями собственности? и др.

Исторические перемены конца XX в. – развал СССР, разрушение плановой экономики, упадок промышленности, засилье зарубежных товаров и пр. – ныне усугубляются другими проблемами общества, среди которых следующие: выпады со стороны экстремистских организаций; коррумпированность и криминализация чиновников; низкий уровень жизни населения; высокий уровень налогов и инфляции; снижение уровня образования, медицинского обслуживания и социального обеспечения (Кашник, 1999). Все эти политические и экономические трансформации находят свое отражение в психологическом самочувствии основной массы населения, вызывают чувство утраты исторической перспективы, угасание патриотизма, ощущение невостребованности интеллектуального и нравственного потенциала общества, приводят к криминализации сознания молодежи, провоцируют агрессивно-враждебную направленность межличностного взаимодействия (Мокшанцев, Мокшанцева, 2001).

Эти сложные психологические коллизии, вызывающие ситуацию всеобщей психологической напряженности, не могут не привлекать внимания исследователей. В пятом разделе рассматриваются факторы психологической безопасности современного российского общества, оказывающие значительное воздействие на его сознание и поведение.

Наиболее важным со стороны общественной безопасности представляется анализ ситуации, сложившейся на современной международной арене в связи с политикой нераспространения ядерного вооружения. В частности, в работе анализируются: роль государственных структур и государственных лидеров различных стран в возникновении глобальных ядерных рисков; социально-психологические факторы и механизмы, определяющие готовность к использованию ядерного оружия; социально-психологические принципы, лежащие в основе принятия стратегических решений различными государствами о поддержке ядерного разоружения или, наоборот, о присоединении к ядерным программам.

Серьезную угрозу психологической безопасности общества, безусловно, представляет терроризм. В основе распространения этого явления лежит множество факторов, среди которых особо выделяется духовно-нравственная, религиозная основа мотивации поведения и взаимодействия представителей христианских и исламских социокультурных обществ, идеологический конфликт западной (индивидуалистской) и восточной (традиционно коллективистской) культурных парадигм и т. д. Одним из ведущих направлений изучения глобальных террористических угроз является исследование социально-психологических факторов вступления молодежи в ИГИЛ. На основе данных, имеющихся в литературе (главным образом, интернет-источников), исследуются причины привлекательности ИГИЛ для иностранной и российской молодежи, вступающей в эту организацию. В основе такой привлекательности лежат разнохарактерные мотивы: ненависть к Западу и западному образу жизни; потеря смысла жизни и желание его обрести; романтические ожидания; мнение друзей и родственников; повышенная агрессивность и склонность к насилию; стремление к радикальному обновлению своей жизни; суицидальные мотивы. Более глубокое знание этих факторов поможет противостоять вовлечению российской молодежи в ИГИЛ и иные террористические организации или группировки, станет основой формирования ее антитеррористического мировоззрения.

Одной из губительных проблем человечества выступает наркомания, и прежде всего – бесконтрольное распространение информации о наркотиках в мировом интернет-пространстве. В работе обозначена комплексность самой проблемы, дан краткий анализ состояния исследований наркомании с позиций смежных наук, представлены современные подходы к антинаркотической пропаганде с разработкой и использованием психологических принципов информационной политики (пропаганда нравственности и здорового образа жизни, создание условий для формирования мотивации к здоровому образу жизни и психологической работы с наркоманами). Сделан ряд рекомендаций по организации антинаркотической пропаганды в стране и формированию антинаркотического мировоззрения молодежи.

Любое общество значительное внимание уделяет развитию подрастающего поколения, так как в детстве и отрочестве формируются основные психологические особенности личности, система оценок и моральные принципы, которые определяют поведение человека во всей последующей жизни. Стремительность изменений, происходящих в современной социальной жизни, субкультура насилия, расширение спектра чрезвычайных и экстремальных ситуаций актуализируют проблему противодействия манипулятивному воздействию деструктивных сил на массовое сознание молодежи.

Для снижения общественных угроз соответствующими органами предпринимается целый ряд политических и даже силовых мер, однако добиться решения проблемы путем только внешнего контроля, даже самого жесткого, как показывает практика, не удается. Такая ситуация вызывает необходимость системной организации научного поиска с целью оптимизации уровня правового сознания молодежи и с учетом реальных экономических, правовых, социальных, психологических факторов.

Монография была бы неполной, если обойти стороной механизмы и средства воздействия на массовое сознание и поведение. Для России всегда была актуальна геополитическая ситуация в мире, влияющая на тенденции и перспективы развития нашего государства, которое традиционно претендует на лидирующие позиции в мировой политике. В шестом разделе рассматриваются социально-психологические аспекты современной геополитической ситуации. Геополитический анализ истории России традиционно концентрируется вокруг линии «Запад-Восток». Эти базовые факторы чаще всего лежат и в основе мотивации поведения современных протестных движений, которые искусственно масштабируются на глобальный уровень. Тем не менее попытки найти решения проблем локально – путем политических уступок или силового подавления «несогласных» (как в Сирии, Ираке, на Украине и т. д.), – в принципе, не дают ожидаемых результатов. Сохранение исторических традиций и ценностных национальных приоритетов российского общества, его культурно-цивилизационной самобытности будет определять не только дальнейшие исторические перспективы нашего государства, но и геополитическую стабильность мирового сообщества в целом.

Массовое сознание и поведение в современных условиях невозможно рассматривать без обращения к коллективному творчеству в сетевых сообществах, к глобальному социальному активизму и краудсорсинговым проектам. В этом направлении анализируются новые теоретические модели совместного творчества, – такие, как модель творческого синтеза и модель научения через формирование коллективного образа желаемого будущего. Здесь же рассматриваются изменения в совместной творческой деятельности людей, связанные с инновациями и глобализацией: растущая потребность в осознанности совместной деятельности и управлении коллективными эмоциональными состояниями, необходимость в метакогнитивной компетентности и проектировании среды совместного творчества, открытые инновации и вовлечение клиентов в создание продуктов и услуг, глобальный краудсорсинг, непрерывность творческих процессов. При этом особое внимание уделяется психологическим аспектам проблемы.

На смену внешнему воздействию на массовое сознание и поведение масс приходят новые парадигмы, – в частности, гуманитарная парадигма социального управления. При данном подходе качество жизни человека становится ведущим ориентиром в управлении обществом. В частности, Россия по своим природным, трудовым и технологическим ресурсам является одним из лидеров на международной экономической арене, но по индексу развития человеческого потенциала занимает 50-е место в списке из 188 стран мира (подробнее см. главу 21). Низкий уровень развития человеческого потенциала выступает серьезным препятствием на пути устойчивого социально-экономического развития общества, создает угрозу психологическому благополучию. Предметом исследования становятся такие составляющие проблемы, как сущностная оценка и стратегия формирования качества жизни; детерминанты субъективного экономического благополучия и методы их измерения; социально-психологические факторы качества жизни и особенности их оценки; субъективное качество жизни; психологический анализ соотношения доходов и потребностей личности; уровневая модель психологического благополучия личности; психология эмоционального благополучия и др.

Завершая разговор, хотелось бы выделить основные задачи данного комплексного исследования, которые позволят читателю составить целостное представление о концепции коллектива авторов, которая легла в основу монографии:

1) осуществить теоретико-методологический анализ массового сознания и поведения с позиции новых тенденций в исследованиях данной проблематики в современной социальной психологии;

2) проанализировать и выявить современные психологические особенности национального менталитета, мотивации массовых социальных движений и кардинальных социальных изменений в мире;

3) выделить групповые и личностные феномены массового сознания и поведения, рассмотреть социально-психологические особенности формирования коллективного образа будущего, а также коллективные эмоции и чувства, связанные с ним;

4) выделить прикладную проблематику и тенденции развития исследований по данному направлению в перспективе.

В отечественной социальной психологии в настоящее время проблематика массового сознания и поведения исследуется явно недостаточно. Содержание представленной книги позволит не только в определенной мере заполнить существующие «белые пятна» социальной психологии, но и показать ориентиры для дальнейших социально-психологических исследований этой проблематики.

Раздел 1
Основные тенденции исследования массового сознания и поведения

Глава 1
Психологические исследования больших социальных групп: теоретические и методологические проблемы

Современный период развития нашей страны характеризуется кардинальным изменением социополитической и идеологической ситуации. В России, претендующей на принципы западного государственного устройства (капитализм и индивидуализм), происходят драматические изменения в ценностной структуре общественного сознания народа. Что же сейчас может предложить психологическая наука (особенно социальная и политическая психология) для понимания и решения новых проблем функционирования больших социальных групп, их массового поведения?

Психология массового поведения больших социальных групп как научное направление в социальных науках возникло на рубеже XIX–XX вв. и относилось к областям социальной психологии и психологической социологии. В настоящее время оно включается также в область макропсихологии (Макропсихология…, 2009). В своей истории рассматриваемое направление исследований ознаменовалось выходом в свет целого ряда работ, ставших классическими – Г. Лебона, Г. Тарда, З. Фрейда (Лебон, 1995; Тард, 1902; Фрейд, 1990). Несколько позднее появилось исследование В. Райха (Райх, 1933). Детальный анализ содержания этих и последовавших за ними исследований, разработка психологических трактовок и теорий толпы, созданных Г. Лебоном, Г. Тардом, З. Фрейдом и др., представлены, в частности, в монографии С. Московичи (Московичи, 1996). В предисловии к ней А. В. Брушлинский обобщил систему идей Московичи, на которую опирались психологические воззрения вышеназванных классиков на проблему массового поведения. Основные идеи таковы:

а) психологически толпа – это не скопление людей в одном месте, а такая человеческая совокупность, которая обладает психологической общностью;

б) индивид действует сознательно, а масса, толпа – неосознанно, поскольку сознание индивидуально, а бессознательное может иметь коллективную природу;

в) массы, толпы нуждаются в наличии и поддержке лидера (или вождя), который влияет на них своим харизматическим авторитетом, а не рассудком;

г) массовая коммуникация имеет иррациональную основу, опирающуюся не столько на рациональные доводы, сколько на эмоциональные составляющие и внешние признаки (Брушлинский, 1996).

Таким образом, в классических источниках опорой для понимания психологии масс является противопоставление индивида вне толпы ему же, находящемуся в толпе. При этом толпа понимается крайне широко: это не только стихийные неорганизованные скопления людей, но и организованные объединения, обладающие своими целями.

При всей бесспорной важности вышеприведенных теоретических положений, можно поставить вопрос о нецелесообразности и неправомерности столь широкого понимания толпы и отнесения к ней организованных политических партий, профсоюзов, армейских структур, религиозных, протестных и других групповых образований.

Анализ воззрений классиков на проблему «психологии толпы», проведенный С. Московичи, позволяет выделить некоторые недостатки и классических представлений, и взглядов самого С. Московичи на данную проблему. Прежде всего, их характеризует так называемый внутрипсихологический детерминизм, в соответствии с которым психика людей рассматривается как самостоятельное явление, вне тесной связи с ее историогенезом и социально-экономическими условиями жизни человека. Такой детерминизм означает неоправданную психологизацию социального поведения индивидов и социальных групп. Более того, в настоящее время разрабатывается идея развития многих отраслей современной психологии как социально ориентированных (Журавлев, 2011). К ним же в полной мере может быть отнесена и психология массового поведения, хотя ей пока сложно претендовать на самостоятельную отрасль психологии.

Во-первых, не совсем оправданно категоричное противопоставление поведения индивида как относительно автономного существа и его социального поведения в группе, в том числе в толпе. Этим фактически сбрасывается со счетов история социальной (или государственно-политической, экономической, идеологической) организации людей в сообщества, с присущими общественному устройству нормами коллективного (или совместного) поведения.

Во-вторых, коллективная жизнь людей автоматически не предполагает потерю ими своей индивидуальности. Совсем не обязательно в коллективном поведении индивид будет вести себя иррационально. Все обстоит сложнее.

В-третьих, представления о психологической природе толпы в классических работах анализируются как бы в «социальном вакууме», поэтому создается впечатление, что до этого в истории человеческой цивилизации не было аналогичных проблем с массовым поведением людей и управлением им со стороны властных структур.

С учетом таких соображений ниже будет выполнен краткий анализ современных тенденций в исследованиях поведения больших социальных групп, в частности толп.

Проанализируем современную исследовательскую литературу по данной проблематике и постараемся выделить основные тенденции, включая возможные новые направления в изучении психологии массового поведения.

Сразу же необходимо отметить, что в современной отечественной психологии по данному научному направлению сохраняется тенденция к изданию преимущественно обзорно-аналитических работ и учебных пособий (Современная психология…, 1999; Психология…, 2000; Социальная психология, 2002). В них, как правило, обсуждаются классические проблемы массового поведения (имеющиеся типологии, эффекты нерационального поведения индивида в толпе, детерминанты и механизмы ее формирования и т. д.), а также реализуются некоторые попытки объяснить влияние различных детерминант на массовое поведение.

Понятие «толпа» уже не раз подвергалось подробному рассмотрению с точки зрения свойств и видов, механизмов поведения, видов реакции и коммуникаций, приемов управления и манипуляции (см.: Назаретян, 2001; и др.). Более-менее согласованное определение толпы обнаружить практически не удается: этот феномен по-прежнему остается многозначным. «Массовое скопление людей» традиционно определяется как образование (скопление) большого числа людей в одном месте (Arbon, 2004). «Массовое поведение», или «поведение толпы» (crowd behavior), признается главным феноменом, требующим оценки и анализа соответствующих действий по управлению им. Вообще в научной литературе термины «толпа», «массы», «массовое скопление людей», «вид толпы», «управление поведением толпы», «состояние сознания толпы» используются в разных контекстах и оказываются нередко недифференцированны по содержанию.

Обратимся к истории возникновения и развития теорий массового поведения (или теорий толпы) в научной литературе. Лебон, как основатель теории поведения больших социальных групп, совместно с другими исследователями разработал и «увековечил» традицию исследования роли группового сознания (McPhail, 1989; Reicher, 2001). Он утверждал, что в массовых скоплениях людей индивиды фактически утрачивают чувство личной ответственности, приобретая ощущение непреодолимой силы, становятся легко доступными объектами психического заражения и влияния и как следствие – субъектами примитивного поведения.

Концепция Лебона с коллегами была критично оценена и, более того, поставлена под сомнение сторонниками диспозиционной теории (Reicher, 2001). В этой традиции коллективное поведение объяснялось с опорой на заранее существующие индивидуальные тенденции поведения. При этом отмечалось, что агрессия и насилие в массовом поведении возникают от наличия и воздействия асоциальных личностей.

Сущность нормативной теории массового поведения составляет положение о том, что всякое коллективное поведение реально осуществляется на основе возникающих норм. Утверждается, что слухи и беспорядочно движущиеся толпы имеют одной из своих важнейших целей возникновение новых социальных норм, которые обычно являются модификацией существующих. Несмотря на то, что нормативная теория восстановила закономерную связь между индивидуальным поведением и действиями в массовых скоплениях людей, она оказалась неспособной объяснить, каким образом высокая степень единства большой социальной группы может достигаться за столь короткий период времени (McPhail, 1991).

Отмеченные выше теории массового поведения больших скоплений людей были дополнены С. Рейхером и Дж. Поттером (Reicher, Potter, 1985) концепцией межгрупповой перспективы. В основу их представлений положена потребность в признании социальнокогнитивных перспектив в ин-группах (своих) и аут-группах (чужих, с оппозиционными установками). В частности, они отметили неспособность других теорий объяснить динамику процессов, составляющих природу массового поведения; неспособность понять мотивы членов массовых групповых образований, а также преодолеть чрезмерный акцент на изучении отрицательных характеристик массового поведения. Они подчеркивали необходимость рассмотрения (и понимания) различных социокогнитивных перспектив в динамике, имеющей место и в ин-группах, и в аут-группах¹.

Ваддингтон с коллегами продвинулись дальше в понимании закономерностей массового поведения и предложили многоуровневую модель его дезорганизации, в которой фактически речь идет о влиянии факторов разного социального уровня на дисфункциональность поведения больших (массовых) групповых образований (Waddington, Jones, Critcher, 1987). Авторы пришли к заключению, что дезорганизация массового поведения в принципе редко «задумывается» в качестве цели проведения массовых мероприятий самими организаторами. Однако возможность именно такого развития событий, по мнению авторов, объяснима и, по меньшей мере, частично даже предсказуема.

Следующим важным направлением в развитии понимания социально-психологической природы массового социального образования и механизмов поведения его членов явилась разработка модели социальной идентичности массового поведения. Она основана на теории самокатегоризации, развитой Тернером с коллегами. Достоинством данной модели является положение о том, что коллективное поведение и эффективные социальные влияния в группах возможны только на основе взаимно разделяемой самокатегоризации или общего чувства социальной идентичности (Turner, Oakes, Haslam, McGarty, 1994). Эти тенденции в массовом групповом поведении ярко проявляются и в таком социальном явлении, как терроризм (см.: Соснин, Нестик, 2009; Соснин, 2011, 2012).

Теория социальной идентичности в приложении к массовому поведению была обоснована С. Рейхером (Reicher, 1996а, б) и основательно проанализирована и обсуждена Дж. Друри и С. Рейхером (Drury, Reicher, 2000). Они проанализировали феномен социальной идентичности группы, который может развиваться в процессе и результате межгруппового взаимодействия. Они считают, что конфликт возникает в условиях, когда две группы имеют несовместимые представления о возможных вариантах поведения в конкретной ситуации и когда действия одной группы рассматриваются как нарушающие представления о правильности и справедливости поведения на языке социальной идентичности другой группы. Главный вывод разработчиков модели состоял в том, что динамика межгрупповых отношений является основным фактором возникновения и развития межгруппового конфликта. Авторы считают, что межгрупповая дискуссия и развитие межгрупповых отношений являются важными способами формирования и усиления чувства социальной идентичности групп.

