Kitabı oxu: «Гиперборейский Гимн»

© Книжный мир, 2022

© ИП Лобанова О. В., 2022

* * *

Олег Матвейчев
Аким Волынский, еврейский Аполлон, опередивший время

Летом 1919 года Аким Волынский дал интервью работнику журнала «Вестник литературы», в котором поделился творческими планами на ближайшее будущее. По словам знаменитого критика, он в течение пятнадцати последних лет усиленно трудился над проблемами семитизма и христианства, и для завершения долгой работы ему осталось лишь совершить путешествие по Востоку – в Месопотамию, Малую Азию, Египет, Синайский полуостров: «Там я надеюсь получить те впечатления, которые помогут мне возможно глубже и тоньше оценить перспективы чрезвычайно интересующего меня вопроса, постичь аромат античной культуры, самую психологию иудаизма и христианства, которая так ярко сказывается в памятниках седой древности, ещё не тронутых духом всё разрушающего времени»¹.

В интервью безымянному репортеру впервые очертились контуры грандиозного труда, посвященного поиску общих корней древних культур и религий евразийского континента. Некоторые его мысли будут высказаны Волынским в книге «Четыре Евангелия» (1922 г.) и в статье «Разрыв с христианством» (1923 г.), написанной по материалам исторической дискуссии с Александром Блоком относительно иудаизма Гейне, которая состоялась 25 марта 1919 года на заседании редколлегии издательства «Всемирная литература». Книга была закончена к сентябрю 1923 года; Волынский не стал искать для неё издателя: «оберегая святость внутреннего настроения», он решил не осквернять её путь к читателю денежным вопросом. Рукопись была подарена ивритскому театру «Габима», с которым с недавних пор Волынского связывали дружеские отношения. Это «в абсолютнейшем смысле слова идейное соединение людей», по мнению критика, воплощало живую связь с доарийской, «гиперборейской» древностью. И дело, по его словам, было даже не в том, что «Габима» преследует задачи национального возрождения, но в том, что «еврейский народ сам по себе, … очищаясь и преображаясь, является хранителем того проарийского интеллектуального монизма, к которому я иду, при свете которого я и потушил горевшие в моих руках, ныне уже бесполезные, свечи»².

Книга «Гиперборейский Гимн» стала заключительным аккордом творческой жизни Волынского. «Она содержит в себе не только весь разрыв мой с прошлым, но и все приобретения моего духа за всю мою жизнь, – писал автор. – Я иду, а гиперборейский свет меня ведет»³.

Судьба итогового труда Волынского оказалась незавидной. Рукопись, подаренную театру, конфисковали при обыске у его руководителя Наума Цемаха накануне первых зарубежных гастролей. Второй экземпляр, сохранившийся в архиве писателя в РГАЛИ, был фактически неизвестен до 1990-х годов. Даже после его открытия «Гиперборейский Гимн» воспринимался большинством исследователей чем-то вроде эксцентричной выходки стареющего философа. Содержащиеся в нём мысли выглядели слишком экстравагантными даже на фоне пестрого разноцветья теорий и доктрин, которыми было так богато начало XX века.

Главная мысль Волынского перекликалась с модной «нордической гипотезой», согласно которой прародина человечества находилась на существовавшем в древности северном палеоконтиненте. Автором этой гипотезы был французский астроном Жан Сильвен Байи, отстаивавший в своей переписке с Вольтером идею о Гиперборее как северной колыбели цивилизации, затонувшей ещё в незапамятные времена⁴. Ту же идею развивали американский религиовед Уильям Ф. Уоррен («Найденный рай на Северном полюсе», 1885 г.)⁵ и индийский санскритолог Бал Гангадхар Тилак («Арктическая родина в Ведах», 1903 г.)⁶, опиравшиеся в своих исследованиях на современные им данные палеогеографии, палеобиологии, этнографии и сравнительного языкознания. Придерживаясь концепции о нахождении в Арктике прародины индоевропейцев, покинутой ими в VIII–VI тыс. до н. э. под влиянием наступающих холодов, Тилак нашел множество аргументов в её пользу в древних ведических и других сакральных текстах, описывающих, по его мнению, реалии приполярных регионов.

