Kitabı oxu: «Любовь миллиардеров»

Şrift:

Глава 1

Погода в столице умеет напоминать о себе в самый неподходящий момент — мокрым снегом, который не падает, а будто висит в воздухе и оседает мне на ресницах. Я стою у окна студии на третьем этаже бывшей фабрики и смотрю, как этот снег растворяется, не долетев до асфальта.

За спиной тихо гудят софтбоксы. Я только что отсняла семейную пару — он держал её за талию так бережно, будто боялся, что она исчезнет. Я поймала этот кадр, не задумываясь. Чужую нежность я ловлю безошибочно. Свою — давно разучилась.

Телефон на столе вибрирует. Незнакомый номер.

— Анна Сергеевна? — голос приятный, отрепетированно вежливый. — Меня зовут Дарья, я из агентства «Линия». У нас к вам предложение, и, честно говоря, довольно срочное.

— Слушаю.

— Крупный корпоративный проект. Серия мероприятий — запуск, презентации, отчётные события. Нужен один фотограф на весь цикл, два-три месяца работы. Заказчик видел ваше портфолио и хочет именно вас.

Я машинально тянусь за блокнотом.

— Какая компания?

— Это совместный проект двух фирм, детали в договоре. — Лёгкая пауза, заученная. — Но я сразу назову гонорар, чтобы вы понимали серьёзность.

Дарья называет сумму.

Я замираю. Ручка повисает над бумагой.

Это не просто хорошая сумма. Это та самая сумма. Цифра, которую я последние две недели складываю и пересобираю по ночам — из заказов, из заначки, из того, что можно занять и не сгореть со стыдом. И всё равно не хватает. А тут — почти всё. Одним контрактом.

Перед глазами встаёт лицо Веры. Сестра звонила вчера в полночь, и голос у неё был не человеческий — выпотрошенный.

Ее муж, с которым они были женаты несколько лет, снял со счета все деньги и пропал. На машине, которую Вера купила в кредит и ездил на ней только он, потому что у сестры не было прав.

И это тот Игорь, который улыбался на свадьбе так широко, что я тогда подумала: вот, хоть у сестры всё будет правильно. Который год назад уговорил Веру собирать деньги на ипотеку, а теперь оставил одну с долгом за машину, с просрочкой и маленькой дочкой на руках.

И вот теперь незнакомая Дарья называет цифру, которая закрывает эту дыру почти целиком.

— Анна Сергеевна? Вы здесь?

— Да. — Голос выходит ровным. Я умею держать голос ровным, даже когда внутри всё качается. — Когда нужно приступать?

— В этом и срочность. Первое мероприятие послезавтра вечером. Я понимаю, что мало времени, но…

— Я согласна.

Слово вылетает раньше, чем я успеваю подумать о расписании, о Тёме, о том, кто заберёт сына из сада, если съёмка затянется за полночь. Раньше, чем вспоминаю, что у меня нет нормального длиннофокусного объектива под такой уровень и придётся брать в рассрочку.

Раньше, чем я задаю единственный по-настоящему важный вопрос — что это за компании. Мне в этот момент все это неважно, потому что я думаю о деньгах, которые освободят сестру от кабалы кредитов и позволят продолжить жизнь дальше. Снова выйти на работу, нанять няню, как это было до того, как сбежал Игорь.

— Замечательно! — радуется Дарья. — Тогда я сейчас пришлю договор и техзадание. Подпишете через ассистента или сами?

— Через ассистента. У меня плотный график.

Это полуправда. Просто я не люблю читать договоры до того, как решу. А решение я уже приняла — в ту секунду, когда услышала сумму.

Я кладу трубку и какое-то время просто стою, прижимая телефон к груди. Снег за окном так и не долетает до земли.

— Аня, всё хорошо? — заглядывает моя помощница, Кристина. — Ты бледная.

— Контракт взяла. Большой. — Я улыбаюсь, и улыбка выходит настоящей, впервые за последнее время. — Кажется, я только что решила все проблемы моей сестры.

— Серьёзно? — Кристина сияет. — Те из-за мужа?

— Именно. — Я выдыхаю. — Закрою ей кредит, наймем няню, она вернется на работу, остальное как-нибудь дотянем. Я тебе перенаправлю контракт, подпиши его, я беру.

Вечером, укладывая Тёму, я наконец открываю договор на ноутбуке. Сын засыпает тяжело, держит меня за палец, и я сижу у кроватки, слушая его дыхание, параллельно просматривая договор. Три года назад я думала, что буду совсем одна. А получилось — не одна. Просто вдвоём, на двоих с маленьким человеком, у которого мой упрямый подбородок и чьи-то ещё, не мои, светлые брови.

Чьи — я запретила себе думать давным-давно.

Договор стандартный, на восьми страницах. Листаю по диагонали: объём работ, сроки, неустойка за срыв — внушительная, под стать гонорару. Реквизиты заказчика прячутся в самом конце, в графе «Стороны».

Совместный проект. Две компании. Логотипы — на отдельном брендбуке во вложении.

Я кликаю на вложение скорее по привычке, чем из интереса. Файл открывается медленно, картинка подгружается сверху вниз.

Сначала появляется название проекта.

Потом — первый логотип.

Потом — второй.

И два имени в строке учредителей под ними.

Я перестаю дышать.

Палец Тёмы дёргается во сне в моей ладони, но я этого уже не чувствую.

Глава 2

Кирилл Аршавин. Максим Дронов.

Два имени, набранные строгим деловым шрифтом, стоят друг напротив друга, разделённые тонкой чертой. Учредители. Партнёры. Совместный проект двух компаний, которые, оказывается, теперь принадлежат им.

Я смотрю на экран и жду, что буквы перестроятся. Что это другие Кирилл и Максим — мало ли в Москве людей с такими именами. Что подгрузится третья строчка, и всё окажется ошибкой.

Но строчек больше нет. Только эти двое.

Те самые мужчины. Из пяти дней, которые я три года прячу от себя самой на дне памяти, как прячут фотографию, которую больно смотреть и невозможно выбросить.

Я закрываю ноутбук. Слишком резко — Тёма ворочается, тянет к себе одеяло, и я замираю, пока его дыхание снова не выравнивается. В темноте детской только синий огонёк ночника и моё сердце, которое колотится так, что, кажется, его слышно во всей квартире.

Этого не может быть.

Я выхожу на кухню, наливаю воды, не пью. Открываю ноутбук снова — вдруг показалось. Не показалось. Кирилл Аршавин. Максим Дронов. Логотипы их фирм, аккуратные, дорогие. Название проекта, под которым следующие три месяца буду подписывать каждую отснятую папку.

Три месяца. Рядом с ними.

