Kitabı oxu: «Когти грифона и летающие змеи. Древние мифы, исторические диковинки и научные курьезы»

Adrienne Mayor

FLYING SNAKES AND GRIFFIN CLAWS

And Other Classical Myths, Historical Oddities, and Scientific Curiosities

© Adrienne Mayor, 2022

© Степанова В. В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

КоЛибри^®

* * *

Посвящается Сэмюэлю Мэйору Энджелу

Удиви меня!

Сергей Дягилев – Жану Кокто, 1912 г.

Введение. На пересечении мифа, истории и науки

На извилистом пути к званию специалиста по античному фольклору и истории древней науки меня всегда манили укромные уголки и пыльные закоулки истории, литературы и искусства. Диковинки, загадки, странности, причудливые «вырезанные эпизоды» заставляют мое сердце биться чаще. В античных мифах мне интереснее всего те места, где речь идет о сатирах, великанах, русалках, колдуньях, нимфах, морских чудовищах и амазонках. Меня пленяют рассказы о странных животных и миражах, занимательные и забавные истории, загадки и парадоксальные детали. Я обожаю копаться в фольклоре, мифах, легендах и старинных исторических документах, отыскивая следы приукрашенных воображением подлинных фактов, особенно из области естествознания. Всякий раз, когда мое внимание привлекает нечто необыкновенное или не упомянутое в других древних произведениях, я немедленно начинаю искать поясняющие сноски и комментарии. Если их нет или они неполные, я отмечаю это место и, как всякий детектив, расследующий нераскрытое старинное дело, завожу для него отдельную папку. Мои потрепанные зеленые и красные тома греческих и латинских текстов в лёбовском издании¹ исписаны примечаниями и ощетиниваются стикерами с пометками. А мои папки – это буйные заросли случайных сведений, которые в один прекрасный день, может быть, принесут плоды в виде выявленных закономерностей – а может быть, и нет.

Такая работа часто напоминает одинокие скитания по тенистым местам, окутанным туманом, по тропам, где полно развилок и тупиковых ответвлений. Иногда здесь можно увидеть следы ног предыдущих исследователей, а иногда нет ни следов, ни огней, ни путевых указателей. Время от времени мозаика выгоревших пятен озаряется внезапным лучом солнечного света – и понимания. Такого рода пограничные территории лучше всего описывает средневековое слово «марка» (march), обозначающее окраину, границу, опушку леса и одновременно отпечаток, след. Марка – это граница или перекресток между областями, пустынная и малонаселенная пограничная зона вдали от официально признанного центра. На этих промежуточных землях действуют другие правила – а может быть, никаких правил и вовсе нет. В пограничной зоне на стыке мифа, науки и истории можно свободно исследовать, создавать опорные пункты, составлять собственные карты. Каждое из 50 эссе в этой подборке появилось в свое особое время и в особом месте. В каком-то смысле это вехи, по которым можно проследить траекторию моих размышлений о пересечениях древнего и современного фольклора, природы, истории и науки. Повторяющиеся темы, люди и места соединены перекрестными ссылками. Некоторые главы в книге совершенно новые, другие появились из коротких, длиной в один абзац, заметок для великолепного сайта Wonders and Marvels, посвященного истории науки и активно обновлявшегося до 2017 года. Отдельные главы посвящены заинтересовавшим меня темам, которых я лишь коротко коснулась в своих предыдущих книгах и решила глубже исследовать здесь. Есть также существенно переработанные, дополненные и обновленные версии статей, выходивших в различных периодических изданиях, в том числе Military History Quarterly, Archaeology, Sea Frontiers, London Review of Books и Sports Afield. С учетом того, что в этой книге собраны работы разных периодов, публиковавшиеся в течение почти трех десятков лет и предназначенные для изданий самой разной направленности, неудивительно, что круг ее тем можно назвать эклектичным и даже эксцентричным. Например, я догадываюсь, что глава 30, посвященная извечной связи бокалов для вина с женской грудью в высокой и низкой культуре и первоначально опубликованная под названием «Упоительные сосуды», может вызвать у читателей вполне оправданное возмущение. Вместе с тем она наглядно свидетельствует о том, что некоторые широко распространенные в древности взгляды и представления продолжали существовать и в конце ХХ века, – а также о том, насколько изменилась ситуация после 1994 года.

Как раз в этом году я узнала от моего друга, художника-татуировщика Phoenix & Arabeth, что копии моей статьи о грифонах из журнала Archeology лежат во всех тату-салонах от Ванкувера до Сан-Диего, а изображения зверей в скифском стиле вызывают у ценителей татуировок самый живой интерес. Татуировки тогда начали входить в моду, но еще не успели стать повсеместным явлением, и мне пришлось немало потрудиться, чтобы убедить Питера Янга, консервативного главного редактора Archeology, что тема татуировок в Античности вполне подходит для журнальной публикации. Мы подружились в 1994 году после того, как он взял в печать мои заметки о грифонах и несколько других статей. В 1999 году Питер наконец согласился опубликовать мою статью о татуировках под названием «Люди в картинках» (глава 44). Но вместо того, чтобы проиллюстрировать ее подготовленной мною подборкой прекрасных варварских татуировок, любовно и в подробностях изображенных на древнегреческих вазах, редакторы сопроводили статью невзрачными и неумелыми набросками современного художника. Я редко затаиваю обиды, но так и не простила Archeology необъяснимого отказа проиллюстрировать текст изображениями подлинных древних татуировок и больше не отправила в этот журнал ни одной статьи. В 2011 году Питер оставил свой пост. Главным редактором стал Джарет Лобел, работавший в Archeology с 1999 года. В 2013 году справедливость наконец восторжествовала: в Archeology вышла статья «Древние татуировки», написанная Джаретом Лобелом в соавторстве с заместителем редактора Эриком Пауэлом и щедро проиллюстрированная цветными фотографиями с примерами древних татуировок на греческих вазах и других артефактах.

Некоторые главы в книге имеют довольно личный характер – как, например, мое теперь уже кажущееся довольно неловким воображаемое письмо к известному палеонтологу (глава 14). Смешанные эмоции вызывают и воспоминания о том, как мы держали хорьков (см. главу 12): о чем только мы думали, когда навязывали соседство этих животных добрым жителям Принстона? Глава 40 «Вся правда о Древнем Карфагене» представляет собой ностальгическое возвращение к скандальному роману Гюстава Флобера «Саламбо» (1862). Перелистывая сейчас этот роман, я с изумлением осознала, что сенсационные видения Флобера, впервые прочитанные мною в 14 лет, и познакомили меня с древней историей. Пожалуй, это многое объясняет.

Некоторые главы пробуждают чудесные воспоминания. Собирая для журнала The Athenian материалы о поездках богатых образованных путешественников XVIII века в Грецию, я обнаружила, что могу отчасти прикоснуться к их опыту. В 1980-х годах мы с моим компаньоном Джошем (историк и политолог Джозайя Обер, ныне мой муж) путешествовали пешком по остаткам древних дорог, ведущих к монументальным каменным крепостям, которые были построены после Пелопоннесской войны. (Джош писал о ней диссертацию.) Мы ночевали под звездами на палубах паромов и в разрушенных башнях без крыш в окружении неподвластных времени греческих пейзажей. Однажды летом, пройдя много миль по опаленной сухим жаром извилистой горной дороге, в сумерках мы наконец добрались до уединенных грозных руин крепости Панактон. Последнюю часть пути нам помогла одолеть семья цыган. Мы ехали в кузове их грузовика вместе с собаками, чьи ошейники были щедро украшены золотом и серебром. С наступлением ночи цыганская семья высадила нас у подножия скалы в дикой глухомани, покачивая головами над причудами иностранцев.

Мы взобрались по каменистому склону и с восторгом оглядели нависающие стены из огромных известняковых плит, которые предстояло измерить и зарисовать следующим утром. Ужин был вполне спартанским: один помидор, луковица, выпавшая из проезжавшего мимо фермерского грузовика, и горсть миндаля, собранного у дороги и расколотого с помощью камня. Сметя в сторону сухой козий навоз, мы устроились на ночлег на плоской скальной плите. Незадолго до рассвета нас разбудила симфония из перезвона колокольчиков и звучного пускания ветров: на нас набрело стадо коз. Я никогда не забуду, как открыла глаза и увидела темные силуэты любопытных коз и их озадаченного пастуха, стоявшего над нами. Потом мы наблюдали великолепный восход солнца над заливом Сароникос далеко внизу, и Джош с пастухом раскуривали одну трубку на двоих.

В другой раз мы ночевали в одной из башен древней крепости в Мессене на юге Греции. В небе стояла полная луна, а в бойнице над нами сидела сова Афины². На следующее утро воздух был полон жужжания пчел, кувыркавшихся над полем анемонов и цикламенов. Когда мы поднялись, проходивший мимо пастух предложил нам свежего молока из своего бидона. Удивительно осознавать, что точно такие же маленькие приключения могли происходить с теми, кто отправлялся в большое путешествие по Греции во времена Османской империи.

В 1979–1980 годах я жила в Афинах, а в течение следующих десяти лет приезжала туда на лето, чтобы помочь Джошу с топографическими съемками древних дорог и башен. В это время я провела немало счастливых часов за чтением и зарисовками в библиотеке Американской школы классических исследований. Меня очаровывали описания огромных костей странной формы, которые древние авторы приписывали великанам или чудовищам. Мне пришло в голову, что в этих текстах, возможно, зафиксированы открытия окаменелых останков крупных позвоночных, если таковые существовали в Греции. От уважаемого археолога Юджина Вандерпула я узнала, что в XIX веке недалеко от Афин в Пикерми проходили палеонтологические раскопки. Вандерпул доброжелательно предположил, что мои интуитивные догадки заслуживают дальнейшей проработки, поэтому я начала глубже изучать вопрос, пытаясь понять, могли ли замеченные древними греками и римлянами останки вымерших видов сыграть какую-то роль в их представлениях о некоторых сказочных существах. То, что я обнаружила, заставило меня снова и снова обращаться к специалистам по Античности и археологам, пытаясь убедить их, что это стоящая гипотеза и кто-то должен заняться ее изучением. В конце концов я поняла, что собирать разрозненные свидетельства древней литературы и искусства и сопоставлять их с данными истории, археологии и палеонтологии в попытке убедительно обосновать связь между античными сообщениями и окаменелостями придется именно мне. Исследование продвигалось медленно, то застревая в библиотечных дебрях, то замирая в ожидании ответа на письма, отпечатанные на машинке и отправленные по почте (все это происходило задолго до появления интернета и электронной почты).

Тем временем я продолжала зарабатывать на жизнь ремеслом внештатного редактора. Сначала я занималась медицинскими учебниками, но затем переключилась на редактуру литературоведческих, научных и исторических рукописей для десятка профессиональных и университетских издательств. До публикации первой книги в 2000 году я считала себя не столько писательницей, сколько художницей. Мои гравюры на мифологические сюжеты продавались в галереях Вашингтона, округ Колумбия, Итаки (Нью-Йорк) и Бозмана (Монтана). В этой антологии представлены некоторые мои оригинальные иллюстрации к статьям для англоязычного греческого журнала The Athenian.

Моей первой публикацией в The Athenian стала вышедшая в октябре 1983 года статья «Колоссальные окаменелости» (здесь 13-я глава). Я отпечатала текст на старой механической пишущей машинке Corona в Американской школе классических исследований и нарисовала иллюстрации тончайшим рапидографом Rotring, который использовала для картографических работ и археологических зарисовок крепостей, керамики и монет. Во второй части «Колоссальных окаменелостей», опубликованной в The Athenian в феврале 1984 года, я приводила сообщения древнегреческих источников о находках гигантских костей в окрестностях Эгейского моря. Эти иллюстрированные статьи подвели промежуточный итог моего погружения в тему «палеокриптозоологии» – так я сама изначально называла свои попытки идентифицировать неизвестных существ, встречавшихся в древнегреческой литературе и искусстве. В дальнейшем я продолжила изучать найденные древними греками и римлянами окаменелости и попытки их интерпретации – предварительные публикации на эту тему есть, в частности, в журналах Cryptozoology (1989, 1991), Folklore (1993), Archeology (1994) и Oxford Journal of Archeology (2000). Плодом этой работы стала 1-я глава моей книги «Первые охотники за ископаемыми» (The First Fossil Hunters: Dinosaurs, Mammoths, and Myth in Greek and Roman Times, 2000).

Меня особенно занимали грифоны – древние криптиды, неизвестные науке существа с четырьмя лапами и клювом. Каждое лето в библиотеке Американской школы классических исследований я просматривала множество древних изображений четвероногих животных с птичьими головами из Египта, Месопотамии, Греции, Скифии и с Крита. Однако письменные сообщения о грифонах встречались только в греческих и латинских текстах, начиная с фрагментов утраченного эпоса Аристея (VII в. до н. э.) и заканчивая произведениями римского историка и натуралиста Элиана (III в.)³. По времени с текстами совпадало множество произведений искусства, изображавших грифонов именно так, как их описывали древние авторы. При этом грифоны не упоминались ни в одном известном греческом мифе – их, очевидно, считали реальными животными, обитавшими в восточных землях. Что же стояло за десятью веками систематических описаний и художественных изображений? Я могла вспомнить только одно ныне существующее четвероногое животное с клювом – черепаху. Но вместе с тем мне пришло в голову, что четыре ноги и клюв также были у некоторых вымерших динозавров.

Мои навязчивые мысли о том, какую роль сыграли окаменелые останки динозавров в формировании визуальных представлений о грифонах в Древней Греции и Риме, начали утомлять моих близких. Наконец Джош посоветовал мне вместо того, чтобы постоянно говорить об этом, записать все соображения и отправить это письмо какому-нибудь палеонтологу. Поскольку я незадолго до этого обосновалась в Монтане, выбор пал на куратора нового Музея Скалистых гор в Бозмане, Джека Хорнера, который прославился как человек, впервые обнаруживший яйца динозавров, и стал прообразом палеонтолога из фильма «Парк юрского периода» (1993).

Я так и не отправила Джеку Хорнеру свое взволнованное спонтанное письмо, написанное в 1989 году и озаглавленное «Охота на грифонов» (здесь оно представлено в 14-й главе). Но несколько лет спустя мы все же встретились благодаря моему другу Крису Эллингсену, который работал у Хорнера научным иллюстратором. Я показала ему изображения грифонов на древнегреческих вазах и сравнила их с самым известным динозавром с клювом в Монтане – трицератопсом Мортом, символом Музея Скалистых гор. Хорнер кивнул, а затем указал на мою очевидную ошибку – как оказалось, я была абсолютно не права, полагая, будто трицератопсы когда-либо жили в Старом Свете. Но он все же не исключил того, что динозавры могут быть как-то замешаны в этом деле, и предложил мне развивать гипотезу. Когда я выходила из его кабинета, Хорнер заметил Крису: «Она ни черта не смыслит в палеонтологии. Но возможно, в этом и правда что-то есть». Это побудило меня впредь тщательнее выполнять домашнюю работу, прежде чем пытаться объяснять ученым свои идеи.

Разумеется, не все загадки, оставившие отпечаток в мифах, фольклоре и других плодах коллективного творчества на протяжении веков, поддаются научному объяснению или историческому разбору. Учитывая, как много данных за тысячи лет оказалось искажено или утеряно, исследователи время от времени неизбежно будут забредать в тупики истории, – тем вероятнее, чем дальше во времени и пространстве они находятся от предмета своего исследования. Я постоянно вспоминаю парадокс Франца Кафки: «Легенда – это попытка объяснить необъяснимое. Возникнув на основе истины, она неизбежно заканчивается необъяснимым» («Спасение начнется в свое время», 1917–1924). Некоторые главы этой книги – например, «Летающие змеи Аравии» (1), «Когти грифона и рог единорога» (4), «Маленькая птичка с ядовитым пометом» (7) и «Кювье и нога мамонта» (18) – наглядно показывают, что иногда найти однозначный ответ на вопрос просто невозможно.

Собранные здесь статьи представляют собой выжимку из ряда довольно обширных исследований. Многие из них написаны для широкой аудитории и не содержат ссылок, хотя в примечаниях в конце книги указаны античные источники и рекомендации для дальнейшего чтения. Как большая любительница сносок и цитат, я горячо сочувствую читателям, страдающим от их отсутствия. Страстным поклонникам сносок рекомендую обратиться к моим книгам и научным публикациям, где они найдут множество ссылок на источники и обширную библиографию. А пока, я надеюсь, вам доставит удовольствие моя коллекция сувениров из пограничных пространств – этих удивительных мест, куда людей неизменно влечет азарт охотника за чудесами и природное любопытство.

Животные: сказочные, настоящие, вымершие

1. Летающие змеи Аравии

Мой любимый античный автор – Геродот, любознательный и неутомимый греческий историк из Галикарнаса, в то время находившегося под властью персов (сегодня это город Бодрум в Турции). Геродот путешествовал по экзотическим странам, осматривал достопримечательности и расспрашивал людей, не говоривших по-гречески, об их истории и обычаях. Его «История», написанная около 460 года до н. э., совершенно очаровала греков. В ней Геродот сообщал о том, что видел сам, и о том, что ему рассказывали местные жители, порой приводил противоречивые сведения, но воздерживался от оценок, оставляя судить об их правдивости своим читателям.

Во время путешествия по Египту, где Геродот осматривал знаменитые достопримечательности и чудеса и при всякой возможности беседовал с жрецами и своими проводниками, его крайне заинтересовали слухи о крылатых змеях. «Есть в Аравии местность, расположенная примерно около города Буто. Туда я ездил, чтобы разузнать о крылатых змеях», – писал он⁴.

Крылатые змеи, как выяснил Геродот, обитали в Аравии под ладанными деревьями (Boswellia). В древности Аравией называли всю область, простирающуюся от Северо-Восточного Египта через Синайский полуостров и Аравию до пустыни Негев. Ароматические деревья и кустарники росли в суровых, засушливых низинах на известняковой почве. Ценная смола этих деревьев шла на изготовление духов и благовоний. Собирая ее, арабы (так рассказали Геродоту) жгли стиракс, чтобы отогнать змей. Под стираксом, вероятно, подразумевалась душистая смола деревьев Liquidambar orientalis или L. officinalis, которую в древности использовали для ароматических курений и как средство от насекомых.

Что касается летающих змей, живущих под ладанными деревьями, они, по словам проводников Геродота, были небольшими и с пестрыми отметинами. Телом они напоминали водяную змею, но имели перепонки, похожие на крылья летучей мыши.

Далее, рассказывая о трудностях добычи драгоценных пряностей в Аравии, Геродот описывает метод получения кассии – еще одного ароматического вещества, из которого изготавливали благовония. Что именно он называет кассией, неизвестно, но, по-видимому, ее добывали из корней ириса разноцветного, и она была чем-то сродни ароматному порошку корня ириса (rhizoma iridis). Кассия, по словам Геродота, росла вокруг мелкого озера, и собирать ее мешали какие-то небольшие, но свирепые крылатые существа. Чтобы защититься от их нападений, сборщики кассии облачались в толстые панцири из бычьей шкуры. Эти существа напоминали маленьких летучих мышей, пищали, как летучие мыши, и налетали на людей, целясь им в глаза. Я упоминаю об этом, поскольку Геродот, как мы видели выше, сравнивал с летучими мышами и тех крылатых существ, которые обитали рядом с ладанными деревьями.