Тема Гипербореи поднималась и в знаменитой и чрезвычайно влиятельной «Тайной доктрине» Елены Блаватской (1888 г.). Гиперборея рисовалась ей как громадный арктический континент, населенный представителями т. н. Второй коренной расы, телесная форма которых была промежуточной между астральной и физической. Эта раса была уничтожена Вторым Человечеством, «составленным из самых разнообразных, гигантских получеловеческих чудовищ – первыми попытками материальной природы при построении человеческих тел»⁷. Гиперборея отнюдь не была, по Блаватской, райским местом, как это мнилось грекам: «вечно цветущие страны (Гренландия среди других) Второго Материка были последовательно превращены из Эдемов с их вечной весной в гиперборейский Гадес. Превращение это произошло вследствие смещения великих вод Планеты, океанов, изменивших свои русла; большинство Второй Расы погибло при этой первой судороге эволюции и затвердевания Планеты во время человеческого периода»⁸. Память о древнейшем гиперборейском народе и о населяемом им континенте, не знавшем зимы и не имевшем более одной ночи и одного дня в течение года, осталась в античных легендах и священных текстах, которые несут в себе тайное учение и нуждаются в тщательной расшифровке.

В ходе эволюции астральная сущность в людях постепенно вытеснялась физической, и духовные силы человечества неуклонно иссякали. Лишь Пятая, Арийская, раса, к которой относится современный человек, получила импульс к духовному перерождению, которое завершится появлением богочеловека Седьмой расы, для которого в районе Калифорнии из океана поднимется новый континент.

На нордическую теорию опиралось течение фёлькише⁹, популярное в Германии конца XIX – начала XX века. Его деятели развивали нордическую тематику в связи со стремлением приблизиться к национальным корням; поиск Гипербореи шел на фоне своего рода ностальгии по древней отчизне. К движению фёлькише тяготели многие эзотерики и оккультисты, в том числе австрийский ариософ Гвидо фон Лист, рассказывавший об исчезнувшем континенте Арктогея, прародине арийцев, «расы господ», от века противостоящей «расе рабов». Следы высокой цивилизации автор обнаруживает в памятниках германской культуры. Духовным центром Арктогеи фон Лист объявил остров Туле, который часто отождествлялся с Гипербореей.

Национально-романтический порыв фёлькише сопровождался поиском доказательств превосходства «нордической расы». Ученик фон Листа Йорг фон Либенфельс привлекает для этого «Эдду»¹⁰ и Библию. В книге с характерным названием «Теозоология» (1904 г.) он подводит под расовый вопрос богословскую базу и связывает физическое и духовное ухудшение божественного рода, к которому изначально принадлежала Ева, с её грехопадением, относившемся не к морально-теологической сфере, но к сфере антропологической, поскольку было оно ничем иным как расовым смешением¹¹.

Точно так же посредством смешения с темными расами после исхода арийцев с Севера, «страны богов и праведных людей, “страны благочестивых гипербореев”»¹², дегенерировало и чистое героическое арийство, равно как и арийская первоначальная религия. Таким образом, задача ариогерманцев состоит в искуплении первородного греха посредством расовой сегрегации и возвращении себе былого могущества и божественности.

Подобную цель ставило перед собой и Общество «Туле», основанное в 1918 году в Мюнхене Рудольфом фон Зеботтендорфом (настоящее имя Адам Глауэр). Фальшивый барон, поклонник Блаватской, суфист, масон и турецкий подданный, он с энтузиазмом воспринял идею о Туле как древнейшей в истории человечества немецкой культуре, обладавшей передовой наукой – так, именно её астрономические записи стали основой для создания рунической письменности. Эта культура распространилась с северного острова по всему миру. Её следы он находил в доеврейской Палестине (так, библейские исполины, по его мнению, были ни кем иным, как представителями гиперборейской «расы господ»), Микенах и Трое, а также Индии и Иране.

Члены Общества «Туле» верили, что тайны древней Земли не были потеряны. «Существа-посредники между людьми и разными созданиями извне якобы сохранили для посвященных хранилище сил, откуда те могут их черпать, чтобы сделать Германию госпожой мира, провозвестницей грядущего сверхчеловечества, подвергнувшейся мутации человеческой расы. Настанет день, когда двинутся легионы, чтобы смести все препятствия на духовном пути Земли, и их поведут непогрешимые люди, щедро черпающие в источниках энергий, ведомые Великими Древними»¹³. В 1919 году в основанную членами Общества «Туле» Немецкую рабочую партию вступил Адольф Гитлер. Через год партия была переименована в Национал-социалистическую немецкую рабочую партию (НСДАП). Идеи Зеботтендорфа были подхвачены Альфредом Розенбергом, также рассчитывавшим возродить дух цивилизации Туле, «империи всех немцев».

