Kitabı oxu: «Развод с коллекционером. Я больше не твой экспонат!»

Глава 1

До суда я думала, что хуже всего будет услышать: «Брак расторгнут». Виктор приготовил другое. Он собирался продать мои рабочие тетради вместе с тем, что я писала в них по ночам, когда его не было дома.

Термос я оставила в сумке незакрученным. Кофе остыл еще у входа, а в зале пришлось терпеть жасмин Ирины: от ее духов першило в горле. Она уселась так близко к Виктору, что задела коленом его колено. Поправила галстук, подержала ладонь у него на груди и только потом взглянула на меня. Я потянула ворот серого пальто повыше. Виктор осмотрел меня с тем же выражением, с каким браковал часы: поцарапано, чинить дорого, брать не будем.

— Эта мышь будет мешать нам наслаждаться моментом, — сказала Ирина ему на ухо. Нас разделял проход, но я расслышала. Она и рассчитывала, что расслышу. Адвокат рядом со мной перестал листать бумаги; я покачала головой, чтобы не вмешивался.

Правый каблук цеплялся за линолеум. Утром я подклеила набойку, и теперь, пока судья искал нужный лист, проверяла ее носком другой туфли. Развалится — пойду домой хромая. Из-за этой мелочи хотелось плакать сильнее, чем из-за галстука. Под столом я стиснула ладони, уперлась ногтями в кожу. Только бы не закусить губу на глазах у Ирины.

Судья поднял очки на лоб, потер переносицу и принялся читать. На моей фамилии запнулся. Я машинально хотела поправить, но адвокат тронул меня за локоть: подождите. Мы ждали одного слова — «дневники». Все остальное, даже мебель и квартира, пока отходило на второй план.

— ...раздел совместно нажитого имущества... интеллектуальная собственность...

Виктор поднял руку и уже начал говорить, не дожидаясь кивка судьи. Я знала этот прием: занять паузу раньше другого. Дома из-за него я неделями не могла договорить одну просьбу.

— Ваша честь, все архивы реставратора Алисы Верещагиной, включая дневники, чертежи и уникальные методики восстановления сложных механизмов XVIII века, были созданы в период брака. Следовательно, они являются совместной собственностью.

Адвокат вскочил так резко, что сдвинул мой стул. Молодой, с залоснившимися локтями пиджака; на его услуги ушли деньги, отложенные на курсы. Я вцепилась в сумку и ждала, что он скажет именно о личных записях. — Возражаю. Эти материалы относятся к работе Алисы Сергеевны, часть создана до соглашения...

— Соглашение о передаче архива, — перебил Виктор. Достал папку, заранее раскрытую на нужном месте, придавил лист двумя пальцами. — Алиса подписала его для семейного бизнеса «Часовой дом». Пять лет назад. Когда еще верила в нашу любовь. Последние слова он адресовал мне. Ирина опустила глаза на его руку и улыбнулась.

У меня под пальцами заскрипел край стола. Пять лет назад он принес бумаги после ужина. На скатерти осталось круглое пятно от вина; я боялась поставить локоть в него и держала лист на весу. «Подпиши, это для налоговой. Мы же семья». Я спросила, почему такой мелкий шрифт. Виктор поцеловал меня в висок вместо ответа. Помнила этот поцелуй до сих пор — а текста не помнила совсем.

Он поднял на меня глаза, и я по старой привычке стала искать в них оправдание. Хоть какое-нибудь: не так поняла, адвокат перестарался, Ирина настояла. Виктор поправил край листа, который загнулся под его пальцем. Смотрел, дождусь ли я окончания его речи или сорвусь раньше. Вот и все оправдание.

И тут дверь зала заседаний распахнулась.

Вошедший мужчина пах сигаретами: в тесном зале это сразу перебило жасмин. На лацкане его синего костюма блеснул значок «Гелерии». Я знала этот аукционный дом по каталогам. Плечом он придержал дверь и сделал шаг к столу, как человек, которому обещали, что его ждут.

— Прошу приобщить уведомление, ваша честь, — сказал он, снимая шляпу. — Аукционный дом получил от ООО «Часовой дом» заявку на реализацию архива. Лот номер семь...

Он повернул планшет к нам. Я успела увидеть номер семь и свое имя. Потянулась вперед, пытаясь разобрать мелкую строку под фотографией архива, но мужчина уже читал ее вслух.