Провожатые Геродота рассказали ему, что летающие змеи стали бы подлинным бичом человечества, если бы не два обстоятельства. Во-первых, типичное для их репродуктивной жизни насилие гарантировало отсутствие роста популяции. Мало того что самка убивала самца после совокупления, прокусывая ему шею, – она к тому же не откладывала яйца, как другие змеи, а производила на свет живых детенышей, и эти детеныши были настолько свирепы, что выгрызали себе путь из утробы матери, убивая таким образом свою родительницу. Некоторые современные комментаторы предполагают, что поводом для появления этой странной детали послужили замеченные людьми сброшенные шкурки змей и панцири крупных насекомых, таких как саранча. Примечательно, что скорпионы действительно производят на свет живых детенышей, и кроме того, существуют отдельные сообщения о сексуальном каннибализме и матрифагии у скорпионов, когда детеныши убивают и поедают мать. Более того, в Египте и Аравии есть как минимум три вида живородящих змей: ошейниковые, или плюющиеся, кобры, водяные змеи и песчаные удавы. Эмбрионы скорпионов и змей развиваются в яйцах, но вылупляются внутри тела матери и выходят наружу живыми. Этот необычный факт, возможно, породил представление о том, как детеныши «выгрызают» себе путь наружу.

Во-вторых, ограничению численности летающих змей способствовал один конкретный хищник. Ранней весной, когда крылатые змеи мигрируют из Аравии в Египет, им нужно преодолеть горный перевал и достичь широкой долины. Но на выходе из узкого горного прохода их пожирают «птицы ибисы». Об ибисе Геродот пишет: «Он совершенно черный, ноги как у журавля, с сильно загнутым клювом, величиной с птицу крек». Если бы мы только знали, какой была эта птица крек! Зоологи предположили, что это какая-то болотная птица, возможно, ходулочник (Himantopus hisantopus, Himantopus rufipes), коростель (Crex crex) или шилоклювка (Recurvirostra avosetta).

К счастью, мы можем сделать достаточно обоснованные предположения об идентичности этой змееядной птицы. И Геродот, и натуралист Элиан (III в. н. э.) особо отмечали, что черные ибисы пожирают «летающих змей». Гай Юлий Солин (также III в. н. э.) указывает, что черные ибисы обитают в окрестностях Пелусия. Известно, что черный ибис-каравайка (Plegadis falcinellus) в древности часто встречался в районах соляных долин, мелких озер и болот между Египтом и Синайским полуостровом. Сейчас этот регион выглядит не так, как в древности, – он разделен пополам Суэцким каналом и прилегающим к нему Большим Горьким озером. Стаи перелетных караваек питались стрекозами и другими летающими насекомыми, а также мелкими змеями. Еще одним вероятным прототипом интересующей нас птицы может считаться почти вымерший лесной ибис-вальдрапп (Geronticus eremita), или северный лысый ибис. Эти мигрирующие черные пустынные ибисы когда-то были широко распространены в Северной Африке и на Ближнем Востоке – в отличие от сородичей, предпочитавших водные и болотные угодья, они устраивали гнезда и размножались на засушливых скалистых уступах в пустынях. Черные ибисы также едят насекомых и рептилий, в том числе змей. Черные ибисы у Геродота и Элиана, очевидно, соотносятся с вполне достоверными, реально существовавшими представителями местной фауны. Это позволяет предположить, что «крылатые змеи» тоже были какими-то реальными существами, ошибочно принятыми за летающих пресмыкающихся.

Чтобы побольше узнать о летающих змеях, Геродот отправился в окрестности Буто на северо-востоке Египта. Где-то там его привели к узкому горному перевалу, который выводил в широкую долину, примыкающую к Египетской равнине. Здесь проводники показали ему бесчисленные груды скелетов и хребтов. Не называя конкретных размеров, Геродот отметил, что скелеты были большими, средними и маленькими. Хотя сам Геродот этого не утверждает, по словам его провожатых, это были останки летающих змей, убитых стаями ибисов во время миграции из Аравии в Египет.

Этот отрывок – один из самых загадочных у Геродота. Антиковеды, натуралисты и зоологи долго ломали головы над тем, что же видел Геродот. Где именно находилась узкая долина с грудами костей? И кости каких существ там лежали?

По крайней мере, мы можем точно установить, откуда Геродот направился к перевалу. Буто (современный Тель-эль-Фарейн, Холм фараонов) в древности был крупным городом на южном берегу мелкого солончакового озера Бутик, примерно в 96 километрах к востоку от Александрии⁵, недалеко от края Аравийской пустыни на Синайском полуострове. Сегодняшняя лагуна Буруллус – все, что осталось от озера Бутик. В древности словом «Буто» также называли более обширную область вокруг одноименного города. В древнеримскую эпоху Буто был оккупирован. Сейчас руины города и королевского дворца, осколки керамики, статуй и других артефактов лежат на берегах высохшего озера.

Перевал с грудами костей, который показали Геродоту, находился к востоку или юго-востоку от Буто. Некоторые современные комментаторы полагают, что этот узкий проход, выходящий в долину, лежал на пути к Эль-Кантаре между озером Манзала и каналом Аббасия (1863), к югу от Тель-эль-Дефенны. В этом есть разумное зерно: в древности по побережью действительно проходила дорога (via maris)⁶, известная как Путь Гора, ведущая из Таниса в Эль-Кантару и в Газу. Она пересекала песчаные гряды, прорезанные прибрежными лагунами, и шла через солончаки и пустыню. В древности это был основной маршрут передвижения армий и путешественников, направлявшихся из Египта на Ближний Восток и обратно.

Стоит отметить, что до Геродота о летающих змеях Аравии упоминают еще два более ранних источника – Библия и ассирийские летописи. В Ветхом Завете пророк Исаия, живший в VIII веке до н. э., называет пустыню опасным местом, где обитают львы, гадюки и летающие змеи. В 671 году до н. э. ассирийский царь Асархаддон отправился завоевывать Египет (хроники его военного похода обнаружены на фрагментах глиняных табличек из Ниневии) и во время перехода через Негев и Аравийскую пустыню отмечал характерные природные особенности неприветливой окружающей местности. Вместо прибрежного Пути Гора Асархаддон выбрал древний Путь ладана и специй, тянувшийся от Рафаха близ Газы на юг до Мехтеш-Рамона в пустыне Негев, а затем на запад через Аравию. В одном из этих мест, по словам Асархаддона, они видели «желтых змей, расправляющих крылья».

Что это могли быть за существа?

Некоторые исследователи предполагали, что на Синае, возможно, существовала ныне вымершая популяция ящериц-парашютистов, или скользящих по воздуху змей. Это наиболее распространенный и вместе с тем наименее правдоподобный вариант ответа на данную зоологическую загадку. Змея из Юго-Восточной Азии (Chrysopelea) скользит по воздуху, отправляясь в подобие полета, но ареал обитания этой «летающей» змеи ограничен западом Индии. Ящерица-парашютист Draco volans (обыкновенный летучий дракон) имеет удлиненные ложные ребра с перепонками, напоминающими крылья летучих мышей, что позволяет ей скользить по воздуху, но и она обитает исключительно в Юго-Восточной Азии. Скорее всего, именно это имеет в виду Страбон в I веке до н. э., описывая среди животных Индии «рептилий с перепончатыми крыльями, как у летучих мышей». Учитывая, что ящерицы-парашютисты и скользящие по воздуху змеи живут в тропических лесах, перемещаются по воздуху от дерева к дереву и не образуют стаи, их можно исключить из числа вероятных прототипов крылатых змей Аравии.

Район дельты Нила в Египте и Аравия.Карта Мишель Энджел.

Возможно, несколько ближе к истине нас может подвести сравнение с летучими мышами. Геродот уподоблял летающих существ, обитающих около ладанных деревьев и в зарослях кассии, летучим мышам. Белобрюхий стрелоух (Otonycteris hemprichii) – небольшой вид из семейства Vespertilionidae (обыкновенные летучие мыши) – населяет чрезвычайно засушливые, жаркие, бесплодные пустыни и кустарниковые зоны Аравии и пустыни Негев (ныне юг Израиля). Он имеет серо-белую окраску, размер около 5–7 сантиметров и питается живущими на земле ядовитыми скорпионами и пауками. Эти крошечные летучие мыши обитают в расщелинах скал. Их полет описывают как неуклюжий, медленный и «ныряющий». Ибисы питаются насекомыми и мелкими млекопитающими и вполне могут нападать на летучих мышей, охотящихся на земле. Есть также сообщения о том, что в некоторых регионах птицы и летучие мыши конкурируют за одинаковую добычу. Могло ли случиться так, что неверно понятое описание белобрюхих стрелоухов положило начало историям о маленьких змеях с крыльями летучих мышей и пестрыми отметинами?

Важную подсказку нам дает само место действия, Буто. Геродот сообщает, что в Буто находился знаменитый храм и оракул крылатой богини-кобры Уаджит. Уаджит была известна грекам под именем Буто, а во времена Геродота этот регион назывался «земля Уаджит, или Буто». Египтяне называли храм в Буто Пер-Уаджит, «дом Уаджит». Что особенно примечательно, символом Уаджит была кобра, обычно изображаемая с крыльями. Фигурка крылатой кобры – урей – венчала короны египетских богов и правителей. В египетских гробницах найдено множество потрясающих золотых ожерелий и других артефактов с изображением крылатых кобр. Кроме того, этот мотив нередко встречается на картинах, рельефах, амулетах и в орнаментах. Повсеместно распространенные в Древнем Египте рисунки крылатых змей, должно быть, производили впечатление на чужестранцев. Думаю, можно вполне уверенно предположить, что Геродот отправился в Буто за сведениями о летающих змеях именно потому, что этот регион считали священным местом обитания крылатой богини-кобры.

Вверху слева: крылатая змея, символ богини Уаджит. Золотое ожерелье из гробницы Тутанхамона. XVIII династия, Новое царство, Египет, 1332–1323 гг. до н. э. Вверху справа: четырехкрылая змея, саркофаг Сети I. XIX династия, 1370 г. до н. э. Музей Соуна, Лондон. Внизу: типичная крылатая кобра-урей, символ Уаджит.

Рисунки Мишель Энджел

Урей – изображение поднявшейся на хвост кобры с дву мя, иногда четырьмя крыльями – пользовался в Египте большой популярностью. Но этот мотив также встречается в бронзовом веке на Ближнем Востоке. Изображения змей с четырьмя крыльями нередко находят на печатях VIII века до н. э. из Иудеи. Принимая оборонительную позу, кобры раздвигают шейные ребра, что, возможно, и породило идею о крыльях. Герпетологи отмечают, что обитающая в Египте и Аравии рогатая гадюка (Cerastes cerastes) при нападении иногда подбрасывает себя в воздух. Страбон также упоминал, что темно-красные ядовитые змеи (идентифицированные как песчаные или пестрые эфы и обитающие в Южной Аравии, где добывают ладан) при нападении могут довольно высоко подпрыгивать над землей. Возможно, именно такое поведение дало начало рассказам о «перемещающихся по воздуху» змеях. Несложно представить, каким образом египетские и ближневосточные изображения кобр с крыльями, соединившись с вполне реальной опасностью, которую представляли смертоносные змеи, могли породить представления о «летающих змеях».

Как уже отмечалось, змеи и скорпионы Аравийской пустыни рождают живых детенышей, и это соответствует некоторым подробностям, встречающимся у Геродота. Могли ли скорпионы сыграть какую-то роль в формировании образа маленьких летающих змей? Скорпионы не летают, но многие античные авторы неоднократно сообщают о крылатых разновидностях скорпионов, кроме того, изображения крылатых скорпионов есть на некоторых древних артефактах. Плиний в «Естественной истории» разъясняет эту ошибку. По его словам, способность скорпионов к полету объясняется исключительно силой пустынных ветров – когда порыв ветра поднимает скорпиона в воздух, членистоногое вытягивает лапки, из-за чего создается впечатление, будто у него есть крылья. Рой скорпионов, уносимых ветром во время пыльной бури, легко принять за летающих змей. И некоторые ибисы охотятся на скорпионов.

Еще одно возможное объяснение заключается в том, что существа, которых Геродот называет маленькими летающими змеями, на самом деле были какими-то ширококрылыми насекомыми, наподобие стрекоз или саранчи, с длинным туловищем и двумя парами перепончатых крыльев (это совпадает с силуэтом некоторых египетских уреев и изображениями на иудейских печатях). В эту версию хорошо укладывается описание повадок и звуков, издаваемых теми летающими существами, которые часто наведывались в приозерные заросли кассии. В основе истории Геродота о летающих змеях вполне могли лежать искаженные или преувеличенные местные предания, порожденные слухами или наблюдениями за крупными стаями летающих насекомых. Время от времени через Синай действительно мигрируют обширные полчища пустынной саранчи (Schistocerca gregaria), которые становятся добычей птиц, особенно стай ибисов. Летающая саранча имеет длину чуть более 5 сантиметров, но во время миграции эти насекомые объединяются в огромные тучи, покрывающие сотни километров.

Несколько других древних авторов, писавших спустя столетия после Геродота, также говорят об обитающих в этом регионе «летающих змеях», которых пожирают ибисы, – при этом из их сообщений складывается убедительное впечатление, что они пишут о нашествиях саранчи. Так, Цицерон в I веке до н. э. упоминает, что ибисы убивают и поедают крылатых змей (anguis), прилетающих вместе с облаками, которые ливийский ветер несет из африканской пустыни в сторону Египта. Иудейский историк I века до н. э. Иосиф Флавий пересказывает апокрифическую историю о том, как Моисей отгонял змей с помощью ибисов. Далее Флавий вслед за Геродотом замечает, что некоторые египетские змеи умеют летать. Другой автор, Помпоний Мела, в I веке сообщает, что ибисы поедают крылатых ядовитых змей из аравийских болот. В III веке Элиан пишет, что черные ибисы не позволяют крылатым змеям (opheis) проникнуть в Египет. Примерно в то же время Гай Юлий Солин заявляет, что черные и белые ибисы пожирают стаи ядовитых крылатых змей (anguium) из болот Аравии. Наконец, Аммиан Марцеллин в IV веке утверждает, что, когда стаи ядовитых крылатых змей (anguium) мигрируют из болот Аравии, ибисы набрасываются на них в воздухе и поедают. Все эти сообщения подтверждают, что ибисы охотились на периодически появляющиеся стаи маленьких летающих существ, которые вели себя как мигрирующие насекомые.

Что можно сказать о грудах костей и хребтов, которые видел Геродот? Ни один другой автор не упоминает в контексте летающих змей о необычных костях в Северном Египте или Аравии. В Египте действительно имеются богатые залежи окаменелых останков динозавров и доисторических млекопитающих. Флегон из Траллеса во II веке дал первое описание этих замечательных окаменелостей, залегающих в Вади-эн-Натрун на месте высохших содовых озер примерно в 96 километрах к югу от Александрии. Илистая дельта Нила лежит на плейстоценовом фундаменте, поэтому в некоторых областях в процессе эрозии окаменелости действительно выступают на поверхность. Однако это довольно далеко от того места к востоку от Буто, о котором говорил Геродот.

В 2007 году ассириолог Карен Раднер поддержала мое предположение, вкратце высказанное в книге «Первые охотники за ископаемыми» (2000), о том, что Геродот мог видеть именно древние окаменелости. Она предположила, что на мысль о существовании крылатых змей Асархаддона и Геродота навели богатые залежи ископаемых останков (в частности, удлиненные хребты доисторических рептилий и амфибий) в Махтеш-Рамоне в пустыне Негев между Беэр-Шевой и Эйлатом. В скалах эродированного кратера Махтеш-Рамон, крупнейшей в мире круглой долины, образованной размывом, можно наблюдать огромное множество окаменелостей. Словом «вади» называли дорожные станции на пути ладана и специй между Южной Аравией и Газой. Гипотеза Раднер заслуживает внимания. Это место совпадает с маршрутом военного похода Асархаддона через Негев в Египет, и, возможно, именно здесь он видел «желтых змей, расправляющих крылья». Однако уникальный рельеф в центре Палестины находится примерно на 650 километров восточнее Буто, куда отправился Геродот в попытке больше узнать о летающих змеях. И Геродот пишет, что собственными глазами видел груды костей. При всей заманчивости предположения Раднер с точки зрения географии, к сожалению, маловероятно, что Геродот преодолел суровую Аравийскую пустыню и Негев, а затем вернулся обратно.

Обратите внимание: в поисках новых сведений о летающих змеях Геродот ни разу не видел живых экземпляров – только груды разрозненных костей и хребтов разного размера. Мы можем предположить следующий сценарий. Возможно, египетские и арабские источники иносказательно называли «летающими змеями» стаи летучих мышей, поднятых ветром в воздух скорпионов или полчища саранчи. Но при пересказе или переводе это иносказание в древности могло быть понято буквально. Когда Геродот задал своим египетским провожатым вопрос об этих существах, они привели его посмотреть на загадочные залежи костей, подразумевая, что они как-то связаны с крылатыми змеями. Разрозненные кости могли быть окаменелыми останками неизвестных вымерших животных, наподобие тех, которые усеивают Вади-эн-Натрун и Махтеш-Рамон. Еще один вариант – возможно, Геродот видел скелетные останки современных ему птиц или животных, которые годами сохранялись в пустынном климате благодаря минералам, таким как натрон, выступающий на поверхность по краям солончаков, ныне уничтоженных Суэцким каналом.

При отсутствии каких-либо дополнительных сведений идентичность крылатых змей Древней Аравии остается для нас загадкой, дразнящей воображение. Но представляется достаточно возможным, что идея о летающих змеях возникла на основе рассказов о мелких летучих мышах, скорпионах и/или мигрирующей саранче и их природных особенностях. Вероятно, в дальнейшем рассказы обросли фантастическими подробностями и превратились в небылицы, которые охотно распространяли аравийские торговцы пряностями, чтобы отпугнуть лишних желающих заработать на добыче дорогостоящих ароматических веществ. (Подробнее о древней парфюмерии см. в главах 21 и 50.) Преувеличенные или искаженные истории о малоизвестных обитателях пустыни и байки торговцев соединились с вполне реальным фактом существования в Египте и Аравии опасных змей, и на все это наложился широко распространенный изобразительный мотив крылатой кобры, посвященной богине Уаджит, встречающийся в ювелирных украшениях, предметах искусства и коронах фараонов. Груды необычных костей, которые показывали Геродоту и другим чужестранцам, должны были служить наглядным подтверждением историй о причудливой фауне региона. Геродот полагал, что слухи о летающих змеях заслуживают более внимательного изучения. Однако он умалчивает о том, насколько достоверными считал предъявленные доказательства.

2. Чудовища и русалки Средиземного моря

Тритоны и морские жители

«Вид тритона всегда изумляет, – писал Павсаний, – но этот на самом деле заставит вас ахнуть!» Увлеченный путешественник, живший во II веке и собиравший легенды обо всех знаменитых местах Древнего мира, Павсаний однажды увидел в Риме чучело морского жителя – тритона. Но он обнаружил, что греческий тритон, выставленный в Танагре в Беотии, выглядит намного крупнее и внушительнее. Гладкие волосы существа цветом напоминали «лягушек в стоячем пруду», а его тело было покрыто мелкой чешуей. За ушами виднелись жабры, а широкий рот был полон больших острых зубов. Павсаний также описывает зеленовато-серые глаза морского обитателя, его ногти, напоминающие ракушки, почти человеческий нос и чешуйчатый дельфиний хвост.

По свидетельству древних беотийцев, именно этот тритон угрожал купавшимся в море женщинам и даже нападал на суда, плававшие вдоль берега. В конце концов люди заманили его в ловушку, оставив на берегу приманку – большой кувшин вина. Когда опьяневший тритон крепко заснул, жители деревни убили его, а после решили сохранить для потомков в уксусном растворе. Примерно через сто лет после Павсания греческий специалист по морским чудовищам по имени Дамострат изучил тритона из Танагры.

Даже через тысячу лет подводные жители Средиземного моря считались в Европе диковинкой. Однажды мне попался на глаза листок с рекламой лондонской кунсткамеры 1774 года, предлагавшей взглянуть на «морского мужа из Греции». Примерно через полвека, в 1822 году, американский капитан Сэмюэл Барретт Эдес купил у японских рыбаков «нингё» – русалку. Она выставлялась в Лондоне, а в 1842 году была приобретена Бостонским музеем. Позднее музей отдал ее в аренду владельцу цирка П. Т. Барнуму, который рекламировал ее как русалку с островов Фиджи. С тех пор множество других русалок и водяных с островов Фиджи изумляли публику. Но что это были за существа?