Таков был примерный идеологический контекст появления «Гиперборейского Гимна» Акима Волынского, явившего собой новый этап в развитии нордической теории. Расхождение концепции Волынского с теориями предшественников было кардинальным. Если ариософы видели в гиперборейцах предков «благородных» арийских народов, а все прочие нации, имевшие другие корни (прежде всего евреев), объявляли нечистыми, то по Волынскому гиперборейский период предшествовал самому́ разделению человечества на нации. Это была эра совершенного монизма, время единого культа – культа Света, общего и для ариев, и для семитов. В чистом виде это откровение сохранил иудаизм – данный тезис является главной отличительной особенностью концепции Волынского и наиболее революционным её элементом.

* * *

Аким Волынский – из той редкой породы людей, которым удалось не просто оставить своей след в истории общества, но и проложить новые пути развития гуманитарной мысли для целых поколений. Несмотря на свою исключительную популярность (о нём беспрестанно говорили, он выступал персонажем целого ряда литературных произведений), Волынский был человеком сложной судьбы, познавшим и предательство, и травлю, и бедность, и одиночество, но никогда не позволявшим себе «прогибаться под изменчивый мир». «Исхоженные, ровные пути были органически враждебны А. Л. Волынскому, в ногу он идти не умел, он шел всегда против течения – и оттого в “хорошем обществе” русского либерализма он не был принят»¹⁴. Про Волынского говорили, что он родился не в своё время: появись он на свет пятью веками раньше, он оставил бы после себя громадное идейное движение и тысячи последователей и, возможно, был бы даже причислен к лику святых. По замечанию Константина Федина, у Волынского нет биографии, у него – житие ¹⁵.

Родился Аким Волынский (настоящее имя – Хаим Лейбович Флексер) 3 мая 1863 года в Житомире. Учился в русской гимназии. После развода родителей переехал с матерью в Петербург, где по окончании 5-й гимназии поступил на юридический факультет университета, сразу получив стипендию (нерядовой случай для выходца из еврейской семьи!). Уже в студенчестве он начинает журналистскую карьеру, поступив в сионистскую газету «Рассвет». Здесь в 1882 году была опубликована его рецензия на лекцию Владимира Соловьева о еврейском вопросе. С тезисом молодого профессора о грядущем слиянии всечеловеческого русского духа с индивидуалистическим еврейским, из чего явится универсальное христианство, Флексер полемизировал особенно горячо, указывая на разгул черносотенства и погромы.

В конце 1880-х, после доклада Флексера о споре Милля со Спенсером, со студентом-правоведом знакомится Дмитрий Мережковский, тоже студент, живший с ним по соседству, на Знаменской. Мережковский представляет нового приятеля Александре Давыдовой, в квартире которой собирался кружок народников. Тогда же начинается плодотворный этап сотрудничества Флексера с журналом «Северный вестник», которым руководили Давыдова и Анна Евреинова, доктор права Лейпцигского университета. К тому времени молодой автор уже был известен под псевдонимом «Волынский» – именно так он подписал свою первую научную работу «Теолого-политическое учение Спинозы» (1885 г.), где доказывалась концептуальная и духовная связь пантеистической философии Спинозы с иудаизмом – религией Моисея.

Взгляды Волынского стремительно эволюционируют в направлении некой синтетической, наднациональной духовности, подразумевающей родство религий, происходящих из единого корня. Эмоционально Волынский тяготеет в тот период к христианству (хотя и не торопится принять обряд крещения; он не примет его даже во время своей поездки на Афон в 1899 году), он рассуждает о Сионе и Голгофе как двух равнозначных духовных константах человечества, и одновременно ищет улучшенной, философски обоснованной веры в высшее начало.

