Kitabı oxu: «Развод с предателем. Ты украл мой бизнес ради любовницы!»

— Марк, у нас гости? — Остановилась в прихожей перед чужим кремовым зонтом и прислушалась. Сверху, из нашей спальни, донёсся женский смех, и Пирожок настороженно ткнулся носом в стенку сумки-переноски.

Глава 1. Дождь по диагонали

— Марк, у нас гости? — Остановилась в прихожей перед чужим кремовым зонтом и прислушалась. Сверху, из нашей спальни, донёсся женский смех, и Пирожок настороженно ткнулся носом в стенку сумки-переноски.

Поднялась по лестнице с папкой осеннего аукциона в одной руке и переноской в другой. За приоткрытой дверью спальни скрипнула кровать, и Марк произнёс тоном, который я слышала только ночью:

— Не спорь, я лучше знаю.

Толкнула дверь и поставила переноску у стены, рядом с порогом.

Власта, координатор московских аукционов, лежала на моей кровати. Ногти цвета бургундского впивались в эскизы поверх моего любимого покрывала. За каждую из этих тридцати двух страниц пришлось поспорить с Марком. Теперь копии с серыми полосами от принтера держала его любовница; оригиналы, слава богу, оставались в папке.

— Ой. — Власта приподнялась на локте и подложила под спину мою подушку. — А мы тебя ждали к семи. Марк сказал, ты всегда опаздываешь.

Марк стоял у окна в расстёгнутой рубашке и наливал виски. Посмотрел на меня спокойно, почти ласково.

— Не устраивай сцен, Ева, — попросил Марк, прикрыв бутылку. — Ты же искусствовед, а не истеричка. Мы всё давно обсудили.

— И с кем же ты это обсудил? — спросила, прислонив папку к косяку.

— Со мной. — Власта села, свесив ноги, и помахала эскизами. — Я уже всё переделала, если честно. Твоя развеска — это позавчера. Аукцион теперь веду я. Ты не против? Хотя... тебе всё равно не светит.

Выхватив листы, разорвала верхний пополам. Хруст получился оглушительным; Власта отшатнулась, но тут же усмехнулась и улеглась удобнее. Второй лист поддался с трудом. На четвёртом пришлось остановиться: от рывков заболело запястье, а ей всё это было забавно. Она уже знала, что останется здесь. Получила мою спальню, мой проект и даже право посмеиваться над хозяйкой, пока та рвёт дешёвые копии.

— Давно вы всё решили? — спросила, повернувшись к Марку.

— В августе. Может, раньше. — Он отпил виски и поставил стакан. — Ева, будь разумной. Развод продуман, документы у нотариуса. Я не хотел, чтобы ты узнала вот так, но ты сама виновата — не звонила.

Развод он успел обсудить со всеми, кроме меня. Восемь лет вместе, а сейчас мне полагалось только выслушать готовое решение.

— Сейчас соберу вещи, — сказала, отходя к шкафу. Получилось почти буднично, только за дверцу пришлось ухватиться крепче.

— Карта заблокирована, — сказал он почти нежно, убрав стакан с моего пути. — На время, пока не успокоишься. Счёт общий, ты же помнишь.

Вытащила из-под кровати чемодан, уложила свитера и джинсы. Бельё выгребла из ящика целиком, а с фотографиями застряла: всюду рядом улыбался Марк. Папку оставила на комоде, забрала снимок с отцом, спрятанный за свадебным портретом, и зарядку из розетки. Пока укладывала сумку поверх чемодана, вспомнила о заначке на кухне.

Жестяная чайная коробка с японским садом стояла на верхней полке, куда Марк обычно прятал бумаги из карманов. Внутри лежало несколько мятых купюр, которых хватало на электричку и ужин. Сунула деньги во внутренний карман куртки и заметила под ними свёрнутые бумаги. К квитанции нотариуса была прикреплена копия документа о сделке с долей в моём экспертном бюро. Приобретателем значился Марк Ланской. Дата стояла июльская.