Анализ современных исследований массового поведения, в которых использовались, подтверждались или опровергались предлагаемые модели его объяснения, позволил выявить ряд относительно новых тем. Сознание и поведение массовых образований людей были признаны явлениями, зависящими от социальных условий, наличия «зрителей», отдельных значимых личностей, а также от множества ситуационных факторов окружающей среды. Исследователям стало ясно, что массовое поведение необходимо рассматривать в качестве феномена межгруппового взаимодействия с учетом различной динамики психологических состояний ин-групп и аут-групп. Массовые скопления людей (толпы) с более высокой вероятностью вовлекаются в конфликт, когда конфликтное поведение считается оправданным, поскольку внешняя группа, по их мнению, нарушает должные нормы и принятую практику социального поведения, или когда конфликт считается эффективным средством достижения желаемых целей ин-группы. Явление распространения конфликта связано со степенью изменения в самокатегоризации и тем самым в социальной идентичности ин-группы, а также с неспособностью внешней группы дифференцировать наличие разных подгрупп в массовом групповом образовании (толпе). Межгрупповая динамика оказалась решающим фактором возникновения массового конфликта (Reicher, 1996).

Возникновение «чувства силы» (phenomenon of empowerment) в ин-группе, т. е. в массовом групповом образовании (например, в толпе в целом), было также идентифицировано исследователями как принципиально важный феномен, оказывающий влияние на массовое поведение ин-группы (Vider, 2004; Drury, 2002). Силовые (доминантные) действия членов ин-группы (толпы) опирались на представления о «должной/правильной практике взаимодействия» (социальной норме) и ее нарушении представителями аут-группы (на практике – представителями правоохранительных структур). Друри и Рейхер на основе наблюдений обнаружили, что, поскольку члены массового группового образования (толпы) воспринимали разные формы поведения аут-группы как преимущественно «незаконные», границы толпы начинали расширяться и в ин-группу начинали включаться те индивиды, которые на предыдущем этапе считались аутсайдерами (скорее, сторонними наблюдателями) (Drury, Reicher, 2000). Расширение границ массового группового образования явно способствовало возникновению общего «чувства силы» в толпе, от чего она реально становилась более сильной.

Теперь остановимся на проблеме измерения (наблюдения и фиксации) параметров массовых групповых образований (толп). Естественно, в литературе есть рекомендации и подходы к решению этой проблемы и обсуждение разных ограничений представленных выше моделей массового поведения (объем толпы, наличие подгрупп в толпе, механизмы формирования толпы и т. д.) (Zeitz еt al., 2007). Целесообразно кратко изложить эти представления, которые недостаточно известны отечественным специалистам.

Например, в Англии матрица для оценки возможностей правоохранительных структур при обеспечении безопасности массовых мероприятий включает профиль состава толпы как совокупность ряда индикаторов (Health and Safety Executive…, 1999). Основные дескрипторы массового группового образования включают параметры участия семейных групп, молодых людей, детей и подростков, пожилых людей и, что очень важно, представителей конкурирующих групп. В руководстве, разработанном Австралийской ассоциацией управления чрезвычайными ситуациями, описаны типы толп в условиях массовых скоплений людей с выделением ключевых дескрипторов, включающих физические движения, степень участия, формы поведения (Australia, 1999) (см. таблицу 1).

Таблица 1

Типы массовых скоплений людей с выделением ключевых дескрипторов

На сегодняшний момент можно назвать и определить следующие наиболее известные в литературе типы групповых массовых образований (Назаретян, 2001), которые, по установившейся терминологии, называют «толпами».

Случайная толпа – скопление людей, собравшихся посмотреть на неожиданное происшествие. Это самая обыденная ситуация стихийного массового поведения, которую доводилось в жизни наблюдать любому взрослому человеку.

Конвенциональная толпа – групповое образование, которое собирается по поводу заранее объявленного события (митинг, концерт, утбольный матч и т. д.). Здесь преобладает направленный интерес, и люди до определенного времени (пока толпа сохраняет качество конвенциональности) готовы следовать в своем поведении определенным социальным правилам (конвенциям).

Экспрессивная толпа – групповое образование, ритмически выражающее доминирующие в толпе эмоции – радость, энтузиазм, протестные настроения и т. п.

Экстатическая толпа – групповое образование, которое заражено экстремальной формой выражения своих эмоций – радостью, гневом, протестной готовностью доказать свою правоту и т. д. Это наиболее опасный вид толпы, требующий внимательного отношения со стороны правоохранительных структур.

Действующая толпа – групповое образование, представляющее наиболее опасный вид коллективного поведения (оппозиционного, протестного) для правоохранительных структур государства. В ее рамках можно выделить ряд подвидов толпы: агрессивная, паническая, стяжательная, повстанческая.

Агрессивная толпа – групповое образование, доминантой поведения которой являются злоба, ярость и стремление доказать властям свои справедливость и правоту.

Паническая толпа – групповое образование, в котором каждый человек в ситуации необходимости спасения жизни стремится избежать личного смертельного исхода. Паническое поведение (индивидуальное выживание) обычно не только является спасительным, но часто становится более опасным фактором, чем то, что спровоцировало ситуацию паники.

Стяжательная толпа – группа людей, которые в критической ситуации стремятся завладеть ценностями людей, находящихся в беде. Доминируют жадность, отсутствие нравственных норм поведения и страх наказания. Однако слово «стяжательная» не всегда следует понимать буквально. Это может быть толпа голодных людей, не видящих выхода из ситуации, кроме приобретения припасов для жизни в погромах и использования ситуации в целях выживания.

Повстанческая толпа – это групповое образование, которое ведет борьбу с государством на основе духовно-религиозных, идейных мотиваций. Показательный пример такой деятельности – террористическая активность в современном мире.

Другой инструментарий был предложен А. Пайнзом и К. Маслачем, методический подход которых включал сбор информации по таким параметрам, как уровень вербальной активности толпы, физические движения, участие сторонних наблюдателей и т. п. Их вариант предполагал необходимость разработки матрицы параметров измерения психологического состояния и поведения толпы (Ртез, Maslach, 1993). А. Пайнз и К. Маслач считали, что необходимо разрабатывать матрицу параметров измерения массового сознания толпы. Основываясь на идеях этих авторов, К. Зейтц с коллегами выполнил прикладное исследование для служб экстренного реагирования (полиция, медики, пожарные и т. д.) по измерению (фиксации) параметров массовых групповых образований. Оно включало разработку матрицы качеств для оценки состояния массового сознания толпы (Zeitz et al., 2005).

Состояние сознания толпы характеризовалось как пассивное, активное и энергетическое (активно-агрессивное) (см. таблицу 2).

Таблица 2

Матрицы для оценки состояния массового сознания толпы

Типологию массовых групповых образований² можно также построить, исходя из представлений о социальной установке (рациональный, эмоциональный и поведенческий компоненты), а имеющиеся в литературе классификации типов групповых образований распределить в соответствии с критериями социальной установки с некоторыми дополнениями. Основными признаками типологии массовых групповых образований являются: а) критерий времени существования группового образования: долговременные группы (демографические, политические, профессиональные, религиозноэтнические) и кратковременные (митинги, аудитории, аудитории зрелищных мероприятий, массовые скопления людей в протестных явлениях и т. п.); б) критерий модальности (знак, направленность) массового поведения: социально ориентированное или социально деструктивное, противоправное поведение.

Основными психологическими характеристиками поведения больших социальных групп могут являться:

– рациональные компоненты, т. е. коллективные представления, мнения группы;

– мотивации, т. е. групповые интересы и цели;

– аффективные потребности, т. е. коллективные переживания, социальные чувства и настроения группы (толпы), которые необходимо выражать и которые, как правило, в толпе выражаются неосознанно.

Если говорить о динамических (эмоциональных) признаках поведения человека в толпе, то и классические, и современные исследования выделяют ряд базовых характеристик поведения:

– эффекты психологического заражения (неосознанно действовать как все);

– эффект анонимности и возможности выражения своих «комплексов» в толпе;

– снижение рациональной оценки своего поведения в толпе;

– «психологическое отключение» от своего социального статуса;

– снижение интеллектуальных способностей при поведении в толпе.

Естественно, все эти эффекты взаимосвязаны. Исходя из этого, представим матрицу типологий массовых групповых образований в следующем виде (таблица 3).

Как видно из приведенной матрицы, одно и то же название (тип) группового образования может попадать в разные ячейки в зависимости от сочетания критериев классификации. Приведены типичные названия массовых групповых образований, наиболее часто употребляемые в литературных источниках (Назаретян, 2001; Zeitz et al., 2009; и др.). Данная классификация помогает системно отрефлексировать проблематику типологии массовых групповых явлений, определить тип массового образования (как конкретного объекта исследования) на основании определенных критериев. Между тем она открыта и для включения других типов групповых массовых образований.

Таблица 3

Матрица типологий массовых групповых образований

Обозначения: + социально ориентированное поведение, – деструктивное, криминальное. 1 – партии, союзы, общественные организации, религиозные группы, секты, повстанческие (террористические) организации и движения; 2 – стихийные, ведомые и случайные толпы, конвенциальные группы, панические и стяжательные толпы; 3 – религиозные группы и секты, повстанческие (террористические) организации; 4 – ведомые и случайные толпы, экспрессивные, агрессивные и экстатические толпы, панические и стяжательные толпы; 5 – партии, союзы, общественные организации, религиозные группы, секты, повстанческие (террористические) группы; 6 – ведомые и случайные толпы, экспрессивные, агрессивные и экстатические толпы, панические и стяжательные толпы. Групповые образования классифицируются дополнительно по критерию модальности поведения: 1.1 – партии, союзы, общественные организации, религиозные группы; 1.2 – секты, повстанческие (террористические) организации; 2.1 – демонстрации, митинги, массовые зрелищные мероприятия, действующие в рамках закона; 2.2 – стихийные, ведомые, конвенциальные группы, протестные движения (толпы); 3.1 – ячейка свободна; 3.2 – секты, повстанческие (террористические) группы; 4.1 – ведомые, случайные и экспрессивные толпы, демонстрации, митинги, массовые зрелищные мероприятия, действующие в рамках закона; ведомые, случайные, экспрессивные и экстатические толпы, демонстрации, митинги, массовые зрелищные мероприятия, превращающиеся в агрессивные толпы, оппозиционные протестные группы; все типы групповых образований, действующих в рамках закона; 5.2 – религиозные секты, повстанческие (террористические) группы; 6.1 – все типы кратковременных групповых образований, действующих в рамках закона (демонстрации, митинги, массовые зрелищные мероприятия); 6.2 – протестные групповые образования, агрессивные толпы, бунты, стяжательные и панические толпы.

* * *

Итак, мы рассмотрели различные подходы к проблеме наблюдения и фиксации параметров массовых групповых образований. Исследования подтвердили, что групповое сознание и поведение массового образования (толпы) является важным фактором, которому следует уделять более пристальное внимание в практической деятельности структур экстренного реагирования (Zeitz K. et al., 2009).

Во-первых, современные исследования психологических проблем массовых образований людей и их поведения позволили поставить под сомнение идеи классиков о тотальной неуправляемости индивидов и их высочайшей зависимости в толпе.

Во-вторых, объяснительный потенциал теории социальной идентичности в применении к анализу массового сознания и поведения крупных групповых образований оказался достаточно высоким и перспективным, особенно в прикладном плане. Психологические исследования установили, что участие членов толп в массовых мероприятиях требует от них модификации существующих норм поведения и формирования общего чувства социальной идентичности. Кстати, данное положение имеет непосредственное отношение к пониманию и объяснению поведения практически любых больших социальных групп (Журавлев, Емельянова, 2009).

Поскольку существует высокая вероятность возникновения противоправных действий в массовых групповых образованиях, активность правоохранительных структур в таких условиях имеет решающее значение. Их участие на этапе планирования и подготовки массовых мероприятий дает им возможность идентифицировать группы риска. Как следствие, у правоохранительных структур возникает потребность применять и развивать подходы к эффективному взаимодействию с массовыми групповыми образованиями и перспективному проектированию своих возможностей по управлению их поведением. Эти модели должны включать подготовку персонала экстренного реагирования, разработку соответствующих техник и технологий, механизмов управления и ограничения возможностей для агрессивного массового поведения (Drury, Reicher, 2005). Вместе с тем, по-прежнему существует необходимость трансляции социально-психологических теорий толп на их практическое применение в управлении массовыми групповыми образованиями. Это возможно, если имеет место понимание воздействия психологических факторов на групповое сознание ин-группы, понимание влияния этих факторов на естественных моделях наблюдения (при фиксации параметров поведения толпы) со стороны правоохранительных органов, на разработанные способы изменения психологического состояния толпы.

Анализ мировой литературы по рассматриваемой проблеме позволил констатировать, что существуют две важные характеристики массового поведения больших скоплений людей: 1) такое поведение подвержено закономерному изменению в направлении к более агрессивному, экстремистскому; 2) нередко люди вынуждены участвовать в возможных противоправных акциях в силу своего присутствия. Это дает возможность правоохранительным структурам эффективно вмешиваться в управление поведением массовых групповых образований и проводить следующие мероприятия: а) мониторинг предстоящего события; б) анализ содержания (целей) проведения массового мероприятия; в) идентификацию и управление возможным противоправным поведением. Естественно, необходимо выполнение многообразных исследований по проблеме управления массовыми групповыми образованиями, разработка исследовательского и практического инструментария (техник и технологий) по изменению поведения толпы. Это остается одним из актуальных направлений развития современной социальной психологии.

Проведенный теоретический анализ психологических проблем массового поведения и классических представлений о поведении индивида в массовом групповом образовании позволил: а) показать возникшую неадекватность классических представлений о закономерностях массового поведения, прежде всего поведения толп, в соответствии с ранними представлениями Лебона, Тарда и их последователей; б) в качестве нового направления исследований массового поведения выделить теорию социальной идентичности. Это направление имеет большие перспективы в разработке прикладных вопросов воздействия на массовое поведение.

Выделенное прикладное направление требует междисциплинарного анализа с привлечением специалистов из смежных наук и включает в себя разработку системы социально-психологического сопровождения, воздействия и влияния на поведение больших социальных групп (социальный контроль, психологическая поддержка, организация обратной связи и систем противодействия и т. д.). В дальнейшем необходимо обосновать новую проблематику в изучении массового группового поведения, возникшую на рубеже тысячелетий в связи с развитием интернет-технологий, потребность изучить их влияние на массовое сознание и поведение. Данное направление исследований требует систематических усилий и конкретных разработок со стороны социальных психологов.

Глава 2
Эволюция теорий массового сознания и поведения: психологические феномены, факторы, механизмы

В предыдущей главе дан краткий исторический анализ формирования научного направления, связанного с исследованием массового сознания и поведения, рассмотрены новые тенденции исследований поведения больших социальных групп в современной психологической науке. Показано, что классические теории поведения толп (массовых групповых образований), развитые в работах классиков Лебона, Тарда и Фрейда, сегодня не достаточны для объяснения современных тенденций массового поведения людей. Сегодня необходимо избавляться от выраженного психологического детерминизма, завышенного противопоставления двух форм поведения индивида – как автономного субъекта и в толпе. Сегодня участников массовых движений уже нельзя рассматривать исключительно как нерациональных субъектов, подверженных в толпе психологическому заражению и снижению своих интеллектуальных ресурсов. В этой связи эволюционируют не только теории массового сознания и поведения, но и психологические феномены, факторы, механизмы воздействия претерпевают существенные трансформации. Задача настоящей главы – показать перспективность исследований по данному научному направлению с позиций социально-идентификационного подхода.

В научной литературе термины «толпа», «массовое скопление людей» часто использовались (и используются) без разграничения. Массовое скопление людей определяется исследователями как образование большого числа людей в одном месте (Arbon, 2004, p. 208212; Milsten et al., 2002, p. 151–167), но нет согласованного определения толпы. Практически термин «состояние сознания толпы» стал параметром измерения вероятного массового поведения.

В современной научной литературе теория толпы развивается в нескольких направлениях, которые удобно сопоставить благодаря предложенной К. Зейтцем с коллегами таблице (см. таблицу 4).

Таблица 4

«Теория толпы» в современной научной литературе (цит. по: Zeitz et al., 2009, р. 32–38)

Анализ современных исследований массового поведения в разных вариантах массовых событий, в которых использовались предлагаемые выше теории объяснения массового поведения, вскрыл ряд важных тем (Соснин, 2011; Психологическое воздействие…, 2012; Психологическое воздействие., 2014). Сознание и поведение массовых групповых образований были признаны явлениями, зависящими от определенных условий – «зрителей», отдельных личностей, а также от динамики ситуационных массовых изменений окружающей среды (Slepicka, 1995).

Например, К. Янг (Young, 2002) пришел к выводу, что потребность болельщиков в установлении норм групповой идентификации (основанной на широком спектре факторов), по-видимому, является важным фактором массовой дезорганизации поведения. Б. Дози с коллегами (Doosje et al., 2002), исследуя развитие групповой идентификации в ответ на предполагаемые или актуальные изменения в межгрупповой иерархии (в лабораторных условиях), пришли к выводу, что степень и природа выражения солидарности зависит от степени идентификации со своей группой.

Исследователям стало ясно, что массовое поведение необходимо понимать как феномен межгруппового взаимодействия с учетом различных перспектив динамики в ин-группах и аут-группах. Массовые скопления людей (толпы) с большей вероятностью вовлекаются в конфликт, когда конфликтное поведение считается законным, поскольку внешняя группа, по их мнению, нарушает должные нормы и практику социального поведения, или когда конфликт считается эффективным средством достижения желаемых целей ин-группы. Распространение конфликта было связано со степенью изменения в самокатегоризации социальной идентичности ин-группы и с неспособностью внешней группы дифференцировать наличие разных подгрупп в массовом групповом образовании (толпе). Межгрупповая динамика оказалась решающим фактором возникновения и развития массового конфликта.

Феномен возникновения «чувства силы» в ин-группе также был идентифицирован исследователями как важный фактор, оказывающий влияние на массовое поведение ин-группы. Силовые (конфликтные) действия членов ин-группы опирались на представления о «должной/правильной практике взаимодействия» (социальной норме) и ее нарушениях представителями аут-группы (на практике – представителями правоохранительных структур).