В 1889 году Волынский оканчивает университет и, отказавшись остаться на кафедре государственного права, посвящает себя литературной деятельности. Одна из первых статей, опубликованных им в «Северном вестнике», посвящалась философии Канта, которого Волынский взял себе в союзники в борьбе с плоским материализмом и атеизмом. Установленные кёнигсбергским философом пределы возможностям человеческого разума открывают область, где начинается вера. Напротив, «только свойственное людям обыкновение рассуждать без руководства критики чистого разума есть источник противного нравственности неверия, всегда догматического»¹⁶.

Волынский ставит новую задачу перед русской интеллигенцией – возврат к религиозным поискам, ориентация на высшие духовные ценности. В канун начала Серебряного века он оказывается предтечей русского религиознофилософского возрождения XX века, как минимум, на десятилетие опередив богоискательство Мережковского, Бердяева, Сергея Булгакова.

Для восьмидесятых-девяностых годов XIX века призыв к идеализму выглядел диким ретроградством: в обществе господствовали «прогрессивное» безбожие и позитивизм. «Несколько поколений выросло в уверенности, что духовные ценности: Бог, идеализм, красота – означают угнетение, невежество, тьму, феодализм. Атеизм же и естественные науки оказывались на стороне страдальца-народа (пока не подозревавшего об этом союзнике). Толстой в этой системе казался ретроградом и мракобесом, Достоевский – ренегатом, Гоголь – фанатиком реакции. Стихов, кроме некрасовских, почти не читали. Искусство и поэзия допускались постольку, поскольку приносили пользу, т. е. содержали “дельные сведения” или “честные идеи”. Всё это означало, увы, интеллектуальное и художественное обмеление. Читатель в унынии обращался к иностранной литературе»¹⁷.

В своих статьях в «Северном вестнике» Волынский обращался к темам духовности, религии, уходя от разобщающей социально-политической проблематики. Борец за идеализм, он первым начал требовать от современной ему русской литературы философичности, рассуждений о вечных истинах. С огромным напором Волынский обрушивался на русскую критику и публицистику, которая даже в своих лучших представителях – Белинском, Добролюбове, Чернышевском, Писареве, Аполлоне Григорьеве – «никогда не углублялась до истинно философских идей, волнующих всякого крупного художника» и оказалась неспособна укрепить гуманные стремления, которыми она вдохновлялась, на «непоколебимых основаниях», сосредоточившись на вопросах общественной пользы¹⁸.

Развенчание либеральных литературных критиков сопровождалось у Волынского страстной полемикой с Николаем Михайловским, мыслителем предыдущего поколения, также подвизавшимся в «Северном вестнике». Теоретик народничества ставил остросоциальных Салтыкова-Щедрина и Глеба Успенского выше Тургенева, Достоевского и Толстого, стоявших, по его мнению, в стороне от прогресса и не имевших столь ценимых Михайловским радикальных убеждений. Волынского это просто бесило, и он не стеснялся в выражениях.

В ответ Михайловский высмеивал стиль Волынского, в то время и в самом деле ещё небезупречный (чего стоят лишь его «новая мозговая линия» или письма, написанные «размашистым языком»)¹⁹.

Два литературных льва не смогли ужиться в одной клетке, в 1890 году Михайловский покинул редакцию «Северного вестника», что привело к падению подписки и финансовым проблемам. Журнал вскладчину купила у Евреиновой группа литераторов во главе с Любовью Гуревич, с которой Волынского связывали романтические отношения. С 1891 года журнал перешел к Волынскому в фактически безраздельное владение и стал рупором новой литературной формации, которая позднее получит название «символизм».

Статьи о русских критиках Волынский собрал в отдельную книгу и издал её в 1896 году. Книга опередила своё время, а потому не нашла сочувствия среди большинства читателей, включая Чехова, за глаза дразнившего Флексера «филлоксерой» (по названию мелкого насекомого – вредителя винограда) и «облезлым философом». Волынский, в свою очередь, уличал Чехова в кондовом материализме в духе Фохта и Молешотта. Вот как он вспоминал о своём первом разговоре с писателем: «Мне хотелось сделать наглядно понятным существование в нас интеллектуально-личного принципа, узнающего себя во всех метаморфозах бытия, самосознательного света, блещущего из внутренней какой-то точки, при том всегда верного себе и тождественного с самим собой. Я стал излагать основы критического идеализма… Чехов … отхлебывал холодный чаек и приговаривал от времени до времени: “Всё проще, как печень выделяет желчь, так и люди выделяют мысль”»²⁰.