Я хватаю телефон, нахожу номер Дарьи в исходящих и почти набираю. Что я скажу? «Извините, я передумала»? Через два часа после того, как клялась, что согласна? А причина? «Я знаю ваших заказчиков»? Это не причина. Это начало вопросов, на которые я не отвечу никогда.

Палец зависает над зелёной кнопкой.

И тут я снова открываю договор — теперь читаю не по диагонали. Тот самый пункт, который проскользнул мимо глаз вечером, когда я думала только о Вере.

«В случае одностороннего отказа Исполнителя от исполнения обязательств после подписания Стороны Исполнитель выплачивает Заказчику неустойку в размере…»

Сумма неустойки — почти равна гонорару.

Я читаю её три раза. Потом ещё раз. Обычно я так не делаю. Не подписываю контракт, не прочитав условий. Обычно, черт возьми. Но сейчас у нас необычная ситуация, внезапная, я не предполагала, что такое может произойти.

В итоге, если я откажусь, я не просто не получу деньги. Я ещё и останусь должна. Столько же, сколько должна Вера. Я не вытащу сестр, а утоплю нас обеих.

Смех вырывается сам, тихий и злой. Конечно. Я ведь подписала не глядя. Точнее — подписала Кристина, как я и просила, потому что я слишком гордая и слишком занятая, чтобы читать восемь страниц.

Я могу позвонить ей прямо сейчас. Спросить, подписала она или нет.

Обычно она не отправляет контракты заказчикам раньше утра, значит, возможно, подписала, но не отправила.

Открываю чат с Кристиной. Начинаю печатать.

И останавливаюсь.

Перед глазами — лицо Веры. Её мертвый голос в трубке. Соня, которой полтора года, и которой всё равно, что папа оказался не человеком. Просрочка по кредиту, которая растёт каждый день. Менеджер банка с его угрозами.

А ещё — мои собственные счета. Аппаратура в рассрочку. Сад Тёмы. Аренда студии и множество других расходов, о которых успешные фотографы умалчивают. О расходах вообще все молчат.

Я могу спрятаться от Кирилла и Максима. Это легко. Достаточно одного сообщения Кристине.

Но тогда мне придётся посмотреть в глаза Вере и сказать, что я могла её спасти — и не стала. Потому что испугалась двух мужчин, которые три года назад были мне никем. Просто отпуском. Просто ошибкой, у которой теперь мой упрямый подбородок и чужие светлые брови.

Я стираю недописанное сообщение.

Они меня не узнают. С чего бы. Курортный роман — это для них наверняка одна из многих историй. Сменили причёску, контекст, страну — и забыли. Я буду фотографом. Тенью с камерой, которая ходит по краю зала и ловит чужие моменты. Меня никто не замечает на таких мероприятиях. В этом весь смысл моей профессии — быть невидимой.

Три месяца. Я отработаю, получу деньги, закрою Верин кредит и исчезну. Как умею. У меня же отлично получается исчезать.

Я закрываю ноутбук и иду спать. Не сплю. Лежу и считаю до утра все причины, по которым это плохая идея, и каждую перебиваю одной-единственной цифрой — суммой, которая спасает сестру.

К рассвету я почти верю, что справлюсь.

Утром пишу Кристине коротко: Отправляй договор по тому проекту. И найди мне в аренду телевик на послезавтра, нормальный, светосильный. Запиши на меня».

Она отвечает большим пальцем и сердечком.

Послезавтра наступает быстро.

Я приезжаю за полтора часа до начала — так всегда, чтобы успеть отстроить свет, обойти зал, понять, где встану. Площадка — лофт под крышей с панорамными окнами, за которыми горит вечерняя Москва. Дорого, со вкусом, без перебора. Я узнаю этот вкус и заставляю себя не думать, чей он.

Я работаю. Проверяю карты памяти, второй аккумулятор, протираю стекло. Руки делают привычное, и мне почти спокойно. Я тень. У меня камера вместо лица. Меня здесь нет.

Гости начинают съезжаться к семи. Я ловлю первые кадры — рукопожатия, бокалы, смех. Прячусь за объективом, как за щитом. Всё идёт хорошо.

А потом я слышу его голос.

Не знаю, как объясняю это себе три года спустя, но я узнаю его раньше, чем поворачиваюсь. Раньше, чем понимаю, что именно услышала. Просто что-то внутри обрывается и падает — туда же, на дно, к спрятанной фотографии.

Он стоит в десяти шагах от меня, у входа. В тёмном костюме, выше, чем я помню, или мне так кажется. Говорит с кем-то, улыбается своей улыбкой, от которой три года назад у меня подгибались колени на белой террасе над морем.

Кирилл.

А рядом, поворачиваясь ко мне вполоборота, со второго бокала шампанского в руке, —

Максим.

И в ту секунду, когда я думаю, что главное — не поднимать камеру слишком резко и не выдать себя, Максим скользит взглядом по залу.

И останавливается на мне.

Глава 3

Время растягивается.

Взгляд Максима держит меня, как булавка держит бабочку. Доля секунды — но я успеваю прожить в ней целую жизнь. Сейчас он узнает и всё рухнет.

Я опускаю камеру и делаю то единственное, что умею в такие моменты. Прячусь за работой.

— Простите, — говорю кому-то из гостей рядом, — можно вас снять у окна? Свет идеальный.

Голос чужой, но ровный. Я отступаю в сторону, поднимаю камеру — и щёлкаю, щёлкаю, прячась за затвором, как за частоколом.

А Максим… скользит взглядом дальше.

Просто скользит дальше. По залу, по гостям, по официанту с подносом. Его глаза задержались на мне ровно настолько, насколько задерживаются на любом незнакомом лице в толпе. Безлично. Вежливо. Пусто.

Он меня не узнал. Или я слишком хочу в это верить?

Я выдыхаю так осторожно, будто боюсь спугнуть собственное везение. Три года, другая причёска, другая страна, форма фотографа вместо лёгкого платья, которое я носила там, на острове. И главное — он не ждёт меня здесь. Никто не ждёт, что женщина с того курорта окажется тенью с камерой на их корпоративе. Контекст — лучшая маскировка. Я всегда это знала, я этим живу.

Я снова поднимаю камеру и снимаю их обоих. Кирилла — в тёмном костюме, выше, чем я помню, с улыбкой, от которой три года назад у меня подгибались колени. Максима — с его вечной ленивой грацией и бокалом в руке. Они стоят плечом к плечу, на фоне ночной Москвы, и я ловлю их в кадр спокойно, как ловила бы любых других учредителей.

Почти спокойно.

Руки у меня не дрожат только потому, что я приказала им не дрожать.