Внимательное изучение «русалок» и «водяных», похожих на экземпляр Барнума, который ныне хранится в музее археологии и этнологии Пибоди в Гарварде, показало, что на самом деле моряки дурачили сухопутных жителей, пришивая головы и туловища обезьян к рыбьим хвостам. Текст Павсания позволяет предположить, что тритон из Танагры, возможно, – одна из самых первых фальшивых рукотворных диковин такого рода. (О других композитных подделках см. главу 17.)

Морское чудовище. Рисунок на чернофигурной гидрии из Цере, 530 г. до н. э.Копия Дэниела Локстона

Согласно представлениям древних, тритоны, умевшие говорить на человеческом языке, не всегда вели себя враждебно. Только благодаря прекрасному юноше-тритону Ясон и аргонавты во время своих эпических поисков золотого руна смогли выйти в открытое море из лагуны озера Тритонида в Северной Африке (см. главу 3). С другой стороны, тритоны считали, что никто не может сравниться с ними в искусстве игры на морских раковинах, и крайне ревностно относились к попыткам оспорить их превосходство. Одна древняя легенда рассказывает о том, как тритон утопил смертного, осмелившегося вызвать его на состязание, чтобы проверить, кто из них лучше дует в раковину.

Морские чудовища

Тритоны составляли лишь малую часть необыкновенных подводных жителей, которых описал в ныне утерянном трактате знаток морских чудовищ Дамострат. К счастью, помимо этого до нас дошло достаточно художественных изображений и литературных описаний, способных удовлетворить самого взыскательного ценителя морских чудовищ. Первое сообщение очевидца о столкновении с морским змеем в Средиземноморье принадлежит ассирийскому царю Саргону, который в VIII веке до н. э. наблюдал неопознанное морское существо недалеко от Кипра. В V веке до н. э. во время вторжения персов в Грецию персидский флот попал в сильный шторм между островом Тасос в Эгейском море и Афоном на севере материковой Греции. Тех, кто не утонул, по словам историка Геродота, пожрали «морские чудовища», кишевшие в море около Афона. Этими чудовищами, вероятно, были акулы.

Сто лет спустя Аристотель писал, что опытные греческие рыбаки и моряки время от времени встречают неизвестных морских животных, которые преследуют и даже переворачивают их суда. Из бесед с моряками Аристотель узнал, что одни чудовища напоминали огромные черные бревна, а другие были красными и круглыми как гигантские щиты и имели множество плавников. Еще через несколько столетий римский натуралист Плиний Старший писал о 10-метровых «драконах», которые передвигались, держа голову над водой (наподобие перископа, как обычно рисуют лохнесское чудовище). В другом древнем тексте упоминаются «увенчанные гребнями морские чудовища» Средиземноморья.

Мало что может сравниться по накалу драматизма с яркими строками Вергилия о паре чудовищ, переплывших Эгейское море недалеко от Лесбоса, чтобы задушить Лаокоона и его сыновей. В «Энеиде» Вергилий пишет: «Вдруг по глади морской, изгибая кольцами тело, две огромных змеи ‹…› к нам с Тенедоса плывут ‹…› тела верхняя часть поднялась над зыбями, кровавый гребень торчит из воды, а хвост огромный влачится ‹…› кровью полны и огнем глаза горящие гадов, лижет дрожащий язык свистящие страшные пасти»⁷.

Интересно, что изображения морских чудовищ с красными гребнями и длинными гибкими телами встречаются и на некоторых древнегреческих вазах. Эти существа подозрительно похожи на ремнетелую рыбу (также ремень-рыба, или сельдяной король) – загадочного, но вполне реального обитателя глубин. Ремнетел может достигать 6 метров в длину и имеет на спине характерный красный гребень. Поскольку ремнетелы обитают в самых глубоководных районах Средиземного моря, люди редко встречают их, за исключением случаев, когда этих рыб выбрасывает волнами на берег. Возможно, именно их причудливые останки вдохновили людей на создание историй о морских чудовищах.

Соседство водяных чудовищ было настоящим испытанием для людей, населявших в древности берега Эгейского моря. Путешественникам, плывущим из Афин в Коринф или обратно, приходилось остерегаться серийного убийцы по имени Скирон, который сбрасывал своих жертв со скал возле Мегары прямо в пасть скрывавшейся внизу гигантской дикой морской черепахи. Кожистая черепаха, самая крупная из трех обитающих в Средиземноморье черепах, достигает 3 метров в длину, весит до 450 килограммов и живет до ста лет (больше о черепахах см. в главе 6). Кожистые черепахи питаются медузами, ракообразными и рыбой. Сейчас они редко встречаются в Эгейском море, но, возможно, один почтенный представитель этого вида послужил прообразом чудовища из легенд, которые рассказывали в древности в окрестностях Мегары.

Павсаний замечал, что купаться в море у Трезена опасно из-за «большого количества морских чудовищ, в том числе акул». Он также утверждал, что в Адриатическом море обитает так много чудовищ, что «воздух полон их зловонием». Живший в XIX веке фольклорист Дж. Дж. Фрейзер, заинтригованный сообщением Павсания, трижды совершал плавания в этих водах, но так и не уловил никаких особенных неприятных запахов.

Родос со времен финикийцев называли «змеиным островом». Во времена Пунических войн римский солдат по имени Аттилий Регул убил одно обитавшее на Родосе чудовище – по рассказам, его шкура оказалась более 30 метров в длину. В Средние века утверждали, что жителей Родоса, селившихся у болот под горой Сент-Этьен, преследовали свирепые крокодилы-драконы. В 1329 году Великий магистр Ордена родосских рыцарей запретил своим людям приближаться к этим хищникам. Несколько человек погибли, пытаясь сразить легендарного дракона, чешуя которого была, казалось, совершенно неуязвима для их оружия. Но молодой рыцарь по имени Дьёдонне де Гозон втайне поклялся истребить болотного зверя. Несколько недель он наблюдал за чудовищем с безопасного расстояния, после чего вернулся в свой замок, чтобы обдумать стратегию. Гозон соорудил деревянную модель дракона с обтянутым кожей брюхом и несколько месяцев натаскивал свору крупных бесстрашных собак, обучая их бросаться под выполненную в натуральную величину модель чудовища и атаковать кожаное подбрюшье.

Наконец Гозон и его гончие были готовы. Рыцарь облачился в доспехи и направил своего скакуна в сторону болот. Родосские хроники повествуют, что его копье «так задрожало от удара о шкуру змея, словно поразило каменную стену». Лошадь, испугавшись «отверстой слюнявой пасти, ужасных горящих глаз и мерзкого зловония» чудовища, сбросила Гозона на землю. Но рыцарь подал сигнал, и его собаки, бросившись вперед, впились зубами в брюхо дракона. Сам Гозон тут же вскочил на ноги и вонзил меч в уязвимое место зверя.

Великий магистр мягко пожурил героического рыцаря за непослушание, а затем распорядился устроить в его честь триумфальное шествие. Ужасная голова последнего дракона Родоса много лет висела у всех на виду на городских воротах. Что это была за голова? Мог ли это быть ископаемый череп какого-то неизвестного доисторического существа? Замечу, что на Родосе обитает добрых два десятка видов ящериц, причем некоторые из них довольно крупные. Но я все же склоняюсь к версии, что родосский дракон был нильским крокодилом, которого привезли из Египта живым или в виде скелета в качестве экзотического подарка.

В Средиземноморье чудовищ встречали не только в периоды Античности и Средних веков. В 1742 году рыбаки, ловившие тунца в Ионическом море, сообщили, что им рвут сети огромные угри. Гигантских угрей снова видели в этих водах в 1907, 1924 и 1958 годах. В 1877 году офицеры британской королевской яхты «Осборн» заметили чудовище с множеством плавников. Примерно через 20 лет другая британская команда сообщила о «гигантской многоножке» длиной около 45 метров, которая передвигалась с помощью «огромного количества плавников». В том же году пара морских змей, чьи головы напоминали «безухих борзых», некоторое время плыли вровень с кораблем, идущим на восьми узлах. В одном судовом журнале за 1924 год отмечено появление 30-метрового «змеевидного животного с поднятой головой», передвигающегося по воде «вертикальными волнообразными движениями».

Весенним днем 1916 года лейтенант Эдуард Плесси вместе с группой моряков отправились на греческом рыболовном судне из Салоник на Тасос. К западу от острова команда с изумлением увидела нечто похожее на перископ, движущееся от них в противоположном направлении. Объект выступал из воды примерно на 2 метра и перемещался довольно быстро – по их оценкам, со скоростью около 15 узлов. Не сумев идентифицировать предмет, Плесси подал сигнал предупреждения о подводной лодке, хотя понимал, что ни одна подводная лодка не способна погрузиться под воду с такой скоростью. По возвращении в Салоники он получил от начальства выговор за абсурдное предупреждение. Годы спустя Эдуард Плесси по-прежнему задавался вопросом, что за зверь тогда попался ему на глаза.

Вероятно, Плесси было бы интересно узнать, что в 1912 году у мыса Матапан⁸ на оконечности Мани команда парового судна «Королева Элеонора» заметила пеструю морскую змею длиной более 7 метров, плывущую рядом с той же скоростью, что и их корабль. Капитан А. Ф. Роджер описал этот инцидент в программе BBC о морских чудовищах в 1961 году. Он отметил, что похожее на угря существо «имело на шее сзади два кольца или горба», и назвал его окраску «маскировочной». Существо исчезло после того, как главный инженер выстрелил в него из винтовки.

Сэр Артур Конан Дойл, горячо интересовавшийся доисторическими животными, тоже встречался с загадочными морскими жителями Греции, хотя он посчитал этот опыт не столько опасным, сколько увлекательным. Создатель невозмутимого детектива Шерлока Холмса в 1928 году плыл вместе с женой и детьми на остров Эгина. Семья стояла на палубе парохода и разглядывала храм Посейдона на мысе Сунион, когда их внимание неожиданно привлекло нечто, плывущее параллельно кораблю. По воспоминаниям Конан Дойла, «у этого любопытного существа была длинная шея и большие ласты. Мы с женой решили, что это молодой плезиозавр». Плезиозавры – крупные морские рептилии юрского периода (150 миллионов лет назад) – вымерли около 65 миллионов лет назад и известны только по ископаемым останкам. Их вид во многом совпадает с традиционным обликом морских чудовищ, нарисованным массовым воображением. Возможно, именно этот случай вдохновил Конан Дойла на создание романа «Затерянный мир», в котором животные, считавшиеся вымершими, оказываются живы.

Русалки

В древние времена в океане жил морской старец Нерей вместе со своими дочерями-нереидами. Старшая из дочерей Нерея, Фетида, обладала врожденной способностью менять облик, и именно к ней она прибегла, пытаясь ускользнуть из объятий смертного Пелея. Фетида превращалась в огонь, воду, ветер, дерево, птицу, тигра, льва, змею и, наконец, в каракатицу, но решительно настроенный Пелей продолжал крепко удерживать ее обеими руками. После этого Фетида приняла человеческий облик и стала невестой юноши. От их брака родился Ахилл, великий воин, чьи подвиги описаны в «Илиаде» Гомера. В древности жители Фокиды близ Дельф верили, что они также произошли от любовной связи между смертным человеком Эаком и нереидой (водяной нимфой) по имени Псамафа.

Легенды о любви между нереидами и смертными мужчинами существуют в Греции до сих пор. Несколько современных греческих семей утверждают, что они ведут свой род от нереиды. Знаменитый клан маниотов Мавромихалис отсчитывает свою родословную от того дня, когда Йоргос Мавромихалис встретил нереиду, сидевшую на скале на берегу полуострова Мани в южной части Греции. Отважный адмирал Лазарос Кондуриотис, родившийся в 1769 году на острове Гидра, сумел поймать нереиду после того, как потерпел кораблекрушение; потомки их союза продолжали рассказывать эту историю еще в начале ХХ века. Примерно в это же время одна семья в Мениди близ Афин с гордостью вспоминала о прабабушке-нереиде, а в Патисии все знали, что в садах у реки Кефисос живут три сестры-нереиды. Согласно народным преданиям, нереиды наделены редкой красотой, но романтические связи с ними почти всегда заканчиваются печально. Рано или поздно любая нереида устает от земной жизни и возвращается в свой водный дом.

Нереиды обладают общими свойствами с сиренами и другими водными духами. Они обитают возле колодцев, ручьев, фонтанов, гротов и родников, а также на берегу моря. Что касается их внешности и характера, все авторитетные авторы сходятся на том, что они гибельно прекрасны и своенравны. Того, кто посмеет помешать играм нереид, они нередко карают слепотой или немотой. Но полюбить нереиду еще опаснее. Юноши, попавшие под чары нереид, страдали меланхолией и припадками и угасали от болезней. Лишь в редких случаях знахарям удавалось вылечить человека, пораженного нереидой, с помощью зелий или заклинаний. Помимо непостоянства и не слишком кроткого нрава нереиды славятся тем, что прекрасно готовят и искусно ткут самые тонкие ткани. Как ни странно, они не бессмертны – по слухам, продолжительность их жизни составляет лишь около тысячи лет, однако за все это время их красота ничуть не увядает.

Особенную опасность козни нереид, по-видимому, представляли для одиноких молодых пастухов, особенно для тех, что играют на флейте. Одна старая островная песня предупреждает: «Не играй на флейте у прекрасной реки, иначе нереиды, застав тебя одного, толпой соберутся вокруг». Юношу непременно увлекут в тайный грот и заключат в страстные объятия, но на рассвете с пением петухов он обнаружит, что его нимфа исчезла.

В некоторых легендах описывается способ поймать нереиду, чтобы взять ее в жены. Типичную историю такого рода рассказывали на Крите в 1860-х годах. Один юноша играл на флейте для нимф, танцевавших возле уединенного источника. Они вплетали жемчуга и кораллы в свои волосы цвета морской волны и украшали себя цветочными гирляндами. Разумеется, он влюбился в одну из них. Юноша обратился к мудрой старухе, и та посоветовала незадолго до восхода солнца схватить девушку за волосы и крепко держать, что бы ни случилось. Он так и сделал, и с изумлением увидел, как его возлюбленная превращается в его руках в собаку, змею, верблюда и, наконец, в огонь. На рассвете спутницы нереиды исчезли, а она вернулась в свою изначальную форму и пошла за юношей домой, в его деревню. Они поженились, у них родился сын. Семья жила счастливо до тех пор, пока, верная своей природе, нереида не покинула мужа и ребенка. Некоторые говорят, что есть один способ удержать нереиду – для этого нужно спрятать что-то из ее одежды. Но прятать необходимо очень хорошо, потому что она обязательно будет искать свою вещь и, как только найдет, исчезнет.

Если сестры Фетиды встречаются в основном на морских побережьях и в гротах, то глубины океана принадлежат красавицам с рыбьими хвостами, делающим жизнь рыбаков и моряков намного интереснее. Русалок (их называют gorgones) нередко можно увидеть нарисованными на стенах прибрежных таверн, в виде носовых фигур на кораблях или татуировок на руках старых моряков, по словам которых эти создания чаще всего встречаются в восточной части Эгейского моря. Известная морская легенда гласит: иногда во время сильного шторма в этих местах из воды вдруг поднимается ослепительно прекрасная gorgona и берется рукой за бушприт раскачиваемого волнами судна. Она спрашивает капитана: «Где Александр Великий?» Если капитан ответит правильно – наберет в грудь побольше воздуха и изо всех сил крикнет: «Александр Великий жив и царствует!» – то русалка успокоит волны и исчезнет. Если дать неправильный ответ, буря усилится и корабль пойдет ко дну. Об этой легенде рассказывает современный греческий писатель Илиас Венезис в своих воспоминаниях о детстве в Анатолии и Йоргос Сеферис в стихотворении «Аргонавты». О ней также упоминает писатель Стратис Миривилис, а в его книге «Мадонна Горгона» рассказывается о рыбацкой деревушке на острове, где Богородица в церкви изображена в виде русалки.

Популярная песня «Дельфинокоритсо» («Девушка-дельфин») на стихи лауреата Нобелевской премии Одисеаса Элитиса, в 1970-х годах положенные на музыку Линосом Кокотосом, напоминает нам, что в наше время мысли о русалках по-прежнему занимают людей:

 
Недалеко от островов Гидра и Спеце
Ты появилась передо мной, девушка-дельфин,
Нырнула в волны и исчезла,
Потом поднялась и взялась за мою лодку.
Боже, прости меня! Я наклонился, чтобы посмотреть,
И грешное создание меня поцеловало!
 

3. Золотое руно

Истоки традиционных сказаний о поисках золотого руна неясны. Мы знаем, что в поисках этого драгоценного предмета Ясон и аргонавты переплыли Черное море и оказались в стране золотых сокровищ – Древней Колхиде (современной Грузии), а также что эта история – один из древнейших греческих мифов. Полагают, что в форме устного эпоса он существовал еще до гомеровских поэм (VIII–VII вв. до н. э.). Его письменная версия – «Аргонавтика» Аполлония Родосского – относится к III веку до н. э., но отдельные сцены устных преданий об аргонавтах можно найти в росписях ранних ваз, датируемых V веком до н. э.

Захватывающее плавание, посвященное поискам золотого руна, относится к микенскому периоду бронзового века. В повествовании есть ряд волшебных и мифологических эпизодов, явно вымышленных рассказчиками, но вместе с тем оно представляет собой подлинную сокровищницу исторических, этнографических, географических и естественно-научных сведений. Древнегреческие путешественники довольно рано познакомились с дальними берегами Черного моря, но еще раньше до них начали доходить слухи об этих местах. В некоторых архаических греческих мифах сохранились имена собственные из черкесского и абхазского языков Колхиды и Кавказского региона.

Некоторые современные ученые истолковывают золотое руно, которое искали аргонавты, как общий символ богатства Колхиды, славившейся добычей золота. Однако происхождение и суть этого символа еще в древнеримские времена разъяснили натуралист Плиний и географ Страбон, уроженец Понта на южном побережье Черного моря, бывавший в соседней Колхиде. «Говорят, – писал Страбон, – что в их стране горные потоки выносят на поверхность золото и варвары добывают его с помощью решета и ворсистых шкур, откуда и возник миф о золотом руне».

Наиболее полное объяснение местных традиций, связанных с мифом о золотом руне, дает римский историк Аппиан (р. ок. 95 г.). Жители Сванетии в Западной Колхиде погружали в ручьи и реки овечьи шкуры, чтобы собирать с их помощью крупицы золота, которые приносили спускающиеся с гор потоки. После этого шкуры развешивали на ветвях для просушки. Этим древним методом до сих пор пользуются жители горных деревень Сванетии. Представляется вполне правдоподобным, что такой же метод могли использовать и в бронзовом веке. Современные геологи подтверждают сообщения о наличии золотой пыли в реках Западной Колхиды. Очевидно, в один прекрасный день древние люди обнаружили, что, когда они полощут свежевыделанные шкуры в наполненных золотой взвесью быстрых потоках, к овечьей шерсти пристают частицы золота.

В архаический период, когда греческие искатели приключений впервые доплыли до Колхиды, а затем принесли на родину рассказы о ее богатствах, таинственное золотое руно, вероятно, еще оставалось для них смутным слухом, неясным образом связанным со сказочным золотом Колхиды. Золотое руно изображали в виде бараньей шкуры из чистого золота, висящей на ветке дерева под охраной змеи. Позднее греческие путешественники услышали рассказы о том, как местные жители добывают золото, а некоторые увидели этот процесс собственными глазами. В VII веке до н. э. греки основали вдоль побережья Колхиды торговые колонии, чтобы добывать драгоценное скифское и кавказское золото. Но тайна «золотого руна» очаровала греков задолго до того, как они познакомились со способом намывания золота с помощью овечьей шкуры.

Справа: фигурка птицебарана (Республика Грузия). Слева: типичное изображение золотого руна (статуя в Батуми, Грузия).

