Kitabı oxu: «Развод с майором. Твои погоны тебя не спасут!»

Глава 1

В автобусе я трижды открывала папку с анализами. Ничего нового, конечно, там не появилось, но хотелось ещё раз увидеть подпись врача и вспомнить, как она сказала: «Шансы есть. Организм восстановился». Солярка, духота, мокрые куртки — обычная дорога в гарнизон; сегодня даже она казалась короткой. Десять лет я высчитывала дни, пила таблетки и провожала Олега в командировки, прося хотя бы позвонить. Теперь наконец можно было принести домой хорошие новости. Когда двери открылись, выскочила первой, прижав сумку к боку. Папка помялась бы — ничего, главное, довезла. Мы ещё успеем. Мне так хотелось сказать ему именно это.

Позвонить из автобуса я удержалась: пусть сначала увидит меня, а уж потом узнает. В подъезде пахло борщом. Я даже замедлила шаг на лестнице. Олег сам сварил? Или Лидку попросил? Свинина, укроп — всё как у меня; за десять лет мог и запомнить. От этой маленькой домашней радости стало совсем нетерпеливо. Хотелось скорее на кухню, к нему.

Замок открылся с первого поворота. Обычно ключ заедал, а тут поддался так легко, что я улыбнулась ещё в прихожей. Поправила ручку сумки и пошла на кухню: папку выложу на стол перед Олегом.

— Привет, мои хорошие! — начала я, ставя сумку у порога.

В ответ кто-то негромко рассмеялся. Олег сидел ко мне спиной; перед ним стояла тарелка, из кастрюли поднимался пар. Он говорил с кем-то у плиты. Я остановилась: с Лидкой он так не разговаривал. Тихо, лениво, с удовольствием, даже не договаривая фраз. Мне тоже когда-то доставался этот голос.

До его плеча был один шаг. Я всё-таки сделала его и положила ладонь поверх рубашки. Хотелось, чтобы он обернулся. Сейчас увидит меня, удивится, начнёт объяснять — что угодно, лишь бы повернулся.

Олег напряг плечо и сбросил мою ладонь. Быстро, между двумя словами своей фразы. Я осталась с протянутой рукой и уставилась на его затылок. Даже после самой тяжёлой командировки он прежде так со мной не делал. Под рубашкой осталось тепло моей ладони; он будто вовсе его не заметил.

— Ты чего? — бросил он через плечо, даже не взглянув на меня.

Алла стояла у плиты с нашей деревянной ложкой. Сестра прапорщика из соседнего дома, двадцать три года — я знала её и встречала у магазина. Сейчас у неё выбилась прядь из пучка, домашнее платье было подвязано моим фартуком. Тем, который я купила год назад и берегла для праздника. Она подняла глаза на меня, продолжая помешивать. Поставить ложку, отступить, хоть смутиться — ничего такого. Ждала, что я скажу. Я смотрела на завязки фартука и никак не могла перейти взглядом к её лицу.

— Даша? — протянула она, и в этом имени было столько жалости, что меня передернуло. — А мы думали, ты приедешь завтра.

Она поставила перед Олегом тарелку, придержала её за край и подвинула ближе. Знала, где его место, где лежат ложки. И он подождал, пока она закончит. Тут я заметила тапочки: мои, на её ногах. Даже пятки не свесились, размер подошёл. В горле защипало с такой силой, что пришлось сглотнуть. Я ещё могла придумать объяснение борщу, но тапочкам — уже нет.

— Объясни, — мой голос сорвался, превратившись в хрип. Я облизнула пересохшие губы, чувствуя металлический привкус крови. — Почему она здесь? Почему ты не отвечаешь на телефон?

Он наконец повернулся. Я искала в его лице растерянность, чтобы зацепиться хотя бы за неё. Олег смотрел недовольно: приехала, прервала, теперь ещё и ответа требует. Именно так он глядел на людей, которых собирался отчитать.

— Гарнизону всё равно объяснять не надо, Даша, — сказал он, отводя глаза к тарелке. — Уходи тихо. Без скандалов. Солдаты не должны видеть истерики своей женщины.

Я всё ещё держала ладонь перед собой. Эту руку он сжимал в больнице, когда нам объясняли, что естественная беременность почти невозможна. «Мы справимся, Дашенька. Мы найдём выход». Я цеплялась за его пальцы и верила: двое справятся. Теперь Алла стояла в моём фартуке, а он просил уйти тихо. Выход за десять лет нашёлся, да. Только мне показывали дверь.

— Не драматизируй, — сказал он и отодвинул стул. — Ты же взрослая женщина. Хватит делать вид, что это конец света. Для меня это просто... удобство.

Удобство. Я посмотрела на ложку, которую Алла положила ему рядом с тарелкой. Она подвинула её чуть правее; Олегу так привычнее. Мне понадобились годы, чтобы научиться угадывать эти мелочи. Алла уже умела. Пока я думала, как принести папку и сделать его счастливым, они успели устроить здесь свою жизнь.

Во рту набралась слюна. Я отвернулась к косяку и ухватилась за него, боясь, что сейчас меня вырвет прямо на кухонный пол. Под ногтями крошилась краска. Эту дверь я сама протирала, здесь же мерила, пройдёт ли когда-нибудь детская коляска. Надо было дышать, а вдох получался мелким и бесполезным. Они ждали, когда я перестану мешать обеду.

— Почему сейчас? — прошептала я. — Я только что из клиники. Все анализы хорошие. Мы могли бы...

— Могли бы, — оборвал Олег, начав есть. Ложка звякнула о фарфор. — Но момент неудачный, Даша. Понимаешь? У меня служба. Стресс. А ты постоянно в больницах, в процедурах, в ожидании. Мне нужен покой. А Алла... Алла дает покой.

Он успел зачерпнуть борщ, пока говорил. «Алла даёт покой» — и сразу ложку в рот, без паузы, без взгляда на меня. Ему даже не требовалось проверить, что со мной сделали эти слова. Всё было решено до моего приезда; оставалось убрать меня с кухни, чтобы спокойно доесть.

Алла налила себе чай. Села напротив Олега, подвернула под стул ноги в моих тапочках и достала телефон. Экран осветил ей подбородок. Она улыбнулась чему-то на экране; может, мне, может, переписке. От её обычных, неторопливых движений становилось хуже, чем от слов Олега.

— Выметайся, — выкрикнула я. Крик вырвался сам, грубый, некультурный. Такой, каким я никогда не говорила с мужем. — Сейчас же! Пусть она уходит!

Алла поднесла чашку к губам и отпила. Я кричала, а она пила чай. Край чашки тихо звякнул о блюдце. Ей даже не понадобилось отвечать: за неё уже ответил Олег, и она это знала.

Я обогнула стул и схватила её за запястье. Под пальцами была тёплая кожа; никакой картинки, которую можно выключить, настоящий человек в моём доме. Потянула вверх. Пусть встанет, пусть уберётся отсюда — ещё миг, и я сама не смогла бы оставаться на этой кухне.

Олег перехватил меня прежде, чем Алла поднялась. Большой палец вдавился в запястье, остальные сжали руку снаружи. Пришлось разжать пальцы: больно было до локтя. Я повернулась к нему. Он держал меня, а Алла спокойно отодвинула свою руку и поправила рукав.

— Хватит истерить, — прошипел он, сжимая мою руку. Я попыталась её высвободить; он только сильнее вдавил большой палец в запястье. — Ты превращаешь квартиру в театр, Даша. И тебе это не идет.

Он оттолкнул мою руку. Алла сразу положила свою ладонь на его предплечье, туда, откуда только что убрали меня. Я смотрела на её пальцы, на его рукав и знала: теперь можно кричать сколько угодно. Он уже выбрал, чья рука ему нужна.

Пятясь, задела ножку стула. Удержалась за стол, но быстро убрала ладонь — не хотелось стоять рядом с ними ещё хоть секунду. Собственное дыхание заглушало всё, что говорила Алла.

— Если ты не выгонишь её, я уйду сама, — сказала я тихо. Я смогла выговорить это без крика, хотя воздух приходилось набирать после каждого слова. — Заберу вещи и уйду.

Уголок его рта дёрнулся. Олег отложил ложку, потянул из-под солонки верхний лист и расправил ладонью передо мной. Бумаги уже лежали тут, рядом с обедом. Даже за ними идти не понадобилось.

Заявление о расторжении брака. Рядом — рапорт, которым он уведомлял начальство.

Я посмотрела на дату. Три дня назад.

— Ты знал, — прошептала я. Воздуха не хватило в легких. — Ты готовился. Пока я лежала в клинике, плакала и надеялась... ты подписывал бумаги.

— Так проще, — ответил он, снова утыкаясь в борщ. — Тебе будет легче принять факт, чем спорить. Имущество общее. Квартира служебная, но оформлена на меня. Ты ничего не принесла в семью, Даша. Ни денег, ни статуса, ни ребенка. Чего ты хочешь делить?

«Ничего не принесла». Я могла перечислить деньги, вещи, ночи, когда сидела рядом после его возвращений. Но он заранее вычеркнул всё это. Без ребёнка мой вклад не засчитывался. Папка с анализами осталась в сумке; я впервые подумала, что не выну её перед ним ни за что.

Вернувшись к порогу, я подняла сумку. Документы и больничные принадлежности — с этим меня отпускали домой из клиники, с этим я сейчас уходила из дома. За одеждой пришлось бы идти в спальню. Пусть пока лежит. Даже представлять, что Алла уже открывала мой шкаф, было невыносимо; войти и убедиться я бы не смогла.

— Ключи оставишь мне, — добавил Олег, не поднимая головы. Я сняла их с кольца и положила на тумбочку. За вещами вернусь не одна; сейчас мне нужно было выйти, пока я ещё могла держаться на ногах. — Не забудь закрыть дверь. Сквозняк.

До входной двери было всего несколько шагов, а я боялась не дойти. За спиной Алла смеялась над телефоном. Хотелось заткнуть уши, но одна рука держала сумку, другая искала ручку двери. Они даже разговаривать перестали — им хватало того, что я ухожу.

На пороге всё-таки обернулась. Алла сидела на моём месте, Олег наклонился над тарелкой. С этой стороны кухни картина выглядела совершенно обычной. Из неё убрали только меня.

— Наконец-то тишина, — сказал Олег, и в его голосе было такое облегчение, что мне захотелось выть.

Алла хихикнула.

Дверь закрылась. Я ещё держалась за ручку, когда щёлкнул замок: хотелось повернуть обратно, но за ней ничего не оставалось, куда я могла бы вернуться сейчас.

На лестнице пахло сыростью. Прижалась к стене и медленно сползла, удерживая сумку на коленях. Если бы кто-нибудь сейчас вышел из квартиры, пришлось бы встать, объяснить, почему сижу на полу. Сил на объяснения не было. Завибрировал телефон: Маша спрашивала, как анализы, всё ли хорошо. Я открыла сообщение большим пальцем.

На экране плыло её «всё хорошо?». Нужно ответить, хотя бы одно слово. Вместо этого я смотрела на клавиатуру и без конца моргала. Врачу сказала спасибо, в автобус села, до дома доехала. А сейчас не могла написать подруге, что случилось.

Убрала телефон и посмотрела на пальцы. Краска под ногтями, пыль от стены на ладони. На коже ещё держался больничный запах; от волос шло борщом. Мне хотелось вымыться, переодеться, выкинуть это утро целиком. Но у меня даже полотенца с собой не было — только маленький больничный набор в сумке.

Чьей дверью я теперь могу открыть такую сумку? К кому прийти, не объясняя с порога всю свою жизнь?

Ответа не нашлось. Зато появилась простая мысль: сидеть здесь до вечера я не могу. Олег больше не выйдет за мной. Встать придётся самой.

Внизу хлопнула дверца машины. Кто-то торопился по обычным делам, а я прижимала к коленям папку, с которой так счастливо ехала домой. Хорошие анализы никуда не делись. Не осталось человека, которому я везла их показать. Я подтянула ноги, осторожно поднялась и взялась за перила. От меня больше ничего не ждали наверху. Надо было понять, куда идти.

Глава 2

К Лидке я пришла с той же сумкой. Она впустила, но даже снять куртку не предложила. Стояла у дивана, скручивая влажное полотенце, и поглядывала на входную дверь. Я ещё пахла борщом; хотела попросить душ и хотя бы ночь на её диване. По тому, как Лида держала полотенце, уже поняла: просьбу она ждёт и боится.

— Даш, ну правда... — Лида снова посмотрела на дверь. — Ты же знаешь, как тут всё устроено. Если Штуров узнает, что ты живешь у меня, он скажет, что я помогаю тебе мстить. А мне ещё детей в садик водить. Он может всё перевернуть вверх дном.

За её спиной стояли чайники и кружки, которые мы выбирали вместе. По дороге из магазина тогда хохотали: две жены, два пакета, а посуды на целую роту. Сейчас чашки аккуратно расставили по полкам. Лида тоже всё расставила — только для меня места не осталось. Я подняла сумку повыше, чтобы не пришлось просить её второй раз.

— Я не хочу тебя подставлять, Лида, — сказала я ровно. Сумка была уже на плече. Ремень резал плечо; я перехватила его, собираясь к двери. — Найду угол сама.

— Но куда? Зима на носу!

— Как-нибудь.

Лидка заперла дверь сразу, едва я вышла. Я задержалась на площадке, надеясь услышать, как она передумала. Замок больше не щёлкнул. У неё дети, муж, их собственная жизнь. Я это понимала. И всё равно обидно было до слёз: мне ведь нужен был один диван, одна ночь, а не её война с Олегом.

В военторг я зашла за хлебом. Возле кассы разговоры стихли; разглядывать лица за спиной не хотелось. Взяла ещё пачку чая и две конфеты, положила всё на прилавок. Надо поесть. Если думать только об этом, можно ещё выдержать чужие взгляды.

Кассир принял купюру и принялся перебирать мелочь. На красном лице расходились тонкие прожилки. Монеты падали на лоток по одной — дзынь, дзынь. Я ждала, уже протянув ладонь. Он вполне мог закончить расчёт, но продолжал возиться, пока за спиной не вздохнули: «Ну сколько можно?»

— Сдачи нет, — буркнул он, глядя поверх моих глаз на очередь позади.

— Там три рубля, — тихо сказала я.

Кассир посмотрел наконец на меня и улыбнулся. Я заметила три рубля у него под пальцами. Он тоже знал, что я их вижу.

— Или берите товаром, или уходите. У нас тут не благотворительность для брошенных жен. Гарнизон кормит тех, кто полезен. А ты кто теперь? Никто.

За спиной засмеялись. «Ну она же не смогла дать ему ребёнка», — прошептала женщина, ничуть не стараясь говорить тише. Я убрала хлеб и чай в сумку; конфеты никак не попадали в боковой карман. Три рубля остались в кассе. Чёрт с ними, мне бы поскорее выйти. Возле двери спрятала руки в карманы: дрожали так, что я боялась уронить ключи от старой студии. Все узнали. Олег успел рассказать раньше, чем я добралась до магазина. И теперь любой мог пнуть меня между покупкой тушёнки и получением сдачи.

***

В кабинете директора жарили батареи. Иван Петрович крутил ручку, оглядывая стену с фотографиями выпускников. Я сидела прямо перед ним, но он ухитрялся смотреть куда угодно, только не на меня. Пришла узнать о ближайших уроках; думала, работа поможет продержаться. Он начал совсем о другом.

— Родители жалуются, Дарья Сергеевна, — сказал директор, продолжая смотреть на фотографии. — Что ты ходишь как в воду опущенная. Дети чувствуют нестабильность. Они тревожатся.

— Я веду уроки нормально, — возразила я. Голос звучал чужо, плоско.

Когда я возразила, директор наконец перестал крутить ручку. Посмотрел на меня — вот теперь можно было сказать, кто действительно недоволен. Пока я молчала, пришлось бы придумывать повод самому.

— Олег Сергеевич... э-э... командование обеспокоено моральным обликом сотрудников. Скандалы в гарнизоне не идут на пользу репутации школы. Я предлагаю тебе взять отпуск за свой счёт. До нормализации обстановки.

Мне предлагали самой написать заявление, самой отказаться от зарплаты. Тогда у директора всё сошлось бы: он меня не увольнял, никаких претензий к школе. «Я завтра по расписанию», — сказала я и поднялась. Он ещё пытался объяснить, что это ради моего спокойствия, но я уже взялась за дверь. В коридоре двое коллег умолкли. Я прошла мимо, не глядя, хотя хотелось спросить, которую из нас собираются заменить следующей.

***

До вечера я обошла четыре адреса. На первых трёх комнаты нашлись «вот только что сдали». Четвёртая была в коммуналке у вокзала, с пыльными окнами и сырым подъездом. Хозяйка смотрела на мои ботинки, потом на сумку, потом долго на лицо. Попросить её поскорее решить я не могла — больше идти было некуда.

— Мужиков нет? — спросила она грубо. — А то у меня тут такие жильцы, что если кто из военных заглянет — сразу скандал. Ты чья?

— Штурова. Хозяйка сразу изменилась в лице. Фамилии оказалось достаточно, подробности она знала без меня.

У хозяйки дрогнули ноздри. Ещё секунду назад она оценивала, сколько с меня можно взять; теперь словно узнала что-то неприятное и захотела поскорее закончить разговор.

— Штурова? Та самая? Нет, деточка. Мне проблемы не нужны. Иди к своей подруге, раз такая гордая. Здесь живут люди, которым нужно спать спокойно, а не те, на кого указывают пальцем.

Дверь закрылась, пока я пыталась объяснить, что никаких военных приводить не собираюсь. У вокзала всем было всё равно, какая у меня комната раньше и какая семья. Но фамилию знали даже здесь. Я спустилась на улицу и пересчитала оставшиеся деньги. Снять что-нибудь сегодня не удалось. До ночи оставалось совсем мало.

***

Кофе я купила, чтобы погреть руки. Села на лавку в парке и обхватила стакан обеими ладонями; пить пока не хотелось. От ветра коченели колени. На всё, что ещё лежало в кошельке, надо было доехать до вокзала и продержаться там до утра.

Край пальто задел мой рукав. Алла села рядом, слишком близко для такой широкой лавки. От неё пахло сладкими духами. Я отодвинула сумку на колени: меньше всего хотелось, чтобы она тронула ещё и её.

— Олег сказал, ты ищешь квартиру, — начала она мягко, даже нежно. Это было страшнее крика. — Глупости. Зачем тебе отдельное жильё? Вернись. Мы можем договориться. Я не буду спать в вашей спальне, если ты будешь готовить ужин. Гарнизону нужна стабильность, Даша. Ты же учительница. Что скажут дети, если их учительница спит в подъездах?

Я слушала и представляла, как стою у нашей плиты, а Алла ждёт ужин. Потом мою посуду, убираю крошки, чтобы они с Олегом могли спокойно спать. Вот о чём она пришла договориться. Даже спальню предлагала уступить, словно я была квартиранткой, которую берут за хозяйство. Пальцы слишком сильно сжали бумажный стакан. Я поставила его на лавку, пока не обожглась.