— ...«Архивы и личная жизнь реставратора А.» — уже включен в закрытый торг для аккредитованных коллекционеров. Стартовая цена назначена.

Я встала, задев коленом стол. Стул с противным скрежетом уехал назад. Несколько человек обернулись; меня это больше не остановило. В каталоге стояло «личная жизнь». Он действительно написал эти слова, а не просто пугал ими.

— Это незаконно! — мой голос сорвался, стал тонким, визгливым. — Мои дневники! Моя жизнь! Вы не имеете права...

— Тишина! — Судья стукнул ладонью по столу. — Уведомление передайте через представителя. Это заседание, а не торги.

Виктор дождался, пока я посмотрю на него. Так он делал на блошиных рынках, когда продавец уже почти соглашался на низкую цену: слегка приподнимал уголок рта, оставляя последнее слово за собой. Сейчас вместо продавца была я.

— Ты была частью моей коллекции, Алиса, — произнес он тихо, но каждый услышал. — Коллекция должна быть продана целиком, чтобы сохранить ценность. Фрагменты стоят дешевле целого. А ты... ты всего лишь фрагмент.

В дневнике между схемами я записывала, как он возвращался и как я слушала ключ в замке. Иногда рядом с чертежом пружины было всего два слова: «Опять одиноко». Эти страницы попадут к людям, которые торгуются за чужие вещи. Я попыталась вспомнить, на каких именно листах они были, словно еще могла выдрать их заранее.

Я добралась до двери, держась за спинки стульев. Двое охранников перегородили выход. Один глянул через мое плечо на судью; пока он не разрешил перерыв, меня не пропускали. Зато за их спинами уже высовывались телефоны. Кто их привел сюда? Я видела знакомый объектив из светской хроники Виктора и поняла: случайных людей среди них немного.

Вспышки били по глазам, оставляя цветные пятна в темноте. Вопросы сыпались градом, грубые, злобные, любопытные: — Алиса, вы согласны стать экспонатом? — Почему вы позволили мужу контролировать вас столько лет? — Правда ли, что вы продавали часы на стороне?

Прикрыла лицо ладонью, но телефон просунули снизу, почти под локоть. Пришлось отвернуться к стене. Я боялась, что они снимут не слезы, а открытый рот — то нелепое выражение, с которым я все еще пыталась вдохнуть. Вспомнила, как сама подносила лупу к трещине на эмали. Теперь меня рассматривали так же близко.

За телефонами оставался маленький просвет у колонны. Я посмотрела туда, чтобы хоть на секунду не видеть объективов.

Мужчина в темном пальто стоял отдельно. Высокий, широкоплечий; люди обходили его, хотя он никому не мешал. Телефона у него в руках не было. Когда наши взгляды встретились, он не отвел свой. Я поспешно опустила ладонь от лица: перед ним почему-то стало неловко прятаться, а подойти было страшно.

Глава 2

Наконец объявили перерыв, охранники раздвинулись. Кто-то из снимавших побежал звонить, и у колонны освободилось место. Мужчина направился ко мне. У него были морщинки возле рта, заметные, когда он сжал губы, оглядывая тех, кто еще держал телефоны поднятыми.

На снимках в журналах я видела Марка Дельвига только рядом с витринами. Он покупал музейные коллекции; Виктор однажды полвечера объяснял, почему ему нельзя уступать редкие вещи. Тогда я слушала вполуха. Теперь имя вспомнилось сразу.

Он протянул мне стакан воды и сложенный платок. Платок он держал за уголок, а стакан — у самого дна: мне не пришлось бы касаться его пальцев.

— Пейте. Он говорил негромко. Я услышала без труда, хотя за спиной продолжали спрашивать про аукцион. Моя ладонь дрожала возле стакана: взять его и не расплескать я пока не могла.

Я отступила на полшага и ударилась локтем о подоконник. Он тоже пришел посмотреть на лот? От этой мысли свело живот. У воды был обычный запах, чистый платок висел у него на пальцах — и все равно мне хотелось, чтобы он унес это вместе со своей заботой.

— Оставьте меня, — попросила я. Получилось почти шепотом. Я спрятала руки в рукава, но он успел увидеть, как они трясутся.

Марк задержал стакан на весу. Потом поставил на подоконник и встал чуть сбоку от меня, прикрыв от ближайшего телефона. От пальто пахло сандалом и табаком. Я остро замечала расстояние между нашими плечами: шагну вперед — задену его. Никогда еще простой стакан воды не требовал от меня столько решимости.