Рисунки Мишель Энджел

Этот способ добычи золота долгое время казался грекам загадочным, поскольку у них на родине ничего подобного не существовало – Греция всегда импортировала золото из других стран. Следует заметить, что упомянутый метод работает только в определенных географических и геологических условиях, а именно при насыщении рек и ручьев золотоносным песком. Этот песок вымывается потоками воды в тех местах, где магматические горные породы густо пронизаны прожилками золота. Похожие геологические условия в свое время стали причиной золотой лихорадки на старом американском Западе – множество людей тогда бросились добывать рассыпное золото в реках и ручьях. Но на знаменитых золотых приисках Скифии в засушливых среднеазиатских пустынях овечья шкура была бесполезна. Там, чтобы получить рассыпное золото, старатели бронзового века просеивали сухой песок, переместившийся в процессе эрозии в бесплодные долины вдоль Великого шелкового пути под Алтайскими («золотыми») горами.

Среди небольших золотых и бронзовых фигурок баранов, найденных при раскопках в Древней Колхиде, есть любопытные артефакты, которые археологи называют «птицебаранами», поскольку они напоминают баранью голову, соединенную с хвостом птицы. Но теперь, когда мы знаем, как добывали золото в этом регионе, мы можем предположить, что эти фигурки на самом деле представляют собой не составленного из отдельных частей «птице-барана», а нечто иное.

Скорее они напоминают снятую с барана шкуру с сохраненной рогатой головой. Это довольно распространенный способ демонстрации и идентификации шкур разных животных: вспомните, например, как обычно выглядит лежащая на полу медвежья шкура. На древнегреческих вазах золотое руно изображали в виде бараньей шкуры с головой и рогами, висящей на дереве, либо в руках у Ясона. Текстура колхидских статуэток, возможно, указывает на попытку имитировать крупицы золота. Хотя однозначно доказать это невозможно, мы можем с достаточной долей уверенности предположить, что фигурки так называемых птицебаранов Колхиды изображают золотое руно.

4. Когти грифона и рог единорога

Как получилось, что достопочтенный святой Катберт, родившийся около 634 года в Северной Англии, стал обладателем не одного, а целых двух когтей легендарного грифона? И стоит заметить, это были не единственные образцы когтей грифона в средневековой Европе – одним таким когтем, предположительно привезенным из Персии, также владел Карл Великий. Я решила разобраться в истории этих реликвий.

Со времен Античности легенды описывали грифона как существо с львиным телом и головой и с изогнутым, как у орла, клювом. Считалось, что грифоны обитают в Центральной Азии вдоль Великого шелкового пути и охраняют золото. В рассказах средневековых путешественников обитающий на земле грифон слился с гигантской птицей рух из арабских мифов, способной уносить в когтях овец и людей. Говорили, что грифоны откладывают яйца в гнездах на земле в пустынях Азии. Что примечательно, среди сокровищ Катберта были не только когти грифона, но и пара грифоньих яиц, о чем упоминает составленная в 1383 году опись его святилища в Даремском соборе. Яйца давно исчезли, но одним из принадлежавших Катберту когтей грифона можно полюбоваться в Британском музее вместе с другими средневековыми грифоньими реликвиями.

Катберт, самый известный из средневековых кельтских святых, путешествовал, проповедовал и творил чудеса в Северной Англии и Юго-Восточной Шотландии. В пожилом возрасте Катберт жил отшельником на скалистом острове недалеко от Линдисфарнского монастыря, основанного примерно в 634 году на святом острове Линдисфарн у побережья Нортумберленда. Катберт умер в 687 году, вскоре после того, как стал епископом Линдисфарна. Его тело было похоронено в обители в дубовом гробу. Когда в 698 году гроб открыли, оказалось, что тело не разложилось, – типичный признак святости. Могила Катберта стала местом паломничества. Беда Достопочтенный сообщает о множестве совершенных им чудес. Примерно в 710 году в память о Катберте было создано превосходно иллюминированное Линдисфарнское Евангелие.

Коготь грифона святого Катберта.Британский музей, OA24. Подарен музею сэром Джоном Коттоном, поступил в коллекцию в 1753 г.

По мере того как посмертная слава Катберта росла, вокруг его культа накапливались дорогие пожертвования. Нападение викингов на монастырь Линдисфарн в 793 году положило начало эпохе жестоких набегов. После очередного вторжения в Линдисфарн в 875 году монахи вывезли останки святого, чтобы уберечь их. Тело и сокровища Катберта отправились в путешествие по северо-востоку Англии – монахи извлекли их из земли и несколько раз перезахоранивали в разных местах. Мы знаем, что тело и реликвии Катберта были похоронены в Дареме примерно в 882–883 годах, а в 995 году перевезены в Рипон. Совершив еще несколько путешествий, в 1104 году тело Катберта вернулось для перезахоронения в Даремский кафедральный собор.

Почти 300 лет спустя в описи Даремского собора от 1383 года среди сокровищ Катберта упомянуты два «когтя грифона» и два «яйца грифона». В Средние века полагали, что яйца грифона защищают от ядовитых змей, а когти грифона пользовались особым спросом, поскольку они, согласно поверьям, могли проявить или нейтрализовать яд в напитке.

Как же Катберту достались эти экзотические сокровища? При жизни и после смерти он, бесспорно, немало попутешествовал. Но никогда не покидал Британских островов. Однако на протяжении многих веков Катберту преподносили ценные предметы из золота, серебра, слоновой кости и драгоценных камней, прекрасные вышитые облачения из византийского шелка, редкие рукописи, диковинки из далеких земель и другие сокровища. Вероятно, драгоценные когти и яйца грифона тоже были пожертвованы святилищу Катберта в Дареме через много лет после смерти святого богатыми почитателями, заполучившими их во время Крестовых походов в XI–XIV веках.

В позднем Средневековье реликвии, связанные с грифонами, стали цениться в Европе особенно высоко. Эти диковинки привозили первые путешественники, побывавшие в Азии, а также паломники и крестоносцы, возвращавшиеся из Святой земли. Многие предметы, обозначенные в описях средневековых церквей и кабинетов диковин как «яйца грифона», на самом деле были незнакомыми европейцам страусиными яйцами. В описи церкви Святой Троицы в Ковентри от 1442 года упомянуто «белое яйцо грифона»; такое же яйцо хранилось в Йоркском соборе, а Джон Хилл из Спэкстона в 1434 году завещал чашу из яйца грифона своему сыну. Более редкими «яйцами грифона» были большие окаменелые яйца динозавров из Джунгарской пустыни и Гоби, собранные вдоль Великого шелкового пути. Еще одним излюбленным сувениром было «перо грифона» – на самом деле листья пальмы рафии с Мадагаскара, раскрашенные наподобие гигантских перьев. «Когти грифона» также пользовались огромной популярностью. Летописец-геральдист Джерард Ли писал в 1563 году: «У меня есть коготь одной из его лап, и, если судить по его виду, они [грифоны] должны быть размером с двух львов». Когтями грифона владели Колледж Тела Христова в Кембридже и Королевский колледж в Оксфорде. А во Франции три когтя грифона из сокровищницы кафедрального собора Байе в праздничные дни выставлялись на алтаре. В 1716 году леди Мэри Уортли Монтегю, путешествуя по Дунаю, видела «потрясающий коготь в золотой оправе, который называли когтем грифона».

Я обнаружила, что одним когтем грифона также владел император Карл Великий (748–814). В монастырских описях 1505 и 1534 годов говорится, что в базилике Сен-Дени под Парижем хранились принадлежавшие Карлу Великому коготь грифона и шахматная фигура из слоновой кости с замысловатой резьбой. Голландский путешественник Арнольд ван Бухель писал в 1585 году, что видел оба этих предмета. Подробное описание когтя есть в описях 1625, 1634, 1746 и 1915 годов. Принадлежавший Карлу Великому коготь грифона установлен на позолоченной медной подставке в виде лапы хищной птицы, а его острие украшено маленьким шариком с фигуркой орла. На самом деле коготь представляет собой рог бизона неизвестного возраста и происхождения. Медная подставка, судя по стилю, изготовлена примерно в начале XIII века.

В 1789 году, в бурные времена Французской революции, кубок Карла Великого из когтя грифона был вывезен из Сен-Дени. В 1794 году его нашли и передали на хранение в Кабинет медалей⁹ Национальной библиотеки, где он находится до сих пор вместе с другими сказочными реликвиями Сен-Дени. В 1813 году сэр Джон Рересби посетил Сен-Дени и с изумлением осмотрел принадлежавший Карлу Великому коготь грифона «размером с коровий рог». В 1884 году антиквар Эдвард Пикок записал, что коготь грифона был подарен «Императору Карлу Великому Персидским монархом».

Карл Великий действительно получал подарки от багдадского халифа Харуна ар-Рашида во времена союза Каролингов и Аббасидов в 797–801 годах. Среди великолепных даров, посланных Харуном ар-Рашидом Карлу Великому, были роскошные шелка, экзотические благовония, шахматы из слоновой кости, живой слон по имени Абдул, огромный пышный шатер, замысловатые механические часы и «резной рог из слоновой кости». Представляется правдоподобным, что предмет, идентифицированный как коготь грифона, был одной из самых ранних реликвий Карла Великого и, возможно, подарком халифа. Грифоны с древних времен встречаются в персидском искусстве. Мы знаем, что строительство церкви Сен-Дени было закончено при Карле Великом и что он присутствовал на ее освящении в 775 году. Возможно, именно тогда он пожертвовал церкви некоторые драгоценные предметы, полученные от халифа. Записи также утверждают, что внук Карла Великого, Карл Лысый (823–877), передал Сен-Дени крупную коллекцию сокровищ и реликвий своего деда.

Кубок Карла Великого, изготовленный из когтя грифона.Trésor de Saint-Denis, Bibliothèque nationale de France, Monnaies, Médailles et Antiques, Saint-Denis 1794, приобретен в 1794 г.

В большинстве случаев из так называемых когтей грифона делали богато украшенные кубки для питья, наподобие уже упомянутого кубка Карла Великого. Изучение многочисленных экземпляров в Британском музее показывает, что на самом деле они изготовлены из отделанного золотом и серебром рога африканского буйвола или азиатского водяного буйвола, обитающих в Африке и Индии. Еще один старейший образец кубка из когтя грифона находится в Корнелимюнстере в Ахене (Германия), где располагалась резиденция Карла Великого. Церковь в Корнелимюнстере была основана в 814–817 годах сыном Карла Великого, Людовиком. Коготь, согласно легенде, принадлежал святому Корнелию, принявшему мученическую смерть в 253 году. Корнелий получил коготь от грифона, которого излечил от эпилепсии, и святого всегда изображали с кубком из грифоньего когтя в руках. В действительности кубок сделан из рога азиатского водяного буйвола и был, возможно, приобретен монастырем в Ахене в IX веке вместе с головой Корнелия, которую перенесли туда из гробницы в Италии. Позже, в XV веке, кубок украсили серебром и выгравировали на нем изображение Корнелия. Поразительно то, что два очень старых кубка из когтя грифона, связанные с Карлом Великим и с Корнелием, оказались в одном месте примерно в одно и то же время.

Если кубки из бычьего рога, выдаваемого за коготь грифона, такие как кубки Карла Великого и Корнелия, встречаются сравнительно часто, то артефакты, подобные изогнутому когтю грифона святого Катберта, напротив, довольно редки. Коготь грифона святого Катберта, хранящийся в Британском музее, имеет длину чуть более 60 сантиметров. Ученые установили, что на самом деле это рог альпийского горного козла. Однако рога горного козла темно-серые, толстые и с выраженно ребристой поверхностью, а этот рог гладкий, тонкий и больше напоминает старую слоновую кость. Специалисты выяснили, что ребристая кератиновая оболочка рога была удалена, однако на нем еще можно различить следы наростовых валиков.

Мне удалось найти сведения еще только об одном длинном изогнутом «когте грифона», похожем на коготь, принадлежавший Катберту. Он также относился к довольно раннему периоду и выставлялся в Брауншвейгском соборе в Брауншвейге (Германия), которому был подарен Генрихом Львом (1129–1195). Генрих приобрел эту диковину во время паломничества в Иерусалим в 1172 году. В 1906 году Джон Виникомб писал, что этот коготь, скорее всего, представляет собой рог антилопы, поэтому мы можем предположить, что он наверняка был похож на длинный коготь грифона Катберта. Судьба этого когтя неизвестна, поскольку сокровища собора были утрачены после прихода к власти нацистов.

Перемещения реликвии Катберта отследить намного легче. На серебряном ободе у основания рога есть надпись: GRYPHI UNGUIS DIVO CUTHBERTO DUNELMENSI SACER¹⁰. Согласно средневековым преданиям, если святой человек, такой как Корнелий, исцелял грифона, тот мог в благодарность преподнести ему свой коготь. Поскольку Катберт был известным чудотворцем, возможно, когда-то существовала история о том, как он вылечил раненого грифона и получил от него в награду пару когтей и два яйца.

В описи Даремского собора от 1383 года упоминается простой «серебряный обруч» на одном из когтей грифона Катберта, вероятно, сделанный для удобства демонстрации. Серебряная полоска с надписью была добавлена позже, где-то между 1575 и 1625 годами, после того как реликвию приобрел сэр Роберт Брюс Коттон (1571–1631), заядлый коллекционер окаменелостей, римских монет, антикварных диковинок и редких драгоценных рукописей.

Но как коготь попал в руки Коттона? В бурную эпоху Реформации, когда Генрих VIII порвал с католической церковью и в 1536–1540 годах приказал распустить монастыри, многие церковные сокровищницы оказались расхищены, святыни и ценные рукописи распродавались, а вырученные средства шли королю. Даремский собор и сокровища Катберта были разграблены в 1537–1538 годах. Коттон задался целью вернуть драгоценное Линдисфарнское Евангелие и связанные с ним тексты, посвященные Катберту, – вероятно, тогда же им был приобретен и коготь грифона, переживший разорение святилища. Мы знаем, что в 1631 году коготь грифона унаследовал сын Роберта, сэр Томас Коттон, который умер в 1662 году и передал его своему сыну сэру Джону Коттону, а тот, в свою очередь, в 1701 году подарил коготь английскому парламенту. Когда в 1753 году был основан Британский музей, парламент поместил реликвию туда.

Сокровища Сен-Дени и Карла Великого также пережили неспокойные времена: многие священные старинные предметы были уничтожены или похищены в период Религиозных войн во Франции (1562–1598) и во времена Французской революции (1789–1799). Некоторые сокровища были помещены на хранение в Национальную библиотеку Парижа в 1791 году, другие – в Лувр в 1793-м. Большая часть ценной коллекции Карла Великого, включая кубок из когтя грифона, сейчас находится в Кабинете медалей.

Просматривая опись сохранившихся сокровищ Сен-Дени, составленную в 1915 году Мартином Конвеем, я заметила, что в сказочной коллекции Карла Великого, пожертвованной церкви его внуком Карлом Лысым, помимо когтя грифона упомянуты также несколько слоновьих зубов и рог единорога. Рог единорога выставлялся в Сен-Дени по праздникам вплоть до XVI века. Сегодня спирально закрученным рогом, длина которого составляет чуть более 2 метров, можно полюбоваться в Музее Средневековья в Париже. Этот рог, как и коготь грифона, Карлу Великому подарил «Аарон, царь Персии», то есть Харун ар-Рашид, в 807 году. История этой реликвии такова.

Рога единорогов нередко преподносили в качестве дипломатических подарков, и в кабинетах диковин и церковных сокровищницах они занимали такое же почетное место, как и реликвии, связанные с грифонами. Считалось, что рог единорога обладает магической и целебной силой. На самом деле это были рога нарвалов – небольших арктических китов с единственным длинным спиральным бивнем. В Европу эти рога привозили с северных морей, омывающих Гренландию и Россию, поэтому трудно представить, чтобы бивень нарвала оказался подарком багдадского халифа. Но были ли в Европе в раннем Средневековье китобои? Я выяснила, что скандинавы издревле занимались китобойным промыслом, а баскские китобои отплывали из Байонны уже в XI веке. Но как обстояли дела в эпоху Каролингов? Заинтригованная, я решила изучить вопрос глубже.

К своему изумлению, я обнаружила, что само аббатство Сен-Дени в раннем Средневековье занималось китобойным промыслом. Начиная с 832 года монахам принадлежал порт на полуострове Нормандия, куда доставляли и где свежевали туши китов. Остается лишь догадываться, каким образом по дороге из ледяных северных морей к берегам Нормандии бивень нарвала, сохраненный в качестве сувенира неизвестным китобоем в IX веке, оказался в ковчеге со святыми реликвиями под видом рога единорога, принадлежавшего Карлу Великому.

5. Истории о дельфинах

Дельфины, игривые и очаровательные обитатели океана, издавна занимали особое место в сердцах греков. В Греции дельфина почитают как национальное животное. Мифы и легенды повествуют о дружбе дельфинов с людьми и с богами. Вид резвящейся в волнах стаи дельфинов неизменно приводит в восторг. Их называют «прекрасными абстракциями скорости, энергии, мощи и экстаза». Греческие моряки говорят, что встреча с дельфинами приносит удачу, а некоторые утверждают, что все дельфины откликаются на имя Василий (Билли на английском языке).

Мне выпала возможность проверить это утверждение, когда мы с моим мужем Джошем сопровождали группу туристов, совершавших плавание на великолепной старинной яхте Sea Cloud из Стамбула к островам Эгейского моря и далее в Афины. В один ясный день между Санторини и Самосом я рассказывала группе мифы и легенды о дельфинах, и под конец рассказа протянула руку к темно-синим волнам и в шутку воскликнула, как это делали моряки прошлого: «Василий! Билли!» И вдруг они появились: стая серебристых дельфинов выпрыгнула из воды рядом с нашим судном. Группа была в восторге, а я поспешила скрыть собственное удивление.

Если дельфины не откликаются, когда вы зовете их по имени, попробуйте сыграть мелодию на флейте. О страсти дельфинов к музыке знали еще древние греки более 2000 лет назад. Античные драматурги Еврипид и Аристофан говорили, что дельфинов привлекают мелодии флейты, другие авторы отмечали их любовь к пастушьим свирелям.

В древности дельфинами восхищались за их общительность и отзывчивость. Аристотель видел, как дельфины приходят на помощь к своим раненым детенышам. Он также пересказывает историю о том, как группа дельфинов приплыла в гавань, чтобы упросить рыбаков отпустить их пойманного в сети товарища. Известно, что дельфины не раз спасали тонущих людей. Многие авторы воспевали добродушных и умных китообразных и их удивительную благосклонность к людям, которым животные предлагали дружбу, ничего не ожидая взамен.

Юный флейтист верхом на дельфине. Краснофигурная амфора, группа Алкестида, Этрурия, ок. 350 г. до н. э. Национальный археологический музей, Афины ©Marie-Lan Nguyen / Wikimedia Commons

Согласно одному греческому мифу, «человеческие» качества дельфинов объяснялись тем, что они сами когда-то были людьми. Легенда гласит: однажды Диониса, бога вина, облаченного в пурпурные одежды, по пути на Наксос схватили пираты. Полагая, что похитили царского родича, пираты приковали бога к мачте и уплыли, предвкушая богатый выкуп. Но Дионису удалось незаметно разорвать цепи и достать свою флейту. Он заиграл волшебную мелодию, и густая виноградная лоза обвила мачту корабля, весла превратились в извивающихся змей, а сам бог обернулся пантерой. Перепуганные пираты попрыгали за борт и тут же превратились в дельфинов. На древнегреческих вазах встречаются изображения пиратов, ныряющих в воду в момент превращения. И по сей день, как утверждает миф, дельфинов привлекают люди, корабли и музыка.