Я отрабатываю весь список: рукопожатия, разрезание ленты, речи, общие планы, портреты. Я подхожу к ним близко — на расстояние вытянутой руки, — и оба смотрят в объектив, и ни один не задерживает на мне взгляд дольше положенного. Я для них — функция. Девушка с камерой. Меня здесь нет.

И это именно то, чего я хотела. Так почему же где-то под рёбрами тянет — тоненько, обидно, по-детски глупо?

Я давлю это чувство, как окурок подошвой обуви.

Гости начинают редеть к одиннадцати. Я уже собираю аппаратуру в кофр, когда ко мне подходит женщина — та самая Дарья, я узнаю голос. Молодая, собранная, с планшетом.

— Анна Сергеевна, отличная работа. — Она улыбается. — Заказчики довольны. Настолько, что просили передать предложение.

Я застёгиваю кофр.

— Слушаю.

— Они хотят расширить контракт. — Дарья сверяется с планшетом. — Не просто серия мероприятий. Полное сопровождение проекта: внутренние съёмки, репортажи с переговоров, командировки, имиджевая часть для обеих компаний. Вы фактически становитесь штатным фотографом на эти три месяца. С соответствующим увеличением гонорара.

Она называет новую цифру.

И я снова замираю — как тогда, у окна студии, с ручкой над блокнотом.

Потому что новая сумма — это закрыть и мою рассрочку. И год вперёд за сад Тёмы. И ещё останется на подушку, которой у меня не было никогда.

— Командировки, — повторяю я. Это единственное слово, которое цепляется. — Какого формата?

— По-разному. Иногда день, иногда два-три. — Дарья листает. — Ближайшая — уже через неделю. Загородная резиденция, стратегическая сессия партнёров. Узкий круг. Вы и… они.

Узкий круг. Они. Я.

Загородный дом, где не спрячешься в толпе. Где нет ста гостей, за которыми можно раствориться. Где я буду рядом с ними часами, и любая случайность — оговорка, жест, мой собственный смех, который, мне когда-то говорили, ни с чьим не спутаешь, — может разрушить всё.

Это безумие. Я должна отказаться от расширения. У меня есть полное право — это новые условия, не те, что я подписывала.

Я открываю рот, чтобы сказать «нет».

— Я подумаю до завтра, — говорю вместо этого.

Дарья кивает, будто другого ответа и не ждала.

— Конечно. Только… — она чуть понижает голос, дружелюбно, по-женски, — на вашем месте я бы соглашалась. Такие предложения раз в жизни бывают. И знаете, что странно? — Она улыбается. — Обычно они никого надолго к себе не подпускают. А тут сразу — расширение. Будто им важно, чтобы снимали именно вы.

Я застываю с кофром в руке.

— Почему вы так решили?

— Так в заявке и написано. — Дарья поворачивает ко мне планшет. — Вот, графа «исполнитель». «Только Анна. Замена не рассматривается». Это их формулировка. Слово в слово.

Я смотрю на экран. На свою фамилию. На приписку рядом — короткую, личную, не из тех, что пишут про незнакомого подрядчика.

И впервые за вечер мне становится по-настоящему страшно.

Потому что человек, которого не узнали, — не вписывает в договор «только она».

Глава 4

Домой я возвращаюсь почти в час ночи.

Няня — Тамара Петровна, единственный человек в этом городе, которому я доверяю Тёму после восьми вечера, — дремлет на кухне с книгой на коленях. Я плачу ей за переработку, благодарю шёпотом, провожаю до двери. Потом долго стою в прихожей, не снимая пальто, с кофром, всё ещё висящим на плече, как будто я не дома, а на полпути куда-то.

«Только Анна. Замена не рассматривается».

Эта фраза идёт за мной от самого лофта. Сидит в голове ровной, ледяной занозой.

Я снимаю наконец пальто. Захожу к Тёме. Он спит на животе, подвернув под себя одну ногу, — так же, как спал кто-то другой на огромной кровати с белой кисеёй три года назад. Я отгоняю это сравнение. Я научилась отгонять его за секунду — рефлекс, как моргание.

Сажусь на пол у его кроватки. В темноте смотрю на его лицо. Мой подбородок. Не мои брови — светлые, вразлёт, будто кто-то провёл по ним лёгкой кистью. Я столько раз убеждала себя, что это случайность. Что брови бывают у кого угодно. Что генетика — лотерея.

Но сегодня, после этого «только Анна», убеждать себя стало почему-то труднее.

Я достаю телефон. Открываю чат «Сохранённые» — тот самый, в котором три года назад написала «Этого не было». Сообщение всё ещё там, первым в ленте, под ним — пароли, скрины билетов, бабушкин рецепт хачапури. Я смотрю на эти два слова так долго, что буквы начинают расплываться.

Этого не было.

Было. Вот оно — спит в полутора метрах от меня, дышит ровно, держит во сне край одеяла.

Я печатаю Кристине, хотя знаю, что она ответит только утром.

«Завтра поговорим про расширение контракта. Не отправляй пока согласие».

Ставлю телефон на зарядку. Ложусь. Не сплю — это уже становится привычкой, моя личная бессонница, в которой я перебираю варианты, как чётки.

Отказаться от расширения — законно. Это новые условия. Я в своём праве. Но останется основной контракт. Останутся три месяца мероприятий, на которых я и так буду рядом с ними. Просто реже. Просто в толпе.

А ещё останется неустойка, если я попробую соскочить совсем.

И останется «только Анна» — фраза, которую я не могу объяснить ничем безобидным.

Под утро я принимаю решение, которое сама от себя не ожидала. Я не буду прятаться вслепую. Я выясню, узнали они меня или нет. Сама. На своих условиях. Потому что жить три месяца в неизвестности, вздрагивая от каждого их взгляда, — хуже, чем знать правду.

И поехать на эту загородную сессию — лучший способ узнать. Один день. Узкий круг. Если они меня вспомнили — это станет ясно за пару часов. А если нет — я успокоюсь и доработаю свой контракт спокойно, как тень.

Почти убеждаю себя, что это разумно. Хотя где-то на самом дне знаю: разумного в этом нет ничего. Просто мне нужно увидеть их вблизи. Просто я устала бояться вслепую.

Утром звоню Кристине.

— Соглашаемся на расширение, — говорю я, наливая Тёме кашу одной рукой. — Я еду на эту загородную сессию.

— Точно? — Кристина зевает в трубку. — Ты вчера была какая-то… не своя.

— Устала просто. Контракт большой, ответственность. — Полуправда. Я опять прячусь в неё, как в нору. — Подтверди им и пришли мне детали по логистике. И, Крис… — я медлю, — узнай аккуратно, кто ещё будет на сессии. Сколько человек. Кто из руководства.