Дж. Друри и С. Рейхер на основе наблюдений отметили, что поскольку члены массового группового образования воспринимали поведение аут-группы как «незаконное», границы толпы начинали расширяться, и в ин-группу начинали включаться те индивиды, которые формально считались аутсайдерами (т. е. сторонними наблюдателями) (Drury, Reicher, 2000). Расширение границ массового группового образования приводило к возникновению феномена «чувства силы» в массовом сознании толпы. В последующих работах этих исследователей феномен «чувства силы» толпы как фактор массовых коллективных действий был подвергнут дальнейшему анализу.

Современные теории психологии массового поведения в целом опираются: 1) на положение об изменяющихся нормах поведения людей в толпе; 2) на идею формирования ин- и аут-групп в процессе взаимодействия; 3) на решающее значение активности правоохранительных структур в условиях неизбежного риска возникновения противоправных действий в массовых групповых образованиях.

Многие исследования фокусировались на проблеме взаимодействия между группами. Возник опыт разработки данной проблемы в прикладном аспекте анализа массового поведения как противоправных действий ряда членов массовых групповых образований (Kemp, 2006). Появилась проблема понимания внутригрупповой динамики (как внутри толп, так и между ин-группами и аут-группами), особенно во взаимодействии со службами безопасности и полицией.

В целом обзор литературы по проблеме позволил констатировать ряд выводов об особенностях группового поведения в массовых скоплениях людей:

1) массовое поведение подвержено изменению в направлении к экстремистскому поведению;

2) люди вынуждены участвовать в возможных противоправных акциях в силу своего присутствия;

3) взаимодействие субъектов подвержено эмоциональному заражению, не всегда позитивному.

Каковы же механизмы массового поведения, их динамика и психологические детерминанты?

Представление о толпе рождается из личного опыта людей. Поддавшись простому человеческому любопытству, заражаясь общим настроением, люди постепенно превращаются в неорганизованное скопление масс, или толпу. «Толпой» современные исследователи считают бесструктурное скопление людей, лишенных общности целей, но связанных сходством эмоциональных состояний и общим объектом внимания (хотя протестные толпы могут иметь четкие идеологические цели своих выступлений).

Основным психологическим механизмом образования толпы является механизм циркулярной реакции и коммуникации. Циркулярная реакция – это взаимное заражение, т. е. передача эмоционального состояния на психофизиологическом уровне между членами толпы. Процесс кружения – это обострение эмоций в толпе и готовность эмоционально реагировать на информацию, излагаемую лидерами движений. Следующим важным элементом формирования и консолидации толпы является появление нового объекта общего внимания, и лидеры движений активно используют этот механизм. Последним этапом формирования толпы как психологического целого является активизация членов толпы через возбуждение, т. е. дополнительное их стимулирование через возбуждение представлений и эмоций, соответствующих воображаемому объекту или достижению целей собравшегося группового образования, транслируемое лидерами движений.

При формировании массового группового образования возникает ядро толпы – субъекты, задача которых сформировать, психологически консолидировать толпу и использовать ее разрушительную силу в своих интересах.

Участники толпы – субъекты, примкнувшие к ней либо в силу идеологических соображений, либо вследствие идентификации своих ценностных ориентаций с направлением действий толпы. Особую опасность представляют агрессивные личности, которые примыкают к толпе исключительно из-за возможности дать разрядку своим невротическим и часто садистским наклонностям.

Добросовестно заблуждающиеся присоединяются к толпе из-за ошибочного восприятия обстановки. Они могут быть движимы ложно понятым принципом справедливости.

Кроме того, в толпе могут быть повышенно внушаемые люди, которые легко поддаются общему заражающему настроению, стихийным чувствам и поведению.

К толпе примыкают и обыватели. Они не проявляют особой активности, воспринимая ситуацию как зрелище.

И наконец, участниками толпы могут быть просто любопытствующие – наблюдающие со стороны. Они не вмешиваются в ход событий, однако их присутствие увеличивает массовость группового мероприятия и усиливает влияние стихии толпы на поведение ее участников.

В соответствии с логикой изложения, далее мы рассмотрим прикладные методы и технологии воздействия на массовое сознание и поведение. Естественно, в целом прикладное направление – разработка системы социально-психологического сопровождения, воздействия и влияния на поведение больших социальных групп (социальный контроль, психологическая поддержка, организация обратной связи и систем противодействия и т. д.) – требует отдельного междисциплинарного анализа с привлечением специалистов смежных наук, а также представителей правоохранительных органов. Поэтому ниже мы заострим внимание на развитии средств массовой коммуникации и изучение их влияния на массовое поведение людей. Данное направление исследований с позиций социально-психологической науки пока остается неразработанным (особенно с учетом развития интернет-технологий) и требующим от социальных психологов систематических усилий по его изучению.

Глава 3
Средства массовой коммуникации как канал воздействия на массовое сознание и поведение людей

Исследования, посвященные анализу влияния средств массовой коммуникации (СМК) на сознание и поведение больших масс населения, достаточно многочисленны. Предпринимаются попытки теоретического объяснения социальных процессов в обществе, связанных с влиянием СМК на общественное сознание населения и их ценностные ориентации (Perse, 2001, р. 1). Мак-Гуайр (McGuire, 1986) выделил широкий спектр воздействий СМК на сознание и поведение населения. Разные авторы связывают влияние СМИ на психологию массового поведения больших социальных групп с различными эффектами (Тард, 1902; Соснин, 1997; Лебон, Тард, 1998; Московичи, 1996; Ольшанский, 2001; Сэмуэлс, 2002; Соснин, Журавлев, 2014; Соснин, 2015; Бахтуридзе, 2016; Вершинин, 2001; Лобза, 2002). Отметим основные сферы воздействия СМИ, которые принято выделять в современной литературе:

– воздействие на политические кампании и голосование на выборах;

– эффекты пропаганды в идеологической сфере;

– эффекты социального контроля;

– протестные движения.

Кроме того, возникают «побочные эффекты» влияния СМК на сознание и поведение населения:

– влияние показа сцен насилия и агрессивного поведения;

– влияние на образовательную политику государства;

– влияние на формирование эмоциональных реакций населения на повседневное поведение.

Аналитический обзор Макквейла (McQuail, 1994) дополняет перечень воздействий СМК: это получение знаний, формирование социальных норм поведения и культурная адаптация в обществе. Например, некоторые исследователи убеждены, что ряд проблем связан с вопросами о том, как ТВ побуждает детей к антисоциальному поведению, как оно культивирует специфические социальные установки и стереотипы поведения, которые «не вписываются» в общепринятые нравственные нормы (Liebert, Sprafkin, 1988).

Выделяются и другие аспекты воздействия СМК на сознание и поведение больших масс населения, особенно на подрастающее поколение (Московичи, 1996; Соснин, 1997; Лебон, Тард, 1998; Ольшанский, 2001; Сэмуэлс…, 2002; Соснин, Журавлев., 2014; Соснин, 2015; Бахтуридзе, 2016).

В целом же влияние СМК на сознание и поведение больших масс населения традиционно описывается в трех аспектах: когнитивном, эмоциональном и поведенческом (в соответствии с представлениями о социальной установке). Когнитивные эффекты сопряжены с получением информации. Аффективные связаны с формированием установок, положительных или отрицательных оценок в отношении происходящих событий. Наиболее изученные виды поведенческих эффектов относятся к антисоциальному или просоциальному поведению. Представим анализ их воздействия на основные сферы массовой психологии населения.

СМК в кризисных ситуациях

Кризисная ситуация в обществе обычно трактуется как «естественное или созданное людьми событие, которое определяет. угрозу жизни людей и. нормальному функционированию общества» (Graber, 1989).

Кризисная ситуация в обществе может возникать под воздействием разных тенденций – и внешних, и внутренних. Это может быть: убийство лидера страны; возникновение угроз со стороны внутренних сил, – например, захват заложников; ситуация массовых естественных катастроф – землетрясение, наводнение и т. д.; этнические конфликты и погромы (Кондопога, Манежная площадь и пр.); внутренние конфликты (события в Египте, террористическая активность в стране, возникновение массовых протестных движений и т. д.).

Независимо от причин возникновения кризисной ситуации в стране и времени ее возникновения это экстраординарный период, который характеризуется нестабильностью, неопределенностью, стрессовым состоянием общества и эмоциональной напряженностью (Панарин, 1998; Тарабрина, Журавлев, 2012; Проблемы психологической безопасности, 2012). В этой ситуации общество начинает опираться на информацию, предоставляемую СМК, которые формируют реакцию населения на ситуацию кризиса³.

Первая стадия – это назревание кризиса или угроза наступления политической нестабильности (на примере потенциальной возможности оппозиционных лидеров мобилизовать большие массы населения и выйти с протестами на площадь). На этой стадии (формирование кризисной ситуации) неопределенность ситуации самая высокая и угрозы последствий трудно прогнозировать. Как ведут себя в этой ситуации СМК? На данной стадии СМК, с одной стороны, реагируют быстро, информируя о разрозненных фрагментах событий, с другой – постоянно откладывают объективное освещение происходящего (подогревая психологическое состояние заинтересованности населения в получении информации). Это особенность функционирования СМК как структуры.

Вторая стадия – это наступление кризисной ситуации. Здесь СМК стремятся полно освещать события (на Болотной площади это видеокадры столкновения протестующих с правоохранительными органами, с определенным скрытым одобрением их поведения, одобрением и интерпретацией действий оппозиции в целом).

В целом во время кризиса влияние СМК на сознание и поведение больших масс населения драматически возрастает (см., напр.: Schramm, 1965). Так, Э. Венгер (Wenger, 1980) в своем исследовании обнаружил следующее. Представители сообществ, пережившие кризисные события (естественные катастрофы, наводнения, землетрясения и т. д.), опирались на информацию, представляемую СМК в период этих катастроф. Он отмечал, что для многих из них СМК были не только важным, но и единственным источником информации (Wenger, 1980, р. 243). Респонденты главным образом опирались на информацию электронных СМК, считая их наиболее объективными, от 58,3 % до 74,6 % респондентов назвали радио и ТВ основными источниками информации в период кризиса.

Влияние СМК на насилие в обществе

Озабоченность исследователей проблемой распространения насилия в СМК давно известна (см., напр.: National Television Violence Study, 1997). Трансляция страха и насилия сопровождает многие новостные сообщения, драматически влияя на формирование ценностных установок и на психологическое состояние больших масс населения (Perse, 2001; и др.). Подавляющее число компьютерных игр связано с показом сцен насилия (Funk, 1993).

Имеющиеся теоретические подходы к объяснению агрессивного поведения в целом взаимно дополняют друг друга.

В когнитивном плане люди не только получают информацию, наблюдая сцены насилия по ТВ, но усваивают увиденные модели агрессивного поведения и применяют их в своей повседневной жизни.

Есть исследования, подтверждающие, что «насильственный медиаконтекст» передач СМК отрицательно воздействует на психику детей и может оказывать стойкие негативные влияния на их здоровье, развитие и благополучие (см., напр.: Mares, 1996; Shrum, 1997; Morgan, Shanahan, 1997). В целом в исследованиях массовой коммуникации большинство ученых признают, что СМК несут свою долю ответственности за распространение сцен агрессивного поведения среди населения:

– когда насилие вознаграждается и психологически оправдывается;

– когда агрессивное поведение считается нормальным в повседневной жизни;

– когда аудитория ассоциирует себя с агрессором (в соответствии с замыслами режиссера);

– когда насилие мотивировано (восстановление справедливости);

– когда насилие представляется как естественный компонент поведения;

– когда нет достаточного критицизма в отношении насилия в обществе;

– когда аудитория (население) психологически предрасположено в своем поведении к агрессии.

Исследователи влияния насилия в медиаконтексте передач СМК предлагают ряд рекомендаций к уменьшению их негативного воздействия. Необходимо отметить, что, по мнению многих исследователей, просоциальное воздействие СМК на сознание и поведение больших масс населения намного сильнее, чем негативные эффекты в целом: «Просоциальный эффект (воздействия СМК на поведение. – В. С.) намного сильнее в его влиянии на детей… Потенциальное про-социальное воздействие превосходит негативные последствия антисоциальных программ»⁴ (Hearold, 1986).

В целом исследования подтверждают негативное влияние сцен насилия на психологическое развитие подрастающего поколения страны (см., напр.: Huston et al., 1992; Gunter, 2001, 2003; Gunter et al., 2000; Harris, Scott, 2002).

С другой стороны, СМК формируют ценностные отношения людей к событиям повседневной жизни, и в том числе к ситуациям массового протестного поведения. СМК драматически влияют на массовое сознание и поведение больших масс населения: дают нам идеи, изменяют наши ценностные установки, формируют «правильное» понимание того, что собой представляет современный мир и как нам следует вести себя (Лайнбарджер, 1962; Соснин, 1993, 1994; Московичи, 1996; Соснин, 1997; Лебон, Тард, 1998; Почепцов, 2000; Ольшанский, 2001; Аронсон, 2003; Сэмуэлс, 2002; Ариели, 2013; Соснин, Журавлев, 2014; Соснин, 2015; Бахтуридзе, 2016). Но это не что иное, как технологии воздействия на массовое сознание и поведение людей для реализации глобальных интересов основных субъектов исторического процесса (Ling, 2008).

Таким образом, необходимы фундаментальные исследования психологического восприятия виртуального пространства, является актуальным изучение влияния компьютерных игр на массовое агрессивное поведение, влияния Интернета на политическую активность населения.

Роль СМК в развитии скандалов и провокаций

Исследований, посвященных данной проблеме, достаточно много. Зададимся вопросом: как психологические технологии провокации и скандалы используются в качестве мотиваторов в современном информационном пространстве? Анализ истории политических скандалов и провокаций можно начинать с XIX в. (Париж 1847 г., революция Ф. Орландского и т. д.). Современная политическая динамика скандалов международного плана проанализирована М. Кастеллсом (Castells, 2009, р. 243–253).

Рассмотрим проблематику скандала как социально-психологического феномена с позиций социальной психологии.

Развитие любого государства и в периоды его стабильного функционирования, и в периоды кардинальных перемен сопряжено с конфликтами и на социально-политическом, и на социально-психологическом (групповом), и на индивидуально-личностном уровнях. Феномен конфликта-скандала в социальной жизни общества – это объективная составляющая логики развития любого общества. Он имеет комплексный характер и функционирует на всех общественных уровнях.

Исследование этого феномена (и концептуально-терминологический язык его описания) существенно зависит от области науки (философии, социологии, психологии), в которой оно проводится.

Социологи рассматривают эту проблему с позиций факторов и детерминант развития общества. В целом на основе анализа источников ими предложен следующий вариант определения концепта «скандал»: «Скандал – это событие, связанное с нарушением общепринятых норм известными людьми (публичными людьми. – В. С.) и вызывающее острую реакцию социальных групп» (Дмитриев, Сычев, 2012, с. 11). Можно добавить: в понимание скандала как конфликта включается «случай, происшествие, ссора, получившие широкую огласку (нарушающие порядок руганью, дракой и т. п.» (там же).

Но к анализу проблемы скандала возможен другой подход: рассмотреть данный феномен не просто как «получивший широкое публичное освещение инцидент, связанный с заявлениями о правонарушениях, позорных и аморальных поступках» (там же, с. 10), а как феномен социального конфликта (Соснин, 1993, 1994). Такой подход позволяет подойти к анализу феномена скандала с системных представлений и использовать методологический аппарат, разработанный в социальной психологии конфликта (см., напр.: Левицкий и др., 2006).

Конечно, данный анализ должен опираться на базовые представления философов, конфликтологов и социологов по этой проблематике, поскольку социальные психологи не могут осуществлять свой анализ «в вакууме». Положения социологов – это фундаментальная основа для анализа социальных психологов.

Далее мы проанализируем феномен скандала с позиции социальной психологии конфликта. Для этого выделим общие и специфические функции феномена скандала как формы (типа) социального конфликта и обозначим формы регуляции и разрешения скандалов на разных социальных уровнях, делая акцент на социополитических и социально-психологических аспектах данного феномена в современных условиях развития России.

Прежде всего определим конфликт как социальный феномен в социальной психологии. Одно из многочисленных определений таково: конфликт – это резкое несогласие или противопоставление интересов, идей и т. д. участников социального взаимодействия. Он включает в себя осознанное расхождение их интересов или уверенность в том, что наличные желания сторон не могут быть достигнуты одновременно.

Обычно люди считают, что конфликт (скандал) – это однозначно негативное или дисфункциональное явление. Данные представления в сознании человека (и группы) имеют два аспекта: во-первых, это ощущение того, что что-то происходит неправильно (с точки зрения социальной справедливости) или что есть ряд проблем, требующих разрешения; во-вторых, скандал (конфликт) может повлечь за собой разрушительные последствия. В таком понимании сказывается логика здравого смысла и находят отражение защитные реакции человека и группы на стрессовые ситуации скандала. Но «на уровне общества скандалы, когда их слишком много, не только дисфункциональны. В какой-то степени они служат повышению морали… Таким образом, скандалы. воспитывают политиков и все население» (Дмитриев, 2012, с. 19). Однако, разумеется, лучше бы воспитывать население не на отрицательных примерах, а на положительных.

Исследователи тщательно проанализировали ряд деструктивных функций конфликта-скандала, отражающих социально-психологическую динамику его развития. Обозначим их.

1. Процесс конкуренции. Стороны (субъекты – отдельные индивиды, политические деятели, представители власти и бизнеса и т. д.) конкурируют друг с другом. Каждая из них считает, что ее жизненные цели и задачи правильны и что она не сможет достичь их реализации, не уничтожая оппонента (конечно, не обязательно физически). Таким образом, конфликт, скандал как следствие конкуренции может служить инструментом противоборства и вести к дальнейшей эскалации противостояния.

