Kitabı oxu: «Зов крови. Пробуждение»

Зов крови

Книга 1

Глава 1. Чужая

Я всегда знала, что не похожа на них.

Не внешне — тут как раз всё сходилось. Тёмные волосы, карие глаза, упрямая линия подбородка — я была вылитая мать. В детстве соседки говорили: «Ну вылитая Вера Петровна», и мама улыбалась, и я улыбалась, и всё было правильно. Только где-то глубоко, под кожей, жило другое знание. Тихим фоном. Как гул проводов в стене — его не слышишь, пока не приложишь ухо.

Мне было семь, когда я впервые поняла это. Мама мыла посуду, я стояла рядом с полотенцем, и вдруг — как вспышка: она не моя. Я не испугалась. Просто знала. Как знаешь, что небо синее. И я ничего не сказала. Стояла с полотенцем и думала: если я скажу — она заплачет. А я не хотела, чтобы она плакала.

Она всегда целовала меня в макушку перед сном. Даже когда я выросла, даже когда мне было двадцать пять и я приезжала на выходные. Целовала и говорила: «Спи, моя хорошая». И я думала: она целует меня так, будто боится, что я исчезну.

Пётр Ильич, мой отец, умер, когда мне было двадцать. Инфаркт. Мама позвонила мне в институт, и я приехала, он лежал в больнице, уже не дыша. Я держала его за руку и думала: он сейчас откроет глаза и скажет что-то важное. Что-то, что я должна знать. Но он не открыл.

Я никогда не спрашивала. Боялась, наверное, что если спрошу — разрушу что-то хрупкое. Или что мне ответят: «Мы не знаем». И придётся жить с этим «не знаем» дальше.

Сегодня гроза началась поздно. Милана уже спала, свернувшись калачиком в своей кровати с голубым одеялом — она у нас любит всё голубое, под цвет глаз. Александра сидела в наушниках на диване, уткнувшись в телефон. Максим мыл посуду. Обычный вечер. Семейный. Тёплый.

Я резала хлеб к чаю, когда в окне полыхнуло. Не просто молния — вспышка. Яркая, белая, беззвучная. И тут же — гром. Не раскат, а удар. Такой, что задребезжали стёкла.

— Ничего себе, — сказал Максим из кухни. — Прямо над домом.

Александра подняла голову:

— Мам, ты чего?

Я стояла с ножом в руке и смотрела в окно. Там, за стеклом, в темноте двора, что-то светилось. Маленький шар. Белый, с голубыми искрами по краям. Он висел в воздухе — ровно, спокойно, будто так и надо.

— Мира? — Максим вышел , вытирая руки полотенцем. — Ты чего застыла?

Я не ответила. Шар медленно плыл к окну. Я видела, как он приближается — и не могла отвести взгляд. В ушах появился шёпот. Не голос, не слова — просто шёпот. Тихий, зовущий. Как будто кто-то очень далёкий повторял моё имя.

— Мам! — Александра тоже встала. — Что это?

Максим шагнул ко мне, но я уже шла к окну. Сама не понимала, что делаю. Ноги двигались без меня. Рука потянулась к стеклу.

— Мира, стой! — голос Максима стал резким. — Это шаровая молния! Не подходи!

Я слышала его. Правда, слышала. Но шёпот в ушах был громче. Он звал. Он ждал. Я открыла створку — и шар влетел в комнату. Медленно, плавно, оставляя за собой светящийся след. Он остановился в метре от меня — и завис. Голубые искры внутри него пульсировали, как сердце.

— Мира, отойди! — Максим взял Александру за руку и отвел к двери. — Мира, не двигайся!

Я не двигалась. Я смотрела. Шар был красивый. Не опасный. Я это знала. Откуда? Не понимала. Но знала.

Шёпот стал громче. Уже не имя. Слова. Я не разбирала их, но чувствовала: они важные. Они про меня.

Я протянула руку.

— Нет! — Максим рванулся вперёд, но не успел.

Я коснулась шара.

Сначала — тепло. Приятное, как вода в ванне. Потом — свет. Он обволок меня всю, с головы до ног. Мягко, бережно. Как одеяло. Я закрыла глаза.

И вспомнила.