Десять лет собирала клиентов для этого бюро, договаривалась о каждой экспертизе, ездила смотреть картины за свой счёт. Ещё до свадьбы выбрала шрифт для вывески. Свою фамилию Марк теперь мог оставить на ней даже после развода.

Вернувшись в спальню, развернула документ перед мужем.

— Объясни мне, что это за сделка, — потребовала, закрыв ему вид на Власту.

Он скользнул взглядом по строкам и вернул мне документ.

— Защита активов, — ответил Марк, отодвинув бумагу. — Ты бы всё равно продула этот аукцион, милая. Хороший реставратор, нулевой организатор. Я спасаю то, что можно спасти. Тебе достанется свобода — это, поверь, дорогого стоит.

Набрала номер нашего семейного юриста и включила громкую связь.

— Вы знали про эти документы? — спросила, дождавшись ответа. — И объясните мне, пожалуйста: как доля моей фирмы могла уйти на моего мужа?

— Ева, Марк приходил согласовать документы ещё летом. Он сказал, решение у вас общее.

— Общее? — переспросила, прижав телефон к папке. — Он принёс вам проекты, а я впервые их вижу. Скажите прямо: моя подпись на сделке есть?

Пауза была длинной, очень профессиональной.

— Ева, Марк ссылался на вашу доверенность. Того, третьего года. Помните, вы поручили ему заниматься документами бюро?.. Здесь надо смотреть весь пакет, полномочия, условия сделки. На слух я выводов делать не стану. Запросите документы.

— Спасибо, — ответила, уже потянувшись к кнопке отбоя. — Я поняла, что документы придётся запрашивать самой.

— Ева, поймите правильно, я не на его стороне, я на стороне документов...

Сбросила звонок и убрала телефон. Искать другого юриста придётся за свои деньги, а из всех денег у меня сейчас несколько купюр в кармане.

— Пирожка я забираю, — предупредила, потянувшись к переноске.

— Я аллергичка. — Власта сморщила носик, подняла переноску и протолкнула её мне. — Забирай этого зверя.

Опустила переноску на пол и расстегнула молнию. Пирожок — восемь килограммов рыжей мести — вышел, потянулся, прошёлся по комнате и встал на задние лапы у окна. Тюль покупали вместе семь лет назад, Марк ещё ворчал, что дороговато. Кот съехал вниз, оставив на тюле лестницу зацепов. Власта завизжала. Пирожок оттолкнулся, прыгнул на комод — и ваза, синяя с золотом, подарок Марка на первый год, пошатнулась и полетела.

Синее стекло брызнуло по паркету, и Власта торопливо поджала босые ноги.

Пока Марк ругался на кота, опустилась на корточки. Среди осколков уцелел кусочек с золотой каймой. Завернула его в чек из кармана куртки и спрятала поглубже. Всю вазу, как и этот дом, забирать уже было незачем.

Подхватила Пирожка под живот и усадила обратно в переноску. С комода забрала папку, вложила в неё бумаги нотариуса. Чемодан пришлось сносить по лестнице боком, прижимая переноску к бедру. В прихожей кремовый зонт перегородил проход; отставив его ботинком, открыла дверь.

Электричка уходила в двадцать два сорок. Дождь уже залил ступеньки. Стояла на трассе с чемоданом, с папкой, с переноской и голосовала. Дождь шёл по диагонали, забираясь за воротник. Пятая машина — старенькая «Нива» с яблоками в кузове — остановилась.

— Садись, барышня, — сказал дачник с усами, глянув на меня и на кота. — Куда?

— К электричке, пожалуйста, — попросила, прижимая переноску к груди. — Мне в Москву, а дальше хоть куда.