2. Проблема предубеждения. По мере интенсификации внутреннего психологического противостояния сторон понимание их взаимоотношений начинает искажаться. Этот аспект психологической динамики взаимоотношений потенциальных оппонентов означает, что субъект (отдельный индивид или представитель группы) склонен рассматривать ситуацию взаимоотношений с оппонентом в соответствии со своими взглядами. Следовательно, он (как отдельный индивид или представитель группы) начинает интерпретировать события или поведение других людей как оказавшихся на его стороне или на стороне противоположной.

3. Проблема эмоционального реагирования. Скандалы и конфликты имеют тенденцию приобретать эмоциональную нагрузку. И это вполне объяснимо. Эмоции начинают превалировать над рассудком, потенциальные оппоненты скандала начинают вести себя все более и более иррационально, опираясь на эмоции. Происходит сдвиг с обсуждения сущности проблемы на личности оппонентов.

4. Проблема коммуникации. При возникновении скандала, конфликта коммуникация между субъектами скандала ухудшается: она может быть сведена к попыткам уничтожить, унизить или разоблачить точку зрения противоположной стороны или прибавить весомости своей позиции (как правило, через СМИ).

5. Жесткая приверженность своим обязательствам. Стороны замыкаются на своих позициях. Реагируя на вызовы оппонентов, они все более отстаивают свою точку зрения и все менее готовы отступить от нее из страха «потерять лицо».

6. Проблема минимизации сходства, умножения различий. Когда стороны замкнулись на своих позициях, обсуждение сущности конфликта становится расплывчатым, оппоненты начинают проявлять тенденцию рассматривать друг друга – и позиции друг друга – как диаметрально противоположные. Факторы, отличающие и отдаляющие субъектов скандала друг от друга, становятся главными в их взаимоотношениях, тогда как сходство и общность чрезмерно минимизируются. Подобное искаженное понимание ведет к убежденности сторон скандала в том, что они гораздо дальше друг от друга, чем это может быть в действительности. Поэтому они начинают предпринимать еще большие усилия, чтобы «выиграть» конфликт или достичь победы в возникшем скандале.

7. Эскалация конфликта-скандала. Когда перечисленные выше этапы развития конфликтной ситуации (скандала) пройдены, каждая сторона еще больше замыкается на своей точке зрения, становится менее толерантной и более агрессивной, более эмоционально вовлеченной в скандал и менее склонной общаться с оппонентом. Итог: обе стороны конфликта (скандала) пытаются победить, усиливая приверженность своей позиции и увеличивая свои ресурсы, которые они готовы привлечь для достижения «победы». Обе стороны становятся уверены в том, что, добавив еще немного (ресурсов, стойкости, энтузиазма, энергии и т. п.), они смогут принудить соперника капитулировать, сдаться и признать свое поражение. Однако, как показывают наиболее деструктивные конфликты и скандалы, подобная стратегия заводит обе стороны в тупик.

Конечно, выше представлена социально-психологическая динамика развития деструктивного конфликта-скандала. Однако социальные психологи и исследователи, утверждают, что конфликт (и феномен скандала как одна из его форм) может иметь и конструктивные функции как для развития общества в целом, так и социальной организации и развития личности индивида (Deutsch, 1973).

В принципе, конфликт (и скандал как его форма) имеет черты и деструктивные, и конструктивные, поэтому основная задача – не просто устранять конфликт, но научиться управлять им. Это означает – оставлять деструктивные элементы динамики конфликта-скандала под контролем, а позитивные использовать для его конструктивного разрешения. Стратегия переговоров – самая продуктивная стратегия управления скандалами.

Конструктивные функции конфликта-скандала заключаются в следующих его свойствах:

1) дает членам групп (сообществу в целом) знания и способы для работы с проблемами;

2) может укреплять консолидацию отношений в обществе (хотя и не всегда позитивную, но в целом ориентированную на укрепление социальной справедливости);

3) показывает необходимость дальнейшего развития индивида и группы;

4) может доставлять удовлетворение человеку. Позволяет оценить свою жизнь философски, признать ее сложность и противоречивость.

Теперь соотнесем общие параметры психологии социального конфликта, изложенные выше, с феноменом скандала как его формы. Эти концепции хорошо «вписываются» в содержание анализа феномена скандала, проведенного А. В. Дмитриевым (Дмитриев, 2012, с. 4–27). Феномен скандала является комплексным и может быть рассмотрен на трех уровнях: 1) как социополитический феномен, преимущественно анализируемый философами, конфликтологами и социологами; 2) на социально-психологическом уровне (анализ динамики взаимоотношений групп общества); 3) на индивидуально-личностном уровне (как анализ конфликтов-скандалов между отдельными личностями)⁵.

В скандале как феномене социального конфликта участвуют несколько сторон:

– сами участники скандала (независимо от целей его инициации);

– средства массовой информации;

– обобщенный другой, т. е. общественное сознание и рядовое население страны.

СМК в этом процессе играют двоякую роль. С одной стороны, они выступают на той или иной стороне скандала, с другой – объективно на стороне обобщенного «другого», т. е. представителей общества с позиции социальной справедливости. Эта сложная и противоречивая динамика развития скандала определяет и социально-психологические параметры управления им как социальным феноменом.

А. В. Дмитриев утверждает, что «скандал и все его проявления чрезмерно морализируются, поэтому его изучение требует от исследователя некой отстраненности и нейтральности в оценках» (Дмитриев, 2012, с. 5).

Управление скандалом как формой социального конфликта

Есть ряд критериев для анализа скандала и определения трудностей его разрешения (см., напр.: Greenhalgh et al., 1986). Вот только отдельные параметры этих критериев:

– тема обсуждения (проблема):

• трудно разрешить: ключевая часть вопроса – «дело принципа»;

• легко разрешить: спорный вопрос можно разделить на мелкие части;

– структура отношений участников скандала (их сплоченность и организованность как группы):

• трудно разрешить: группа дезорганизована, не сплоченная, со слабым руководством;

• легко разрешить: группа организованная, сплоченная, с сильным руководством;

– заинтересованность третьих сторон:

• трудно разрешить: невозможно заручиться поддержкой третьей стороны;

• легко разрешить: возможно заручиться поддержкой третьей стороны, пользующейся доверием, сильной и авторитетной.

В социальной психологии конфликта существует известная двухмерная схема управления конфликтом. Это так называемая модель «двойственной озабоченности». В социально-психологической литературе эта схема называется по-разному в зависимости от исследуемых проблем (Rubin et al., 1994).

Согласно данной модели (см. рисунок 1), у человека или представителя группы, прямо или косвенно участвующего в скандале, возникает две ориентации: озабоченность своими успехами или успехами оппонента. Чем больше человек (группа) склонен действовать в соответствии со своими интересами, тем больше он/они будут следовать стратегиям, обозначенным в левой части рисунка. Чем больше человек (группа) склонен действовать в соответствии с интересами другого оппонента, тем вероятнее для него стратегии, представленные в правой части рисунка.

Рис. 1. Модель двойственной озабоченности

Хотя теоретически можно указать множество точек в этом двухмерном пространстве, обычно в этой модели выделяют пять основных вариантов стратегий:

1. Скандал, спор, конфликт (состязание, доминирование). Субъект (индивид или представитель группы), реализующий стратегию скандала, заинтересован только в достижении успеха в дискредитации оппонента (политического деятеля, оппозиционной группы и т. п.). С реализацией этой стратегии связаны тактики угроз, возможных наказаний, публичных оскорблений и т. п.

2. Уступка (приспособление). Реализующий эту стратегию субъект (индивидуальный или групповой) не проявляет интереса к тому, достигнет ли он желаемого для себя результата в скандале или уступит, чтобы сохранить свои позиции в будущем, т. е. безынициативен.

3. Стратегия ухода (бездействие). Субъект, реализующий эту стратегию в разрешении скандала, формально не проявляет интереса ни к достижению успеха ими самими, ни к достижению успеха оппонентом. В психологии скандалов и конфликтов это, как правило, рядовые люди, которые не могут принять участия в политике (хотя они и возмущаются наличием скандалов в высших эшелонах власти, и «присутствуют» в них как бессловесный «другой»).

4. Компромисс. Это умеренное и реалистичное разрешение скандала, исходя из учета своих возможностей, ресурсов и предполагаемых отрицательных последствий, если скандал не будет разрешен. Многие ученые считают такую тактику разрешения конфликтов-скандалов наиболее приемлемой и реалистичной, хотя есть и другие мнения.

5. Стратегия разрешения проблем (стратегия сотрудничества). На наш взгляд, это самая эффективная стратегия разрешения конфликтов-скандалов. Субъекты, ее реализующие, заинтересованы как в достижении своих целей, так и целей оппонентов. При этом обе стороны максимально стремятся найти выход из конфликтной ситуации, чтобы обе стороны «победили» (типичный пример использования технологии скандала – проведение выборных кампаний).

В современной социально-психологической литературе есть исследования, анализирующие проблематику разрешения конфликтов в разных сферах человеческой активности. Как правило, причины скандалов – это коррупция в армии, МВД, спецслужбах, в Государственной Думе, в судебно-юридической системе государства и государственных чиновников разных уровней.

Примером использования технологии скандала являются выборы мэра г. Москвы, состоявшиеся в сентябре 2013 г. Основным оппонентом Собянина на этих выборах был Навальный, который еще до самих выборов заявил, что он победит. Это первая технология потенциального скандала, которая используется для мобилизации своих сторонников при прогнозе поражения на выборах. Как известно, в начале выборной кампании представители штаба Навального заявляли, что выборы идут без нарушения принципа «Справедливых выборов», поскольку надеялись на победу. Но как только они получили статистические данные, свидетельствовавшие о предстоящем поражении кандидата, сторонниками были оглашены результаты якобы «собственных социологических исследований», которые противоречили данным других социологических опросов. Данная стратегия дала кандидату возможность еще раз продлить внимание к своей кандидатуре и без всяких формальных оснований заявить – «второй тур неизбежен». Это вторая технология пролонгированной поддержки потенциального скандала.

Третья использованная технология заключалась в утверждении «Выборы не легитимны!», которое прозвучало после того, как в выборном штабе кандидата стало известно, что выборы проиграны. Данную позицию для весомости озвучил и сам кандидат. Четвертая технология в нашем примере заключалась в том, что проигравший кандидат начал выкладывать провокационные заявления в социальные сети, чтобы убедить своих сторонников в нарушениях в ходе выборов. С этими заявлениями впоследствии пришлось разбираться членам избирательных комиссий. Как и следовало ожидать, заявления Навального оказались в целом надуманными, но свою цель разжигания конфликтов они выполнили. Заявления вызывали «информационные шумы», будоражили массовое сознание и давали ему психологическое основание поддерживать оппозиционные настроения у своих сторонников. Далее проигравший кандидат призвал своих сторонников к массовым протестным выступлениям на улицах и заявил о своем участии в президентской кампании 2018 г., что помогло поддержать внимание к его персоне. Это пятая технология потенциального скандала, превращающаяся в актуальную стадию скандала-конфликта.

Итак, согласно вышеприведенным данным, можно утверждать, что СМК оказывают огромное воздействие на массовое сознание и на возможное поведение людей в кризисных ситуациях и эти возможности умело эксплуатируются различными субъектами социального взаимодействия.

Далее рассмотрим и проанализируем ряд прикладных направлений исследований массового сознания и поведения. В частности, рассмотрим наиболее острые прикладные аспекты воздействия массовой коммуникации на сознание и поведение людей. Среди наиболее актуальных проблем в данном направлении необходимо выделить проблему социальной солидарности в массовых ситуациях риска для жизни (как одну из форм социальной идентичности).

Массовое поведение в панических ситуациях обычно объяснялось либо как явление «массовой паники» и эгоистического индивидуального поведения с целью спасения своей жизни, либо как следствие существующих социальных связей.

Результаты сравнительных исследований панических ситуаций свидетельствуют о валидности теории социальной идентичности для объяснения и понимания поведения членов массовых групповых образований⁶ в ситуации паники (Drury, Cocking, Reicher, 2009). Анализ этой проблемы изложим предельно кратко с акцентом на вопросах применения теории социальной идентичности (Quantelli, 2001; Chertkoff, Kushigian, 1999; Aguirre, 2005; и др.).

Концепция массовой паники является объяснительной основой для многих аспектов поведения массовых групповых образований и содержит ряд положений. Во-первых, это идея о том, что поскольку толпа менее интеллигентна и более склонна к выражению примитивных эмоций (идеи Г. Лебона и других классиков), то массовые реакции членов толпы на опасность в панических ситуациях будут в основном инстинктивными и крайне заразительными. Во-вторых, поскольку инстинкт намного сильнее социализации, коллективные связи разрушаются и индивидуальное выживание становится основным мотиватором поведения. Это, в свою очередь, вызывает смертельную конкуренцию за выживание среди членов панической группы.

Данная концепция была в целом отвергнута академической психологией и социологией (см., напр.: Donald, Canter, 1992; Quantelli, 2001), но она сохраняет свои позиции и популярность. Эта концепция остается влиятельной и при моделировании поведения толпы, когда предположения о возможном ее иррациональном поведении учитываются службами экстренного реагирования (прежде всего, правоохранительными структурами) для организации территории проведения массовых мероприятий и процедур возможной эвакуации (Helbing, Farkas, Vicsek, 2000; Still, 2007)⁷.

Для объяснения этих фактов были выдвинуты два подхода – нормативная теория (см. подробнее: Johnson, 1988) и модель социальных связей, которая показала, что в ситуации угрозы для жизни мы больше мотивированы оставаться с близкими людьми, чем просто индивидуально исчезнуть с места катастрофы для спасения своей жизни, и что присутствие близких имеет «успокаивающий эффект» (Mawson, 2005).

Однако эти модели оказались не совсем адекватны для объяснения новых форм поведения в панических толпах, таких как взаимная поддержка между незнакомыми людьми, иногда даже с риском для собственной жизни. Появилась необходимость разработки модели «массовой солидарности» (mass emergent solidarity), которая объясняла бы возникновение социальных связей между незнакомыми людьми в массовом групповом образовании в ситуации риска для жизни⁸. И исследователи обратились к теории социальной идентичности. Они предположили, что теория самокатегоризации (социальной идентичности) может объяснить по крайней мере ряд аспектов нового массового поведения в ситуациях риска для жизни. Данная теория предполагает, что когнитивные представления о себе как о личности располагаются на континууме от индивидуальной самоидентификации до групповой, коллективной. Рассмотрение себя как личности, связанной с другими членами ин-группы, означает не только приятие общей социальной реальности с другими членами группы, но и восприятие их как части самого себя. Это означает, что индивид способен координировать свое поведение с другими, – не только с близкими, но и с незнакомыми. Теория социальной идентичности предполагает, что взаимопомощь и проявление аспектов солидарности являются функцией совместно разделяемой идентичности.

Работа Кугихары (Kugihara, 2001, р. 575–598) была одной из первых, где применен социально-идентификационный подход к проблематике эвакуации в чрезвычайных ситуациях. В моделируемой ситуации было показано, что кооперативные или агрессивные реакции можно объяснять и интерпретировать на языке социальной идентичности.

При развитии модели социальной идентичности (Drury, Reicher, 2000; Reicher, 2001; Stott, Reicher, 1998) выявляется различие между физическими и психологическими толпами. Физическая толпа (как простая совокупность индивидов) может превращаться в психологическую толпу, когда члены ин-группы воспринимают действия внешней группы по отношению к себе (например, полицейских структур) как дискриминационные.

В целом социально-идентификационный подход стал доминирующей объяснительной основой во внутригрупповых и межгрупповых процессах, хотя начиная с 1960-х годов проблематика поведения в чрезвычайных ситуациях (в том числе и в панических толпах) опиралась на идеи клинической психологии (см., напр.: Aguirre, 2005).

Результаты эмпирических исследований однозначно свидетельствуют о высоком теоретическом и прикладном потенциале социально-идентификационного подхода к объяснению и управлению массовым поведением людей в чрезвычайных ситуациях с риском для жизни (в панических толпах). Показательным в этом отношении является исследование Н. Друри с соавт. (Drury et al., 2009).

Естественно, есть ограничения применимости этих эмпирических исследований. Это, во-первых, проблема моральная (следовательно, проблема мотивации самопредставления в интервьюировании). Во-вторых, интервьюируемые опрашивались об оказании помощи в стрессовой ситуации после проявления группового единства и солидарности. И интервьюер не знал, был ли выживший в стрессовой ситуации ориентирован на высокую или низкую степень проявления солидарности в реальной ситуации опасности для своей жизни. Эта проблематика требует, по мнению специалистов, дальнейшего исследования (Drury, Cocking, Richer, 2009.

Приведенные данные свидетельствуют в пользу применимости социально-идентификационного подхода для объяснения не только групповых процессов в малых группах (конформность и групповая продуктивность), но и коллективных феноменов на макроуровне (национализм, участие в социальных движениях, социальные предрассудки, лидерство и следование за лидерами, психологические аспекты социального изменения), и общих проблем теории и практики в управлении массовыми групповыми образованиями.

В целом исследования подтверждают опасность индивидуального поведения в ситуации риска для жизни. Чем в большей степени индивид действует инстинктивно, индивидуально, тем сильнее будет блокирована возможность его спасения в чрезвычайной ситуации действиями других членов панической группы (Mintz, 1951).

С другой стороны, проведенный анализ позволяет заключить: паника – это характеристика отдельных индивидов и, как следствие, группового поведения; солидарность, возникающая в массовых групповых образованиях, – это следствие возникающих норм идентификации толпы, а не просто следствие ранее существующих социальных связей.

Роль психологических установок полиции в возникновении массового конфликта

Классические теории массового поведения объясняли возникновение массового конфликта патологией поведения толпы в целом. Последующая разработка модели социальной идентичности привела к концептуализации конфликта в массовом поведении как динамического межгруппового процесса, протекающего между демонстрантами и полицией. Английские исследователи К. Стотт и С. Рейхер (Stott, Reicher, 1998) подвергли классическую модель массового поведения критике и предложили другую, основанную на теории социальной идентичности.