Любовь дельфинов к музыке спасла жизнь одному выдающемуся античному музыканту. В 625 году до н. э. Арион Лесбосский возвращался из успешного концертного тура по Италии. Но на полпути к Греции команда корабля, сговорившись против Ариона, решила похитить у него деньги, заработанные в этом турне. Моряки собирались бросить музыканта за борт, но он попросил разрешения сыграть на лире одну последнюю песню. По словам историка Геродота, моряки согласились – кто же откажется бесплатно послушать звезду мирового класса. Арион облачился в свой концертный костюм, и команда собралась послушать прощальное выступление музыканта. Когда музыка разнеслась над водой, к кораблю подплыли дельфины. Окончив играть, Арион прыгнул за борт, и один из дельфинов благополучно доставил его к южным берегам Греции. Высадившись целым и невредимым на мысе Матапан на оконечности Пелопоннеса, музыкант выжал воду из своих одежд и попросил скульпторов изготовить бронзовую статую человека на спине дельфина. Похожая статуэтка была обнаружена в руинах древнего города в Тенароне на мысе Матапан. А в родном городе Ариона Митимне чеканили монету с изображением Ариона, облаченного в длинный хитон и восседающего на дельфине с лирой в руках.

Итальянский город Таранто, откуда отплыл Арион, основал, согласно древним преданиям, грек по имени Тарас, которого спас от кораблекрушения дельфин, посланный его отцом, богом Посейдоном. В Таранто, возникновение которого было предсказано Дельфийским оракулом в VIII веке до н. э., чеканили несколько видов монет с изображением Тараса верхом на дельфине.

Дельфины-спасители встречаются во многих греческих легендах. Через несколько веков после спасения Тараса и Ариона Александр Македонский оказался на берегу как раз в тот момент, когда дельфин благополучно вынес из воды мальчика по имени Дионисий. Александр принял мальчика в свою свиту, и тот стал жрецом бога моря, Посейдона. Когда ревнивая богиня Гера наслала безумие на женщину по имени Ино, та прыгнула в море со скал Мулурия (это место находится на старой дороге между Элевсином и Мегарой), держа на руках своего маленького сына Меликерта. Но дельфин спас мать с сыном и отнес их обоих на Коринфский перешеек, где в честь Меликерта были учреждены Истмийские игры. На истмийских монетах изображены Ино с сыном на скале и готовый прийти на помощь дельфин внизу, а также Меликерт на спине дельфина. Сегодня в Истмии можно увидеть руины круглого храма, некогда воздвигнутого над могилой Меликерта. Судя по изображениям на бронзовых монетах, куполообразную крышу храма украшали дельфины, а внутри находилась статуя мальчика верхом на дельфине.

В Митимне, родном городе Ариона, также есть легенда о юноше по имени Энал, который похитил дочь Сминтея, когда ее собирались принести в жертву морской богине Амфитрите. Он прыгнул со скалы в море, держа девушку на руках, и их обоих спасли дельфины. В одном романе IX века, который затем назвали «довольно безвкусной любовной историей в 11 томах», деву Гисмиру во время кораблекрушения спас загадочный крылатый юноша на дельфине. В другом мифе бдительные дельфины вынесли обратно на берег Закинфа маленького сына Одиссея, Телемаха, когда мальчик случайно заплыл слишком далеко в море. В благодарность Одиссей украсил изображением дельфина свой щит и перстень-печатку. На одной из скал острова Санторини есть надпись, сделанная, как считают исследователи, в память о спасении человека дельфином.

Складывается впечатление, что в древности дельфины только и делали, что неусыпно патрулировали моря в поисках попавших в беду пловцов. Во времена Платона многие всерьез считали, что, если человек упадет в море, ему на помощь обязательно придет дельфин. Эзоп обыгрывает эту тему в юмористическом ключе: в одной из его басен дельфин, плававший возле мыса Сунион, подбирает среди обломков кораблекрушения обезьянку, приняв ее за маленького грека. Когда они приближаются к афинской гавани Пирей, дельфин спрашивает своего пассажира, афинянин ли он. Обезьяна отвечает утвердительно. Но когда дельфин говорит: «Значит, Пирей¹¹ тебе хорошо известен?» – обезьяна отвечает: «О да, мы с ним добрые друзья», после чего дельфин осознает свою ошибку и сбрасывает обезьяну в воду, оставляя ее самостоятельно проплыть остаток пути.

Говорили, что дельфины запоминают тех, кто проявляет к ним доброту. Мне особенно нравится история о моряке Коеране, уроженце Пароса. Коеран однажды заплатил рыбакам из Византия, чтобы они отпустили нескольких дельфинов, попавшихся им в сети. Много лет спустя Коерана смыло за борт во время шторма между Наксосом и Паросом, и он наверняка погиб бы, если бы благодарные дельфины не отнесли его в пещеру на острове Сикинос. Коеран благополучно дожил до старости, а когда он умер, в день его похорон у берега собралось множество дельфинов, чтобы проститься с ним.

Занятная история II века повествует о пожилых супругах, которые спасли раненного рыбаками молодого дельфина. Он стал верным спутником их внуку, а когда подрос, помогал супругам ловить рыбу. Средиземноморские рыбаки заметили, что мелкая рыба косяками убегает от преследующих ее дельфинов, и обратили это обстоятельство в свою пользу. Некоторые древние авторы утверждают, что дельфины приплывали на зов рыбаков и загоняли в их сети косяки кефали. В награду люди отдавали своим морским помощникам часть улова и угощали их хлебом, вымоченным в вине.

Иногда, считалось, дельфины выносили на берег тела утонувших людей, чтобы близкие могли их похоронить. Самый известный пример такого рода – живший в VIII веке до н. э. поэт Гесиод. По преданию, после того как Гесиода убили в Немейской роще в Локрии и бросили в море близ Эвбеи, его тело принесли на берег дельфины. В IV веке святой Лукиан пропал в море, но через некоторое время его друзья с изумлением увидели, как его тело осторожно, «словно спящего в постели», несет к берегу на своей скользкой спине дельфин. Песню об этом чуде продолжали петь много веков спустя:

 
На своей спине дельфин его принес
И испустил последний вздох на берегу.
 

Неизбежная гибель дельфина от истощения после того, как он выносит спасенного в море человека на берег, или смерть дельфина от горя после гибели его спутника-человека превратилась в поэтическое клише. В Древнем Риме почти каждая история дружбы человека и дельфина заканчивалась обязательной сценой смерти обоих. Некоторые авторы добавляли, что во время предсмертной агонии бьющийся на песке дельфин окрашивается во все цвета радуги. Лорд Байрон (см. главу 42) сравнивал смерть дельфина с закатом:

 
День – как дельфин, который, умирая,
Меняется в цветах – лишь для того,
Чтоб стать в последний миг прекраснее всего¹².
 

Самая известная трагическая история древности – о ручном дельфине по кличке Симо («Курносый») и мальчике Гиацинте. Симо брал пищу из рук человека, приплывал к берегу, когда его звали, и каждый день отвозил Гиацинта в школу и обратно. Когда Гиацинт заболел и умер, Симо сиротливо ждал его на привычном месте. Наконец Симо умер от горя, и его похоронили рядом с могилой мальчика. Похожая легенда рассказывает о Гермии Иасском: каждый день после тренировки в гимназиуме он шел поплавать в море, где его ждал верный дельфин, который уносил мальчика далеко от берега и возвращал обратно. Но однажды Гермий утонул. Дельфин вынес его на берег, а после зачах от тоски. Их дружба была увековечена в статуе, изображающей их обоих. На древних монетах из Иаса также изображен Гермий, который плывет, держась рукой за спину дельфина.

Некоторые города славились дрессированными дельфинами. Живший во II веке путешественник и автор своего рода путевых заметок Павсаний (глава 41) видел на острове Пороселене близ Лесбоса знаменитого ручного дельфина, который катал на спине детей и выполнял разные трюки. Городские власти брали плату за вход на представление и чеканили монеты с изображением этого дельфина. Еще одного дрессированного дельфина примерно за сто лет до этого описал историк и натуралист Плиний. По его словам, однажды дельфин подружился с отважным любознательным ребенком, заплывшим далеко в море, а на следующий день на этого дельфина собрался посмотреть весь город. Людям удалось подманить дельфина ближе к берегу, где все гладили его по голове, а дети по очереди катались на его спине. Со временем он стал талисманом города. Известно, что как-то раз во время церемонии чиновник окропил дельфина благовонным маслом, но тому это явно не понравилось: ему словно бы стало дурно от «странных ощущений и запаха», и он исчез на несколько дней. У этой истории печальный конец: через несколько лет отцы города, раздосадованные толпами неуправляемых туристов, решили незаметно избавиться от знаменитой достопримечательности.

Сегодняшние дельфины такие же игривые и дружелюбные и так же любят музыку, как их предки. Современные источники подтверждают, что дельфины благосклонно слушают музыкантов, которые дают для них концерты, охотно заводят дружбу с детьми и помогают измученным пловцам, выталкивая их в безопасное место. Характерная история произошла в 1950-х годах с одним греческим моряком, упавшим за борт между Критом и Тера-Санторини. Он был не слишком умелым пловцом и в какой-то момент уже решил, что ему конец, но именно тогда почувствовал под немеющими от усталости ногами что-то большое и гладкое. Дельфин проплыл прямо между его коленями и бережно вынес моряка к тому месту, откуда мужчина смог сам дойти до берега. Но даже этот современный пример заканчивается гибелью дельфина: измученный моряк случайно закрыл ему дыхательное отверстие. Я слышала, что однажды, когда два американских археолога купались в Коринфском заливе у Порто-Ермено, к ним подплыл дельфин и начал игриво толкать их; о похожем поведении рассказывали и другие люди, купавшиеся в этом месте.

Писатель Патрик Фермор вспоминает об одном незабываемом закате на Кикладах. Они с друзьями плыли на яхте между Фолегандросом и Сикиносом (где дельфины когда-то спасли Коерана) и слушали «Музыку на воде» Генделя. Мелодия разносилась далеко над спокойным морем. Вдруг они увидели, как неподалеку из воды выпрыгнул дельфин, затем еще один, и еще – и наконец яхту со всех сторон окружили дельфины, грациозно «прыгавшие и совершавшие пируэты» под музыку. А другу Фермора, поэту и психиатру Андреасу Эмбирикосу, запомнился тот день, когда он вышел на небольшой вёсельной лодке в бухту Батси на острове Андрос и включил портативный радиоприемник, чтобы послушать симфонический концерт. Вскоре появились шесть или семь дельфинов, которые начали прыгать и нырять рядом с ним. Чем сильнее нарастало крещендо, тем неистовее становились их игры. Испугавшись, как бы поднятые танцующими дельфинами волны не перевернули его маленькую шлюпку, Эмбирикос выключил радио и начал быстро грести к берегу. Оказавшись в безопасности на пляже, он снова включил приемник и успел насладиться окончанием концерта, пока дельфины продолжали резвиться невдалеке.

Пассажиров парома в Эгейском море, которым посчастливилось услышать восторженный крик «Дельфины!», ожидает захватывающее зрелище: они увидят, как дельфины выпрыгивают из воды и снова ныряют в кильватер ной струе или мчатся наперегонки с судном. Один писатель, которому довелось наблюдать за вечерней игрой дельфинов в фосфоресцирующих волнах, описывает этот захватывающий опыт так: «От них словно исходят водовороты огней… выпрыгивая из воды, они рассыпают вокруг себя миллионы огненных алмазов, и когда они падают, это похоже на падение комет». Затем стая дельфинов устремляется прочь, и каждый оставляет за собой след из светящихся пузырей, пока все они не превращаются в «далекое созвездие на морском дне». В такой момент нельзя не согласиться с греческим поэтом Оппианом: «Но по природе своей к божеству всех ближе дельфины»¹³.

6. Черепахи Греции – любительницы музыки и гонок

Священное животное Пана, причина гибели Эсхила, обладательница непревзойденного голоса – пылкая в любви греческая черепаха появилась на планете еще до ледникового периода.

Музыка и беговые состязания – два занятия, которые далеко не сразу приходят на ум, когда речь идет о черепахах. Однако в древности скромная сухопутная черепаха могла обогнать быстроногого зайца и великого воина греческих мифов, Ахиллеса. А из панциря неприметной морской черепахи изготавливали самый благородный музыкальный инструмент древности – лиру.

Помните басню Эзопа о том, как медленная, но непреклонно идущая к цели черепаха выиграла состязание у самоуверенного зайца, который решил отдохнуть, не добежав до финиша? Греческий философ Зенон Элейский (р. ок. 490 г. до н. э.) пошел дальше и предложил представить, как теоретически могло бы выглядеть состязание черепахи и быстроногого Ахиллеса. Поскольку гордый Ахиллес может бежать в десять раз быстрее черепахи, он дает ей фору в 100 метров. Знаменитый парадокс Зенона заключается в том, что при таких условиях Ахиллес никогда не победит, ведь за то время, пока он пробежит первые 100 метров, черепаха пройдет еще 10 метров сверх того, пока Ахиллес пробежит эти 10 метров, черепаха продвинется еще на метр, пока Ахиллес пробежит этот метр, черепаха опередит его на одну десятую метра, и так до бесконечности.

В реальной жизни сухопутные черепахи медленно бродят по полям, в золотой стерне под оливковыми деревьями, по скалистым холмам и горам материковой Греции и островов. Во время полевых исследований, посвященных измерению древних каменных крепостей и башен, мы часто встречали черепах в уединенных долинах и на высоких холмах, где они трудолюбиво прокладывали себе дорогу среди скоплений камней и в тернистых подлесках. Жарким засушливым летом их шумное приближение можно услышать издалека благодаря треску сухого бурьяна. Однажды в Западной Аттике, на так называемой дороге древних башен в долине Мегало-Ватихори, под склонами горы Патерас, я наблюдала, как среди анемонов и маков две черепахи сталкиваются друг с другом подобно миниатюрным танкам. Я предположила, что они спорят из-за территории.

В Греции обитают три вида черепах:Testudo graeca, T. hermanni и T. marginata. Картина распространения этих черепах помогает ученым отслеживать историю изменений уровня моря и массы суши в Эгейском море. Например, черепахи T. graeca обитают на островах Кос, Тасос, Самофракия, Лемнос и Самос, где они оказались вместе с малым слепышом и некоторыми видами ящериц после того, как растаяли последние ледники. T. hermanni предпочитает более низменные места, например Эвбею. На островах Наксос, Китира и Скирос обитает T. marginata, которая также встречается в горах Пелопоннеса и к югу от горы Олимп. На Патносе, Китире и Хиосе сухопутные черепахи встречаются довольно редко. Остров Эгина, в античный период имевший репутацию великой морской державы, прославился чеканкой серебряных монет с изображением морской черепахи (это было в VI веке до н. э.; см. также в главе 2 о мифической морской черепахе-людоеде). В V веке до н. э. остров был захвачен Афинами и потерял свой торговый статус. После этого на монетах Эгины вместо морской черепахи появилась сухопутная черепаха. А с XIX века на острове не видели ни одной черепахи.

Черепахи с горы Парфенион на Пелопоннесе в древности считались священными животными бога лесов Пана. Именно здесь Пан пообещал умелому бегуну Фидиппиду, что поможет афинянам отразить персов во время битвы при Марафоне в 490 году до н. э. Когда персы высадились на берег, Фидиппида послали в Спарту просить о помощи. За два дня он пробежал более 240 километров. После победы греки устроили в честь Пана состязания бегунов. Возможно, черепаху тоже удостоили почестей в память о ее невероятных беговых победах. А может, в этом состояла своя ирония – наподобие той, которая побудила баскетбольную команду Калифорнийского университета в Санта-Крузе взять себе название «Слизни».

Во II веке пещеру, где Пан дал свое обещание, посетил греческий путешественник Павсаний. Он заметил, что в этом районе «водятся и черепахи, очень хорошие для производства лир. Люди, живущие около этих гор, и сами боятся их ловить, и иноземцам не позволяют их трогать; они считают их посвященными Пану»¹⁴. Как известно, Пан нередко мстил людям за жестокое обращение с животными. Изображенная на древнегреческой вазе девочка подбрасывает злополучную черепаху, словно йо-йо, привязав к ее лапке шнурок, и этим, похоже, навлекает на себя беду.

Девочка, играющая с черепахой. Роспись греческой краснофигурной вазы, 360 г. до н. э. Британский музей.

Копия Адриенны Мэйор

Целеустремленность черепахи и ее простые и эффективные способы самообороны вызывали большое восхищение. Римляне называли словом testudo (лат. «черепаха») один из видов оборонительного боевого порядка, когда солдаты медленно продвигались вперед, укрывшись «панцирем» из сомкнутых щитов. В начале XX века путешествовавший по Македонии фольклорист слышал, что встретить черепаху считается большой удачей, а убить ее – страшным несчастьем. Более того, считалось, что любой человек, если увидит перевернутую черепаху, обязан ей помочь, а тот злодей, который переворачивает ее на спину, совершает ужасный грех. Деревенские жители говорили, что вид перевернутой черепахи оскорбляет Бога, и следует как можно скорее прийти ей на помощь. Примечательно, что в научно-фантастическом фильме «Бегущий по лезвию» (1982) в «тесте Тьюринга», предназначенном для распознавания бесчувственных андроидов-репликантов, есть вопрос о перевернутой черепахе.

Как ни странно, первая в мире черепаха однажды оскорбила самого Зевса. Древняя греческая легенда рассказывает, что Зевс пригласил к себе на свадьбу всех животных. Все пришли, и только черепаха Хелона осталась дома. Зевс потребовал объяснений. Хелона ответила, что слишком любит свой дом и не согласится покинуть его даже ради такой грандиозной вечеринки. Разгневанный Зевс повелел, чтобы эта домоседка отныне всегда носила свой драгоценный дом на себе. Имя Хелоны увековечено в научном названии отряда черепах –Chelonia.

Орлы были спутниками Зевса, следовательно, совсем не друзьями черепахам. Древние натуралисты рассказывали, что орлы хватали черепах и бросали их с высоты на камни, чтобы разбить панцирь и съесть мясо. Именно так в 456 году до н. э. погиб великий драматург, автор трагедий Эсхил: говорят, что он мгновенно скончался, когда орел уронил черепаху на его лысую голову, приняв ее за камень. Этот шокирующий несчастный случай, вероятно, напомнил многим грекам назидательную басню о черепахе, которая хотела научиться летать.

Однажды Черепаха сказала Ласточкам: «Ах, если бы у меня тоже были крылья, если бы я умела летать!»

Орел, подслушивавший их разговор, спросил: «Если бы я дал тебе подняться высоко в небо, чем бы ты мне отплатила?»

Доверчивая Черепаха отвечала: «Отдала бы за это все богатства Востока!»

«Что ж, – сказал Орел, – я научу тебя летать!» Он подхватил черепаху вверх тормашками и поднял ее в вышину к самым облакам. Оттуда жестокий орел сбросил черепаху на склон горы, где ее твердый панцирь разбился вдребезги.

Падая, Черепаха причитала: «Зачем я желала получить крылья и летать среди облаков, когда и по земле я едва ковыляю?»

Хотя человеку, безусловно, несложно поймать и убить черепаху, у нас есть не так много данных о том, что в Античности кто-то ел черепах, за исключением периодов голода. Археологические раскопки, например в Нихории на юге Греции, показывают, что в византийскую эпоху, когда еды было очень мало, люди готовили и употребляли в пищу маленьких черепах. При этом в древности черепахи высоко ценились в медицине. Плиний Старший перечисляет 66 лекарственных средств, которые можно получить благодаря черепахе.

Как уже было отмечено, панцири морских черепах пользовались большим спросом для изготовления музыкальных инструментов. В древности существовала такая загадка: какая мертвая вещь умеет издавать прекрасный живой звук? Ответ: лира из черепахового панциря. Легенда о происхождении лиры такова. Когда бог-посланник Гермес был еще мальчиком, он жил недалеко от места своего рождения, в пещере на горе Киллен. Там он зарезал несколько быков, принадлежавших его старшему брату Аполлону. Затем он увидел у пещеры черепаху. Гермес убил и ее, натянул на выгнутый панцирь бычью шкуру, а поперек – семь струн из бычьих кишок. Аполлон разгневался за убитых быков, но мальчик Гермес смягчил его гнев, начав играть на своем простом инструменте. Говорили, что Гермес, изобретая первую лиру (которую называют хелис, или черепаха), «открыл источник бесконечной услады, ибо он первым заставил черепаху петь».