— Зачем тебе?

— Чтобы понимать свет и точки. Загородный дом — это всегда сюрпризы.

Она верит. Она всегда верит — потому что я никогда не даю ей повода не верить.

Тёма стучит ложкой по столу, требует внимания. Я отрываюсь от телефона, вытираю ему подбородок, целую в макушку. От него пахнет молоком и сном. Он смотрит на меня снизу вверх своими светлыми бровями, и я вдруг ловлю себя на дикой, запретной мысли: а если бы один из них увидел его — узнал бы себя?

Я гашу эту мысль так резко, что Тёма пугается выражения моего лица.

— Мам? Ты сердишься?

— Нет, заинька. — Я заставляю лицо стать мягким. — Мама просто думает о работе.

Неделя до сессии проходит в режиме, который я знаю наизусть: студия, заказы, сад, ужин, укладка, бессонница. Я снимаю две семьи и одни крестины. Ловлю чужую нежность безошибочно. Свою — всё так же не нахожу.

Дважды я открываю ящик стола. Тот самый, с засушенной бугенвиллией. Цветок почти рассыпался — три года не пощадили его, лепестки стали хрупкими, как пепел. Рядом — конверт с почтой, написанной мелким почерком Кирилла. «Если когда-нибудь…»

Я написала на неё. Тогда, к концу беременности, отчаявшись. «Беременна. Оставляю ребёнка». И всё.

Ответа не было.

Я смотрю на эту почту неделю спустя после того, как увидела их живыми, в десяти шагах от себя, и впервые задаю вопрос, который три года не позволяла себе задавать.

А письмо вообще дошло?

Может, почта была временной. Может, он сменил её. Может, оно упало в спам, в архив, в небытие — туда же, куда я сама отправила те пять дней. Я ведь так удобно решила, что мне не ответили из равнодушия. Так было проще злиться. Проще не ждать.

Но человек, который пишет в договоре «только Анна», — не равнодушный человек.

Я закрываю ящик. Снова два оборота ключа — глупого, бессмысленного, потому что в ящике нет ничего ценнее засохшего цветка и одной строчки.

И всё-таки запираю.

В день сессии за мной присылают машину. Чёрную, дорогую, с молчаливым водителем — точь-в-точь как тот «Мерседес», что вёз меня по серпантину три года назад. Совпадение бьёт под дых. Я сажусь на заднее сиденье, ставлю кофр рядом и смотрю в окно, как тогда смотрела на белёные оградки и кактусы. Только за стеклом теперь — голые подмосковные перелески, серое небо, мокрая дорога.

«First time на Санторини?» — спросил тот водитель.

«First time здесь?» — могла бы спросить я саму себя сейчас. Первый раз — добровольно идти туда, откуда три года бежала.

Резиденция оказывается большим домом из камня и стекла, спрятанным за высоким забором в лесу. Узкий круг — Дарья не соврала. На парковке всего несколько машин. Внутри — просторно, дорого, тихо. Тот самый вкус, который я узнала ещё на лофте и запретила себе называть по имени.

Меня встречает девушка-администратор, показывает, где можно оставить вещи, где будут проходить переговоры, где обед. Я киваю, отстраиваю в голове точки съёмки, проверяю свет. Руки делают привычное. Я тень. У меня камера вместо лица.

— Партнёры подойдут через полчаса, — говорит администратор. — Пока можете осмотреться.

Я осматриваюсь. Большая гостиная с панорамным окном на лес. Длинный стол для переговоров. Камин. И — я замечаю это не сразу — на стене у окна несколько фотографий в рамках. Корпоративные, постановочные: двое мужчин подписывают договор, пожимают руки, стоят на фоне какого-то стенда.

Я подхожу ближе. Это они. Кирилл и Максим. История их совместного дела в кадрах.

И на одной из фотографий — самой первой, судя по дате на табличке снизу, — они стоят вдвоём на фоне моря.

Синего до боли в глазах моря.

Белого городка, рассыпанного по чёрной скале.

Я узнаю этот ракурс. Я узнаю этот свет — медовый, плотный, тот самый, ради которого все летят туда. Я узнаю изгиб кальдеры на заднем плане.

Санторини.

Они вернулись туда. Вдвоём. И открыли своё дело — там же, где когда-то была я.

Я стою перед этой фотографией, не дыша, и не слышу за спиной шагов.

— Красивое место, правда? — говорит низкий, ровный голос у меня за плечом. — Мы там всё начали.

Я узнаю его раньше, чем поворачиваюсь.

Кирилл.

Глава 5

Я поворачиваюсь медленно — так медленно, как научилась после того Санторини. Когда внутри всё летит в пропасть, а снаружи лицо остаётся непроницаемым.

— Очень красивое, — говорю я. Голос ровный. Я приказала ему быть ровным. — Греция?

Это первый риск. Если он скажет «Санторини» и при этом посмотрит на меня иначе — я пойму. По глазам. По заминке. По тому, как мужчины себя выдают, сами того не замечая.

— Санторини. — Он стоит совсем близко. Выше, чем я помню, — или это я за три года стала меньше. — Снимали жильё на месяц, обсуждали идею. Думали — провалится. — Он усмехается, глядя не на меня, на фотографию. — А вышло вот это.

Он смотрит на снимок, не на меня.

Не на меня.

Я выдыхаю — внутрь, незаметно. Перевожу взгляд обратно на фото, чтобы дать себе секунду. Двое мужчин на фоне кальдеры. Загорелые, моложе на три года, счастливые той лёгкой, бездумной лёгкостью, которую я так хорошо помню. Я была частью этой лёгкости. Пять дней. А потом стала тем, что они даже не заметили, как потеряли.

— Хороший кадр, — говорю я профессионально. — Свет поймали удачно. Кто снимал?

— Местный какой-то. — Кирилл пожимает плечами. — За двадцать евро. — И вдруг поворачивается ко мне — впервые прямо, в лицо. — А вы, я слышал, ловите такой свет за гонорар с шестью нулями.

Это шутка. Лёгкая, дежурная, та самая, которой он, наверное, разбрасывается с каждым подрядчиком. Но он смотрит мне в глаза, и я смотрю в его — серые, с тем же прищуром, который три года назад казался мне самым тёплым взглядом на свете.

И ничего.

Ни узнавания. Ни тени. Ни заминки. Вежливый интерес заказчика к исполнителю. Я для него — функция с дорогим ценником.

Я должна радоваться. Это именно то, ради чего я сюда ехала. Доказательство. Чистое, окончательное: он меня не помнит. Я могу работать три месяца спокойно, тенью, и исчезнуть, как умею.

Так почему под рёбрами снова тянет — тоненько, обидно, по-детски?