Разработка этой модели при объяснении массового поведения и конфликта основывалась на положении, что поведение ин-группы зависит от поведения аут-группы в контексте межгруппового взаимодействия⁹⁹. Согласно этим положениям, массовый конфликт может возникать в следующих случаях:

а) когда между членами ин-группы и членами аут-группы существуют расхождения в определении своей идентичности и поведения (тотальное использование силы при массовых беспорядках может считаться законным с точки зрения полиции и незаконным с точки зрения демонстрантов);

б) когда у членов ин-группы в их групповом сознании возникает феномен «групповой силы»: уверенность в том, что ин-группа способна навязать аут-группе свое понимание ситуации (демонстранты могут чувствовать свою способность коллективно сопротивляться действиям полиции) (Drury, Stott, 2001).

Согласно исследованию С. Рейхера (Reicher, 1996), объяснение массового поведения должно учитывать взгляды представителей полицейских структур для лучшего понимания динамики взаимодействия между ин- и аут-группами. К. Стотт и С. Рейхер (Stott, Reicher, 1998) выделили три важные проблемы понимания массового группового образования (толпы) с позиции правоохранительных структур.

Первая проблема связана с составом толпы. С одной стороны, офицеры полиции признавали, что массовые групповые образования (толпы) в целом являются гетерогенными. С другой, они разделяли толпу (массовое групповое образование) на меньшинство и большинство. Меньшинство – это властная подгруппа, тогда как большинство характеризуется как миролюбивое и состоящее из рядовых людей, которые в толпе теряют способность к собственным оценкам ситуации и, следовательно, сильно подвержены манипуляции.

Вторая проблема – это обобщенное восприятие потенциальной однородности угрозы со стороны толпы представителями правоохранительных структур. Как только люди собираются вместе в массовое групповое образование (толпу), все ее члены для полиции становятся потенциально опасными. Испытывая это чувство потенциальной опасности, офицеры полиции, естественно, озабочены своей собственной безопасностью.

Третья проблема – сохранение общественного порядка полицейскими структурами. Естественно, переживание представителями полиции состояний страха за свою жизнь и за выполнение своих профессиональных функций имеет ряд следствий. Во-первых, все члены толпы начинают восприниматься как потенциально опасные: в случае возникновения массового конфликта для полицейских структур рекомендовались жесткий силовой контроль и быстрое вмешательство в возникающий конфликт. Во-вторых, если опасность со стороны массового группового образования воспринималась полицейскими структурами как однородная, то возникали объяснимые причины для полиции относиться к членам толпы как к монолитному образованию. В-третьих, офицеры полиции были склонны отвергать любую свою ответственность за возникновение массового конфликта и возлагали ее только на толпу.

В работе Дж. Друри с коллегами (Drury, Stott, Farsides, 2003), включающей опрос офицеров полиции Великобритании, прошедших подготовку для управления массовыми беспорядками, рассматривалась проблема валидности и обобщаемости результатов исследований, проводящихся в Англии. Авторы использовали опросник, содержащий ряд тем, основанных на работе К. Стотта и С. Рейхера (Stott, Reicher, 1998).

По данным опроса, офицеры полиции воспринимают толпы спортивных фанатов и демонстрационные толпы как однородные, но в то же время и как имеющие в своем составе сильное меньшинство и подверженное манипуляции большинство¹⁰.

Восприятие массового группового образования (толпы) с позиции правоохранительных структур и необходимость проведения практических действий по сохранению общественного порядка в ряде случаев создавали условия для возникновения феномена «самоподтверждающегося пророчества». Этот феномен хорошо известен в социальной психологии и приводит к оправданию тотального использования силы по отношению к протестным толпам как единому групповому образованию, потенциально враждебному полицейским структурам.

Одна из причин в том, что массовые групповые образования действительно имеют в своем составе сильное и потенциально агрессивное меньшинство, предрасположенное к конфликтному поведению. Однако в связи с этим нельзя считать толпу иррациональным образованием, склонным к влиянию насильственного меньшинства. Более обоснованная причина может заключаться в том, что идеология толпы соответствует массовой культуре, в том числе в полицейских структурах. Исследования подтверждают, что в стрессовых условиях, обусловленных исполнением обязанностей, офицеры полиции нередко проявляют циничное и подозрительное отношение к людям в целом (Robinson et al., 1997). С другой стороны, представители правоохранительных структур подвержены синдрому «выгорания» (Maslach et al., 2001) – негативному, бесчувственному и циничному отношению к публике (людям в целом), – с которым сильно коррелирует эффект деперсонализации.

Прати и Пьетрантони (Prati, Pietrantoni, 2009) осуществили показательное исследование по этой теме, в котором анализировались валидность и обобщаемость результатов, представленных в предшествующих работах. Респондентами являлись офицеры полиции из разных стран. В работе подвергался анализу ряд позиций:

а) состав толпы (композиция толпы): гетерогенна или гомогенна;

б) представляют или не представляют опасность для правоохранительных структур члены массового группового образования;

в) в случае возникновения массового конфликта необходимы или нет жесткий контроль и быстрое вмешательство;

г) есть ли причины рассматривать толпу как единое целое.

Результаты исследования в целом подтвердили гипотезы. Во-первых, исходя из обобщенности потенциальной угрозы со стороны массового группового образования реакции представителей полиции также будут обобщенными, т. е. ^дискриминированными. Во-вторых, опыт переживания массового конфликта правоохранительными структурами будет влиять на восприятие ими массовых событий. Исследования свидетельствуют о том, что офицеры полиции разделяют мнение: люди склонны к иррациональному поведению в толпе, но не обязательно насильственному. В целом офицеры полиции считают, что поведение массового группового образования (демонстранты, фанаты, протестные толпы и т. п.) имеет тенденцию к переходу в агрессивное состояние, поэтому представители полицейских структур придерживаются жесткой установки: к массовому групповому образованию (толпе) следует относиться как к единому целому и использовать самые жесткие методы подавления массовых беспорядков. Они считают, что их собственные действия не являются причиной возникновения и эскалации массового конфликта.

Исследования подтверждают эффективность модели «хорошей практики», основанной на теории социальной идентичности, в поддержании общественного порядка (Inozemtsev, 1999; Adang, Stott, 2004; Cronin, Reicher, 2006; Stott, Drury, 1999, 2000; Stott, Pearson, 2007). Психологи (Reicher et al., 2004; Stott, Pearson, 2007) разработали ряд стратегических рекомендаций для правоохранительных структур, основанных на следующих принципах:

1) необходимость подготовки (обучения) представителей полицейских структур для дифференцированного понимания социальной идентичности разных подгрупп в массовом групповом образовании (в толпе);

2) необходимость использования целей толпы для управления ее поведением (признание законности целей толпы при мирном развитии событий);

3) необходимость профессиональной межгрупповой коммуникации (взаимодействия) с членами массового группового образования;

4) необходимость четкой дифференциации членов толпы с соответствующим различием реагирования при управлении толпой.

Более того, исследования подтверждают необходимость проведения тренингов для сотрудников полиции с позиции положений теории социальной идентичности и с критикой классических идеологических моделей толпы (Drury et al., 2003; Prati, Pietrantoni, 2009).

Итак, теоретико-методологический анализ поведения индивида в массовом групповом образовании позволяет:

а) показать неадекватность классических взглядов на массовое поведение, которые рассматривают массовое поведение как психологию поведения толпы и их последователей, зачастую даже случайных. Основное положение классиков – принцип иррациональности поведения индивида в группе (снижение его интеллектуальных возможностей, подверженность массовому заражению и т. д.) – не выдерживает критики;

б) выделить исследование данной проблематики с позиции теории социальной идентичности и обозначить его как новое научное направление.

Выделенные тенденции позволяют утверждать в том числе и необходимость выстраивать деятельность правоохранительных органов в процессе обеспечения общественного порядка с пониманием обоснованного выше подхода к управлению поведением массовых групповых образований. В целом данная проблематика требует отдельного анализа с привлечением специалистов смежных областей науки, включая представителей правоохранительных органов.

Раздел 2
Макропсихологические факторы массового сознания и поведения

Глава 4
Социальные и социально-психологические параметры массового сознания и поведения: проблема национального менталитета

Понятие «менталитет» в отечественной психологической научной традиции

Понятие «менталитет» (и особенно – «российский менталитет») превращается, если уже не превратилось, в один из самых популярных терминов современной российской психологии и смежных с нею наук. Отмечается, что «в конце XX в. в отечественной науке предметом широкого дискурса становится проблема менталитета» (Буянова, 2006, с. 168), что «исследования российской ментальности, самосознания и самоосознания интеллигенции» становятся одними из актуальных в последние десятилетия» (Гусельцева, 2012, с. 46).

Пишут также, что «в последние пятнадцать лет в отечественных социальных науках нарастало использование термина «менталитет» в самой разнообразной трактовке» (Семенов, 2008, с. 95), что «актуальность изучения проблемы менталитета не требует доказательств. Влияя на отражение происходящего в мире и стране, менталитет является фактором построения интегрального образа реальности (картины мира) и, соответственно, регулятором поведения людей» (Гостев, 2010, с. 22).

Высказывается мнение о том, что «проблема менталитета занимает центральное место в структуре исторической психологии; она в значительной степени определила становление этой отрасли знания» (Артемьева, 2010, с. 298). Употребляются такие термины, как «парадигма ментальностей» (Родштейн, 2006) и т. п. А «менталистика» уже фигурирует в качестве самостоятельной исследовательской области (Акопов и др., 2006).

Отмечается и то, что в отечественной науке дореволюционного периода это понятие не использовалось, а для характеристики менталитета российские ученые предпочитали использовать другие, но идентичные по содержанию понятия – «национальный, народный характер», «психический склад нации», «дух народа» и др. (Артемьева, 2010).

Само понятие появилось в отечественной психологии сравнительно недавно – в 1990-е годы. Однако по существу в других терминологических обозначениях систематическая разработка этой проблемы началось в российской науке – истории, этнографии, географии – намного раньше, в XIX в.

Корни понятия «менталитет» усматриваются в работах Ш. Монтескье, Ж. Б. Вико, И. Гердера, Г. В. Ф. Гегеля, Д. Локка, Ф Бэкона и др. Систематическое же исследование проблемы ментальности принято связывать со школой «Анналов», сложившейся во Франции в 20-30-е годы прошлого века под знаменем так называемой «Новой истории», представленной именами М. Блока, Л. Февра и др. Однако первым, по-видимому, этот термин ввел Л. Леви-Брюль в своей книге «Первобытный менталитет», увидевшей свет в 1921 г.

Ю. В. Буянова выделяет три этапа в развитии понятия «менталитет». На первом этапе оно латентно вызревает в исследованиях, по существу посвященных проблемам менталитета, но использующих другие термины: «психика народа», «дух народа», «этническое сознание» и др. На втором этапе происходит выделение этого понятия в школе «Анналов». На третьем начинается его использование разными науками – психологией, социологией и этнологией, что «отражает тенденцию современного знания к интеграции и междисциплинарному исследованию психологии народа» (Буянова, 2006, с. 170).

Причины широкого обращения отечественной науки к проблеме менталитета связываются с тем, что «ее актуальность обусловлена необходимостью изучения и предупреждения межнациональных конфликтов» (там же, с. 168), с тем, что появление этого понятия является определенным этапом самосознания и самоутверждения нации. Ю. В. Буянова утверждает, что «в годы тоталитаризма употребление данного термина в научных публикациях было невозможным» (Буянова, 2006, с. 169), оставляя эту очень важную констатацию без объяснения. Г. В. Акопов с коллегами связывает растущую популярность «менталистики» с транзитом нашей страны к демократии, рыночной экономике и т. п., в частности, с ее переориентацией в «ментальной дихотомии» Запад-Восток (Акопов и др., 2006). Еще чаще причины усматриваются в том, что отечественные реформы, осуществляемые по западным сценариям, в наших условиях дают неожиданные и преимущественно негативные результаты, поскольку не учитывают особенности российского менталитета (Семенов, 2007). Причем подобная ситуация была характерной для середины XIX в., вообще регулярно воспроизводится со времен реформ Петра I (Гусельцева и др., 2012), и уже не одно столетие звучат утверждения о том, что «процесс реформирования не был приспособлен к самобытности России, к особенностям национальной психики» (там же, с. 21).

В целом, понятие «менталитет» оказалось востребованным современной российской реальностью, но по-своему и очень «удобным» для объяснения происходящих событий, обнаружив свой незаурядный потенциал в выполнении как объяснительных, так идеологических и прочих функций (оправдание нашей неспособности жить по западным образцам и т. п.)

При этом сразу же обозначился ряд тенденций, характерных для использования данного понятия (см. Дубов, 1993; Российский менталитет., 1997; Воловикова, 2004; Журавлева, Журавлев, 2004; Журавлева, 2006, 2008, 2012; Психологические исследования., 2007; Бойков, 2010; Воловикова, 2011; Психологические исследования., 2011; Психологические исследования., 2013). Во-первых, особенностям российского менталитета, которым посвящали известные произведения отечественные мыслители прошлого века, в частности, пассажиры «корабля философов»¹¹, уделяется куда большее внимание, чем самому понятию «менталитет», которое остается очень аморфным, плохо определенным и «малоконсонантным» – по-разному понимаемым и наполняемым разным смыслом различными исследователями.

Во-вторых, это понятие считается синонимичным таким понятиям, как «дух народа» и «национальный дух» (ими оперировал В. Вундт), «национальная психология», «национальный характер», «психологические особенности народа», «базовая личность», «модальная личность», «этническое бессознательное», «коллективная душа», «народное сознание» (и бессознательное), «национальное самосознание», «национальный склад ума»¹² и т. п., и остается непроясненным, имеются ли между ними какие-либо, кроме чисто языковых, различия.

В-третьих, отсутствуют сколь-либо заметные попытки структурировать менталитет, выделить его основные компоненты, четко определить, что именно это понятие охватывает.

Можно проследить и эволюцию исследовательских интересов в системе подобных, имеющих между собой много общего, понятий. Поначалу в соответствующей литературе доминировало понятие «национальный характер». Затем наблюдались изгнание темы характера из психологии и замена интегрального понятия «характер» понятиями «личностные черты» или просто «личность». Однако, как отмечает Т. Г. Стефаненко, «в последнее время и понятие „национальный характер“ вслед за понятиями базовой и модальной личности покидает страницы психологической и культурно-антропологической литературы. Ему на смену для обозначения психологических особенностей этнических общностей приходит понятие „ментальность“» (Стефаненко, 1999, с. 139).

Можно констатировать, что понятие «ментальность» (или «менталитет») оказалось «лучше» других понятий, имеющих сходную предметную область, и одолело их в своего рода конкурентной борьбе, очевидно, имея перед ними ряд преимуществ¹³. Более того, по мнению Т. Г. Стефаненко, «с первых шагов становления этнопсихологии крупнейшие ее представители изучали именно ментальность, хотя и под другими названиями» (там же, с. 140). В качестве исследователей, оперировавших аналогами этого понятия, Т. Г. Стефаненко называет В. Вундта, Ф. Хсю, Г. Г. Шпета, Л. Леви-Брюля, Г. Триандиса.

Трудности в определении понятия

По мнению многих авторов, обращающихся к проблеме менталитета, «можно сделать вывод, что удовлетворительного определения понятия „менталитет“ пока не существует» (Лурье, 1997, с. 45), а «наше знание о психологической природе и механизмах формирования менталитета народов, субкультур, социальных групп и т. д. еще крайне ограничено» (Гостев, 2010, с. 22).

Один из представителей школы «Анналов», Ж. Дюби, отмечает как многоплановость, так и невозможность однозначного перевода базового франкоязычного термина, который означает одновременно и «умонастроение», и «мыслительную установку», и «коллективные представления», и «воображение», и «склад ума», и «видение мира» (Буянова, 2006).

Участники прошедших в нашей стране конференций тоже отмечают терминологическую неопределенность понятий «менталитет» и «ментальность» (Буянова, 2006). Любопытно, что в этом иногда видится и их достоинство. Как пишет Т. Г. Стефаненко, «многие современные исследователи усматривают в недоформализованности термина „ментальность“ достоинство, позволяющее использовать его в широком диапазоне и соединять психологический анализ и гуманитарные рассуждения о человеке. Именно таким эклектичным способом чаще всего исследуют ментальность этнических общностей, практически сводя ее к национальному характеру, психологи и этнологи во многих странах мира» (Стефаненко, 1999, с. 141).

«Недоформализованность» понятия «менталитет» содействует расширению области его значений, а также отделению его от этнических корней. Так, сейчас принято говорить не только о менталитете народов, но и о менталитете различных социальных групп вне какого-либо этнического контекста.

Необходимо обозначить и ряд объективных трудностей, препятствующих выработке строгого определения понятия «менталитет» и очерчиванию области его значений. Рассмотрим их подробнее.

Во-первых, это историчность менталитета, его изменчивость во времени и зависимость от трансформаций общества (что не опровергает обратной зависимости – изменений общества от ментальных особенностей народов). Так, например, изменения российского менталитета в последние годы обусловливают доходящие до жарких идеологических споров разногласия относительно того, какие черты ему все еще свойственны, а какие – уже нет. Так, авторы проведенного в 2008 г. исследования констатируют: «Сравнение России с другими европейскими странами явно свидетельствует, что у сегодняшнего среднего россиянина крайне слабо выражены надличные ценности, связанные с заботой о благополучии других людей, о равноправии и терпимом отношении к ним, а также с заботой об окружающей среде, и, наоборот, крайне высока значимость противостоящих им „эгоистических ценностей“» (цит. по: Национальная идея России, 2012, с. 457–458). По их данным, «средний россиянин сильнее, чем жители большинства других включенных в исследование европейских стран, стремится к богатству и власти, а также к личному успеху и социальному признанию» (там же, с. 458). Естественно, такая характеристика нашего менталитета, сильно противоречащая стереотипным представлениям о нем, вызвала крайне негативную реакцию.