— Не бывает «куда угодно». — Он хмыкнул и тронул с места. — Бывает — куда надо. У меня дочка в Марфино работает, в усадьбе. Слыхала про такую? Флигель там сдаётся при мастерской, за копейки. Осенью никого туда не загонишь, а зря — клёны какие. Я уж старый и многого сделать не могу, но иногда вожу дочке яблоки — хочется ей хоть чем-то помочь.

Смотрела на мокрую черноту за стеклом, стараясь запомнить название усадьбы. Марфино, флигель, какие-то клёны. Там, по крайней мере, можно было переночевать с котом. Дачник продиктовал номер управляющей и помог сохранить его в телефоне, пока Пирожок возился в переноске у меня на коленях.

На вокзале он выгрузил чемодан под козырёк и сунул вслед пакет яблок. До платформы докатила чемодан, устроила переноску у сиденья. В вагоне же, едва поезд тронулся, пришлось отвернуться к стеклу: по лицу текло, капли падали на воротник. Восемь лет любила этого человека. Даже сегодня ехала домой с каталогом, чтобы порадовать его первой удачей аукциона. В пакете у ног перекатывались три яблока, и почему-то от их стука плакалось ещё сильнее.

Достала телефон и набрала Данилу, надеясь услышать хоть что-нибудь привычное. Вместо приветствия брат сорванным голосом выговорил:

— Евка. Алису забрали, с сердцем опять плохо. Мы в детской кардиологии, консультант из «Корвуса» приехал... Ева, ты слышишь?

Вытерла лицо рукавом, переспросила адрес. Данила произносил его по слогам, а за ним слышался чей-то кашель. Папку прижала к коленям так крепко, что угол врезался в бедро. Только бы доехать до Алисы.

— Я уже еду, Даня, — сказала, сверяя на телефоне маршрут от вокзала.

В больничном вестибюле Данила забрал переноску и чемодан. Пообещал отвезти кота домой, как только поговорит с врачом, и усадил меня у двери отделения. Сидела, сжимая папку и вдыхая запах антисептика из приоткрытой двери. В проёме появился врач в сером шарфе поверх белого халата. Наклонив голову над картой, он казался ещё шире в плечах. Пока что-то дописывал, успела приглядеться.

Поднялась со стула. Двадцать лет назад этот человек застал меня у разбитого микроскопа. Сейчас оставалось надеяться, что он помнит что-нибудь ещё.

Глава 2. Человек, который не извиняется

— Вам нельзя сюда. — Дежурная сестра вышла из-за поста и загородила дверь отделения. — Ночь. Посещение с десяти.

— Ей восемь лет, я её тётя, — объяснила, разыскивая в сумке паспорт. — Очень прошу, хоть на минуту.

— Девочка спит, и слава богу, — ответила сестра, возвращая мне паспорт. — После десяти сможете пройти. Сейчас разбудите и опять уйдёте, ей только тяжелее будет.

— Тогда хотя бы с врачом поговорить, — попросила, отойдя от прохода. — Отец девочки здесь, он согласен.

Данила подошёл от гардероба, оставил вещи у скамьи и назвал фамилию дочери. Сестра узнала его, вздохнула и потянулась к внутреннему телефону.

— Консультант Чёрный из «Корвуса», — сказала она, набирая номер. — Сейчас уточню, сможет ли выйти. Подождите у скамьи, пожалуйста.

— Глеб Андреевич? — переспросила, оглянувшись на брата.

Сестра положила трубку и открыла дверь. К нам уже шёл врач в сером шарфе, которого заметила за дверью.

— Данила, я сейчас к вам выйду, — сказал он, останавливаясь у поста. — Родственники смогут зайти после десяти.

— Дядя Глеб, я разбила ваш микроскоп, — выпалила, встав рядом с Данилой. — Мне двадцать лет стыдно.

Он перевёл взгляд с брата на меня и прищурился. В двенадцать лет хотелось спрятаться, когда он так смотрел; теперь пришлось выдержать.