— За свет берут отдельно, — отвечаю я и сама удивляюсь, что у меня получается улыбнуться. — Греческий обошёлся бы вам дешевле.

Он смеётся. Коротко, искренне. И в этом смехе — в самом его звуке — я узнаю те пять дней так остро, что приходится отвернуться к фотографии, делая вид, что разглядываю детали.

— Кирилл, — представляется он и протягивает руку. — Аршавин. Один из тех, кто вас нанял.

Я смотрю на его ладонь. Большую, с длинными пальцами. Я знаю эту ладонь. Я знаю, какая она тёплая. Я три года запрещала себе это знать.

— Анна, — говорю я и вкладываю свою руку в его.

Рукопожатие деловое. Крепкое. Короткое. Он отпускает мою руку, и я почти физически чувствую, как между нами захлопывается дверь — та, в которую он даже не заметил, что когда-то входил.

— Спасибо, что согласились на расширение, — говорит он. — Нам важно, чтобы был один человек на весь проект. Кто-то, кто видит нас обоих. Понимает… — он ищет слово, — динамику.

— Динамику, — повторяю я.

— Мы с Максом очень разные. — Он снова смотрит на фото, где они плечом к плечу. — Я долблю в одну точку. Он — рассеивает. Хороший фотограф это ловит. Чужие отношения видно через объектив лучше, чем изнутри.

«Чужую нежность я ловлю безошибочно, — думаю я. — Свою — давно разучилась».

— Постараюсь оправдать, — говорю вслух.

За спиной хлопает дверь. Лёгкие, чуть ленивые шаги — я узнаю их раньше, чем слышу голос. Тело помнит то, что разум запер на два оборота ключа.

— Кир, ты опять грузишь человека философией? — Максим входит в гостиную, на ходу закатывая рукава рубашки. — Не слушайте его. Он каждому новому подрядчику читает лекцию про «динамику». Это у него вместо знакомства.

Он останавливается напротив. Та же ленивая грация. Тот же бокал — нет, в этот раз чашка кофе. Те же светлые брови вразлёт.

Светлые брови вразлёт.

У меня перехватывает дыхание. Я смотрю на его лицо и вижу Тёму. Вижу макушку, в которую целую каждое утро. Вижу выражение, с которым сын стучит ложкой по столу. Я никогда не позволяла себе сравнивать в лоб. А теперь сравнение стоит передо мной, в двух шагах, и пьёт кофе.

Не Кирилл.

Максим.

Три года я запрещала себе думать — чьи. Три года повторяла «не мои, чужие, неважно». А они — вот. На лице человека, который смотрит на меня сейчас с тем же безличным, вежливым интересом, что и его партнёр.

— Очень приятно, — говорю я, и голос — впервые за вечер — едва заметно дрожит. Я выдаю эту дрожь за усталость. — Анна.

Максим прищуривается.

На долю секунды — на ту самую долю, что держала меня булавкой на лофте, — что-то мелькает в его лице. Не узнавание. Что-то меньше, тоньше. Зацепка. Эхо.

— Мы не встречались раньше? — медленно спрашивает он. — У меня странное ощущение.

И гостиная с панорамным окном на серый лес замирает вместе со мной.

Глава 6

Они оба смотрят на меня. Изучают внимательно.

И я делаю то единственное, что умею делать в минуты, когда земля уходит из-под ног, — прячусь за работой. Поднимаю камеру. Не к глазу, нет, — просто перехватываю её обеими руками, поправляю ремень, кручу кольцо фокусировки, которое не нуждается в том, чтобы его крутили. Жест мастера, который занят. Жест человека, которому некогда вспоминать прошлое, потому что у него есть свет, точки и заказ на шесть нулей.

— Вряд ли, — говорю я Максиму, и голос подчиняется, выравнивается. — У меня лицо обычное. Все говорят, что я на кого-то похожа.

Это правда. Мне это говорили сотни раз. И сейчас эта затёртая фраза работает как страховка — она снимает напряжение, делает меня одной из многих, размывает в толпе похожих лиц.

— Может быть. — Максим не отводит взгляда. Он не из тех, кого легко сбить. Я помню эту его черту — он цепляется за ощущение и тянет, пока не размотает. — Но я хорошо запоминаю людей. Лица — плохо, а вот… — он чуть качает чашкой, ищет слово, — манеру. У вас манера знакомая.

— Манера держать камеру? — Я улыбаюсь чуть насмешливо, переводя в шутку. — Боюсь, в этом я не оригинальна. Нас таких в городе сотни.

Кирилл усмехается, переводит взгляд с меня на партнёра.

— Макс у нас физиономист, — говорит он. — Видит человека насквозь за минуту. Это раздражает в спорах и помогает в переговорах.

— Вижу-вижу. — Максим наконец отрывает от меня взгляд — отпускает, как рыбу с крючка, но я знаю, что крючок остался во мне, под кожей. — Ладно. Значит, обычное лицо. Извините. Профдеформация.

— Ничего, — говорю я. — У меня тоже. Я смотрю на людей и сразу вижу, как их снимать.

— И как нас снимать? — спрашивает Кирилл. В голосе — лёгкий вызов, та же игра, что три года назад на террасе, когда он спросил: «А вы всегда прячетесь за объективом, Аня?»

Аня.

Он не сказал «Аня». Он сказал «нас». Но эхо того вопроса бьёт по мне так, что я едва удерживаю ровное дыхание.

— Вас — на контрасте, — отвечаю я, спасаясь в профессию, как в окоп. — Вы — резкий свет, жёсткие тени, графика. — Я киваю на Кирилла. — А вы — рассеянный, мягкий, тёплый. — Кивок Максиму. — Если поставить вас рядом в одном свете, кто-то из вас всегда будет проигрывать. Поэтому я буду снимать вас по-разному. И собирать вместе уже потом.

Они молчат. Переглядываются — тем коротким, без слов, разговором, который я помню. Так они переглядывались тогда, на лофте, при мне. Так они, наверное, переглядывались все эти три года, ведя дело, которое выросло из пяти беспечных дней на острове.

— А она хороша, — говорит Максим Кириллу, будто меня нет в комнате. И сразу — мне, с улыбкой: — Это был комплимент. Вы правда нас уже разложили.

— Это моя работа, — говорю я.

— Тогда не будем мешать работе. — Кирилл смотрит на часы. — Перерыв пять минут, потом продолжаем переговорную часть. Анна, кофе? Чай?

— Воды, если можно.

Он кивает, отходит к столу с напитками. А Максим остаётся. Ставит чашку на подоконник — рядом с той самой фотографией Санторини — и складывает руки на груди.

— Знаете, — говорит он негромко, чтобы слышала только я, — а ведь я редко ошибаюсь.