Не всё. Не сразу. Осколком. Женщина в короне — красивая, с тёмными волосами, как у меня. Она плачет и передаёт меня кому-то. Мужчина с суровым лицом — он стоит рядом, сжимает кулаки. Двое мальчиков — старше меня, они смотрят испуганно. Камень. Холодный, гладкий камень под ладонью. И голос — женский, тихий:

— Ты вернёшься, когда придёт время. Прости нас.

Я открыла глаза. Шар исчез. В комнате пахло озоном и чем-то ещё — тёплым, звериным. Как от большой кошки.

Максим стоял в дверях, бледный. Александра выглядывала из-за его плеча.

— Мам? — голос у неё дрожал. — Ты в порядке?

Я посмотрела на свои руки. Они не горели. Не дрожали. Они были… другими. Я чувствовала под кожей что-то. Тяжёлое. Тёплое. Живое.

— Мира, — Максим шагнул ко мне. — Что это было?

Я хотела ответить. Правда, хотела. Но слова не шли. Потому что я не знала, что сказать. «Я вспомнила, что я принцесса из другого мира»? «Я не человек»? «Я тебя люблю, но я тебя не помню»?

Я не помнила его. Вот что было самым страшным. В тот момент, когда шар коснулся меня, я вспомнила женщину в короне, мальчиков, камень. Но я не помнила, как познакомилась с Максимом. Как рожала Александру. Как смеялась над его шутками. Всё это было — но как будто не со мной. Как будто я смотрела чужой фильм.

— Всё хорошо, — сказала я. Голос звучал ровно. Слишком ровно. — Просто… шаровая молния. Редкое явление. Я в порядке.

Максим не поверил. Я видела по глазам. Но он не стал давить. Он просто подошёл и обнял меня. Крепко. Так, как обнимают, когда боятся потерять.

Я стояла в его руках и чувствовала себя чужой. В своём доме. В своей семье. В своей коже.

В ту ночь я не спала. Лежала рядом с Максимом, слушала его дыхание и смотрела в потолок. В голове крутились осколки: корона, камень, голос. И ещё — шёпот. Он не исчез. Он остался где-то на краю сознания. Тихий. Зовущий.

Я не знала, кто я. Но я знала: та, кем я была тридцать три года, — не настоящая. Настоящая — где-то там. В другом мире. С короной на голове и камнем под ладонью.

А здесь — только я. Мира. Жена. Мать. Чужая.

Я повернулась к Максиму. Он спал, и лицо у него было спокойное, родное. Я провела пальцем по его щеке — и ничего не почувствовала. Ни тепла. Ни нежности. Только холод под кожей.

Я встала. Тихо, чтобы не разбудить. Прошла по коридору, заглянула в комнату девочек. Милана спала, раскинув руки, и одеяло сползло на пол. Я поправила его. Поцеловала её в макушку — как мама целовала меня. Она не проснулась. Александра спала лицом к стене, наушники валялись на подушке. Я постояла в дверях. Посмотрела на них обеих. И подумала: они не мои. Не потому, что я их не люблю. А потому, что я не та, кто их родила. Та женщина — Мира — была другой. Я не знаю её.

Я вернулась в спальню. Села на край кровати. В темноте было тихо. Только шёпот — на краю сознания. Тихий. Зовущий.

Я не знала, куда идти. Не знала, как. Не знала, что найду. Но я знала одно: я не могу остаться. Не могу притворяться Мирой, когда я — не она.

Максим пошевелился во сне. Прошептал что-то. Моё имя. Или чужое.

Я подошла к окну. За стеклом — темнота, мокрый асфальт, фонарь. Обычный двор. Обычная жизнь. Чужая жизнь.

Глава 2. Огонь

Утро пришло серым и тихим. Дождь за окном не прекратился — он сменился мелкой моросью, которая висела в воздухе, не падая. Я стояла у плиты и смотрела на чайник. Вода ещё не закипела. Я ждала.

Максим уже ушёл на работу — поцеловал меня в щёку, сказал «до вечера», хлопнул дверью. Он вёл себя так, будто ночью ничего не случилось. Будто шаровая молния — это просто погода. Я была ему благодарна. Или нет. Я не понимала, что чувствую.

Милана сидела за столом и рисовала. Она рисовала всегда — с тех пор, как научилась держать карандаш. Её рисунки были странные: большие звери с длинными хвостами, дома без окон, небо зелёного цвета. Я никогда не спрашивала, что это. Боялась ответа.