— Сестрёнка Данилы, — произнёс он, отступив от двери. — Ева. Которая рыбу в коробках таскала... Ну здравствуйте, выросли, значит.

Он улыбнулся, и под расстёгнутой курткой впервые за ночь стало тепло.

— Случилось за это время, — ответила, пригладив мокрые волосы.

— Узнал бы раньше, будь вы посуше, — проворчал он и взглянул на Данилу. — Пойдёмте в ординаторскую. Сядем, поговорим про Алису. Только сначала снимите куртку, Ева, с вас капает.

В ординаторской Глеб придвинул нам стулья. Данила сел вплотную ко мне, коленом к колену.

— Порок у Алисы сложный, понадобится операция, — объяснил Глеб. — Сейчас её состояние контролируют. В отделении недостаёт оборудования. Переводом в другой центр тоже занимаются, но быстро найти место пока не удаётся.

— Даниле говорили про очередь на полгода, — напомнила, вцепившись в сиденье. — А пока ждать?

— Пока лечить и добиваться перевода, — ответил Глеб, раскрыв перед братом папку. — У Алисы есть лечащий врач, план помощи тоже есть. Оснащение отделения — другая работа, её мы делаем параллельно. На аппарат собираем давно, денег очень много требуется. Всё собранное уходит через фонд, можете посмотреть отчёт.

— Аукцион в Марфино как раз для этого, — сказала, доставая макет. — Я его готовлю. Мы обсуждали сбор для детской кардиологии, только сумма мне представлялась цифрой в письме. Теперь у неё лицо Алисы.

Глеб выпрямился и придвинул папку к свету.

— Марфино, — повторил он, прочитав название на обложке. — Я вхожу в попечительский совет усадьбы. Значит, это ваши эскизы нам присылали? Почему же вы молчали?

— До сегодняшнего вечера вела я, — ответила, потянув папку обратно. — Теперь на моё место очень рассчитывает другая женщина.

Данила наклонился ко мне, но пришлось покачать головой: здесь рассказывать о Марке было особенно гадко. Глеб задержал взгляд на папке и отодвинул документы Алисы.

— Я доложу о вас совету, — предложил он, доставая телефон. — Скажу, что знаю вас двадцать лет и отвечаю за вас как за...

— Не просите за меня, — перебила, накрыв ладонью обложку. — Я не нищая. Я сама.

Он убрал телефон и встал. Данила за спиной шумно выдохнул, но спор тоже отложил на потом.

— Тогда хотя бы поешьте. — Глеб открыл стоявший у чайника контейнер и положил передо мной половину бутерброда. — Вы совсем серая. Сначала еда, потом гордость.

— Это шантаж бутербродом, — возмутилась, разворачивая салфетку.

— Пока единственный, — подтвердил он, отодвинув от меня пустую кружку. — Данила, налейте сестре чаю. Хоть вы с ней договоритесь.

В сумке зазвонил телефон. Пока ехала в электричке, успела написать управляющей усадьбой насчёт флигеля. Теперь Роза Петровна перезванивала.

— Девочка, — устало сказала она, перебирая что-то шуршащее у трубки. — Совет у нас завтра... то есть уже сегодня, в десять. Я вам про флигель говорила... А теперь мне позвонили сегодня вечером. Спрашивали про вас. Рекомендовали, — она замолчала и глухо кашлянула, — другого координатора на аукцион. Власту Юрскую. Профессиональную, говорят, с опытом. И спрашивали, точно ли вы будете жить во флигеле... Складно так спрашивали, по бумажке.

Закрыла глаза, всё ещё держа бутерброд. Даже из спальни с любовницей он успел позвонить в усадьбу и закрыть мне выходы.

— Можно я приеду сейчас? — попросила, взглянув на брата. — Мне больше негде переночевать.