Сердце пропускает удар.

— В смысле? — Я делаю вид, что проверяю настройки.

— В смысле, что мы где-то пересекались. — Он смотрит на меня спокойно, без нажима, почти лениво. Но за этой ленью — внимание хищника. — Я не помню где. Пока. Но я вспомню. Я всегда вспоминаю. Это вопрос времени.

Я поднимаю на него глаза. И впервые за всё это время решаю не убегать в шутку, не размывать себя в толпе. Я выдерживаю его взгляд — прямо, открыто. Потому что иногда лучшая защита — не прятаться, а смотреть в упор.

— Вспомните — расскажете, — говорю я ровно. — Будет любопытно узнать, на кого я так похожа.

Он чуть улыбается. Уголком рта. Той самой улыбкой, которую я каждое утро вижу на лице трёхлетнего мальчика. Мне кажется, я схожу с ума.

— Расскажу, — обещает он. — Обязательно.

Кирилл возвращается со стаканом воды, протягивает мне. Максим берёт свою чашку с подоконника. И они отходят к столу для переговоров, на ходу обсуждая какие-то цифры, — двое мужчин, которые построили общее дело и понятия не имеют, что между ними, тенью, прошла женщина, оставившая у себя дома их живое продолжение.

А я стою у окна со стаканом воды в руке.

И смотрю на фотографию синего моря.

И впервые за три года ясно понимаю: я не успокоюсь. Я не доработаю этот контракт спокойно. Потому что Максим вспомнит. Может, через неделю, может, через месяц — но вспомнит. И тогда вопрос будет уже не «узнали ли они меня».

Вопрос будет — что они сделают, когда узнают про Тёму.

Я ставлю стакан на подоконник, поднимаю камеру и иду снимать переговоры.

Тень. С камерой вместо лица.

Пока ещё — тень.

Глава 7

Переговорная часть длится ещё два часа. Я снимаю их так, как обещала, — порознь и вместе, ловлю жесты, наклоны, момент, когда Кирилл сжимает челюсть в споре, а Максим наоборот откидывается на спинку и улыбается, размягчая воздух в комнате. Я работаю безупречно. И всё это время чувствую на себе взгляд Максима — короткий, периодический, как маяк, который проходит лучом раз в минуту.

Он не оставил эту мысль. Он её отложил. Это разные вещи.

К пяти вечера всё заканчивается. Гости расходятся, администратор уносит чашки, Дарья из агентства пишет мне в чат: «Машина будет через двадцать минут, спасибо за работу!» Я собираю технику — медленно, методично, чтобы руки были заняты, пока в голове стучит одно: уехать. Уехать отсюда и больше не подходить к ним ближе чем на расстояние объектива.

— Анна.

Голос Кирилла. Он стоит в дверях гостиной, уже в пальто, с ключами в руке.

— Я еду в город. — Он смотрит на часы, потом на меня. — Отпущу вашу машину, подвезу. По дороге обсудим график на ближайший месяц. Сэкономим друг другу время.

Внутри всё сжимается. Машина с молчаливым водителем — это безопасно. Это коробка, в которой я могу выдохнуть. А полчаса в одном салоне с Кириллом, наедине, на тёмной подмосковной трассе — это совсем другое.

— Спасибо, не стоит, — говорю я. — За мной уже выслали.

— Я уже написал Дарье. — Он чуть улыбается. — Не люблю, когда две машины едут в одну точку. Это нерационально.

Рационально. Его любимое слово. Я помню, как три года назад он точно так же «рационально» решил, что нам всем удобнее ужинать вместе. И как из этого «рационально» выросли пять дней, перевернувших мою жизнь.

Спорить — значит привлекать внимание. Значит выдать, что мне есть чего бояться. А я тень. Тень садится в машину, когда заказчик предлагает.

— Хорошо, — говорю я. — Спасибо.

Машина у него своя — не та чёрная, на которой меня привезли, а низкая, тихая, пахнущая кожей и чем-то едва уловимо знакомым. Его одеколоном. Я узнаю запах раньше, чем понимаю, что узнала, и это узнавание бьёт под рёбра острее, чем всё, что было сегодня. Запах — самая верная память. Запах не обманешь профессиональной маской.

Я сажусь, ставлю кофр в ноги, пристёгиваюсь. Он трогается плавно, выруливает с участка в лес. За окном гаснет серый день, фары выхватывают мокрые стволы.

Какое-то время мы едем молча. Потом он говорит:

— На самом деле график — это предлог.

Я медленно поворачиваю голову.

— Вот как.

— Макс редко цепляется к людям. — Кирилл смотрит на дорогу, руки спокойно лежат на руле. — А к вам прицепился. И знаете, я ему верю. У него на это чутьё. — Пауза. — Так что я тоже задам вопрос. Только честно.

Сердце колотится так, что, кажется, он слышит.

— Спрашивайте.

— Вы из Питера?

Я едва не выдыхаю вслух. Не то. Совсем не то.

— Нет. — Я качаю головой. — Я не из Питера.

— Хм. — Он хмурится. — А мне почему-то показалось. Просто работа такая, — продолжает он. — Привыкаешь раскладывать людей по полочкам. Иногда ошибаешься.

— Бывает, — говорю я. И отворачиваюсь к окну.

Он больше не возвращается к этому. Переключается на дело — даты, локации, бюджет на свет, сколько съёмочных дней в месяц. Я отвечаю чётко, по-деловому, и с каждым километром дышу всё свободнее. Он не дожимал. Он спросил — я ответила — он отступил. Так ведут себя люди, которым действительно показалось.

Я почти убеждаю себя в этом.

— Кофе будешь? — вдруг спрашивает он, сворачивая к заправке на въезде в город. — Тут варят неплохой. Мне ещё час за рулём.

— Можно, — соглашаюсь я. Я расслабилась. Это была ошибка.

Он выходит, я остаюсь в машине. И от нечего делать скольжу взглядом по салону — по приборной панели, по бардачку, по подстаканнику между сиденьями.

В подстаканнике лежит телефон. Экраном вверх. Он погас, но от сообщения загорается снова — на секунду, без блокировки почему.

И на экране — сообщение.

Я не хочу читать. Честно. Но взгляд цепляется сам, против воли, как объектив за нужный кадр.

«Ты ее узнал?».

Экран гаснет.

А я сижу очень прямо, очень тихо, и слушаю, как у меня в ушах нарастает гул.

Максим узнал меня. С первой секунды на лофте. И, уверена, Кирилл тоже узнал. Потому что все это — рукопожатие, «динамика», «вы из Питера», предложение подвезти, «график — это предлог», кофе на заправке, — всё это была не вежливость.

Это была охота.