— Мам, — сказала Милана, не поднимая головы. — А почему у львов грива только у мальчиков?

Я замерла. Чайник начал шуметь.

— У львов? — переспросила я. — Ты про кого?

— Про львов. — Она показала рисунок. На нём была львица — жёлтая, с длинным хвостом. Рядом — лев с гривой. И ещё кто-то. Маленький. — Это мама, это папа, это я.

Я смотрела на рисунок и чувствовала, как что-то шевелится под кожей. Тёплое. Живое. Как будто внутри меня проснулась кошка и потянулась.

— У львов грива у мальчиков, — сказала я ровно. — У девочек нет.

— А у меня будет? — спросила Милана.

— Нет, милая. У тебя не будет гривы.

Она кивнула и продолжила рисовать. А я отвернулась к плите.

Чайник закипел. Пар поднимался вверх — ровный, спокойный. Я протянула руку, чтобы снять его с огня. И в этот момент пламя под чайником вытянулось. Не резко — плавно, как язык. Оно коснулось моих пальцев — и не обожгло. Оно лизнуло их, как кошка лижет руку хозяина. Тёплое. Ласковое. Живое.

Я отдёрнула руку. Пламя вернулось на место. Маленькое, синее, обычное.

— Мам? — Александра стояла в дверях кухни. Она уже собралась в школу — рюкзак на плече, волосы собраны в хвост. — Ты чего?

— Ничего, — сказала я. — Чайник горячий.

Она не поверила. Я видела по глазам — она не поверила. Она смотрела на меня так, как смотрят, когда чувствуют: что-то не так, но не знают, что именно.

— Мам, — сказала она медленно. — Ты какая-то странная. Со вчерашнего вечера. Что случилось?

— Ничего, Саша.

— Ты называешь меня Сашей, только когда врёшь.

Я замерла. Она права. Я называла её Сашей только когда врала. Или когда боялась. Или когда не знала, что сказать.

— Я просто не выспалась, — сказала я. — Ночью была гроза. Ты же слышала.

— Слышала, — сказала Александра. — И видела. Ты стояла у окна, и этот шар… — Она замолчала. — Мам, что это было?

— Шаровая молния. Редкое явление.

— Я не про шар. Я про тебя. Ты была… — она подбирала слово, — …не ты. Как будто кто-то другой стоял в твоём теле.

Я смотрела на неё. Четырнадцать лет. Умная. Внимательная. Видит больше, чем должна. Видит то, чего я сама ещё не понимаю.

— Саша, — сказала я тихо. — Иди в школу. Мы поговорим вечером.

— Ты не ответила.

— Я знаю.

Она постояла ещё секунду. Потом вздохнула — тяжело, по-взрослому — и вышла. Хлопнула дверь. Я осталась на кухне.

Пламя под чайником горело ровно. Но я чувствовала: оно ждёт. Оно смотрит на меня. Оно хочет, чтобы я протянула руку снова.

Я не протянула. Я взяла чашку, налила чай и села за стол. Милана всё ещё рисовала. Она пододвинула ко мне новый листок.

— Мам, смотри. Это ты.

На рисунке была женщина. Длинные тёмные волосы. Карие глаза. И рядом — большая кошка. Жёлтая. С длинным хвостом. Львица.

— Почему я? — спросила я.

— Потому что ты похожа, — сказала Милана просто. — У тебя такие же глаза. И ты так же смотришь.

— Как смотрю?

— Как будто хочешь что-то съесть. Но не еду.

Я засмеялась. Или попыталась. Звук вышел странный — гортанный, низкий. Милана не заметила. Она уже рисовала что-то новое.

А я сидела и думала: что со мной происходит? Что это за сила? Почему огонь меня слушается? Почему дочь рисует львов? Почему я чувствую под кожей зверя?

И ещё — шёпот. Он не исчез. Он был тише, чем ночью, но всё ещё здесь. На краю сознания. Как гул проводов в стене.

Я допила чай. Помыла чашку. Собрала Милану в садик. Поцеловала её в макушку — как мама целовала меня. Она убежала к воспитательнице, махнула рукой. Я стояла у ворот и смотрела ей вслед.

А потом пошла домой. И всю дорогу чувствовала: пламя в моей груди не гаснет. Оно ждёт. Оно учится. Оно растёт.