Данила попросил адрес, погрузил вещи в машину и усадил переноску на заднее сиденье. По дороге пришлось рассказать про Марка. Брат выслушал до конца, один раз съехал к обочине, чтобы выругаться, а потом крепко обнял меня через рычаг передач. Сам предложил переночевать у него. Но Алисе он сейчас был нужен в больнице, а мне требовалось место, где можно разложить каталог и подготовиться к совету.

В тёмной усадьбе только у ворот, возле хозяйственного флигеля, горел свет. Отпустив брата обратно к дочери, нажала кнопку звонка. Роза Петровна открыла дверь, позвякивая ключами на поясе. Оглядела мою мокрую куртку и пропустила в хозяйственную комнату, где ещё горела настольная лампа.

— Вы та самая Ланская, про которую звонили? — спросила, забирая у меня мокрую куртку. — Мне велели аттестацией вашей поинтересоваться.

Открыла папку на хозяйском столе, расправила загнувшийся лист. За спиной сопел в переноске кот; Данила перед отъездом помог занести вещи.

Роза Петровна листала долго, пока кот устраивался поудобнее. На развороте с усадебным клёном вернулась к предыдущей странице.

— Вот это белый зал, — сказала тихо, придвинув лампу. — Я в нём сорок лет служу. А вы его увидели. — Она подняла глаза и прищурилась. — Ваш отец — Леонид Ланский? Который лекции читал, про усадьбы, про модерн? Я на них в молодости бывала, нас от конторы посылали, а я потом ещё раз приходила, уже для себя. Голос-то его до сих пор помню. Жаль, рано кончились лекции.

— Да, папа читал эти лекции, — ответила, проведя по сгибу страницы. — Ему очень нравилось сюда приезжать.

Помолчав, хозяйка сняла с крючка связку ключей и пошла со мной осматривать флигель — сама, с фонариком, ткнула в печку, в колонку, в северное окно: «Дует, но зато клёны в упор». Потом положила на стол лист договора.

— За флигель возьмём по минимуму, — решила она, расправляя договор. — По старой памяти. Кот пусть живёт. Только пункт прочитайте, его после сегодняшнего звонка юрист прислал. Тут про расторжение при компрометации арендатора. Подпишете?

Прочла пункт ещё раз и прижала угол листа ключом.

— А что они назовут компрометацией? — спросила, разыскав следующее упоминание этого слова.

— Это ещё обосновать надо. — Роза Петровна поморщилась и придвинула лист ближе к лампе. — Сплетнями меня за сорок лет закалили. Но требование расторгнуть договор могут прислать, я обязана вам сказать. Юрист этот пункт очень любит.

— Подпишу, — решила, вписав фамилию. — Будем аукцион делать, Роза Петровна. Ради этого и подписываю.

В четвёртом часу ночи разложила каталог на столе во флигеле. Пирожок успел вылезти из переноски и ободрать этикетку закрытого тюбика клея. Пришлось отобрать тюбик и вымести обрывки под его укоризненным взглядом. Смех застревал в пересохшем горле, но сдержать его оказалось совершенно невозможно. На середине очередного смешка в дверь постучали.

На пороге, под дождём, в своём сером шарфе, стоял Глеб с термосом.

— Данила дал адрес, — объяснил Глеб, поднимая термос. — Утром я всё равно на совет. Дайте взглянуть, что вы понесёте этим людям.

Отступила в сторону, пропуская гостя. Кот немедленно пошёл знакомиться с мокрыми ботинками.

Он сел за стол, придвинул рукопись и прочёл первый разворот. Соседний стул скрипнул, когда опустилась рядом. Собственный текст теперь хотелось забрать и спрятать в чемодан.

— Ну, говорите уже, — попросила, поправив загнувшуюся страницу. — Композиция хромает? Или слишком много объяснений?

— Ланская, я в живописи уверен только насчёт Репина, — признался он, переворачивая лист. — Зато текст читать умею. Вот смотрите: «возможно», «позволим себе предположить». Через строчку просите разрешения сказать то, в чём уверены. Зачем?