Я смотрю сквозь лобовое стекло. Кирилл стоит у стойки, ждёт два стакана, что-то говорит баристе, улыбается. Спокойный. Расслабленный. Тот, кому «просто показалось».

Лучший актёр из тех, кого я знаю.

Что если они ищут не меня.

Что, если знают о Теме.

Дверь открывается. Кирилл садится за руль, протягивает мне горячий стакан. От него пахнет кофе и тем самым одеколоном.

— Осторожно, горячий, — говорит он мягко. И улыбается мне — тепло, по-настоящему, той самой улыбкой с террасы.

— Спасибо, — говорю я.

И беру стакан рукой, которая, я очень надеюсь, не дрожит.

Глава 8

Кофе оказывается действительно хорошим. Я делаю маленький глоток и держу стакан обеими руками — он тёплый, и мне нужно это тепло, чтобы пальцы перестали быть ледяными.

«Ты её узнал?»

Три слова крутятся в голове, как заевшая плёнка. Я раскладываю их так и эдак. Может, это не обо мне. Может, у него десяток дел, десяток людей, десяток сообщений в день. Может, Максим спрашивает про какого-то клиента, партнёра, кого угодно.

Но я не верю в это ни секунды. Я слишком хорошо знаю цену совпадениям.

— Ты притихла, — говорит Кирилл, выезжая обратно на трассу. — Устала?

— Длинный день, — отвечаю я. — Свет, люди, переговоры. Я больше привыкла к тихой работе.

— Это заметно. — Он переключает передачу, машина мягко набирает скорость. — Ты весь день была будто в стороне. Даже когда снимала вплотную. Странное умение — быть в комнате и одновременно где-то ещё.

— Профессия такая, — говорю я.

— Удобная профессия.

— Чем удобная?

— Можно всю жизнь смотреть на других и не показывать себя. — Он говорит это без нажима, глядя на дорогу. — Я таких людей уважаю. Сам так не умею. Мне приходится говорить, убеждать, лезть на первый план. А вот Макс — он умеет молчать и смотреть. Вы с ним в этом похожи.

Я слежу за тем, чтобы лицо оставалось спокойным.

— Поэтому он ко мне и прицепился, наверное, — говорю я. — Узнал родственную породу.

— Может быть. — Кирилл улыбается. — Он, кстати, редко с кем так разговаривает. Обычно отмалчивается. А с тобой — целый монолог про физиономистику выдал. Это у него высшая форма интереса.

Мне не нравится эта форма интереса. Я мысленно делаю себе пометку, что Макс — опасный. Что с ним мне нужно видеться как можно меньше, потому что Кирилл он… другой. Спокойный, не лезет куда не надо, не пробивает комфортную зону.

Мы какое-то время едем молча. За окном тянется тёмная трасса, мокрый асфальт отражает фары встречных. Я допиваю кофе, ставлю пустой стакан в подстаканник — рядом с его телефоном, который снова погас и лежит как ни в чём не бывало.

— Расскажите про субботу, — говорю я, переводя всё в работу. — Что снимаем.

— Макс дома. — Он перестраивается в правый ряд. — Хочется живого. Не постановки. Как он работает, как живёт, какой он без галстука. Парадные портреты у нас уже есть, они мёртвые. Нужен человек.

— Один Максим? Или вы тоже будете?

— Я заеду. — Он бросает на меня короткий взгляд. — Ненадолго. У вас не будет проблем со мной как с моделью?

— У меня ни с кем не бывает проблем как с моделью, — отвечаю я. — Я просто говорю, куда встать.

— Командуешь, значит. — В его голосе — улыбка.

— За камерой я командую, — говорю я. — Это единственное место, где я командую.

— Запомню, — говорит Кирилл.

Город уже обнимает нас фонарями, светом витрин, потоком машин. До метро минут десять.

— Куда тебя везти? — спрашивает он наконец.

— К метро. «Аэропорт». Дальше я сама.

— Могу до дома.

— К метро, — повторяю я мягко, но твёрдо. — Мне ещё в магазин по дороге.

Он не настаивает. Кивает, сворачивает. И в этой лёгкости, с которой он принимает мой отказ, нет ни обиды, ни любопытства. Он спокойно едет, куда попросила, не настаивает. Вот это я имела в виду, когда говорила, что он не лезет туда, куда не нужно. Максим другой.

Машина останавливается у метро. Я отстёгиваюсь, беру кофр.

— Спасибо. За кофе и что подвезли.

— Аня.

Я уже взялась за ручку двери. Поворачиваюсь.

— Хорошо, что нам достались именно вы, — говорит он просто. — С камерой. На весь проект.

— Посмотрим, что вы скажете, когда увидите снимки, — отвечаю я и выхожу.

Дверь закрывается. Машина трогается, вливается в поток, и красные фонари растворяются среди сотни других.

А я стою у входа в метро с кофром на плече и понимаю, что мне совсем не туда. Что мне домой — в другую сторону, на другой автобус, к окну на четвёртом этаже, где горит свет.

Но я жду. Пока его машина точно скроется.

И только потом иду к остановке.

Автобус приходит почти сразу. Я сажусь у окна, ставлю кофр на колени и наконец-то позволяю себе осесть, опустить плечи, выдохнуть по-настоящему. Город плывёт мимо — мокрый, размытый, в жёлтых пятнах фонарей. Я закрываю глаза.

Всё закончилось. На сегодня закончилось. Я доехала, я не выдала себя, я не назвала адрес. В субботу — одна съёмка, потом ещё несколько, и контракт можно будет передать. Сошлюсь на загруженность, найду им другого фотографа из агентства, исчезну так же тихо, как появилась. Тень уходит, когда становится опасно.

Я почти успокаиваюсь.

Достаю телефон — написать Тамаре Петровне, что подъезжаю. Экран загорается, и я вижу пропущенные. Три. Все — с одного номера, незнакомого. И одно сообщение в мессенджере, от аккаунта без аватарки, без имени, просто цифры.

Я открываю.

Фотография.

Детская площадка во дворе моего дома. Та самая, жёлто-зелёная, с горкой в виде кораблика. Снято сегодня, при дневном свете — на лужах ещё блестит утренний дождь.

На горке — мальчик в синей курточке. Светлые брови вразлёт. Смеётся, запрокинув голову, и тянет руки к Тамаре Петровне.

Мой Тёма.

Фотография без подписи, просто прислана с незнакомого аккаунта.

По спине сползает липкий холодный пот. Не знаю, к чему эта фотография. Это они? Или кто-то другой? Звоню сестре. Она в истерике, потому что получила точно такую же фотографию с ее ребенком.

Выдыхаю. Господи, я правда выдыхаю?