Классики исследований национального характера акцентировали устойчивость его основоопределяющих черт. Л. Леви-Брюль писал: «Какими бы значительными ни были внешние изменения в образе жизни, менталитет остается прежним, потому что продолжают сохраняться основные институты группы» (Леви-Брюль, 2002, с. 332). Из этого высказывания остается, правда, неясным, что происходит с менталитетом в том случае, когда изменяются «основные институты группы». И. А. Сикорский пытался доказать, что русским людям его времени присущи те же черты, которые отличали их далеких предков 1000 лет назад (см.: Артемьева, 2010). Он подчеркивал, что одной из таких черт является религиозная и национальная терпимость, в существование которой в современной России уже трудно поверить. Еще более любопытным примером служит выделение Сикорским такой инвариантной черты русского национального характера, как нравственное самосохранение, проявляющееся, в частности, в оберегании себя от таких зол, как самоубийства и преступления.

Спустя 200 лет наша страна оказалась одним из мировых лидеров по количеству самоубийств, убийств и других видов преступлений на 100 тыс. жителей (Доклад о развитии человека, 2013). Это, естественно, ни в коей мере не опровергает выводов И. А. Сикорского, но демонстрирует, что некоторые черты национального менталитета могут обладать потенциальной изменчивостью и, оставаясь неизменными в течение тысячи лет, способны радикально измениться впоследствии. Во всяком случае то, что не удалось татаро-монголам и большевикам, оказалось вполне под силу нашим либе-рал-реформаторам.

Во-вторых, некоторые особенности менталитета могут быть в большей степени свойственны определенным эпохам, чем народам. Например, такие черты российского менталитета, описываемые Н. А. Бердяевым, как «нигилизм и апокалиптика», т. е. перманентные отрицание прошлого и мечтательность о будущем (Бердяев, 1992), как отмечают различные исследователи, в не меньшей мере свойственны французам эпохи Французской революции и вообще народам, переживающим революционные периоды.

Третья сложность – наличие в составе любого народа различных этнических групп, менталитеты которых подчас различаются очень существенно. Например, когда речь идет о российском менталитете, «понятно, что не надо забывать и о других конфессиональных менталитетах, прежде всего российско-исламском, втором по распространенности среди религиозных менталитетов России» (Семенов, 2008, с. 96). Народы, живущие в разных государствах, могут иметь более родственные менталитеты, чем граждане одной страны. Скажем, близость менталитетов русских, украинцев и белорусов показана во многих исследованиях и выглядит настолько естественной, что вряд ли нуждается в комментариях.

В-четвертых, это сосуществование в рамках национальных менталитетов различных личностных и социальных типов, которым свойственны более частные менталитеты¹⁴. Это побудило В. Е. Семенова ввести понятие полиментальности как более отвечающее многокомпонентной реальности, нежели неизбежно нивелирующее индивидуальные особенности представление об относительно едином для нации менталитете. В частности, в современном российском обществе В. Е. Семенов выделяет четыре основных типа менталитета: российско-православный, коллективистско-социалистический, индивидуалистско-капиталистический, криминально-групповой, к которым добавляет пятый – мозаично-эклектический, называя его «псевдоменталитетом» (Семенов, 2008). Характеристика этих менталитетов выделившим их автором не оставляет сомнений в том, что психологические различия между их носителями – не меньшие, чем между представителями разных народов (причем не самых близких), а то и рас.

Выявлены и различия в ментальности социальных групп. Например, предпринимателям свойственно преимущественно субъект-объектное сознание, а интеллигенции – субъект-субъектное (Российский менталитет, 1997). Заговорили также о таких видах российской ментальности, как провинциальная ментальность, которой уже был посвящен ряд конференций, а также ее более частные виды, – например, поволжская ментальность (Акопов и др., 2006).

К идее полиментальности близка выдвинутая этнологами идея мультимодальных обществ, согласно которой «каждый народ представлен не одной модальной личностью¹⁵, а несколькими, с переходными формами между ними» (Стефаненко, 1999, с. 64).

Из всего этого неизбежно вытекает вывод о мозаичности менталитетов как народов, так и конкретных личностей. Так, например, менталитет любого конкретного россиянина включает в себя ключевые характеристики: а) российского менталитета в целом, б) менталитета той конкретной нации, к которой он принадлежит, в) менталитета жителей региона, где он проживает, г) менталитета городского или сельского жителя, д) менталитета жителей конкретного города – Москвы, Санкт-Петербурга, Томска и др. – или села, е) менталитета той/тех социальной/ых группы/групп, к которой/ым он относится, ж) менталитета представителя мужского или женского пола и т. п.

Наконец, сложности создает и релятивность характеристик национальных менталитетов, их зависимость от идеологических позиций авторов и от их отношения к носителям данных менталитетов, а также от позиций и исходных точек отсчета. Например, Е. Г. Синякина выделяет в «психологическом портрете» русского крестьянина дореволюционного периода следующие качества: «.трудолюбие; умение терпеливо и достойно переносить трудности, сила воли и мужество в их преодолении; глубокая религиозность и одновременно тяга к просвещению; широта русской души; соборность; милосердие и сострадание к ближнему; музыкальность и поэтичность; неразрывная связь с землей; гостеприимство, толерантность, терпение, независимость, честность; чувство собственного достоинства» (Синякина, 2010, с. 603). Легко видеть, что в этом списке представлены только положительные качества, а негативные черты у русского дореволюционного крестьянства либо вообще отсутствовали, либо они имелись, но автор избегает их описания (в этом отношении см.: Лосский, 1957).

Иногда акцентируются, наоборот, только лишь негативные качества российского менталитета – нелогичность, несистематичность и утопичность мышления, импульсивность, лень и неумение организованно трудиться, склонность к самоуничижению, неаккуратность, неряшливость, стремление сделать все побыстрее и «спустя рукава», максимализм, нетерпимость, фанатизм, низкий уровень быта, неумение его организовать и т. д. (Гусельцева и др., 2012). Бывают случаи, когда одновременно перечисляются как позитивные, так и негативные качества (см., напр.: Национальная идея России, 2012).

При постоянно подчеркиваемой противоречивости российского менталитета, сосуществования в нем как положительных, так и отрицательных качеств, а также типичности попыток представить положительные качества как «продолжение» отрицательных или наоборот (см.: Гусельцева и др., 2012), вопрос о том, какой его образ – позитивный или негативный – более соответствует действительности, по-видимому, вообще лишен смысла.

Вместе с тем необходимо подчеркнуть два обстоятельства. Во-первых, едва ли интерес к проблеме особенностей российского менталитета был бы столь велик и постоянен, если бы с этим менталитетом все было благополучно и он характеризовался бы только положительными качествами. Во-вторых, данный интерес имеет прагматический ракурс, в котором эта проблема рассматривалась с первых шагов ее изучения, – направленность исследований на выявление тех наших черт, которые препятствуют нормальному развитию России и от которых нам, по возможности, следует избавляться (там же).

Подобные обстоятельства во многом размывают понятие менталитета, а подчас и порождают представления об эфемерности соответствующей реальности. Например, бывший помощник бывшего президента России Г. Сатаров на одном из семинаров, посвященных российскому менталитету, высказал мнение, что менталитетов вообще не существует, однако соответствующее понятие небесполезно, как полезны физические понятия, описывающие реальность, которую нельзя зафиксировать.

Другим закономерным результатом размывания базового понятия в результате сосуществования в любом обществе различных видов ментальности является использование категории «доминирующая ментальность» (по существу, эквивалентной понятию «модальная личность», широко распространенному в психологии) и других подобных ей, позволяющих одновременно и сохранить идею психологической общности любого народа, и учесть сосуществование в ее рамках большого количества индивидуальных и групповых различий.

Трактовки понятия «менталитет» в психологии

Несмотря на подобные объективные трудности в определении понятия «менталитет», в его характеристиках, не претендующих на статус четкого и однозначного определения, а, скорее, задающих некоторую нестрого очерченную область понимания данного явления, явно нет недостатка.

Пишут о том, что «менталитет – это нематериализуемая составляющая традиции» (Лурье, 1994, с. 44); «совокупность сознательных и бессознательных установок, сопряженных с этнической традицией» (там же, с. 45); «совокупность эмоционально окрашенных социальных представлений» (Стефаненко, 1999, с. 89); «некий всегда неосознаваемый и устойчивый пласт психики, который включает в себя определенные мыслительные модели» (там же, с. 45); «направленность и склад мышления личности и социальной группы» (Тимофеева, 2006, с. 554); «исторически сложившееся групповое долговременное умонастроение, единство (сплав) сознательных и неосознанных ценностей, норм, установок в их когнитивном, эмоциональном и поведенческом выражении» (Семенов, 2008, с. 95); «некое социально-психологическое образование, присущее этносу, нации, народу, стране» (там же, с. 95); система взаимосвязанных образов, включая неосознанные, которые лежат в основе коллективных представлений о мире; специфика психической жизни людей, детерминированная экономическими и политическими условиями, и т. д.

Французские историки, принадлежавшие к школе «Анналов» и выступившие инициаторами введения понятия «ментальность» в научный оборот, писали, что это – «система образов… которые… лежат в основе человеческих представлений о мире и своем месте в этом мире и, следовательно, определяют поступки и поведение людей» (цит. по: Стефаненко, 1999, с. 140). При этом, как подчеркивает Т. Г. Стефаненко, «При таком понимании ментальности трудно переводимое на иностранные языки французское слово mentalite ближе всего оказывается к русскому слову миропонимание, характеризующему общественные формации, эпохи или этнические общности» (там же, с. 140)¹⁶.

Предпринимаются и попытки структурировать менталитет, выделив его основные составляющие. Например, утверждается, что структуру менталитета образуют «картина мира» и «кодекс поведения» (Усенко, 1994). Представители вышеупомянутой школы «Анналов» подчеркивали, что ментальность представляет собой не набор характеристик, а систему взаимосвязанных представлений, регулирующих поведение членов социальной группы (Стефаненко, 1999). С. В. Лурье выделяет: «центральную зону» ментальности, включающую локализации источников добра, Мы-образ и образ покровителя; локализации образа зла – образа врага; представления о способе действий, при котором добро побеждает зло (Лурье, 1994). Следовательно, в «центре» ментальности оказываются нравственные категории. Духовно-нравственные смыслы, символы мифологического, мистического и религиозного содержания считает важным компонентом ментальности и А. А. Гостев (Гостев, 2010), при этом видя в основаниях «метафизики коллективного бессознательного» главную опору менталитета (там же, с. 24). При трактовке понятий «менталитет» и «ментальность» как синонимов «под ментальностью понимается глубинный пласт общественного сознания, совокупность коллективных представлений, имплицитно содержащихся в сознании ценностей, моделей поведения и стереотипных реакций, характерных для общности в целом» (Национальная идея России, 2012, с. 385).

При этом отмечается, что ментальность «консолидирует народ на основе общих ценностей, моделей поведения, традиций, жизненного уклада, культуры и заложена, если не сказать запрограммирована, на уровне сознания – как индивидуального, так и массового», что «Комплекс глубинных скрытых установок, представлений, ценностных ориентаций, обозначаемых емким термином „ментальность“, позволяет достигать более адекватного познания умонастроения масс в конкретную эпоху, поведения различных слоев, этносов, их представлений о себе, своей культуре, особенностях своего исторического развития», а «базовыми характеристиками менталитета выступают коллективность, неосознанность или неполная осознанность, устойчивость» (там же, с. 385–386)¹⁷. Выделяются и такие структурные составляющие менталитета, как национальная идея и национальный прототип (образ положительного национального героя) (Вяльцев, 2004).

Приведенные утверждения хорошо иллюстрируют отмеченные выше особенности использования понятия «менталитет». Во-первых, это его неотграниченность от близких понятий. В частности, авторы приведенных цитат переходят от понятия «менталитет» к понятию «ментальность» так, как будто они совершенно эквивалентны. Во-вторых, неопределенность его наполнения: одни и те же авторы в качестве составляющих менталитета/ментальности указывают то одни, то другие элементы. В-третьих, неопределенность его «локализации», в частности, отнесение менталитета то к уровню сознания, то к уровню бессознательного, то к обоим этим уровням одновременно, а также очень произвольное оперирование этими категориями историками и этнографами. В-четвертых, объяснительная полифункциональность данного понятия, тенденция объяснять на его основе практически все, относящееся к нации и ее истории.

Базовые компоненты менталитета как социально-психологического феномена

Если менталитет в его наиболее широком понимании представляет собой совокупность психологических качеств, отличающих данный народ от других народов, то естественно предположить, что практически отсутствуют психологические элементы, которые не входили бы в структуру менталитета. В противном случае пришлось бы признать полную тождественность некоторых психологических характеристик разных народов. Иными словами, любой психический элемент, относимый к уровню психологии народов, всегда в какой-то степени специфичен для данного народа и, соответственно, является составным элементом его менталитета.

Вместе с тем, реализация данного, вроде бы достаточно очевидного, утверждения, ведет к практической бесконечности элементов менталитета и размыванию этого понятия. Поэтому целесообразно выделить, как минимум, набор базовых компонентов национального менталитета, составляющих его ядерный слой. Представляется, что к числу таковых относимы, в первую очередь: 1) коллективная память, 2) социальные представления, установки и отношения, 3) закрепляющие их коллективные эмоции, чувства и настроения, 4) нормы, ценности и идеалы, 5) национальный характер и темперамент, 6) язык, 7) ментальные репрезентации культуры, 8) стиль мышления и социального восприятия, 9) поведенческие образцы, 10) национальная идентичность.

Прежде всего отметим, что некоторые из обозначенных элементов традиционно включаются в структуру менталитета, многократно описаны в этом качестве и едва ли нуждаются в дополнительных уточнениях. Таковы, например, социальные представления и закрепляющие их коллективные эмоции, а также стили мышления, ценности и др.

Напомним, что менталитет часто характеризуется следующим образом: как «совокупность эмоционально окрашенных социальных представлений» (Стефаненко, 1999, с. 89); «…некий всегда неосознаваемый и устойчивый пласт психики, который включает в себя определенные мыслительные модели» (там же, с. 45); «…исторически сложившееся групповое долговременное умонастроение, единство (сплав) сознательных и неосознанных ценностей, норм, установок в их когнитивном, эмоциональном и поведенческом выражении» (Семенов, 2008, с. 95); умонастроение, мыслительная установка, воображение и склад ума (Шкуратов, 1997); «кодекс поведения» (Усенко, 1994); совокупность коллективных представлений, имплицитно содержащихся в сознании ценностей, моделей поведения и стереотипных реакций, характерных для общности в целом (Национальная идея России, 2012); общие ценности, модели поведения, традиции, жизненный уклад (там же, с. 385); комплекс глубинных скрытых установок, представлений, ценностных ориентаций (с. 386).

В приведенных выше определениях и соответствующих «наполнениях» понятия «менталитет», некоторые его составляющие, если вынести за скобки терминологические различия в их обозначениях, выглядят достаточно инвариантными. Таковыми являются: 1) когнитивные компоненты менталитета – социальные представления¹⁸, сознательные и бессознательные установки, умонастроения, образы, картина мира, воображение, склад ума и т. п.; 2) его аффективные и нормативно-ценностные компоненты, придающие когнитивным составляющим эмоциональную окраску и закрепление; 3) модели поведения, стереотипные реакции, традиции, жизненный уклад и т. д.

При этом в структуре менталитета нетрудно разглядеть три основных компонента социальных установок – когнитивный, эмоциональный и поведенческий¹⁹, с тем очевидным отличием от социальных установок, что каждый из соответствующих компонентов менталитета в свою очередь включает социальные установки в единстве их трех компонентов, т. е. в нем происходит своего рода удвоение этой трехкомпонентности.

Вместе с тем, описание ядерной части менталитета требует расширения описанной схемы и уточнения ее базовых компонентов. Можно согласиться с А. А. Гостевым в том, что, «исследуя проблему менталитета, следует искать дополнительные понятия, закономерности, неосвоенные психологией» (Гостев, 2010, с. 24), а также другими науками. Прежде всего, одним из базовых компонентов менталитета можно считать коллективную память. Это тоже очень идеологизированное понятие.

Данный концепт содержит не только воспоминания о реальных событиях, но и «легенды». Коллективная память подвержена влиянию различных защитных механизмов, таких как вытеснение событий и их искажение, а «Эмоциональный заряд некоторых воспоминаний настолько силен, что их можно считать основой психологического единства нации» (Емельянова, Журавлев, 2009, с. 28). Как подчеркивает Т. П. Емельянова, представленное в виде коллективной памяти «прошлое бытует в менталитете общества» (там же, с. 28), являясь его важной слагаемой.

Вообще следует отметить, что каждый народ «маркирует» свою историю наиболее значимыми событиями, которые и занимают наиболее заметное место в его коллективной памяти. В нашей коллективной памяти такими событиями являются татаро-монгольское иго, «прорубание окна в Европу», различные войны, особенно отечественные, революция 1917 г. и т. п. И, собственно говоря, выражение «знать историю» означает знание именно этих событий – ее дискретных, «клиповых» фрагментов, времени, когда эти события произошли, и основных сопутствующих им обстоятельств, а не всей той непрерывной жизни общества, которая образуют реальную историю.

Роль «культурной памяти», представляющей собой «исторические записи» в виде народных обычаев, традиций, обрядов, суеверий и т. д., акцентирует также А. А. Гостев, обращающий внимание на такой психологический феномен, как «коллективные сновидения» (Гостев, 2010).

К числу основных компонентов национального менталитета явно стоит отнести и язык в его собственно психологическом выражении. Согласно мысли А. А. Потебни, народность – это скорее ощущение общности, народного единства в смысле «общения мысли, устанавливаемого единством языка» (цит. по: Гусельцева и др., 2012, с. 16).

Действительно, значение языка в качестве одновременно составляющей, выразителя и детерминанты национального менталитета, акцентированное многими авторами, трудно переоценить. Закономерно, что «в понятие „народной души“ (одно из родственных понятию менталитета. – А. Ю.) часто включали язык, являющийся родным для представителей данной нации» (Гусельцева и др., 2012, с. 15). При этом существенно подчеркнуть, что речь идет не столько о реальном использовании языка, сколько о его символической роли в формировании чувства общности с группой.