— Виктор продал не только документы, — сказал он. Я повернула голову; ему пришлось наклониться, чтобы говорить со мной, а не поверх меня. — Он решил, что может распоряжаться и тем, что там написано. Это вы решаете, Алиса. — Он уже решил. Марк посмотрел на дверь зала, за которой оставался Виктор. — Посмотрим.

Визитку он оставил возле стакана. На черном картоне серебрились имя и номер. Я ждала еще какой-нибудь строки: президент фонда, председатель совета, владелец всего на свете. Только Дельвиг. Для него этого хватало.

— Подумай об этом, Алиса.

Когда он ушел, я взяла воду. Выпила слишком быстро, закашлялась, вытерла подбородок льняным платком. Кто-то еще пытался задать вопрос, но теперь я могла повернуться спиной. За последние полчаса это было первое действие, которое никто не оценивал и не запрещал.

После перерыва судья вернулся к личным записям. Адвокат подвинул мне лист для возражений. Виктор постучал телефоном по столу и посмотрел на меня. В нем оставались мои переписки с заказчиками — те, где он уже вырезал фразы, выставлявшие меня воровкой. Он показывал мне подборку накануне. Если я начну спорить, она пойдет коллегам раньше, чем я успею выйти из суда.

Я провела языком по внутренней стороне щеки. На месте, которое закусила во время вопросов, выступила кровь. Адвокат ждал, держа ручку над листом. Я могла сказать «пишите» — и не знала, кто завтра откроет мне дверь мастерской.

— Я не буду возражать против продажи архивов... пока. Адвокат повернулся ко мне. Это «пока» я повторила ему одними губами: сегодня мне нечем остановить рассылку. Виктор расслабил плечи, и от того, как быстро он успокоился, мне захотелось ударить его.

Адвокат наклонился ко мне: «Это еще можно оспорить». Я кивнула, не глядя на Виктора. Пусть сейчас думает, что я сдалась. Мне нужно выйти отсюда и понять, какие бумаги он подменил.

Под дождем у суда стало легче скрывать лицо. Вода затекла за ворот, я подтянула его обеими руками. Платок Дельвига уже был мокрым; жалко было пачкать его тушью, но я все-таки вытерла глаза. До остановки нужно пройти мимо Виктора и Ирины. Я решила смотреть на ступеньки, чтобы не упасть со своей подклеенной набойкой.

Ирина догнала меня на второй ступеньке. Ее ладонь легла на плечо так уверенно, словно я сама позвала ее помочь с воротником. Жасмин я узнала раньше голоса.

— Не переживай, дорогая, — мурлыкнула она, поправляя воротник моего пальто. Она провела ногтем по моей шее. Я вздрогнула: даже здесь она позволяла себе трогать меня без спроса. — На аукционе тебя купят быстро. Ты же красивая игрушка. Механизмы требуют ухода. А тебе нужен хозяин получше.

Я смахнула ее ладонь и выставила локоть, оттесняя от себя. Ирина отступила, скользнув подошвой по мокрой ступеньке. Потом засмеялась и оглянулась на Виктора: видишь, какая неблагодарная. Я пошла дальше, не оборачиваясь.

В этот момент завибрировал телефон в кармане. Неизвестный номер.

Ответила, прикрыв телефон мокрой ладонью от дождя. Марк назвал себя, хотя я уже узнала его голос. Было странно снова слышать спокойную речь после всего, что сказали мне у суда.

— Лот номер семь был снят с торгов десять минут назад. Я выкупил архив до начала торгов. Каталог уберут. Документы будут ждать вас у меня, и доступа посторонних к ним не будет.

— У вас? — переспросила я. Нужно было спросить, почему он сделал это, но меня занимало другое: мои страницы больше не будут листать покупатели. Я придержала телефон плечом и полезла в сумку за визиткой, боясь, что оставила ее на подоконнике.

— Жду вас в музее «Хронос», — продолжил он. — У нас есть дело, которое нужно починить. Часы моей матери остановились пять лет назад. И только ты знаешь, как их завести.

— Откуда у вас мой номер? — спросила я. — В каталоге был и он. Я закрыла глаза. Виктор не оставил мне даже права выбирать, кто позвонит.

Дождь потек по экрану, когда я закончила разговор. У такси остановилась, достала визитку и еще раз прочла имя. Можно сейчас назвать адрес музея. Но вещи остались дома, а я все еще не могла связать двух предложений, не вспомнив Ирину. Сначала заберу коробку. Потом вернусь к вопросу, что именно Дельвиг хочет от меня.

Визитку спрятала в сухой внутренний карман. Серебряные буквы оставили на большом пальце едва заметный след. Марк предложил мне чинить часы — дело, которое я умела. Об условиях он пока не сказал ни слова, и это тревожило сильнее его взгляда.

За ночь ключи в кармане успели порвать подкладку. Я нащупала связку у самого шва, достала и долго выбирала ключ от мастерской, хотя знала его на ощупь. Перед дверью на улице Строителей лежал размокший лист от Виктора. Поднимать его не стала: попробовала замок. Ключ входил, но не поворачивался. Внутри остались станки, коробки с колесами, начатый заказ; возле верстака — чашка, которую я так и не помыла перед судом. Я прислушалась. Обычно уже отсюда слышала, кто работает. Сегодня молчали все.

Арендодатель приоткрыл кабинет на цепочке. Мне было видно только половину его лица и рубашку, натянутую на животе. Он посмотрел на ключи. — Алиса Сергеевна, вы же понимаете. Виктор Аркадьевич оформил банкротство юрлица. Имущество под арестом. — Мне нужен мой инструмент. Не станки, хотя бы ручной. — Если войдете, полиция будет здесь через пять минут. А мне проблемы не нужны. Я подняла связку, показала нужный ключ. — Я здесь работаю. Вы меня знаете. — Ключи оставляйте у консьержа. Или в мусорный бак. Мне все равно. На последнем слове он потянул дверь к себе, и цепочка ударила по металлу. Я осталась с поднятой рукой.

Больше всего хотелось схватиться за цепочку и не дать ему закрыть дверь. Я ведь могла назвать каждую коробку на полке, знала, какой станок включается со второго раза. Но он говорил о полиции таким деловым тоном, что я отступила. «Мне проблемы не нужны». Со мной они, значит, уже были. Я подняла бумагу с пола, развернула на ладони; дождь размыл край подписи Виктора, но слова об аресте имущества читались прекрасно.

Он охотно отдавал мастерскую кредиторам и берег свои редкие часы. Я не понимала, как он успел разориться именно к нашему разводу. Позвонить адвокату прямо сейчас было стыдно: вчера я сама отказалась спорить, сегодня прошу спасти. Все равно написала ему про смененный замок. Бумагу сложила вчетверо и сунула в карман, отдельно от ключей. Пусть этот лист хотя бы не останется под ногами.

Лена работала в цехе напротив. Раньше я звонила ей даже с глупостями: посмотри, нормально ли сидит новое стекло, не слишком ли толстая прокладка. Теперь набрала и застыла возле подъезда, ловя ответный голос сквозь длинные гудки. Вызов сбросили. Повторять сразу не стала — может быть, клиент. Через час пришло: «Виктор сказал, что ты украла его архивы. Не звони мне». Я прочла дважды. Мы пили чай почти каждый вечер, и она даже не спросила, правда ли это.

Написала: «Ты же знаешь, что это мое». Стерла. Снова набрала, уже с объяснениями про соглашение, и опять стерла. Если ей хватило одного звонка Виктора, чтобы отправить мне эти два предложения, чего я добьюсь? Буду стоять через дорогу от ее окон и ждать, когда она перестанет бояться меня узнавать? Я убрала телефон. В кармане его придавил лист об аресте имущества.

Коробку из дома я все это время держала у ноги. Верх промок, фотографии прилипли к книге по истории механики. Я попробовала оторвать угол одной, но бумага начала расслаиваться, и пришлось оставить. В коробке лежали еще зубная щетка и всякая мелочь, которой хватает, чтобы назвать себя живой. Я хотела отвезти ее к Виктору и вывалить перед ним: вот, посмотри, что ты оставил. Вместо этого дошла до остановки. Когда подошел троллейбус, подняться не смогла — затошнило от голода. Устроилась на краю скамейки, прижав коробку к коленям, и дала ему уехать.

У меня в телефоне были контакты мастерских. Начала просматривать их и ловить себя на том, что возле каждого имени заранее готовлю оправдание. Мне нужен верстак, инструмент, возможность взять заказ. Но сначала место, где можно положить коробку и высушить блузку. Адвокат пока не отвечал. Я встала со скамейки и пошла искать дешевый ночлег — спрашивать о работе сегодня все равно не могла.