Это не они, а кто-то другой, но еще неясно, какое зло хуже.

Глава 9

Автобус трясёт на остановке, кто-то входит, кто-то выходит, а я сижу с телефоном в руках и не могу пошевелиться. На экране — две фотографии. Мой Тёма на горке-кораблике. И через секунду пришедшая от Веры, которую она мне переслала дрожащими пальцами, — её Соня в коляске у подъезда. Оба ребёнка сняты сегодня. Оба — без нашего ведома. Оба — крупным планом, так, чтобы было ясно: я был близко. Я мог подойти.

— Аня, что мне делать? — голос Веры в трубке срывается. — Кто это? Это Игорь? Это его люди? Аня, я боюсь выходить из дома!

— Тихо. — Я слышу свой голос будто со стороны — он ровный, чужой, тот самый, которым я держусь, когда внутри всё рушится. — Вера, слушай меня. Соня с тобой?

— Со мной, спит, я её из коляски сразу занесла…

— Дверь заперта?

— Да.

— Никому не открывай. Я приеду, как только смогу. И давай не паниковать раньше времени. Может, это…

Я обрываю себя. «Может, это» — что? Шутка? Случайность? Две фотографии двух наших детей не бывают случайностью.

Я выхожу на своей остановке, почти бегу через двор, не глядя на ту самую горку-кораблик, мокрую и пустую под фонарём. Влетаю в подъезд, поднимаюсь на четвёртый, дрожащими руками поворачиваю ключ.

Тамара Петровна встречает меня в прихожей — спокойная, с вязанием в руках, и от одного её спокойствия мне становится чуть легче дышать.

— Тёма спит, — говорит она шёпотом и осекается, разглядев моё лицо. — Анечка, на тебе лица нет. Что стряслось?

— Тамара Петровна, — я хватаю её за руку, — сегодня на площадке кто-нибудь подходил? К Тёме? Незнакомый? Фотографировал?

Она хмурится, припоминая.

— Народу было… да как обычно. Мамочки, бабушки. — Она замолкает. — Хотя… был один. Мужчина. Молодой, в тёмной куртке. Стоял у скамейки, в телефоне. Я ещё подумала — папаша чей-то, ждёт. А он постоял и ушёл. Тёму не трогал, нет, я бы не подпустила.

— Как он выглядел?

— Да обычно. Среднего роста. Кепка. Лица толком и не видела. — Она встревоженно смотрит на меня. — Аня, да что случилось-то?

Я не отвечаю. Иду в детскую. Тёма спит на животе, подвернув ногу, держит край одеяла. Я опускаюсь на пол у кроватки и впервые за весь этот безумный день позволяю рукам дрожать по-настоящему.

Кто-то стоял в трёх метрах от моего сына. Снимал его. А потом прислал мне это фото — без слов, угроз или требований. Просто чтобы я знала: я вижу твоего ребёнка.

Я достаю телефон, открываю незнакомый номер. Набираю — длинные гудки, гудки, потом механический голос про то, что я могу оставить сообщение.

Пишу в мессенджер, под фотографией:

«Кто вы? Что вам нужно?»

Две галочки. Прочитано — мгновенно. Будто ждали.

Печатает.

Я смотрю на эти три точки, и сердце колотится в горле. Точки появляются, исчезают, появляются снова. Кто-то на той стороне выбирает слова. Наконец приходит сообщение:

«Игорь должен мне деньги. Большие. Он спрятался, но семья на виду. Передай Вере: или она возвращает долг, или я перестану просто фотографировать».

Я перечитываю дважды. Кровь отливает от лица.

Это не Кирилл. Не Максим. Это вообще не про Санторини, не про прошлое, не про Тёму-как-их-сына. Это про Игоря. Про того улыбчивого мерзавца, который снял со счёта всё, бросил Веру с кредитом и сбежал — но, оказывается, сбежал не только от неё. Он задолжал кому-то ещё. Кому-то, кто теперь пришёл за деньгами через нас. Через детей.

«Мы ничего не должны. Игорь нас тоже бросил. Мы не знаем, где он», — печатаю я, и пальцы скользят по экрану.

Ответ приходит почти сразу:

«Меня не интересует, кто кого бросил. Кровь одна. Срок — неделя. Сумму скажу позже. И не вздумай в полицию — я слежу за обоими подъездами».

Сообщение удаляется у меня на глазах. И предыдущее. И фотография. Чат пустеет, будто его и не было — остаётся только мой собственный вопрос «Кто вы?», висящий в тишине, обращённый в никуда.

Я сижу на полу детской, и в голове — звон. Неделя. Сумма, которую «скажут позже». Слежка за подъездами. И полная невозможность пойти в полицию — потому что я не знаю, блефует он насчёт слежки или нет, а проверять на детях я не стану.

И самое страшное — у меня нет денег. Тех денег, которые есть, хватает ровно на то, чтобы закрыть Верин кредит. Контракт ещё не оплачен — гонорар придёт в конце, по факту, через три месяца. Я связана по рукам и ногам договором, который сама же подписала не глядя.

Я смотрю на спящего Тёму и впервые ясно понимаю, в какую ловушку загнала нас всех.

Звоню Вере. Рассказываю — спокойно, по пунктам, как умею. Она плачет в трубку, и сквозь слёзы вырывается.

— Аня, я знала… я знала, что Игорь во что-то влез. У него последние месяцы телефон не умолкал. Звонки какие-то, он уходил говорить на лестницу. Я думала — любовница. А это…

— Вера. — Я закрываю глаза. — Ты знаешь, кому он мог задолжать? Хоть имя, хоть что-то?

Долгая пауза. Только её дыхание в трубке.

— Один раз, — говорит она наконец, тихо-тихо, — я слышала, как он сказал в телефон: «Скажи Лёве, я отдам, пусть не дёргается». Лёва. Больше ничего. Я не спрашивала. Боялась спрашивать.

Лёва. Я записываю это имя в заметки дрожащей рукой. Единственная зацепка.

Мы говорим ещё немного — о том, чтобы она не выходила из дома, чтобы заперлась, чтобы завтра я приехала. Потом я кладу трубку и долго сижу в темноте.

И тут телефон вибрирует снова.

Я вздрагиваю всем телом. Но это не незнакомый номер.

Это Максим.

Сообщение короткое, и от него по спине бежит холод не меньший, чем от угроз:

«Анна, мы можем встретиться завтра?».

Я смотрю на экран, и две беды — старая и новая — наконец сходятся в одной точке, надо мной, как две тучи перед грозой.

За окном опять висит мокрый снег, который не долетает до земли.

А я впервые за три года понимаю, что быть тенью очень тяжело.

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
18+
Litresdə buraxılış tarixi:
18 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
150 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: