Kitabı oxu: «Цена вечной осени»
Глава 1
Цена вечной осени.
Для всего мира Афина — ослепительная тридцатилетняя владелица многомиллиардного фармацевтического гиганта «Athena Pharm». Она живет в уединенном хай-тек особняке, где дикая природа буквально сливается со стеклом и бетоном, пилотирует собственный вертолет и, кажется, подчинила себе весь мир. Но её безупречная молодость — это лишь иллюзия, которая каждые полгода грозит обернуться вековым тленом. Чтобы обмануть смерть, Афине нужна чужая жизненная искра, забрать которую можно лишь через прямой, чувственный контакт.Раз за разом она выходит на свою тайную охоту. Циничные богачи, ослепленные гордыней, амбициозные творцы, пышущие здоровьем спортсмены — все они сами стремятся в её объятия, уверенные, что соблазняют прекрасную миллиардершу. Приглашение в её дом среди глухого леса кажется им вершиной триумфа. Они еще не знают, что за право коснуться ведьмы им придется заплатить самым дорогим, что у них есть, а их угасающие жизни станут лишь дровами для поддержания её вечной, роковой осени.
Глава 2
Корни опавшей листвы.
Триста лет назад её звали Олёной, и её мир пах не дорогим сандалом и авиационным керосином, а парным коровьим молоком, горьким дымом курной избы и мокрой ржаной соломой.
Шел тысяча семьсот двадцать второй год от Рождества Христова. В глухой, затерянной среди бескрайних северных болот волости весна наступала неохотно, упрямо, брызгая под ноги ледяной кашицей из-под подтаявших сугробов. Олёне едва исполнилось девятнадцать. У неё были те же огромные, чистые зеленые глаза, в которых тогда еще не было и следа нынешнего ледяного презрения, и тяжелая коса цвета спелой рябины, которую она подвязывала скромной холщовой лентой.
Она была дочерью деревенского знахаря-травника, и её пальцы — мягкие, теплые, пахнущие сушеной ромашкой и зверобоем — умели то, что сейчас Афина Веккер продает за миллиарды в капсулах. Олёна умела лечить души. К ней везли младенцев с крикливой сухоткой, к ней шли бабы, иссохшие от тоски по безвестно пропавшим на государевой службе мужьям. Она прикладывала ладони к их груди, закрывала глаза и слушала, как внутри человеческого тела бьется искра жизни — тонкая, уязвимая, золотистая. Она дышала в унисон с их болью, забирая её себе, растворяя в своей чистой, молодой силе, и возвращала людей к жизни. Она верила в абсолютное, сияющее добро. Верила, что мир соткан из света.
Пока в их волость не пришла черная оспа.
Эпидемия навалилась на деревню к концу затяжной, голодной зимы. Болезнь не выбирала — она косила избы целыми семьями. Воздух в деревне стал липким, приторно-сладким от запаха гниющих тел. Отец Олёны сгорел первым за три дня, покрывшись сплошной коркой страшных, сочащихся сукровицей язв. Олёна осталась одна посреди этого адского вертепа. Она не спала неделями. Её домотканая рубаха из грубого льна пропиталась потом, гноем и уксусом, которым она тщетно пыталась обмывать умирающих. Её пальцы потрескались до крови от постоянного замешивания мазей на гусином жиру и дегте. Она молилась до хрипоты, до кровавых слез, прижимаясь лбом к ледяным бревнам божницы, но небо молчало, а люди продолжали умирать.
А потом захрипел Ивашка — единственный сын местной старостихи, кудрявый, синеглазый парень, с которым Олёна прошлым летом тайно бегала на реку встречать рассветы. На его широкой груди, под воротом чистой белой сорочки, проступили первые зловещие багровые пятна.
Олёна заперлась с ним в избе. Три ночи она не отходила от его постели, отдавая ему всё, что у неё было. Она прижималась своей горячей, чистой щекой к его пылающему, покрытому струпьями лбу. Она пела ему древние, медитативные заговоры-колыбельные, которые когда-то лечили любую хворь. Читатель мог бы почувствовать этот ужас изнутри избы: тусклый свет лучины, треск фитиля в плошке с салом, тяжелый, хриплый свист в легких умирающего парня и Олёна, которая судорожно пыталась влить по капле в его спекшиеся губы отвар целебного корня. Она добровольно открыла свою душу, готовая забрать его болезнь, умереть вместе с ним, лишь бы его золотистая искра не угасла.
Но на четвертую ночь Ивашка умер у неё на руках. В его стекленеющих синих глазах отразился её собственный, искаженный отчаянием силуэт. В момент его последнего вздоха Олёна почувствовала, как огромная, тяжелая часть её собственной души оторвалась и ушла вслед за ним в ледяную пустоту.
Она осталась сидеть на полу возле покойника. Вокруг неё шуршали мыши, за бревенчатой стеной выл весенний ветер, а внутри неё образовалась мертвая, выжженная пустыня. Её вера в добро, в справедливость, в Бога умерла вместе с Ивашкой. Остался только один, дикий, первобытный страх. На следующее утро она поймала свое отражение в ведре с водой — её зеленые глаза были пусты, а у уголков губ залегли первые, не девичьи складки. На её руках, которыми она обнимала труп, болезнь так и не проступила — её чистая целительская сила выжгла заразу, но взамен потребовала всё её внутреннее тепло.
В ту же ночь в деревню вошли каратели.
Указ государя Петра Алексеевича был суров: зачумленные и осповые волости выжигать дотла, чтобы зараза не поползла к столицам. Олёна проснулась от страшного, багрового зарева, ворвавшегося в панорамное волоковое оконце избы. Снаружи кричали люди, выли собаки, ревело пламя. Солдаты в зеленых мундирах хладнокровно подносили факелы к соломенным крышам. Деревня горела, как сухой хворост. Перед окнами пронеслась старостиха с растрепанными седыми волосами, но её срезали коротким, глухим ударом багинета.
Олёна выскочила из избы через задний проход, ведущий к огородам. На ней была только одна исподняя рубаха, босые ноги мгновенно утонули в ледяной грязи и колючем насте. Сзади ревело пламя, выжигая её прошлую жизнь, её дом, могилу её отца и тело Ивашки. Она бежала, не разбирая дороги, задыхаясь от едкого дыма, пока не рухнула без сил глубоко в лесной чаще, на самом краю Мохового болота — места, которое деревенские обходили за три версты, шепотом называя его воротами в Навь.
Она лежала на сыром, мерзлом мху, лицом в черную болотную жижу. Легкие горели от холода, пальцы на ногах посинели и потеряли чувствительность. Смерть стояла над ней — ослепительно белая, ледяная, пахнущая костром и гнилью. Олёна поняла, что замерзает.
Романтика жертвенности окончательно разбилась о ледяную, грязную реальность. Здесь не было красивого ухода в небеса — была только подступающая, мучительная агония в болотной жиже. Физическое тело Олёны, её молодая, сильная биология взбунтовалась против небытия. Паника — та самая дикая, животная паника существа, которое осознает, что его сейчас закопают в мерзлую землю и оно просто перестанет существовать, — намертво сжала её горло.
Она поняла, что совершила ошибку. Она не хотела быть мертвой святой. Она до ужаса, до одурения, до темноты в глазах захотела просто дышать. Видеть солнце. Чувствовать опору под ногами.
Паника — та самая дикая паника, которая через триста лет заставит Афину Веккер душить мужчин в поцелуях, — впервые сжала её горло. Она не хотела умирать. Она до ужаса, до одурения хотела жить. Пусть без души, пусть в пустоте, но жить.
Pulsuz fraqment bitdi.