Традиционную лиру изготавливали из панциря черепахи, играющего роль резонаторного ящика, и параллельно прикрепленных к нему двух рогов дикой козы. Между рогами устанавливали перекладину, от нее к панцирю протягивали бычьи кишки или сухожилия разной толщины. Музыку, которую извлекали из этого инструмента, называли «благородной, безмятежной и подобающей мужам». От звуков лиры в умелых руках камни начинали танцевать, реки останавливали свое течение, а дикие животные становились ручными.

Гермес научил Орфея так сладкозвучно играть на лире, что его песни могли смягчить даже владыку подземного мира Аида. Когда Орфея растерзали менады, его лира упала в море. Позднее волны вынесли ее на остров Лесбос, где один рыбак нашел инструмент и принес поэту Терпандру. Терпандр жил в VI веке до н. э. и был известен как основоположник классической греческой музыки. Исполняя собственные произведения для лиры (хелис), Терпандр не раз становился победителем музыкальных состязаний в Спарте.

Орфей же научил играть на лире поэта Лина. Печальные песни Лина приобрели широкую известность, и их даже стали называть в его честь «линами». Вслед за Эсхилом Лин обнаружил, что столкновение панциря черепахи с черепом поэта заканчивается со счетом 2:0 в пользу черепах. В одном греческом мифе говорится, что Геракл в детстве брал у старика Лина уроки музыки, и однажды, когда тот отчитал его за плохую игру, Геракл ударил своего учителя по голове тяжелой черепаховой лирой и убил его.

Грек с лирой из панциря черепахи.

Рисунок Адриенны Мэйор

Непритязательная домоседка, мастерица пассивной самообороны, неторопливо бредущая в поисках лакомых кусочков и капель росы, скромная черепаха кажется бесконечно далекой от той шумихи, которой ее окружали по разным поводам в древности, и тем более от лирической музыки.

И все же… Представьте себе зоолога Джорджа Э. Уотсона из музея Пибоди, пробирающегося сквозь заросли колючего черноголовника на острове Кос, с биноклем на шее и блокнотом в руке. Стоит погожий майский день 1961 года. Уотсон заинтересованно прислушивается, уловив неподалеку странный постукивающий звук. В 10 метрах от себя на небольшой поляне он замечает «самкуTestudo graeca, которую страстно преследует самец T. graeca». Зачарованный зрелищем, профессор Уотсон садится и наблюдает за свиданием в свой восьмикратный бинокль и одновременно делает торопливые пометки. Римский натуралист Элиан во II веке замечал, что черепаха – «самое похотливое существо на свете». Элиан предполагал, что «поскольку самцы не умеют петь, им приходится очаровывать самок с помощью трав». Монография Уотсона «Заметки о совокуплении черепах Эгейского моря» представляет собой первый научный отчет очевидца, своими глазами наблюдавшего за ухаживаниями греческих черепах. Возможно, Гермес первым заставил петь мертвый панцирь черепахи, но именно Джордж Э. Уотсон рассказал миру о брачном зове и танцах живой и влюбленной греческой черепахи.

Ритмичный стук, который услышал Уотсон, происходил от того, что самец стукался панцирем о панцирь своей возлюбленной, чтобы привлечь ее внимание. Так он пытался достучаться до нее около получаса. Она же продолжала подниматься по склону холма в подлеске, иногда ненадолго кокетливо останавливаясь, а затем снова двигаясь вперед. Один раз самец потерял равновесие, покатился вниз по склону и приземлился вверх тормашками. Но дальше, пишет Уотсон, он встал на ноги, «возобновил преследование, и снова начал ударять своим панцирем о панцирь самки». Он еще несколько раз срывался со склона, но каждый раз поднимался и снова начинал стучать панцирем.

Затем самец черепахи начал петь! Уотсон читал более ранние научные сообщения о брачных призывах спаривающихся черепах из других частей света, но все они касались черепах, содержавшихся в неволе, и на тот момент никто еще не описал, какие звуки издают местные дикие греческие виды. Немецкий зоолог однажды заявил, что крик европейской сухопутной черепахи «очень похож на кошачье мяуканье». Луи Лики утверждал, что черепаха в зоопарке Уганды издавала во время ухаживания «громкий хриплый крик». Домашняя южноамериканская черепаха раскачивала головой вверх-вниз и издавала звук, «похожий на кудахтание наседки, показывающей цыплятам, как искать пищу». Другая черепаха, обитающая на одном из островов Индийского океана, «издавала глубокий трубный крик». Два вида гигантских галапагосских черепах имеют совершенно разные стили ухаживания. Один ведет себя сравнительно тихо: самец полностью игнорирует ритуал соударения панцирями и как-то умудряется «реветь с закрытым ртом». Самец другого вида покачивает головой, слегка ударяет самку панцирем, а затем широко открывает рот, чтобы издать «легкий и задыхающийся крик».

Брачный зов дикой черепахи с острова Кос был «слышен на расстоянии не менее 20 метров». Уотсон увидел, как самец открывает рот, и услышал «высокое носовое скуление, чем-то напоминающее жалобный визг щенка». Он также отметил, что брачная песня была короткой и длилась около полминуты.

Ни один древний автор никогда не описывал зов живой черепахи, предпочитая воспевать красоту музыки полой черепаховой лиры. Но благодаря Джорджу Уотсону из музея Пибоди каждый раз, прогуливаясь по заросшим душицей и колючим черноголовником холмам Греции, я напрягаю слух, пытаясь уловить в подлеске стук сталкивающихся панцирей и услышать живую песню дикой черепахи.

7. Маленькая птичка с ядовитым пометом

Одно из самых загадочных ядовитых существ, описанных в классической древности, – птица дикайрон, помет которой считали смертельно опасным для человека. Этот экзотический птичий биотоксин специально собирали в высоких горах Индии. Стоит заметить, что в древности Индией называли далекие земли к востоку от Персии (Ирана).

Первым эту птицу описал греческий врач Ктесий, живший в Персии в конце V века до н. э., за ним – римский натуралист Элиан в III веке. Оба сообщали, что крошечная оранжевая птичка по имени дикайрон выделяет мощнейший яд. Даже малое количество помета птички могло вызвать смерть в течение нескольких часов. Это редкое вещество было одним из самых драгоценных и редких подарков, которые правители Индии посылали царям Персии. Его хранили в королевской аптеке как ценное средство для убийства или самоубийства.

Что это была за птица и в чем заключался секрет ее яда?

По рассказам, дикайрон был размером с яйцо куропатки – около 4 сантиметров в длину. Вряд ли такая маленькая птичка производила много экскрементов, но следует учитывать, что в птичьих фекалиях, как известно, скрываются возбудители более 60 заболеваний. В высохшем птичьем помете могут содержаться патогены, поражающие легкие и центральную нервную систему, в том числе бактерии сальмонеллы и кишечной палочки, а также грибок, вызывающий смертельное респираторное заболевание – гистоплазмоз. Возможно, в сушеном помете неизвестной птицы дикайрон также находился особо вирулентный смертоносный патоген.

Некоторые специалисты по Античности предположили, что экзотическим ядом, о котором идет речь, были орехи бетеля или каннабис. Но степная конопля хорошо известна Геродоту, и она не смертоносна (см. главу 21). Жевание ягод южноазиатской пальмы арека и листьев бетеля обладает канцерогенным действием, однако их нельзя назвать быстродействующим ядом. Другие специалисты высказали предположение, что дикайрон был не птицей, а крылатым навозным жуком, помет которого путали с опиумом. Известный нам по источникам размер дикайрона примерно соответствует размеру навозного жука. Навозные жуки имеют длинные крылья и хорошо умеют летать. Некоторые виды навозных жуков встречаются даже в птичьих гнездах. Гипотеза о том, что маленькая оранжевая птичка на самом деле была навозным жуком, выглядела бы убедительно, если бы не тот факт, что навозные жуки не ядовиты, а источник опиума – мак – был хорошо известен в древности.

Но не исключено, что жуки все же как-то замешаны в этом деле. Некоторые крупные виды крылатых жуков достаточно велики, чтобы их можно было принять за маленьких птиц. Многие виды особо ядовитых жуков использовали для изготовления отравленного оружия. Например, народ сан из пустыни Калахари в Африке много тысяч лет смазывал наконечники стрел внутренностями личинок ядовитых жуковDiamphidia. Может ли слово «помет» оказаться попыткой перевести на греческий другое слово, обозначающее выделения или внутренности насекомых? Возможно, древние сообщения о крошках «помета» загадочного дикайрона возникли из искаженных рассказов о похожем токсине, полученном в Индии от насекомых. Некоторые виды ядовитых жуков были известны еще в классической Античности. Так, Аристотель и специалист по ядам Никандр описывали смертоносные вещества, которые добывали из жуков-нарывников и жуков рода Staphylinus, яд которых был достаточно силен, чтобы убить случайно проглотившую это насекомое козу или корову.

Разгадать тайну легендарного дикайрона может помочь одно недавнее открытие фармакологов-энтомологов. В 1980-х годах ученые начали исследовать токсические свойства жуковPaederus большого семейства Staphylinidae (стафилинид), встречающихся во многих регионах мира, включая Северную Индию. Эти хищные летающие насекомые оранжево-черной или полностью оранжевой окраски имеют длину около 2,5 сантиметра. Некоторые их виды обитают в птичьих гнездах. Эти особенности – способность к полету, окраска и обитание в гнездах – возможно, объясняют, каким образом по мере распространения сведений о них дальше к западу их начали путать с мелкими птицами. Как выяснилось, в китайской медицине этот жук был известен еще 1200 лет назад. Фармакопея Чэня в 739 году достоверно описывает жука Paederus, называя его «чин яо чун», и утверждает, что его «могущественный яд» можно использовать для удаления с кожи фурункулов, полипов и нежелательных татуировок.

Упомянутые жуки-нарывники выделяют опасный яд, а в их внутренностях, или гемолимфе, обнаружен педерин, один из самых сильнодействующих животных токсинов в мире, более мощный, чем яд кобры. Педерин вызывает на коже воспаленные, гнойные язвы, а при попадании в глаза может стать причиной слепоты. Принятый внутрь педерин, так же как и помет дикайрона в античных рассказах, приводит к серьезному повреждению внутренних органов.

Есть еще один возможный ответ на загадку птицы дикайрон. Возможно, история дикайрона – один из редких примеров токсичности птиц, спровоцированной поеданием ядовитых растений или жуков, содержащих нейротоксины.

Как ни странно, дикайрон – не единственная ядовитая птица, о которой писали в древности. Царь Митридат VI Понтийский, правивший на территории современной Северной Турции и противостоявший Римской империи во времена Митридатовых войн (89–63 гг. до н. э.), много экспериментировал с отравляющими веществами (см. главу 36). Он выращивал в своих садах ядовитые растения, стремясь создать универсальное противоядие. Также он разводил понтийских уток, которые были известны своим ядовитым мясом. По словам Плиния Старшего, который читал тексты Митридата, посвященные токсикологии, после смерти царя в 63 году до н. э. Митридат знал о способности уток питаться ядами и надеялся извлечь из этого пользу. Он кормил уток их любимыми ядовитыми растениями и собирал для своих экспериментов утиные яйца, кровь и мясо. Плиний сообщает, что Митридат подмешивал в изобретенное им противоядие кровь понтийских уток. Во II веке Авл Геллий отмечает, что понтийские утки обладают «способностью выделять яды», и ссылается на Митридата, считавшего кровь уток самым действенным веществом в их организме.

Некоторым другим греческим и римским авторам было также известно о существах, способных без всяких последствий употреблять в пищу ядовитые для человека продукты. Например, многие отмечали, что понтийские пчелы спокойно собирают нектар с ядовитых цветков рододендрона, однако их мед губителен для млекопитающих, в том числе для человека (см. главу 37). Ядовитыми растениями, по рассказам, также питались козы и перепела, что делало их мясо смертельно опасным для хищников и людей. Об этом писали Аристотель в IV веке до н. э. («О растениях», 820.6–7), а позднее Филон («Наука о сельском хозяйстве», 14.24 и «Об особенных законах», 4.120–131), Лукреций («О природе вещей», 4.639–640), Гален («О темпераментах», 3.4) и Секст Эмпирик («Очерки пирронизма», 1.57). Считалось, что перепела становятся небезопасными из-за того, что поедают ядовитые семена болиголова, чемерицы или белены – растений, широко распространенных в Средиземноморье и в Анатолии.

В Ветхом Завете есть эпизод, рассказывающий о массовом отравлении израильтян перепелами на пути в Землю обетованную. Согласно Исходу (16.11–12), израильтяне, пересекая Синайскую пустыню, жестоко страдали от голода, но однажды в сумерках на их лагерь чудесным образом спустилось множество перепелов. В Книге Чисел (11.31–34) говорится, что огромные стаи перепелов принесло в лагерь ветром с моря. На земле сидело так много птиц, что люди в ту ночь ловили их сотнями, а на следующий день вволю полакомились жареным мясом. Но после того, как израильтяне съели птиц, их ряды начала косить свирепая чума. Историки науки предполагают, что эта «чума» была вспышкой так называемого котурнизма – отравления перепелиным мясом. Употребление в пищу токсичных перепелов может вызвать рабдомиолиз – острый некроз мышечной ткани, приводящий к шоку и летальной почечной недостаточности.

Еще во II веке н. э. врач и автор медицинских трактатов Гален заметил, что отравления мясом перепелов происходят осенью, когда стаи европейских перепелов мигрируют через Средиземное море, Анатолию и Аравийскую пустыню на юг, в Египет и Восточную Африку, к местам зимовки. Гален предположил, что во время миграции перепела питаются семенами болиголова, и из-за этого их мясо становится ядовитым. Семена болиголова содержат нейротоксин кониин, вызывающий паралич и удушье. Современные научные исследования подтверждают, что европейские мигрирующие перепела (Coturnix coturnix) становятся ядовитыми только во время осенних перелетов на юг. Обширные стаи перепелов совершают перелеты в темное время суток, а днем отдыхают, что совпадает с деталями, описанными в Библии. Сезонная токсичность птиц указывает на поглощение какого-то широкодоступного во время путешествия на юг корма. Известно, что именно осенью у болиголова начинается процесс активного созревания семян.

Сравнительно недавний случай отравления перепелиным мясом был зарегистрирован в Турции осенью 2007 года: из десяти человек, решивших полакомиться на ужин жареными мигрирующими перепелами, пострадали четверо. Случаи котурнизма были также отмечены в Алжире, Франции, Испании, Италии и на острове Лесбос в Греции – во всех этих местах останавливаются на отдых мигрирующие промысловые птицы. Интересно, что палестинцы Газы (см. карту в главе 1) в сентябре и октябре с нетерпением ждут ежегодного появления перепелов, и на рассвете ловят сотни этих птиц с помощью мелких сетей, чтобы затем зажарить или приготовить традиционный перепелиный суп. Маленькая птичка – важный источник пищи для местных жителей и единственный вид мяса в их рационе. При этом никаких сообщений о котурнизме из сектора Газа, судя по всему, не поступало. Научные исследования показывают, что склонность к отравлению перепелиным мясом зависит от генетических мутаций ферментов печени человека. Вероятно, древние израильтяне обладали особой генетической чувствительностью к этим токсинам, турецкие любители дичи оказались к ним уже не так восприимчивы, а палестинцы, по-видимому, и того меньше.

Учитывая количество античных и средневековых сообщений о ядовитых утках и перепелах, удивительно, что явление птичьей токсичности начало привлекать научное внимание только после того, как была «открыта» дроздовая мухоловка, оранжево-черная певчая птица, обитающая в Австралии и Новой Гвинее. Сейчас она считается самой ядовитой птицей в мире. Однако коренные жители этих мест с давних времен знали, что дроздовая мухоловка, а также синешапочная ифрита и лесная сорокопутовая мухоловка ядовиты. Прикосновение к этим птицам вызывает неприятное онемение и покалывание, а употребление в пищу их мяса может привести к смерти. Ученые обнаружили, что в коже, перьях и плоти этих и других ядовитых птиц содержатся батрахотоксины – семейство химических веществ, выделяемых лягушками-древолазами. Предположительно, помет этих птиц также содержит батрахотоксины. Эти птицы питаются ядовитыми жуками-хорезинами, малоизученными представителями семействаMelyridae. В Африке обыкновенный шпорцевый гусь питается жуками-нарывниками, которые производят кантаридин, что делает приготовленного гуся смертельно опасным для человека. Выяснилось, что токсичные бактерии содержатся в копчиковых железах у оранжево-черных удодов Восточной Африки и Азии. На сегодняшний день известно около сотни видов птиц (перепелов, тетеревов, гусей и более мелких видов), мясо которых неприятно на вкус, имеет отталкивающий запах или ядовито для человека.

Токсичность птиц остается малоизученной областью, и происхождение этого феномена до конца не ясно. Очевидно, он представляет собой сформировавшуюся в процессе эволюции разновидность химической защиты, приобретенную в результате употребления в пищу ядовитых растений или жуков или поглощения каким-либо образом токсинов насекомых. Но конкретный механизм возникновения токсичности птиц пока неизвестен.

Тем не менее у нас на выбор есть несколько вариантов идентификации загадочной птицы дикайрон, чей смертоносный помет в древности специально собирали как сильнодействующий яд для убийства или самоубийства и о которой писали Ктесий и Элиан. Возможно, у истоков этой легенды стояли гипервирулентные бактерии или грибки, содержащиеся в сушеных экскрементах неизвестной птицы, обитающей в горах Индии. Либо мы имеем дело с искажением сведений в ходе передачи, и существо, которое фигурирует в рассказах древних путешественников как маленькая ядовитая оранжевая птица, на самом деле было крупным и крайне ядовитым оранжевым жуком. Еще одно правдоподобное объяснение заключается в том, что дикайрон может быть реально существующим, но пока не обнаруженным ядовитым видом, и эта крошечная оранжевая птичка до сих пор порхает и испражняется батрахотоксинами где-то на неизведанных лесистых склонах Памира, Гиндукуша или Гималаев.

8. Стервятники – талисманы римской армии

Первые окольцованные птицы

Во время войны первыми на кровопролития откликались стервятники. Этих крупных хищных птиц часто видели над полями сражений, где они кружили, высматривая себе лакомую добычу среди мертвых и умирающих. В ожидании нового пиршества стервятники-падальщики нередко следовали за древними армиями во время походов.

Когда великий римский полководец Гай Марий (157-86 гг. до н. э.) воевал против германских племен (кимвров, тевтонов и амбронов – подробнее о них см. главу 39), его солдаты заметили, что во время переходов их сопровождает пара стервятников. Армейский кузнец выковал два бронзовых ошейника, и легионерам удалось поймать стервятников в сети, вероятно, пока они кормились. Солдаты надели на шеи хищников бронзовые обручи и отпустили свои новые талисманы на свободу.

С тех пор, замечая неподалеку этих стервятников в ярко блестящих на солнце бронзовых ошейниках, римские солдаты ощущали прилив воодушевления и приветствовали их одобрительными возгласами. Со времен основания Рима стервятники считались хорошим предзнаменованием. Пара стервятников поднимала боевой дух армии – их появление воспринималось как верный знак того, что римлян ждет победа, а их крылатые талисманы смогут насытиться трупами врагов.

Пара чёрных грифов в бронзовых ошейниках с гравировкой.

Рисунок Мишель Энджел

Эту занятную историю о первом задокументированном случае кольцевания птиц первым рассказал в I веке Александр Миндский, чьи труды о животных ныне утеряны, за исключением ряда фрагментов, а также биограф Мария Плутарх (46–119) в своих «Сравнительных жизнеописаниях».

В древнеримский период в Европе обитало несколько видов стервятников. Возможно, птицами, о которых идет речь, были белоголовые сипы (Gyps fulvus), черные или бурые грифы (Aegypius monachus), либо грифы-бородачи, или ягнятники (Gypaetus barbatus). Европейские грифы живут поодиночке или парами. Они очень умны и склонны к моногамии: находят себе пару на всю жизнь, при этом в паре ведут себя как равные. Можно предположить, что стервятники, окольцованные солдатами Гая Мария, были как раз парой – самцом и самкой. Стервятники могут жить до 40 лет, размах их крыльев достигает 2–3 метров. Хищников, сопровождавших легион, вряд ли можно назвать ручными домашними птицами, однако нетрудно представить, как римские солдаты оставляли для них еду возле лагеря или специально подкармливали во время переходов, чтобы удержать рядом с собой (о домашних птицах см. главу 9).

Солдаты, служившие под началом Мария, наверняка слышали и о почтовых голубях и воронах, которые доставляли привязанные к лапке или к шее послания с просьбами о подкреплении и данными военной разведки, помогали поддерживать связь во время осад или между отдельными армиями. Один из первых таких примеров относится к временам Второй Пунической войны (218–201 гг. до н. э.) – тогда к осажденным римским позициям отправили ласточку с привязанным к лапке шнурком. Количество узлов означало, через сколько дней прибудет помощь. Существует также много историй о том, как с помощью ласточек, голубей и ворон передавали новости о спортивных победах. Для этого им на лапки повязывали цветные шнурки или лоскуты окрашенной ткани, или просто наносили на перья мазок краски того цвета, который обозначал команду-победительницу. Подобные сообщения о временном кольцевании птиц для передачи сообщений восходят к V веку до н. э. В Средние века сокольничие окольцовывали хищных птиц, чтобы показать, кому они принадлежат. По некоторым сведениям, примерно в 1595 году на Мальте был пойман сапсан, носивший знак французского короля Генриха IV.

Насколько нам известно, стервятники Мария, окольцованные более 2000 лет назад, стали первыми птицами, получившими постоянные ошейники, по которым их можно было идентифицировать и отслеживать их перемещения.

9. Домашние птицы в разные века

Эта глава посвящена памяти двух моих знакомых говорящих птиц. Когда мне было 11 лет, на день рождения мне подарили зеленого длиннохвостого попугайчика. Мы назвали его Бибоп, поскольку слышали, что птицам легче всего даются звуки «б» и «п». Бибоп умел произносить свое имя, а моя мама научила его выговаривать: «Птицы не умеют говорить!» Кроме того, Бибоп самостоятельно выучил первые строки «Лихтенштейнской польки» (Ja, das ist die Liechtensteiner Polka mein Schatz!). Она заняла 16-е место в поп-чарте США в 1957 году, и ее постоянно крутили по радио и на домашних проигрывателях. Вторая говорящая птица – большой попугай-амазон, которого держали в вестибюле здания National Geographic в Вашингтоне, округ Колумбия. Я заглядывала туда во время обеденных перерывов, когда работала неподалеку от Белого дома в 1968 году. Этот попугай знал только одну эффектную фразу, и пронзительно кричал каждому проходившему мимо: «Скажи что-нибудь! Скажи что-нибудь!»

Домашние птицы на протяжении многих веков скрашивали жизнь знаменитых (а также печально известных) людей. На древнегреческих вазах мы находим изображения детей, играющих в женских покоях с питомцами – голубями и ибисами. В Древнем Риме Катулл упоминал в своих эротических стихах (2 и 3), какими ласками его возлюбленная осыпала ручного домашнего воробья, а Овидий сочинил сатирическую элегию о попугае своей любовницы Коринны (Любовные элегии, 2.6).

Поэты Нового времени тоже увековечивали попугаев в стихах. «Я не обменял бы своего попугайчика на всех голубей мира», – утверждал поэт Мэтью Прайор в 1718 году. Уильям Каупер в стихотворении «Попугай» того же периода описывает типичный разговор попугая и его хозяйки: «Попка хороший!» – нежно восклицает дама, и пернатый подражатель охотно с ней соглашается: «Попка хороший!»

В эпоху Реставрации в Англии владельцы птиц были очень привязаны к своим питомцам, о чем свидетельствуют некоторые частные объявления в London Gazette:

«В прошлое воскресенье из моего окна улетел маленький попугай с красной головой и зеленым, красным и черным хвостом» (1688).

«Потерялся зеленый попугай с черно-красным кольцом на шее» (1675).

Прирученная птица. Рисунок на греческой вазе, 420 г. до н. э.

Копия Мишель Энджел

Журнал Tatler (основанный в 1709 году и ставший чем-то вроде первой в мире социальной сети) публиковал письма молодого человека, который жаловался, что возлюбленная пренебрегает его ухаживаниями и уделяет слишком много внимания своему попугаю.

Чрезвычайной популярностью пользовались канарейки. В 1685 году объявление в одной лондонской газете сообщало о продаже «семи сотен канареек, недавно привезенных с Канарских островов». Через несколько лет толпы любопытных собрались на Риджент-стрит, чтобы послушать еще одну канарейку, обладавшую поразительными ораторскими способностями. Помимо слов: «Поцелуйчик, поцелуйчик» в сопровождении характерных звуков птица умела говорить: «Душка Тичи, милашка-крошка Тичи» и «Ну поцелуй меня, милая Минни». Кроме того, в репертуар канарейки входили первые такты гимна «Боже, храни королеву».

В XVII веке Ост-Индская компания нередко привозила из дальних стран экзотических птиц. Некоторых из них преподносили в дар британской королевской семье. Например, герцог Йоркский в 1664 году получил от компании бенгальскую майну. Эта птица, знавшая множество фраз и умевшая подражать ржанию лошади, считается первой майной, попавшей в Англию. Любимым развлечением жителей Лондона в те времена стали прогулки по фешенебельному Сент-Джеймсскому парку, где в общественных вольерах были выставлены на всеобщее обозрение сотни прекрасных редких птиц. Улица, на месте которой раньше находилась упомянутая часть парка, до сих пор носит название Бердкейдж-Уок – в память о больших птичьих вольерах, обитателей которых при Карле II поставляла Ост-Индская компания.

В 1662 году Карл II женился на Екатерине Брагансской, которая принесла ему в приданое города Танжер и Бомбей. Но вместо редких птиц из этих тропических портов король предпочитал держать в своей спальне английского ручного скворца. Позднее королевский скворец был подарен Сэмюэлю Пипсу, великому диаристу, писавшему о повседневной жизни британской знати в 1660-х годах. «Королевский скворец и впрямь чудесно разговаривает и свистит, чем я весьма горжусь!» – восклицал Пипс в своих заметках. Кроме скворца он держал дома несколько канареек, подаренных ему другом-капитаном. В своем дневнике Пипс описывает приятную поездку за клетками для канареек и упоминает о том, как его огорчила смерть птицы, которая прожила у него четыре года. Он также восхищается попугаем своей жены, отмечая: «Что касается его умения говорить и петь, я никогда не слышал ничего подобного!»

Пипс пришел в большое изумление, когда попугай его приятеля с первого взгляда узнал африканского слугу Минго, которого раньше видел в другом доме. Еще один попугай чуть не выклевал глаз знакомому Пипса, когда тот наносил визит в дом по соседству. В дневнике Пипса за июнь 1662 года описан веселый званый обед, во время которого гостей развлекал попугай, «привезенный лордом Баттеном с моря». Хотя птица, по словам Пипса, «говорила очень хорошо и самым приятным образом кричала “Попка!”», леди Баттен и ее мать были от нее не в восторге. Вероятно, дни, проведенные на корабле среди матросов, некоторым образом повлияли на ее словарный запас – что, впрочем, составляло извечную проблему всех говорящих птиц.

Преподобный мистер Уэсли из Эпворта рассказывает историю о попугае, который жил в клетке на Биллингсгейт-стрит. Это был район рыбных рынков, куда постоянно заглядывали моряки и рыбаки, известные своей привычкой к нецензурным выражениям. Естественно, попугай, с утра до ночи слышавший подобные обороты, со временем выучил многие из них. В попытке наставить птицу на путь истинный владельцы переселили ее в изящную чайную на другой улице. Не прошло и полугода, как вместо непристойностей попугай начал повторять безобидные фразы, обычно звучавшие в чайной: «Что новенького?» или «Будьте любезны, еще чашку кофе». Исправившемуся таким образом попугаю разрешили вернуться домой на Биллингсгейт. Увы, как сообщил преподобный Уэсли, «в течение недели птица снова принялась браниться и богохульничать, как и прежде».

Еще один попугай-сквернослов выведен в стихотворении Джорджа Крэбба, написанном в 1809 году. В этой трагической истории попугай по имени Попка потерял не только благосклонность хозяйки, но и свою жизнь после того, как «во всеуслышание произнес ужасные слова, от которых щеки леди залил густой румянец». Из бедного попугая набили чучело, а его место в сердце леди занял «подстриженный французский щенок».

Похожую реакцию в 1938 году вызвал попугай-мореплаватель по имени Попай в Нью-Йорке, где проводили радиоконкурс на лучшую говорящую птицу. В конкурсе участвовало 1200 птиц – судьи оценивали их дикцию, словарный запас и оригинальность выражений. Среди участников был принадлежавший продавцу фруктов африканский серый попугай, который выкрикивал названия фруктов на английском языке, поскольку его хозяин говорил только на итальянском. Также был попугай из Омахи по имени Теодор Меткалф (в честь вице-губернатора Небраски, избранного в 1931 году), который умел лаять, мычать, мяукать, стонать и издавать булькающие звуки. Одна 90-летняя птица из Бостона читала молитву «Отче наш». Что касается Попая, которого выставил на конкурс Церковный институт моряков Нью-Йорка, то он был немедленно дисквалифицирован за непристойные выражения, несмотря на впечатляющий словарный запас, хорошую дикцию и оригинальность.

Еще одна забавная история о говорящих птицах себе на уме произошла в Древнем Риме. Ее рассказывает историк и натуралист Элиан, который в III веке записывал разные любопытные случаи, чтобы развлечь своих читателей. По его словам, один заносчивый человек по имени Ханно, прославленный укротитель львов из Карфагена в Северной Африке, накупил у ловцов великое множество певчих птиц и держал их всех в темной комнате. Много месяцев он учил птиц повторять одну фразу: «Ханно – бог». Когда птицы приучились повторять эти слова, Ханно отпустил их на все четыре стороны, надеясь, что они разнесут повсюду весть о его величии. Но птицы просто вернулись в свои «родные места, и там пели песни и издавали трели, как им назначено природой, вовсе не вспоминая о Ханно и о тех уроках, которые им пришлось усвоить в неволе».

Говорящие птицы с ярким оперением были любимыми питомцами королевских семей со времен инков и ацтеков. В 1493 году Христофор Колумб подарил королю Фердинанду и королеве Изабелле коллекцию разноцветных попугаев из Нового Света. Несколько этих птиц позднее сбежали из королевского дворца в Гранаде и разлетелись по окрестным лесам и полям, где восхищали крестьян своим ярким оперением и в особенности поражали их умением повторять испанские фразы.

Африканский серый попугай жако был почётным членом королевского двора в Англии. Будущий король Георг V (1865–1936) в возрасте 12 лет стал юнкером британского флота и до 1892 года путешествовал вокруг света (о его встрече с легендарным кораблем-призраком «Летучий голландец» рассказывается в главе 31). В 1881 году в Японии 16-летний Георг сделал татуировку с красно-синим драконом, а в Порт-Саиде в Египте купил попугая Шарлотту, которая стала его верной подругой на всю оставшуюся жизнь. После коронации во время встреч с Тайным советом Шарлотта сидела у Георга на плече, наклоняя голову, заглядывала в конфиденциальные государственные бумаги и иногда зычным матросским голосом выкрикивала: «В чем дело?» Когда король Георг заболел, Шарлотта часами бормотала: «Где капитан?» После выздоровления короля она стала первым допущенным к нему посетителем. Приплясывая от восторга, она вспорхнула к нему на плечо и воскликнула: «Благослови мои пуговицы! Благослови мои пуговицы! Все в порядке!» По воспоминаниям очевидцев, завтракать с королем было небезопасно из-за того, что Шарлотта обожала таскать вареные яйца с тарелок гостей. Когда птица роняла крошки на скатерть, король Георг накрывал их блюдцем, чтобы королева ничего не заметила. В Королевском архиве есть очаровательная семейная фотография, на которой двухлетняя будущая королева Елизавета запечатлена с Шарлоттой в замке Балморал.

Еще одной знаменитой «государственной птицей» был доблестный французский голубь, во время Первой мировой войны участвовавший в битве при Вердене (1916). В период ожесточенных боев на Западном фронте французский командующий из форта Во отправил с последним оставшимся у него почтовым голубем отчаянную просьбу о подкреплении. Голубь, еще не оправившийся от недавней газовой атаки, нетвердо полетел прочь. Ему все же удалось добраться до штаб-квартиры в Вердене и передать послание, но вскоре после этого он умер. За свой подвиг голубь был награжден орденом Почетного легиона. Его чучело сегодня можно увидеть в Доме Инвалидов, военном музее в Париже, где также находится могила Наполеона.

Искусство таксидермистов позволило сохранить память о многих других знаменитых птицах. В Американском музее естественной истории в Нью-Йорке хранится чучело домашнего попугая Гудини, а в Свободной библиотеке в Филадельфии – чучело домашнего ворона Чарльза Диккенса. Великий французский писатель Гюстав Флобер для вдохновения держал на письменном столе чучело попугая. Нынешнее местонахождение этого чучела точно неизвестно, но в два муниципальных музея Франции были предложены по меньшей мере два десятка возможных претендентов.

Среди прославленных умерших, которых с почестями похоронили в Вестминстерском аббатстве, есть любимый попугай герцогини Ричмондской, Фрэнсис Терезы Стюарт, за свою необыкновенную красоту прозванной Прекрасная Стюарт. Попугай, повсюду сопровождавший герцогиню на протяжении 40 лет, умер от горя через несколько дней после ее кончины в 1702 году. Птица заняла место рядом с посмертным изображением герцогини в аббатстве, где выставлены восковые фигуры монархов и членов королевской семьи. Считается, что компаньон красавицы Стюарт – самое старое из существующих чучел попугаев.

Все слышали истории об эксцентричных миллионерах, оставляющих свое состояние домашним животным. Одной из таких удачливых птиц был ара по имени Луи, родившийся в 1863 году. Луи жил с известной старой девой Викторией Уилсон в ее поместье в Британской Колумбии вплоть до ее смерти в 1949 году. Вскоре стало известно, что мисс Уилсон завещала Луи, которому на тот момент было 86 лет, свой особняк и земли вокруг него, и вдобавок полмиллиона долларов. Она также назначила содержание слуге, который должен был присматривать за Луи. В 1963 году, к 100-летнему юбилею ара, журнал Life опубликовал фотографию Луи с его смотрителем и предположил, что богатый наследник может дожить до 300 лет. Эта новость повергла в смятение и без того раздосадованных застройщиков, надеявшихся построить в поместье Уилсон кондоминиумы.

Пожалуй, самым роскошным образом жизни мог похвастаться попугай махараджи Наванагара (1872–1933). По слухам, этому попугаю было 115 лет, и у него имелся собственный паспорт, чтобы он мог сопровождать махараджу в дипломатических поездках. Пока махараджа занимался государственными делами или играл в крикет, его попугай катался на собственном «роллс-ройсе» с водителем.

Другим птицам приходилось зарабатывать себе на жизнь честным трудом. В 1940-х годах самой высокооплачиваемой птицей была майна по имени Рафлз. За одно выступление на радио Рафлз, умевший имитировать оксфордский акцент, получал 500 долларов. Он появлялся в передаче «Таверна Даффи» и в программе Фреда Аллена, а в Голливуде познакомился с Уолтом Диснеем, популярным чревовещателем Эдгаром Бергеном и его манекеном Чарли Маккарти, а также великим продюсером Дэвидом О. Селзником. Знаменитая светская обозревательница Эльза Максвелл устроила в честь Рафлза вечеринку, а компания Paramount Pictures наняла Рафлза, чтобы он сыграл вместе с Дороти Ламур в фильме «Радужный остров» (1944). На съемках у прославленной птицы была собственная гримерка с грелкой для гнезда и солидным запасом винограда. Чтобы вызвать работников кинопавильона, Рафлз громко имитировал звук звонка.

Птицы появлялись во многих художественных фильмах: все экранизации «Острова сокровищ» (1934–2012), «Птичник из Алькатраса» (1962), «Голубь, который захватил Рим» (1962) и «Птицы» (1963) – лишь несколько примеров. Одним из самых необычных образцов использования драматических возможностей пернатых актеров стал фильм «Билл и Ку», выпущенный Republic Pictures в 1948 году. Действие этого птичьего романа происходит в городке Чирпендейл, в фильме участвовали 273 дрессированные птицы в маленьких человеческих костюмах, а съемки проходили на миниатюрной съемочной площадке, развернутой на столе. По сюжету влюбленных голубков Билла Сингера и Ку преследует Черная Угроза – большая ворона, желающая уничтожить Чирпендейл. Журнал Time опубликовал о фильме положительную рецензию, хотя мимоходом отметил его «утомительную умильность».

Попугаи нередко становились героями книг о морских приключениях. Долговязый Джон Сильвер из «Острова сокровищ» Р. Л. Стивенсона никогда не появлялся без своего попугая. Еще один знаменитый вымышленный попугай – Попка из романа Даниеля Дефо «Робинзон Крузо» (1719). Потерпев кораблекрушение, Крузо проводит два года в одиночестве на необитаемом острове, и однажды среди ночи просыпается от звука голоса, причитающего: «Робин, Робин, Робин Крузо! Бедный Робин Крузо! Куда ты попал, Робин Крузо? Куда ты попал? Где ты был?» Через некоторое время пораженный моряк понимает, что это Попка, которого он не видел с момента кораблекрушения. Попугай повторяет одинокие стенания самого Крузо. Попугай и моряк радуются воссоединению, и Попка остается единственной компанией Робинзона до тех пор, пока через два десятка лет на острове не появляется Пятница.

В романе Дефо Крузо также приручает двух других диких попугаев, обитающих «в Бразилиях», и учит их говорить, но им не удается сравниться в этом искусстве с Попкой. Крузо неизменно благодарен Попке за компанию, и его слова, полные уважения к пернатому спутнику, отражают знакомые многим чувства: «Попка так дружелюбно болтал со мною, произнося слова так раздельно и четко, что я слушал его с большим удовольствием»¹⁵.

Историков, антропологов и лингвистов в свое время крайне заинтересовали южноамериканские попугаи, описанные немецким натуралистом бароном Александром фон Гумбольдтом (1769–1859). Во время своих экспедиций он восхищался огромными стаями пурпурных, синих и желтых ара и отмечал, что многие деревенские жители держат ручных ара, умеющих говорить. В деревне Мейпур на реке Ориноко Гумбольдт встретил говорящего ара преклонных лет. Люди сказали ему, что никто не может понять слов птицы, поскольку она – единственный оставшийся носитель языка, на котором когда-то говорило вымершее племя индейцев. Были и другие старые ара, единственные носители утраченных языков. В 1799 году Гумбольдт привез одного из них в Европу и на слух записал транскрипцию тех фраз, которые произносил попугай, отдав дань памяти последним словам давно исчезнувшего народа.

10. Как заводили щенков в древние времена

Представьте, что вы живете в Древней Греции или Древнем Риме и собираетесь завести щенка. Какое имя вы бы ему дали? В Античности существовала целая наука о том, как выбирать и называть собак.

Прежде всего, как выбрать щенка? Как определить, какой щенок в помете самый лучший? Древние люди, так же как и современные, в первую очередь обращали внимание на щенков активных и дружелюбных. Но один античный способ выбора собаки сегодня выглядит шокирующе бессердечным. Римский знаток охотничьих собак советует: пусть мать выберет за вас! Заберите у нее щенков, окружите их пропитанной маслом веревкой и подожгите. Мать будет прыгать через огненное кольцо и спасать щенков одного за другим в порядке их ценности.

Еще одним признаком отличной гончей, по мнению древних, были большие и мягкие (а не маленькие и жесткие) уши. Если уши стоят торчком – это нормально, но лучше, если они немного свисают. Длинная гибкая шея сможет хорошо приспособиться к ошейнику. Грудь должна быть широкой, лопатки широко расставлены, а задние ноги немного длиннее передних, чтобы гнаться за кроликами в гору. Шерсть собаки, неважно, длинная или короткая, может быть любого цвета, но она должна быть блестящей, густой и мягкой.

Портрет домашней собаки. Греческий пиксис, IV в. до н. э.

Walters Art Museum, 48.82

Дрессировку молодой собаки начинают, когда ей исполнится 20 месяцев, однако хорошее имя щенку следует подобрать сразу. Греческий историк Ксенофонт, писавший о гончих в IV веке до н. э., утверждал, что лучше всего подходят короткие, состоящие из одного или двух слогов имена, потому что так собаку проще подзывать. Вряд ли хоть одна греческая гончая носила имя Фрасибул или Фукидид! Ксенофонт также считал важным значение имени, поскольку оно воодушевляет и хозяина, и собаку. Предпочтение следовало отдавать именам, связанным с быстротой, храбростью, силой, красотой и другими положительными качествами. Сам Ксенофонт назвал своего любимого пса Хорм (Стремительный).

Верного пса греческого героя Одиссея звали Аргус. Аталанта, знаменитая охотница из греческих мифов, называла свою собаку Аура, что значит «легкий ветерок». На древнегреческой вазе 560 года до н. э. изображены Аталанта и другие герои и их охотничьи псы, убивающие ужасного калидонского вепря. На вазе начертаны имена семи собак (причем некоторые из них явно нарушают правило краткости Ксенофонта): Орменос (Импульс), Метепон (Преследователь), Эгертес (Бдительный), Коракс (Ворон), Марпсас (Хватающий), Лаброс (Свирепый) и Эвболус (Стремительный).

Римский поэт Овидий приводит имена 36 собак, принадлежавших герою греческих мифов, незадачливому охотнику Актеону растерзанному стаей собственных гончих. Среди них есть Тигр (в честь реки), Лаэлапс (Буря), Аэлло (Вихрь) и Аркос (Медведь). Римские авторы Поллукс и Колумелла также перечисляют несколько собачьих имен, но самый длинный список – 46 примеров – был составлен древнегреческим знатоком собак Ксенофонтом. В числе популярных античных собачьих кличек, дошедших до нас благодаря ранним переводчикам и комментаторам, есть такие: Прыгучий, Белый, Черный, Бурый, Сизый, Цветочек, Надежный, Верный, Мясник, Пакостник, Торопливый, Поспешный, Упрямый, Визгливый, Следопыт, Стремительный, Счастливый, Веселый, Солдат, Голубка, Рычащий, Грозный, Бандит, Копье, Суматоха, Отважный, Разитель, Ловкий, Быстрый и Клинок.

Примечательно, что в Древней Месопотамии собакам давали многосложные имена. В Британском музее хранится группа маленьких, но тщательно и с любовью вылепленных глиняных фигурок мастифов, датируемых примерно 650 годом до н. э. и обнаруженных в неоассирийском дворце в Ниневии. На каждой фигурке клинописью обозначено имя собаки: «Изгоняющий зло» (mušēṣu lemnūti), «Поймавший врага» (kāšid ayyāb), «Не раздумывай – кусай!» (ē tamtallik epuš pāka), «Кусающий своего врага!» (munaššiku gārîšu) и «Громок его лай!» (dan rigiššu).

Александр Македонский почтил своего верного пса по имени Перитас, назвав в его честь город. Греческие и римские авторы призывали читателей хвалить своих четвероногих товарищей. Биограф Александра Македонского Арриан, написавший трактат об охоте, говорит, что в качестве поощрения собаку следует гладить, ласково трепать по голове, осторожно тянуть за уши и называть по имени, добавляя к этому пару добрых слов, например: «Отличная работа!» или «Хорошая девочка!» В конце концов, замечает Арриан, «собаки любят, когда их хвалят, так же, как и благородные люди».

Теперь поговорим о том, чем следует кормить своего нового товарища.

Большинству обычных щенков в древности давали ячменный хлеб, размоченный в коровьем молоке или молочной сыворотке. Для более ценных охотничьих щенков хлеб размачивали в овечьем или козьем молоке. Также рекомендовали добавить в смесь немного крови того животного, которое ваш щенок должен будет выследить и загнать, когда вырастет.

Ужиная с семьей, вы могли отщипнуть из середины хлеба немного мякиша, чтобы вытереть с пальцев жир или масло, а затем бросить эти куски собаке. Такое угощение дополнялось костями и другими остатками со стола, возможно, даже миской мясного бульона. После жертвоприношения животного или богатого пира собакам могли приготовить особое угощение: кусок бычьей печени, обвалянный в ячменной муке и поджаренный на углях. Естественно, после охоты вежливость требовала поделиться с верным товарищем совместно добытыми кроликами, оленем или кабаном.

Насколько питательной была такая диета? Широко распространенное представление о том, что пища собак должна состоять в основном из красного сырого мяса, на самом деле ошибочно. В дикой природе собаки охотятся на животных, питающихся растениями и зерном. Загнав добычу, волки и дикие собаки нередко сначала пожирают желудок, наполненный полупереваренной травой и злаками, а затем внутренние органы, и только потом берутся за плоть. Кроме того, они грызут кости, чтобы обеспечить себя витаминами и минералами. То, что греческие собаки прекрасно чувствовали себя на диете из зерна и мяса, подтверждает Аристотель (р. 384 г. до н. э.). Он замечает, что усердные лаконские гончие обычно доживают до 10–12 лет, а другие породы достигают возраста 14–15 лет. Сегодняшняя среднестатистическая собака весом 22 килограммов может рассчитывать на такую же продолжительность жизни, как и лаконские гончие.

Если вашу собаку мучают глисты, попробуйте дать ей пшеничные ости. Более радикальное лекарство для таких случаев – полынь (Artemesia), природное антигельминтное средство, помогающее изгонять червей-паразитов. А если соседи жалуются, что ваша собака своим лаем не дает им спать по ночам? Нет ничего проще – попробуйте испытанное древнегреческое средство и спрячьте в ее корме живую лягушку.

11. Хорьки и ласки в античных мифах и истории

До появления домашней кошки ее место занимала ласка. Об этом свирепом маленьком мышелове, хорошо знакомом античным афинянам, сложено немало басен и мифов. А очаровательного хорька увековечили в своих произведениях Аристотель, Аристофан и Эзоп.

В V веке до н. э. продавец всякой всячины на афинской агоре, древнем рынке у подножия Акрополя, так расхваливал свои товары: «Есть болотная мята и белый ясенец, веера и фитили для ламп! Утята и гусята, восхитительные свежие угри, только что из озера Копаис! Щетки, метелки, говорящие птицы, куропатки и ласки!..» Ласки? Но зачем греческой хозяйке покупать ласку? Суеверные люди считали, что встретить на дороге нифицу или кунави – плохая примета, и все знали, что самцы хорьков испускают ужасный запах, способный сбить с ног кого угодно.

Но ласки превосходно ловят мышей, а домашние кошки в античной Греции были очень редким явлением. До позднеримских времен кошек запрещалось вывозить из Египта, где их считали священными животными. Из литературы, исторических трудов и произведений искусства мы знаем, что домашних хорьков (одомашненных ласок или лесных хорьков) часто держали в хозяйствах и на фермах, пока позднее их популярность не затмила «волнохвостка» айлурос – кошка.

Хорьки не даром ели свой хлеб в домах у людей – они уничтожали полчища кротов, мышей и крыс, пожиравших зерно и другие продуктовые запасы. Натуралист Элиан во II веке отмечал, что куры, петухи и мыши приходят в инстинктивный ужас, заслышав своеобразный стрекочущий звук, который издает ласка. Хорьки (чье имя на греческом означает «хитрец», а на латыни «маленький воришка») время от времени позволяли себе лишнее и принимались воровать у хозяев домашнюю птицу и яйца. Чтобы избежать подобных неприятностей, фермеры держали птицу в клетях. Один древний автор винил домашнего хорька в гибели трех ручных щеглов своего сына. Бытовавшее в Античности представление, будто вор сможет незаметно прокрасться мимо сторожевых собак, если будет держать перед собой в вытянутой руке хвост дурно пахнущего «маленького воришки», вероятно, как-то связано с симпатической магией.

Аристотель описывал домашнего хорька следующим образом: размером с мальтийскую собаку, с густой шерстью, белым животом, вытянутым туловищем и короткими лапами. Хорек очень похож на ласку «своими хитрыми повадками, но может стать совсем кротким и ручным». Аристотель предостерегал, что хорек «очень любит мед и ворует его из ульев», и отмечал, что «хорьки также не прочь поохотиться на птиц».

Аристофан, чьи пьесы – подлинная сокровищница подробностей быта афинян в V веке до н. э., часто упоминает хорьков. В его комедиях люди покупают на рынке хорьков, и те исправно ловят мышей, но по ночам отправляются воровать мясо. В некоторых своих шутках Аристофан обыгрывает хорошо известный факт, что самцы хорьков (как и их североамериканские родичи, скунсы) испускают ужасный запах, когда встревожены.

В древности люди относились к диким ласкам с недоверием, и даже домашний хорек имел сомнительную репутацию – нелестные коннотации слов «ласка» и «хорек» до сих пор прослеживаются в современных оборотах речи. Не такой верный и ласковый, как собака (которую уже в древности называли лучшим другом человека), хорек считался в лучшем случае непоседливым и любопытным озорником – в худшем случае его имя было синонимом неумолимой кровожадности.

Разумеется, хорьки намного меньше поддавались «дрессировке», чем традиционные домашние животные, такие как собака и лошадь. Как владелица хорька, могу подтвердить сообщения античных авторов: эти гибкие маленькие хищники действительно обладают острыми зубами и когтями, издают характерный веселый стрекот, обожают мед и мороженое, имеют привычку «воровать» вещи, питают страсть к исследованию разных темных уголков, отличаются буйным темпераментом и лишены каких бы то ни было признаков «сдержанности и раскаяния», которых мы ожидаем от других домашних животных. С другой стороны, хорьки обычно нравятся людям, которые считают собак слишком раболепными, а кошек – слишком высокомерными: независимый маленький хорек в любом возрасте не теряет своей безудержной игривости.

Ласки и хорьки очень рано нашли для себя нишу в греческом фольклоре. Известный поэт и женоненавистник Семонид Аморгский с острова Самос (VII в. до н. э.) в одном из стихов сравнивает характеры женщин с разными животными. Одна из худших, по его мнению, женщина-хорек – «дрянное, ничтожное создание, не обладающее красотой и не способное пробудить желание», но исполненное похоти и вороватое. За такой следовало строго присматривать – ведь она способна тайком унести даже не тронутые огнем части жертвенных животных!

Ласки встречаются в некоторых баснях Эзопа. Одна из них – «Битва мышей с ласками» – стала популярным источником сюжетов для настенных росписей в тавернах. В этой басне армия ласок обращает в бегство толпу паникующих мышей, чьи генералы в громоздких уборах застревают в узких мышиных норках. В другой басне старая ласка, уже не способная гоняться за проворными мышами, решила обмануть их: «обвалявшись в муке, она небрежно развалилась в темном углу». После того как ласка сожрала несколько молодых мышат, имевших неосторожность пробежать возле этой «кучи муки», рядом оказалась пожилая, но мудрая мышь, сумевшая обойти не одну мышеловку и избежать когтей не одного хищника. Разгадав хитрость ласки, она воскликнула: «Я желаю тебе удачи – так же искренне, как я верю, что ты – просто куча муки!»

Еще одна очень старая легенда рассказывает о ласке-невесте. Богиня любви Афродита сжалилась над лаской, полюбившей красивого юношу. Богиня превратила ее в прекрасную девушку, и она сумела пленить сердце своего избранника. Но на свадебном пиру невеста неожиданно проявила свою истинную природу: когда по полу пробежала мышь, возлюбленная юноши спрыгнула со свадебного ложа и бросилась за ней вдогонку! Современный греческий фольклор отчасти перекликается с этой древней историей. Увидеть ласку возле дома женщины, собирающейся замуж, считается плохой приметой: говорят, что нифица («маленькая невеста») тоже когда-то была молодой женщиной и собиралась выйти замуж, но «каким-то образом была лишена своего счастья» и превратилась в ласку. Теперь ревнивое маленькое создание может испортить свадебное платье, если перед празднествами ей не принесут меда и сладостей и не споют песни, чтобы умилостивить обманутую в своих ожиданиях «ласку-невесту».

Герой древнегреческих мифов Геракл установил алтарь, чтобы воздать почести превращенной в ласку женщине из Фив по имени Галинфиада, подруге его матери, Алкмены. Когда Гера пыталась помешать рождению Геракла с помощью колдовства, Галинфиада не позволила ее проклятию осуществиться – она обманула богиню, убедив ее, будто Алкмена уже родила сына от Зевса. Разгневанная Гера превратила златокудрую Галинфиаду в ласку. Позднее богиня колдовства Геката взяла Галинфиаду себе в помощницы. Благодарная Алкмена говорила, что чувствовала себя спокойнее всякий раз, когда замечала подругу возле своего дома в Фивах и видела, что она осталась «такой же быстрой и полной сил, как всегда» – и по-прежнему была блондинкой! Домашние хорьки часто имеют светлый мех. По словам одного средневекового автора, мех ручных хорьков по цвету напоминает «шерсть, окрашенную мочой».

Афиняне насмехались над фиванцами и их версией истории о судьбе Галинфиады. В Афинах считали, что дело обстояло совсем иначе. По их мнению, Галинфиада была блудницей из Фив, которую ведьма Геката превратила в ласку из-за ее необузданной похоти. И афиняне настаивали, что неожиданно пробежавшая по полу ласка просто напугала Алкмену, из-за чего у той начались роды. Греческий писатель-путешественник Павсаний посетил Фивы во II веке до н. э. и восхитился высеченным на камне рельефом с изображением ведьм, посланных Герой, чтобы задержать роды. Ему также показали ставший туристической достопримечательностью покой, где Алкмена произвела на свет Геракла (см. главу 41).

С тех пор как Геката сделала Галинфиаду своей помощницей, ласки стали ассоциироваться с ведьмами и со способностью менять облик – такую же роль позднее, в Средние века, начали играть кошки. Некоторые страшные истории Древней Греции рассказывают о чародейках, которые могли превращаться в ласок и творили ужасные дела, например, откусывали уши и носы спящим мужчинам или мертвым телам.

В Древних Афинах законодательные собрания на холме Пникс приходилось отменять, если там замечали ласку. Считалось, что, если ласка перебежит человеку дорогу, – это к несчастью, хотя дело можно было поправить, бросив через дорогу три камешка. В Македонии, наоборот, увидеть ласку считалось хорошим предзнаменованием, хотя македонцы и винили нифицу в порче одежды, хранившейся в шкафах. Некоторые люди считали, что, если после мытья волос у них болит голова, значит, в таз с водой перед этим заглянула ласка.

Ласки в греческих мифах обычно женского рода и часто связаны с браком, рождением и сексуальной магией. Римский натуралист Элиан отмечал, что фиванцы поклонялись ласке, потому что она помогала Алкмене во время родов. Но Элиан слышал и другую версию, гласившую, что ласка когда-то была женщиной-чародейкой, наказанной за свои «ненасытные плотские желания». Элиан считал стройного хищника «злым» животным и утверждал, что амулет с лаской может помешать зачатию или разрушить дружбу.

Элиан также сообщал, что стрекот ласки предвещает ливень, а если вы заметили, как мыши и ласки вместе покидают дом или селение, это указывает на приближение неминуемой катастрофы. Последний раз подобное наблюдали в 373 году до н. э. перед тем, как землетрясение и цунами разрушили город Гелике в Коринфском заливе. Незадолго до землетрясения люди видели, как ласки вместе со своими заклятыми врагами, змеями, в компании мышей, жуков и многоножек убегали по дороге прочь из города.

Некоторые древние авторы упоминают о неприязни ласок к змеям. В одной басне Эзопа рассказывается о том, как ручной хорек сражался со змеей, вторгшейся в его дом, но битва внезапно закончилась, когда они оба заметили мышь. Мораль Эзопа такова: даже политические противники оставляют споры, чтобы сообща уничтожить более слабого общего врага. Элиан называет и змею, и ласку «злыми существами», но заявляет, что ласка смелее, вероятно, потому, что она жует руту, прежде чем нападать на змей, которые терпеть не могут эту горькую траву.

Кроме хорька к родственникам ласки относятся горностай, куница, соболь, барсук, илька (куница-рыболов), мангуст, норка и росомаха. Сегодня маленькую коричнево-белую ласку в Греции называют нифица, а более крупную лесную куницу – кунави. Могу сообщить, что оба вида были замечены во дворе у моего друга, живущего на острове Эвбея. В древности различали несколько видов хорьков: североафриканских или испанских, степных, европейских, а также более мелких и более светлых домашних хорьков.

В Средние века ласкам приписывали способность убивать злобных василисков. Говорили также, что одолевать своих врагов-змей и восстанавливать жизненные силы им помогает волшебная трава рута. Ласка в зимней шубке – горностай – стала символом чистоты и королевского достоинства в европейской геральдике.

В ходе раскопок археологи обнаружили останки представителей семейства ласковых на древнегреческих стоянках. Доисторические предкиMustela были найдены среди окаменелостей в Пикерми, по дороге в Марафон. Череп хорька нашли на стоянке раннего бронзового века (заселенной примерно в 2750 г. до н. э.) в Ферми на Лесбосе, а кости ласки были обнаружены на занятых греками стоянках в Анатолии. Лишь недавно зооархеологи начали собирать и идентифицировать мелкие кости с жилых стоянок древних людей. Чтобы определить, каким животным – домашним или диким – принадлежат эти останки, необходимы дальнейшие исследования.

Домашние ласки. Рисунки на греческих вазах, V в. до н. э.

Копия Адриенны Мэйор

Изображения хорьков в древнем искусстве довольно редки по сравнению с изображениями других животных. Очаровательный рисунок на краснофигурной вазе работы художника Евхарида изображает ручную ласку, взбирающуюся по узловатому посоху, который держит юноша. На другой вазе работы художника Евфрония (около 500 г. до н. э.) изображен сидящий мужчина, играющий с хорьком. Краснофигурная чаша из Аттики (V в. до н. э.) украшена комической бытовой сценкой: мужчина грозит палкой маленькому хорьку, запрыгнувшему на опору подсвечника. На этрусских настенных росписях, выполненных в греческом краснофигурном стиле (V в. до н. э.), есть изображения куницы, выслеживающей птиц, и двух хорьков, не обращающих никакого внимания на птиц и кролика.

Собака, возможно, была лучшим другом человека в Древней Греции, а кошки позднее стали еще одним нашим любимым компаньоном. Так называемый Мастер собак и кошек увековечил этих двух домашних животных в вазописи, при этом сохранив имена многих из них. Одну охотничью собаку даже звали Хорьком, или Пронырой (о других собачьих кличках см. главу 10). Но до того, как кошки появились почти в каждом греческом доме, дерзкий маленький хорек, приносивший людям пользу и развлекавший их своими играми, завоевал место во многих сердцах. Крошечная серебряная подвеска высотой менее 2,5 сантиметра, датированная IV веком до н. э., вероятно, была изготовлена человеком, который хорошо знал хорьков. Маленькая безделушка с любовно выполненными деталями изображает нифицу в типичной настороженной позе. Мне нравится думать, что этот амулет был портретом любимого домашнего хорька владельца и приносил ему удачу.