— Чтобы самоуверенной дурой не выглядеть, — ответила, вытащив карандаш из папки.

— А звучит испуганно, — заметил он, возвращаясь к предыдущему развороту. — Роза Петровна согласовала с вами эти залы, вы знаете каждый лот. Пишите то, что знаете. Кто вас убедил, что за каждую фразу надо извиняться?

— Муж, например, — ответила, зачеркнув первое «возможно». — Вы и сами в коридоре сказали: «Родственники после десяти».

— Там у меня работа, здесь у вас, — возразил он, придвинув термос. — Пейте чабрец и правьте. А с этим «возможно» разберитесь сами: оно про сомнения в картине или про страх перед Марком?

До рассвета успели пройти весь макет. Спорили над каждой оговоркой: в атрибуции они нужны, в приглашении на благотворительный вечер выглядят странно. Глеб соглашался, отступал, иногда упрямо возвращал лист. На двадцатой странице уже смеялась, пока он подыскивал слова, чтобы разнести очередное «осмелимся предложить».

Уходя, в сером рассвете, он обернулся на пороге:

— Совет сегодня в десять, — напомнил он, застёгивая куртку. — Там будет человек, которому вы не понравитесь заранее. Не показывайте ему, что вам страшно.

— Это вы про Векшина или про себя? — уточнила, облокотившись о косяк.

— Про Векшина, — подтвердил он, подбирая зонт с крыльца. — Держите цифры наготове. Ему уже есть кого предложить вместо вас.

Закрыла дверь и отпила остывшего чая из крышки термоса. Чабрец пах даже сильнее после дождя. До совета оставалось несколько часов. На первом развороте красным карандашом Глеб обвёл строчку, которую собиралась защищать перед Властой: «Автор проекта — Ева Ланская».

Глава 3. Совет под клёнами

— ...и таким образом, каталог «Осенний бал в Марфино» готов к печати на семьдесят процентов. — Власта разложила распечатки и повернулась к сидевшим за столом. — Наша команда закончила основную работу.

— Простите. — Остановилась в дверях и перехватила папку поудобнее. — А кто — «наша команда»?

Совет собрался в бывшей библиотеке усадьбы. Прямо под портретом незнакомой барышни Власта раздавала мои эскизы. Перевёрстанные, с другой сеткой, зато схема развески белого зала осталась прежней. Даже просвет между двумя крупными работами, который пришлось вымерять на месте, сохранился.

— Ева! — прожурчала она, потянув ко мне свободный стул. — Ты всё-таки пришла. Дорогая, ты же на больничном, так сказать... статусном. Мы с Марком решили тебя не грузить.

Роза Петровна отодвинула для меня стул рядом с пожилой краеведкой. Всего за столом сидело с десяток человек. Председатель Векшин поправлял цепочку часов на жилете; Глеб, в тёмном костюме, ждал у противоположного конца стола. Здесь он держался заметно скованнее, чем в больнице.

Выложила рукопись на стол. На обложке с ночи осталось грязное пятно; пришлось отвернуть клапан, прежде чем открыть первый разворот.

— Вот оригинал с моими пометками. — Раскрыла папку и подвинула её председателю. — У госпожи Юрской перевёрстка тех же страниц. Я хочу узнать, откуда у неё файл.

— У меня всё подписано, — возразила Власта, прижав папку к груди. — А у вас что? Слова? К тому же публика должна знать, кто ведёт аукцион. У вас статус в гильдии приостановлен — в положении об аукционе есть условие об аттестации координатора.

С приостановленным статусом меня могли сейчас отправить за дверь. Вчера Власта только дразнила этим словом, теперь Векшин достал из своей папки распечатку уведомления гильдии. На соседнем стуле краеведка перестала листать каталог.

— Подождите, — попросила, потянувшись к уведомлению. — По какой жалобе? Что именно мне вменяют? Мне нужны копии, я должна ответить.