В ядерную часть менталитета следует включить и ментальные репрезентации всех основных элементов национальной культуры – от народных сказок до наиболее значимых для народа литературных произведений, памятников архитектуры и т. п.

К ядерным составляющим менталитета, естественно, следует добавить и национальную идентичность, т. е. чувство принадлежности к соответствующему народу – носителю данного менталитета, а значит, и обладание этим менталитетом. В результате, как пишет Е. А. Тимофеева, «можно констатировать наличие неразрывной связи и взаимного влияния этнической самоидентификации личности и национального менталитета» (Тимофеева, 2006, с. 556), с тем уточнением, что речь идет о связи и взаимовлиянии частей одного целого. Показательно и то, насколько противоречива эта идентичность, подчас принимающая негативный характер. Например, в трудах многих российских философов, таких как Н. А. Бердяев, «принятие на себя» основных особенностей российского менталитета, «идентификация» с ними сочетается с негативным отношением к ним и с установкой на их преодоление.

Вместе с тем национальная идентичность является в определенном смысле узловым компонентом национального менталитета, результирующим его другие базовые составляющие, что отображено на рисунке 2.

Следует подчеркнуть, что каждый из описанных ядерных элементов менталитета имеет процессуальную и относительно статичную составляющие. Так, мышление представлено в нем как определенные мыслительные установки, характерные для данного менталитета: типовые схемы причинного объяснения социальных событий (каузальной атрибуции) – как процесс, характеризующийся определенными динамическими (например, доказано, что представители одних народов принимают решения в целом быстрее, чем других) и структурными (типовая «логика», точнее, «психологика», и т. п.) свойствами. То же самое можно сказать и о коллективной памяти (которая включает одновременно и хранимые в ней образы, и процесс оперирования ими, в том числе и определенные защитные механизмы их искажения), и о других слагаемых менталитета.

Рис. 2. Базовые компоненты национального менталитета

Естественно, базовые составляющие менталитета несут на себе печать его отмеченных выше общих качеств, таких как интериндивидуальная и временная изменчивость и др. Например, коллективная память, являясь одной из ядерных слагаемых менталитета нации, основ ее идентичности и психологической консолидации, как и менталитет в целом, достаточно изменчива и противоречива. Некоторые ее элементы блекнут, а то и вообще стираются со временем. Например, полет Юрия Гагарина был значимой составляющей коллективной памяти и предметом общей гордости советских людей, а значительная часть современной российской молодежи не знает, кто был первым в мире космонавтом. Одни и те же события, такие, как Октябрьская революция и Гражданская война, по-разному «вспоминаются» и вызывают совершенно разные эмоции у различных слоев населения. В то же время отсутствие как оценочного, так и когнитивного консенсуса по поводу элементов коллективной памяти не вычеркивает их из нее, а подчас, напротив, делает ее более эмоционально «разогретой» и значимой частью. А изменчивость подобных слагаемых менталитета не лишает их инвариантной составляющей: очевидно, что в нашей истории есть события, которые мы будем помнить всегда, вне зависимости от изменения идеологической и политической конъюнктуры.

Вообще же, по всей видимости, существуют как более устойчивые компоненты национального менталитета, мало зависимые от исторических обстоятельств, так и его более гибкие элементы, в большей степени подвластные их влиянию.

Очевидно и глубокое взаимопроникновение основных составляющих менталитета, возможность их отделения друг от друга лишь в абстракции. Например, коллективные представления служат основой коллективной памяти, и наоборот – коллективные эмоции и присутствуют в коллективной памяти, и создают эмоциональный фон коллективных представлений; национальный стиль мышления пронизывает все основные компоненты менталитета и сам базируется на них.

Возможно, к проблеме выделения базовых компонентов менталитета имеет смысл подойди и с «обратной» стороны, рассмотрев вопрос о том, какие специфические элементы национальной психологии не следует включать в их состав, дабы не превратить соответствующее понятие в своего рода «резиновое», не имеющее концептуальных границ. В этой связи имеет смысл обозначить два основных ограничения.

Во-первых, нежелательно включение в понятие менталитета таких частных психологических характеристик, которые фактически входят в состав других, более общих. Например, хорошо известная большая пунктуальность одних народов (классический стереотип – немцы) и меньшая – других (в основном южных), такие выявляемые в психологических исследованиях характеристики, как различный размер «зоны тела» (т. е. физической дистанции между людьми, которую они соблюдают при общении) и т. п., являются реальными и достаточно значимыми особенностями национального менталитета. Вместе с тем их вполне можно отнести к его поведенческой составляющей, не выделяя ту или иную из них в качестве его самостоятельного компонента, равно как и национальные черты (к примеру, отраженные нашим кинематографом «Особенности национальной рыбалки», «Особенности национальной охоты», «Особенности национальной политики» и т. п.).

Во-вторых, к базовым составляющим менталитета не стоит относить всякий достаточно глобальный психологический процесс, даже если он и имеет национальную специфику. Например, воля, внимание и др. наверняка имеют некоторые особенности у разных народов (хотя результаты соответствующих психологических исследований неполны и довольно противоречивы), однако, во-первых, подобные различия между народами менее выражены, нежели личностные, возрастные и прочие различия между представителями одних и тех же народов. Кроме того, эти различия могут отражать самые разнообразные факторы, среди которых те, что формируют особенности национального менталитета (исторические, геополитические и др.), занимают далеко не самое заметное место и, соответственно, такие различия трудно считать выражающими особенности собственно менталитета²⁰. Эти особенности проявляются во многих элементах национальной культуры, имеющих ярко выраженную психологическую специфику, – например, в праздниках (см.: Воловикова и др., 2003). Однако подобные элементы содержат в себе практически все описанные базовые компоненты национального менталитета, пронизывая их «по горизонтали», и, имея свою «синтетическую» специфику, они все же в основном исчерпываются ими.

В дополнение к обсужденным в тексте предпосылкам подобной систематизации менталитета можно сформулировать ряд общих утверждений относительно этого понятия.

1. Любая нация формируется в уникальных именно для нее условиях – географических, климатических, исторических, экономических, социально-политических и др., которые неизбежно влияют на ее психологию. Поэтому любой народ имеет свой, специфический именно для него, менталитет.

2. Чем в более сходных условиях формируется психология наций, тем ближе их менталитеты. Соответственно, чем уникальнее эти условия, тем более специфический характер имеет и национальный менталитет.

3. Факторы, оказывающие влияние на национальную психологию, действуют постоянно, эта психология находится под их перманентным воздействием. К тому же, к одним факторам регулярно добавляются другие, в результате чего национальные менталитеты находятся в постоянном изменении и никогда не носят «законченный» характер.

4. Вместе с тем одни компоненты национальных менталитетов носят более изменчивый характер, чем другие, и в любом постоянно изменяющемся менталитете существует относительно стабильное ядро.

5. Общие характеристики национального менталитета всегда накладываются на психологические особенности различных этнических, социальных и прочих групп, а также конкретных личностей. В результате в любом обществе на фоне базового существует и ряд более частных типов менталитета, а характеристики базового менталитета всегда представлены в преломлении групповыми и личностными особенностями.

6. Подобные обстоятельства не «размывают» общее понятие менталитета, но делают его (например, подобно ключевым понятиям физической науки) достаточно релятивным и требующим рассмотрения в системе других понятий, его дополняющих.

7. Представленная выше рабочая схема анализа менталитета – «не догма, а руководство к действию» и, естественно, не носит сколь-либо законченный характер. Возможно как ее расширение – включение в нее других базовых составляющих менталитета, – так и укрупнение, т. е. объединение этих составляющих в более общие блоки.

8. Наиболее очевидными шагами дальнейшего анализа проблемы представляются: а) уточнение и «оптимизация» базовой схемы менталитета, б) разработка на ее основе типовой структуры менталитета, предполагающей обозначение взаимоотношений между ее элементами, в) описание периферической части этой структуры, надстраивающейся над ее ядерной частью, г) разработка операциональных схем анализа менталитетов, способных интегрировать их эмпирические исследования, д) структурирование различных видов менталитета как «наверху», на уровне национального менталитета, так и «внизу» – на уровне базовых, модальных личностей.

Глава 5
Современные киберсоциальные движения как источник трансформации массового сознания и поведения людей

В последнее десятилетие СМК образовали информационное пространство, в котором рядовые граждане получают основную социальную (в том числе и политическую) информацию и на основе своих политических представлений и мнений, а также в сравнении с информацией, предоставляемой СМК, определяют мотивацию, решают и избирают тип своего социального и политического поведения. Аналитики утверждают, что большинство граждан воспринимает Интернет как инструмент получения независимой от властных структур информации для принятия самостоятельных решений (Agre, 2002; The Civic Web, 2003; Chadwick, May, 2003).

Подчеркнем, люди не следуют слепо рекомендациям, которые излагаются в СМК. Они реагируют на получаемую информацию исходя из своих собственных восприятий, ценностей, интересов и представлений. Это известная парадигма поведения. Однако тот факт, что СМК формируют основу политических взглядов населения и политических дебатов в обществе, несомненно, имеет важные следствия для динамики общественных политических процессов.

Осуществление политики в информационном пространстве имеет свой собственный язык и правила: упрощение политических посланий, формирование социально-психологического образа политика, использование политических скандалов и компромата в политической борьбе и т. д. Их необходимо изучать.

Проявление протестных движений и их активность – это «основная территория» Интернета (киберпространства) как политической информационной среды. Когда политически активные рядовые граждане, члены общественных низовых организаций не находят позитивного отклика со стороны политических структур государства, они начинают искать альтернативные пути для выражения своих политических амбиций, и Интернет становится информационной политической платформой для автономных политических проектов и политического выбора граждан.

Интернет инструментален как информационная система. Политические интернет-сети организованы и ориентированы на действия, на практическое достижение политических целей. Естественно, во всех этих политических интернет-процессах есть руководители, политика которых, как правило, зависит от денег и политической активности «спонсоров».

Нельзя считать Интернет только современным позитивным изобретением человечества. Он является и ареной геополитической борьбы. И если забывать об этом, Россия окажется проигравшим субъектом истории. Данный факт требует конкретного психологического гуманитарного ответа.

В главе показаны возможности использования Интернета и его ограничения в официальных политических процессах. Это позволяет понять Интернет как информационную среду политической и психологической активности населения и воздействия на его массовое сознание и поведение.

Информационно-сетевые параметры социальных движений: психологические установки населения

Власть и властные функции основаны на контроле за коммуникационными процессами и распространением информации, будь то глобальная власть государства и медиакорпораций или властные возможности частных организаций общества (Castells, 2009). Однако власть опирается на контроль коммуникации и информации, а власть оппозиции (пользователи интернет-сетей) зависит от преодоления контроля официальных сетей.

В мультимедийной коммуникации виртуальных сетей происходит борьба представлений и ценностей (как борьба за сознание и души людей). Как утверждает М. Кастеллс, процессы социальных изменений в публичном пространстве сформировали несколько типов социальных движений и массовой стихийной политики:

1) экологические массовые движения;

2) протест против глобализации, вызвавший к жизни сетевые социальные движения во всем мире с использованием Интернета как среды для организации давления на правительства и корпорации;

3) спонтанные (стихийные) массовые движения сопротивления политическим действиям властных структур, нарушающим нормы социальной справедливости.

Эти движения зачастую способны трансформировать возмущение населения в массовые стихийные выступления, учитывая универсальность интернет-структур и мобильной телефонной связи (ibid., 2009, р. 303).

Таким образом, развитие интернет-технологий в конце XX-на-чале XXI в. кардинально изменило ситуацию взаимодействия властных структур государств и населения стран в мире. Возможности Интернета позволили большим массам рядового населения стран мира объединяться и выступать против несправедливой политики властей, за свои права и интересы. Информационные сети оказались на рубеже веков намного эффективнее традиционных вертикальных иерархических структур управления и взаимодействия. Это стало наиболее очевидно в сфере коллективных выступлений больших масс населения стран мира в так называемых социальных движениях²¹.

Теоретики информационных технологий отмечают рост глобальных информационных войн (Arquilla, Ronfeld, 1999), возникновение «электронной борьбы». Перед исследователями (и социальными психологами в том числе) стоит задача изучения конкретных механизмов, с помощью которых эта децентрализованная логика протестных движений в Интернете возникает, воспроизводится и трансформируется активистами.

Экологические движения

Набирают силу экологические движения. Анализ истории возникновения глобальных социальных движений за сохранение климата на планете содержится в ряде источников (Cushman, 1998; Burnett, Marshall, 2003; Kanter, Revkin, 2007; Weart, 2007).

Подавляющее большинство ученых, занимающихся проблематикой экологии, открыто выразили свое согласие с тем, что деятельность человека на планете является одним из основных факторов, влияющих на глобальные климатические изменения в мире. Возникли движения «зеленых», выступающих за сохранение природы. ООН инициировала и спонсировала программу межгосударственных исследований климата планеты (IPCC), которая завершилась 2007 г. (Rosenthal, Revkin, 2007).

Экологические движения в целом и мобилизация населения против глобального использования ресурсов планеты транснациональными компаниями способствуют привлечению общественного сознания к этим проблемам. Развиваются экологические глобальные движения во всем мире. Главная их мотивация – остановить коллапс климата планеты (см., напр., сайт: http://www.stopclimatechaos.org). В 2007 г. было организовано движение «Жизнь на Земле», сайт которого получил поддержку порядка 2,4 млн пользователей.

Как подтверждают многочисленные исследования, население формирует свое отношение к экологическим проблемам на основе информации, почерпнутой из СМК. Например, исследование, проведенное М. Нисбетом и Т. Майерсом в 2007 г. в США (Nisbet, Myers, 2007), показало следующее. В первой половине 1990-х годов только 39 % респондентов слышали что-то об экологических проблемах, тогда как к концу 1990-х годов большинство населения США (80–90 %) уже было знакомо с проблемой глобального потепления. Таким образом, СМК и Интернет являются важными коммуникаторами формирования представлений населения о важности, актуальности и необходимости изменения отношения к климату планеты.

Движения против корпоративной глобализации

Начиная с 1990-х годов глобальные оппозиционные движения бросили вызов ориентации на корпоративную глобализацию (Juris, 2008). Корпоративная глобализация понимается как приоритет рынков над сообществами и народами в процессе асимметричной либерализации рынков во всем мире. Она была инициирована клубом G-8, Мировой торговой организацией (WTO), Международным финансовым фондом (IMF), Всемирным банком и другими международными финансовыми институтами.

Протестные движения были направлены против односторонней глобализации без социального и политического контроля со стороны национальных государств, более того – против специфической формы глобализации как непреодолимого исторического тренда развития цивилизации.

Многоуровневые компоненты социальных движений против корпоративной глобализации были и являются и локальными, и глобальными. В целом они опираются на воинственно настроенных представителей локальных сообществ (внутри национальных государств). В то же время эти организации, как и тысячи индивидуальных активистов, мобилизующих протестные кампании, связываются по Интернету для обсуждения и организации коллективных действий. Более того, если протестная акция планируется заранее, интернет-сети являются главным инструментом для созыва тысяч локальных организаций и их сторонников, которые превращают локальный форум в интернациональный.

В. Беннет, известный исследователь социальных движений, приходит к следующему выводу: многообразие использования Интернета и других технологических возможностей позволяет утверждать, что «успех стратегий сетевой коммуникации, и позитивная динамика их развития имеют и то преимущество, что все структурные компоненты социальных сетей (организационные, психологические, политические) очевидны и могут анализироваться максимально согласованно» (Bennett, 2003, 2004, 2009).

Однако сетевая интернет-практика социальных движений включает не только координацию действий и планирование. Они функционируют на трех разных уровнях – стратегическом, организационном и нормативном (Juris, 2008; Himanen, 2002; Levy, 2001). «Самовоспроизводящиеся и развивающиеся сети социальных движений в Интернете и их самоуправление становятся частью культурных идеалов, обеспечивающей не только эффективность политической организации социальных движений, но также и трансформацию общества в целом» (Juris, 2008, р. 15).

Стихийные массовые движения

Существуют социальные движения, возникающие из столкновения двух культурных моделей: индивидуализма и групповой ориентации. Эти движения в социальных сетях Интернета реагируют на нарушения социальной справедливости и трансформируют сетевой протест в актуальные действия (Tuomi, 2002; Wenger, 1999; Wenger, Synder, 2008). Практика сопротивления социальных движений чаще всего понимается как протест против нарушений социальной справедливости властными структурами.

Гнев, раздражение и ненависть – наиболее значимые эмоциональные состояния человека, лежащие в основе многих протестных движений, так как эти состояния уменьшают восприятие риска и увеличивают вероятность рискованного поведения. Более того, состояние гнева и раздражения увеличивает вероятность противоправных действий массовых стихийных движений. Существование в мире 35 млн мобильных телефонов (на период 2008 г.) означает, что можно быстро организовывать связь с любым абонентом по всему миру в режиме реального времени (Castells et al., 2006а, b).

Интернет и проблема демократии

Никогда в истории человеческой цивилизации не были так сильно распространены принципы демократического устройства общества, как в настоящее время. Однако имеющиеся свидетельства указывают на возрастающий кризис политического устройства демократических государств. Это кризис легитимности правительств, парламентов и политических партий в большинстве стран современного мира, включая Соединенные Штаты и Западную Европу (Castells, 2004). Поскольку Интернет в настоящее время рассматривается многими аналитиками как основная технология свободы (хотя объективно это не так), его распространение среди рядовых граждан приветствовалось и считалось инструментом для «исправления» ограничений в выражении политических мнений рядового населения. Однако интернет-технологии и мобильная телефонная связь в действительности не являются абсолютно свободными. Правительства, партии, корпорации, группы интересов, религиозные структуры, преступные организации имеют те или иные преимущества (того или иного масштаба) в коммуникационных процессах.