— Ну зачем так, Ева. — Власта наклонилась через стол и накрыла свою папку каталогом. — Здесь люди делом заняты.

— Моим делом тоже, — ответила, удержав лист у себя. — Здесь моя фамилия. Я проходила аттестацию и защищала свои заключения. По этой жалобе тоже дам ответ, когда получу материалы.

— Авторство макета требует свидетеля. — Векшин постучал карандашом и оглядел стол. — Есть свидетель?

— Есть. — Глеб встал и развернул к председателю страницу с красными пометками. — Я был в этом доме — во флигеле — этой ночью, с четырёх утра. Ланская работала над этой рукописью при мне. Красные пометки на полях мои. Ева при мне правила свой текст, объясняла каждое решение. Об атрибуции картин судить вам, но работающая рукопись у Ланской есть, и я её видел. Или вы считаете, что кардиохирург по ночам сочиняет чужие каталоги?

Кто-то за столом хмыкнул. Краеведка потянула к себе мой макет и стала сопоставлять его с распечаткой Власты. Векшин раздражённо провёл карандашом по полям уведомления.

— Хорошо. — Векшин снова взял уведомление и отметил в нём строку. — Но статус, Ланская. Формально координатором вас утвердить нельзя до выяснения.

— Тогда давайте выяснять, — с азартом подхватила Власта, протягивая распечатки. — Независимая экспертиза эскизов. Почерк, слои правок. Я согласна хоть на графологию.

— Давайте, — согласилась, переложив эскизы перед собой. — С одним условием: эксперт — не из вашего списка.

И тут молоденький секретарь совета, разбиравший распечатки Власты, поднял один лист:

— А вот это... это в пакет вложено. Кому читать?

В распечатке письма с моего адреса говорилось о передаче материалов Юрской. Дата стояла августовская. Перечитала дважды: обороты действительно мои, вплоть до дурацкого «осмелюсь предложить». Только согласия передать Юрской работу от меня никто не получал. В августе каталог по-прежнему готовила я.

— Я такого письма не отправляла, — произнесла, положив лист перед секретарём. — Приобщите, пожалуйста, к протоколу. И запросите у госпожи Юрской электронный оригинал с пересылками. По распечатке мы происхождение письма едва ли установим.

— Паранойя у тебя, — выдохнула Власта, отодвигаясь от листа.

— Прошу занести мой запрос в протокол, — повторила, дождавшись взгляда секретаря.

Секретарь вопросительно посмотрел на Векшина. Тот отмахнулся и перешёл к следующему пункту. Мою копию секретарь положил к протоколу.

Едва села, сменила пароль почты через телефон и завершила доступ с других устройств. Теперь предстояло разобраться ещё и с тем, что успели разослать с моего адреса.

Векшин вернул мне уведомление и придвинул смету. Дальше он говорил о сомнительных сборах, затратах и скандале, который усадьбе совсем ни к чему. Встала, чтобы всем было видно развёрнутый каталог, и нашла страницу с планом лотов.

— Постойте. — Векшин наклонился к смете и ткнул карандашом в итог. — Каталог вы напечатаете. А аппарат на что покупать? Нужны лоты, которые хоть кто-нибудь захочет.

— В первую очередь частные коллекции, — ответила, развернув к нему список предварительных договорённостей. — Вот владельцы, с которыми я работала. Часть готова отдать работы в пользу отделения, часть обсуждает условия. К каждому лоту подготовим документы, а переводы и расходы фонд отразит в отчёте. Вам можно будет их проверить.

— А если не соберёте? — уточнил Векшин, отложив карандаш.

— Тогда придётся искать недостающую сумму, — ответила, выпрямившись. — Обещать результат до первых соглашений слишком легко. Дайте мне эти соглашения получить. С контактами и каталогом я пришла, завтра готова ехать к владельцам.

Краеведка сняла очки и задержала меня на странице с историей белого зала. Узнала цитату из усадебной переписки, попросила сохранить её в окончательном макете. Роза Петровна вернула разговор к лотам: кто займётся приёмом, где их будут хранить. Вместе сверили список помещений, и она предложила вынести назначение на голосование.

Меня утвердили ассистентом, а координатором назначили Розу Петровну «на переходный период», до снятия вопросов со статусом. Роза забрала документы на подпись, а мне подвинула список владельцев. Завтра предстояло звонить и договариваться самой. Эту работу у меня всё-таки оставили.

Власта вышла из зала, хлопнув дверью. В коридоре она догнала меня, взяла под локоть и зашептала быстро, зло:

— Ты не понимаешь, с кем играешь. Он тебя держит. Счёт, бюро, круг общения — всё он замкнул, ты без него никто, у тебя даже крыши нет. Подыграй мне — место в каталоге, пара строчек — и я поговорю с ним по-хорошему. Думаешь, я просто так сейчас место в каталоге прошу? Мне тоже за него держаться приходится. Только у меня есть кому звонить, а тебе кто поможет? Одно моё слово — и тебя выключат совсем.

— У меня есть работа, — сказала я, высвобождая локоть.

Власта достала телефон, поглядела на экран и резко убрала его. До совета она улыбалась каждому, теперь даже со мной заговорила о том, как ей самой нужен Марк. Возможно, после сегодняшнего отказа объясняться с ним она боялась сильнее меня.

Вернулась в зал за папкой. Протокол ещё лежал на столе, Векшин собирал бумаги, а Глеб стоял у окна.

— Подпишите протокол, Глеб Андреевич. — Векшин пододвинул лист, чуть понизив голос, но так, что слышно было всем. — И вы меня поймите правильно. Штерны — наши главные доноры, вы знаете. Уже спрашивали про ваши... благотворительные увлечения. Семейные драмы. Люди такого уровня не любят шумных историй. Поставьте себя на их место: они уйдут из «Корвуса». Отделение останется без взносов. И денег на аппарат не будет. Вы ведь за аппарат всё это...

Глеб задержал на нём взгляд, потом взял ручку и подтянул протокол к себе.

— Если у Штернов будут вопросы, я поеду к ним разговаривать сам, — сказал Глеб, прочитав протокол. — А здесь решается, кто будет работать над аукционом. За это решение я отвечаю.

Он поставил подпись и вернул документ секретарю. О взносах Штернов Глеб знал куда больше моего. Однако даже теперь, после предупреждения Векшина, фамилию Ланской в протоколе поддержал.

Хотелось подойти, поблагодарить его, но пока он собирал вещи, удалось только сжать папку покрепче.

В парке подняла лицо к клёнам. Солнце ударило в мокрые листья, пришлось зажмуриться. Набрала воздуха и заорала «ДА!» так громко, что с ближайшей ветки разом сорвались вороны. Впервые за сутки хотелось, чтобы все слышали.

Вечером ужинали с Данилой в больничном кафе. С гречкой и компотом вспоминали, как Глеб защищал разбитый микроскоп от нашей компании. Смеялись осторожно, поглядывая на дверь: брат всё ещё ждал вызова к Алисе.

— Пирожок-то освоился? — спросил Данила, придвигая мне хлеб. — Вчера орал в машине, точно это я ему жизнь испортил. Очень обидчивый пассажир.

— Уже хозяйничает, — ответила, впервые вспомнив о нём с улыбкой. — Клей отобрал, стул занял. Боюсь, меня к утру выселит.

Пока Данила ходил за чаем, набрала первого владельца из списка. Гольдин ответил сразу и перебил, едва услышав про аукцион.

— Ева Леонидовна, ваш муж меня уже предупредил, — произнёс он, пошуршав чем-то у трубки. — С лотом давайте пока повременим.

Завтрашний адрес уже был записан на обложке каталога. Вместо того чтобы зачеркнуть, обвела его ещё раз.