Понятно, что Интернет – это мощный инструмент независимого массового выражения политических взглядов граж дан за пределами формальной политической системы. Он действительно может быть платформой для их интерактивного массового участия в политических процессах. Недовольство властью, как правило, проявляется в Интернете в раздраженных выпадах против тех или иных политиков и призывах к выражению альтернативных политических ценностей. Эта активность может находить в сети среду коммуникации для обхода фильтров официальной политики, подчеркивая свою коллективную автономию.

Можно бесконечно спорить о влиянии современных коммуникаций на политическую активность населения: с одной стороны, утверждать, что воздействие Интернета на политическое поведение масс не оказывает большого эффекта на участии граждан в официальной политике (например, в голосовании), с другой – настаивать на положительной корреляции между политическими заявлениями граждан в информационной среде Интернета и их участием в политических процессах. Давайте попробуем проанализировать, способен ли Интернет предложить новые формы политических дебатов в обществе и обеспечить массовое участие граждан в этих процессах.

Потенциально Интернет предлагает два уровня автономии для граждан. Во-первых, пользователи имеют доступ к более широкой информации, независимо от новостных сообщений традиционных СМК. К тому же, Интернет дает им свободу формировать собственные информационные сети (Sey, Castells, 2004, p. 369) и осуществлять взаимодействие/воздействие/коммуникацию между собою без вмешательства политиков. Тем самым Интернет обеспечивает каналы организации потенциальных политических действий для пользователей виртуальных сетей (Coleman, Hall, 2001).

Однако возникшие ожидания рядовых граждан в сфере взаимодействия с официальными государственными политическими структурами при возникновении Интернета оказались не совсем оправданными (Norris, 2000, 2001; Johnson, 2003; Levine, 2003). Несмотря на экспансию политической коммуникации в режиме онлайн, реальных изменений в поведении формальных политических структур не так много. Дело в том, что пользователи Интернета, как считают некоторые аналитики, не способны найти нужную политическую информацию для принятия обоснованного политического выбора (см., напр.: Browning, 2001; Levine, 2003; Simon, Corraly, Wolsferberger, 2002).

Невозможно отрицать, что в целом Интернет – это технология и инструмент развития современной цивилизации, вступившей в информационную эпоху, и он может эффективно использоваться и в политических процессах. И хотя традиционная схема политических выборов в СМК очень затратна в финансовом аспекте, но политические кампании в информационном интернет-пространстве, наоборот, удачны для потенциальных кандидатов, поскольку возникает масса индивидуальных пожертвований.

Интернет дает возможность гражданам, стремящимся к автономии, использовать его как информационную среду, позволяющую высказывать свои политические взгляды и делать самостоятельный политический выбор. Если граждане не удовлетворены действиями политиков (и вообще политикой), то Интернет начинает использоваться политическими активистами для самостоятельной политической репрезентации (Sey, Castells, 2004, p. 371–375).

Негативное влияние Интернета на массовое сознание и поведение

Интернет оказывает значительное влияние на массовое сознание прежде всего подростков, на формирование их ценностных представлений, в том числе на их массовое поведение.

Глобальное информационное пространство современных сообществ таит в себе не только преимущества, но и определенные угрозы. И по мере его развития подобные угрозы могут усиливаться. Именно эти особенности в соотнесении с источниками информационно-психологических угроз должны учитываться при анализе форм, феноменов и последствий (в первую очередь негативных) процесса информатизации и виртуализации повседневности, характерных для информационного общества.

В каких же формах реализуются информационно-психологические угрозы в киберпространстве? В самом общем виде они могут быть представлены так:

– причинение вреда здоровью человека;

– блокирование на неосознаваемом уровне свободы волеизъявления человека, искусственное привитие ему синдрома информационной зависимости;

– утрата способности к политической, культурной, нравственной самоидентификации человека;

– манипуляция общественным сознанием;

– разрушение единого информационного и духовного пространства государства, традиционных устоев общества и общественной нравственности, а также нарушение иных жизненно важных интересов личности, общества и государства.

Рассмотрим примеры влияния информационных технологий и киберпространства на психику человека в контексте указанных форм негативных воздействий на примере телевидения, мобильных телефонов, Интернета, компьютерных игр.

Данные о негативной роли телевидения и его влиянии на здоровье и психику человека достаточно полно представлены в книге М. Спицера «Берегитесь телевизионных экранов». Автор утверждает, что обнаружил прямую корреляцию между временем, которые пациенты проводят у телевизора, и уровнем смертности от ожирения, повышенного давления, диабета и повышенного уровня холестерина. У людей, привязанных к телевидению, не хватает времени на занятия спортом, вырабатывается привычка есть перед экраном, что приводит к ожирению и преждевременной смерти (Spitzer, 2005). По подсчетам М. Спицера, ежегодно в Германии, население которой составляет около 80 млн. человек, 20 тыс. любителей телевидения гибнут из-за приобретенных болезней.

Телевизор для современного человека стал практически основным источником информации, познания окружающей действительности. По данным ряда специалистов, в среднестатистической семье телевизор работает до 7 часов в сутки. Люди часто сами оценивают свою погруженность в СМИ как чрезмерную, иногда вредную. Проводимые исследования однозначно фиксируют, что значение влияния книг и особенно школьных учителей упало именно в последние годы. Книгу все чаще заменяют компьютер и телевизор. В то же время за нравственный контроль над содержанием телепрограмм выступают около 80 % опрошенных молодых людей, а 59 % считают, что современные российские СМИ не способствуют формированию качеств гражданина и патриота. По их мнению, СМИ, в первую очередь, пропагандируют деньги (59 %), а ценности семьи (22 %), справедливости (8 %) и веры (7 %) – в последнюю (Семенов, 2004). Статистические исследования М. Спицера основаны на изучении ежедневных привычек 15 тыс. детей в странах Европейского сообщества. Хотя большинство его респондентов живут в Германии, кризис аналогичного масштаба наблюдается и в других европейских странах.

Профессор М. Спицер пишет и о разрушающем воздействии телевидения на ментальные способности людей, особенно детей. «У детей, которые постоянно смотрят телевизор, очень ограниченный кругозор. У них нет никакого стимула к развитию, отсутствует такое необходимое в реальной жизни качество, как гибкость ума. Когда дети становятся взрослыми, у них атрофируются все чувства, они совсем иначе ощущают вкус и запах. Как результат, такие люди покупают нездоровые продукты из того разряда, которые постоянно рекламируются по телевидению. Привычка с раннего детства смотреть телевизор в более позднем возрасте приводит также к рассеянности, депрессии, а иногда и к немотивированной агрессивности» (Spitzer, 2005).

Потенциальная опасность мобильных телефонов для человеческого здоровья стала предметом дискуссий с тех пор, как это средство связи было изобретено, поскольку излучение, создаваемое ими, воздействует на мозг и область шеи. В конце 2006 г. ученые получили данные, что использование мобильного телефона, по крайней мере, не может быть причиной онкологических заболеваний. Такой вывод был сделан по итогам крупнейшего исследования, проведенного датскими специалистами. Они обследовали 420095 пользователей сотовой связи, которые впервые приобрели мобильники с 1982 по 1995 гг. Однако никакой связи между длительностью использования телефона и риском возникновения опухолей ученые не обнаружили. Вместе с тем новостные ленты в сентябре 2007 г. сообщили: исследования, проведенные TEC (Telecom Engineering Centre), показали, что частое использование мобильной связи влечет за собой замедление интеллектуального развития детей. Руководствуясь этими результатами, правительство индийского штата Карнатака издало закон, запрещающий использование сотовой связи лицами, не достигшими 16 лет. Кроме того, салонам мобильной связи теперь не разрешается продавать подросткам мобильные телефоны, а учителям разрешается безвозвратная конфискация телефонов при их обнаружении у школьников. Отметим, что, по мнению учителей, мобильные телефоны отвлекали учащихся от учебного процесса.

Психологи выявили феномен «постоянной связи», состоящий в потребности человека долговременно быть на связи с помощью мобильного телефона. Люди, подверженные подобному «коммуникационному недугу», не расстаются с мобильным телефоном ни на секунду. Они или сами постоянно звонят, или принимают звонки от других абонентов в инициативном порядке (например, навязывая общение по типу: «Освободишься – позвони», даже если этот звонок не является необходимостью).

1.Ин-группа представляет собой совокупность людей, имеющих взаимно разделяемые социальные нормы и общую цель (например, болельщики определенной спортивной команды). Аут-группы – это люди, которые не входят в ин-группу или которые не разделяют чувства социальной идентичности ин-группы. Аут-группы образуются тогда, когда одна группа массового образования противостоит другой. Очевидный пример аут-группы – это болельщики другой спортивной команды. Однако более внушительная ин-группа по своему составу и численности может формироваться в массовое скопление людей (толпу), если происходит сопротивление полиции. И, следовательно, полиция является аут-группой по отношению к первой группе.

2.Термин «массовые групповые образования» в работе используется как обобщающий концепт для обозначения социальных групп (преимущественно больших), участвующих в массовых групповых процессах (групповые образования типа «толпа», социальные движения, группы болельщиков на спортивных мероприятиях, протестные группы и т. д.).

3.Массовые протестные выступления населения в определенном смысле можно рассматривать как показатель кризиса в обществе, поскольку в такой ситуации присутствуют все признаки кризиса, отмеченные выше.

4.С этим мнением западных психологов трудно согласиться, учитывая современную динамику влияния СМК на массовое сознание и поведение больших масс населения, особенно на подрастающее поколение, если рассматривать влияние Интернета на массовую психологию поведения.

5.В политической борьбе этот аспект скандалов также «выносится» на социально-политический уровень.

6.Термин «массовое групповое образование» используется как интегральный для обозначения разных групповых образований, включая и конвенциальные (долговременные), и групповые образования типа толп в разных вариантах (т. е. кратковременные).

7.В исследованиях чрезвычайных ситуаций критика концепции «массовой паники» возникла как результат наблюдений, свидетельствующих о том, что коллективное поведение в таких ситуациях больше характеризуется признаками социальности, т. е. общественным инстинктом – взаимопомощью, сохранением порядка, уважением к старшим, детям и женщинам, – чем индивидуальной инстинктивной конкуренцией.

8.Необходимо отметить, что в целом логика рассуждений исследователей для объяснения поведения в ситуациях риска для жизни соответствовала общей логике разработки «теорий толпы», обсужденной ранее.

9.Более того, эта теория концептуализировала социальную идентичность как непрерывный процесс, зависящий от межгрупповых отношений. Нормы и идентичность членов массового группового образования, детерминирующие нормативное поведение членов ин-группы, могут изменяться со временем, трансформируя и особенности взаимодействия с аут-группой.

10.Результаты исследований выявили связь между восприятием угрозы и практикой. Доминирующее восприятие потенциальной угрозы со стороны массового группового образования (несмотря на восприятие возможной дихотомии между ее членами) приводило к обращению правоохранительных структур с толпой как с единым групповым образованием без каких-либо различий в составе ин-групп, поэтому офицерам полиции рекомендовался жесткий контроль и быстрое оперативное вмешательство.

11.Как отмечают М.С. Гусельцева и др., «исследование и описание „русского характера и русской души“ стало одной из самых актуальных проблем, которой уделили внимание практически все ученые XIX–XX вв.» (Гусельцева и др., 2012, с. 23), «нет практически ни одного крупного психолога, философа, юриста, историка, который бы в том или ином контексте не касался этой проблемы» (там же, с. 45).

12.Используются и более экзотические понятия, такие как «коллективная психосфера», «групповые поля сознания», «ноогенные матрицы», «эгрегориальные структуры» (см.: Гостев, 2010) и др.

13.И это несмотря на то, что «некоторые авторы, рассматривающие этносы как социально-экономические единицы, отрицают саму возможность выделения их ментальностей – стабильных систем представлений» (Стефаненко, 1999, с. 140).

14.Подобная идея получает продолжение в представлении о том, что и в рамках отдельной личности могут сосуществовать разные менталитеты, что, по мнению некоторых исследователей, вообще «хоронит» данное понятие.

15.С. Лурье характеризует модальную личность как типовую для данного общества (Лурье, 1997). А Т. Г. Стефаненко уточняет, что модальная личность – «это не „средняя“ личность, а чаще всего встречающаяся. Иными словами, использование понятия модальной личности не предполагает, что все или даже большинство членов общности имеют одну и ту же личностную структуру» (Стефаненко, 1999, с. 63).

16.В то же время Т. Г. Стефаненко акцентирует, что представители школы «Анналов» предпочли эту категорию «коллективным представлениям», «коллективному бессознательному» и другим более или менее близким понятиям (там же).

17.Отметим, что похожие составляющие обычно выделяются и в структуре реалий, выражаемых родственными понятию «менталитет» категориями, при этом разные исследователи делают акцент на разных компонентах. Например, как отмечает Т. Г. Стефаненко, «говоря о национальном характере, одни авторы подразумевали прежде всего темперамент, другие обращали внимание на личностные черты, третьи на ценностные ориентации, отношение к власти, труду и т. д.» (Стефаненко, 1999, с. 136).

18.В эти представления, видимо, следует включить и коллективное трансцендентное – религиозные и прочие представления о мире, жизни и смерти и т. п., а также соответствующие образы, образующие важную часть «архетипов» коллективного бессознательного (и сознания).

19.Вообще эту структуру, по-видимому, можно считать достаточно универсальной, характерной не только для установок, но и для других социально-психологических феноменов.

20.Из чего, видимо, следует целесообразность различения у народов особенностей, релевантных и иррелевантных (или мало релевантных) их менталитету.

21.Начиная с протестных выступлений в Сиэтле в США в 1999 г., протестные движения и акции против различных государственных структур, протестные форумы по всему миру (Прага, Квебек, Барселона, Порту-Алегри и т. д.), антиглобализационные движения поставили под вопрос принцип социальной справедливости в капиталистическом мире. Протестные выступления в странах арабского мира также демонстрируют эту тенденцию.

Pulsuz fraqment bitdi.

Массовое сознание и поведение. Тенденции социально-психологических исследований

А. Л. Журавлев

və s.

5,0

2 qiymət

Rəy bildirmək

Fraqment oxumaq

15,24 ₼

Janr və etiketlər

Davranış psixologiyası

Effektiv ünsiyyət

Idarəetmə psixologiyası

Yaş həddi:

16+

Litresdə buraxılış tarixi:

16 may 2022

Yazılma tarixi:

2017

Həcm:

569 səh. 32 illustrasiyalar

ISBN:

978-5-9270-0360-0

Müəllif hüququ sahibi:

Когито-Центр

Yükləmə formatı:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Seriyaya daxildir "Психология социальных явлений"

Seriyanın bütün kitabları

Seriyanın bütün kitablarına baxmaq

Kitabı oxu: «Массовое сознание и поведение. Тенденции социально-психологических исследований»

Массовое сознание и поведение как объекты исследования в социальной психологии (вместо введения)

Раздел 1
Основные тенденции исследования массового сознания и поведения

Глава 1
Психологические исследования больших социальных групп: теоретические и методологические проблемы

* * *

Глава 2
Эволюция теорий массового сознания и поведения: психологические феномены, факторы, механизмы

Глава 3
Средства массовой коммуникации как канал воздействия на массовое сознание и поведение людей

СМК в кризисных ситуациях

Влияние СМК на насилие в обществе

Роль СМК в развитии скандалов и провокаций

Роль психологических установок полиции в возникновении массового конфликта

Раздел 2
Макропсихологические факторы массового сознания и поведения

Глава 4
Социальные и социально-психологические параметры массового сознания и поведения: проблема национального менталитета

Понятие «менталитет» в отечественной психологической научной традиции

Трудности в определении понятия

Трактовки понятия «менталитет» в психологии

Базовые компоненты менталитета как социально-психологического феномена

Глава 5
Современные киберсоциальные движения как источник трансформации массового сознания и поведения людей

Информационно-сетевые параметры социальных движений: психологические установки населения

Негативное влияние Интернета на массовое сознание и поведение

Janr və etiketlər

Bu kitabla oxuyurlar

Oxşar kitablar

Müəllifin digər kitabları

Kitabı oxu: «Массовое сознание и поведение. Тенденции социально-психологических исследований»

Массовое сознание и поведение как объекты исследования в социальной психологии (вместо введения)

Раздел 1Основные тенденции исследования массового сознания и поведения

Глава 1Психологические исследования больших социальных групп: теоретические и методологические проблемы

* * *

Глава 2Эволюция теорий массового сознания и поведения: психологические феномены, факторы, механизмы

Глава 3Средства массовой коммуникации как канал воздействия на массовое сознание и поведение людей

СМК в кризисных ситуациях

Влияние СМК на насилие в обществе

Роль СМК в развитии скандалов и провокаций

Роль психологических установок полиции в возникновении массового конфликта

Раздел 2Макропсихологические факторы массового сознания и поведения

Глава 4Социальные и социально-психологические параметры массового сознания и поведения: проблема национального менталитета

Понятие «менталитет» в отечественной психологической научной традиции

Трудности в определении понятия

Трактовки понятия «менталитет» в психологии

Базовые компоненты менталитета как социально-психологического феномена

Глава 5Современные киберсоциальные движения как источник трансформации массового сознания и поведения людей

Информационно-сетевые параметры социальных движений: психологические установки населения

Негативное влияние Интернета на массовое сознание и поведение

Janr və etiketlər

Bu kitabla oxuyurlar

Oxşar kitablar

Müəllifin digər kitabları

Раздел 1
Основные тенденции исследования массового сознания и поведения

Глава 1
Психологические исследования больших социальных групп: теоретические и методологические проблемы

Глава 2
Эволюция теорий массового сознания и поведения: психологические феномены, факторы, механизмы

Глава 3
Средства массовой коммуникации как канал воздействия на массовое сознание и поведение людей

Раздел 2
Макропсихологические факторы массового сознания и поведения

Глава 4
Социальные и социально-психологические параметры массового сознания и поведения: проблема национального менталитета

Глава 5
Современные киберсоциальные движения как источник трансформации массового сознания и поведения людей