Человек бескомпромиссный, Волынский если ненавидел – то ненавидел, но если уж любил – то любил! В узкий круг его любимых авторов входили Лев Толстой и Федор Достоевский – критик не мог отдать никому из них предпочтения, почитая Толстого как великолепного стилиста и рассказчика, а Достоевского – как глубочайшего мыслителя и знатока человеческих душ. Начавшие публиковаться в конце XIX века статьи Волынского о Достоевском оказались поистине новаторскими. Его идеи не считали за грех заимствовать даже философы первой величины, в том числе Сергей Булгаков, уличенный в этом самим Волынским. В России работы Волынского не получили широкой известности, однако достаточно активно публиковались на Западе, пробудив интерес к русскому гению и превратив его в писателя номер один. Психологическая интерпретация произведений Достоевского стала нормативной у зарубежных ученых.

Волынский вернул читающей публике опального Николая Лескова, в 1891 году пригласив его печататься в «Северном вестнике». Свои статьи о Лескове Волынский включил в сборник, изданный в 1898 году. Именно благодаря нему автор «Соборян» получил всеобщее признание как русский классик.

Летом 1892 года Волынский читает хит сезона – «Заратустру» Ницше. Блистательный остроумный стиль немецкого мыслителя не искупил для Волынского отсутствие в его поэме «имманентного морального зерна», на что он указал во время диспута на загородной даче Мережковскому, страстному поклоннику Ницше.

О Ницше тогда говорили все, хотя долгое время многие его книги были запрещены в России цензурой. Популярность мыслителя, воспевшего языческую древность, полную ярости, отваги и воли к мощи, превосходила в России той поры все пределы. «Обаяние Дионисово сделало его властителем наших дум и ковачом грядущего»²¹, – восклицал Вячеслав Иванов, уверенный, что только возрождение дионисийства как живого культа позволит преодолеть кризис современного мира, основанного на принципе индивидуализма, и сплотить человечество в глубоком экстазе мистического единства. Ницшевская метафора противостояния аполлонического и дионисийского начал в культуре была воспринята значительной частью русской интеллигенции «за чистую монету», как реальное положение дел в греческой культуре или даже как некое мистическое откровение. Под знаком этой антитезы пройдет весь Серебряный век русской культуры²².

Приоритет в рецепции ницшевской концептуальной пары на российской почве по праву принадлежит Волынскому, уже в 1896 году опубликовавшему в «Северном вестнике» статью, содержащую подробное изложение «Рождения трагедии из духа музыки» и сопутствующие размышления на тему аполлонического и дионисийского начал. В отличие от своего друга Мережковского, а также едва ли не большинства представителей Серебряного века, от Фаддея Зелинского и Вячеслава Иванова до Александра Блока и Осипа Мандельштама, Волынский отдавал предпочтение символическому Аполлону, богу не оргийного, но созерцательного экстаза, который единственный только и может вывести людей светлым путем красоты из миража к свободе. «Служение Дионису, – писал он, – сузило задачу человеческой жизни, которая должна быть чудом, а не преступлением, таинственным подвигом любви, а не чувственным весельем с кровавыми жертвоприношениями в храме жестокого бога. … Порываясь в вакхическом безумии навстречу смерти, человек неизбежно вовлекается в пучину явлений, от которых он хотел освободиться. … Только в созерцательном экстазе спасение от мира. … Сквозь мираж ослепительных видений одна только спокойная мудрость видит какое-то неясное, бесформенное мерцание, и это мерцание – Бог»²³.

Именно у Ницше Волынский почерпнет важнейшую для его позднего творчества метафору – Гиперборею, суровую северную страну из древнегреческих сказаний, край чистой витальности и доблести духа, где только и может быть воплощен высший тип человека – «своего рода сверхчеловек в пропорции к человечеству в целом».

Высокоречивым манифестом гиперборейства Ницше предварил свою знаменитую книгу «Антихрист» (1888 г.):

«Взглянем в лицо самим себе. Мы гиперборейцы – мы хорошо знаем, как далеко в стороне живем. “Ни по земле, ни по воде не найдешь ты пути к гиперборейцам”, – это ещё Пиндару было известно о нас. По ту сторону Севера, льда, смерти – там живем, там наше счастье… Мы открыли счастье, мы ведаем путь, мы вышли из лабиринта тысячелетий. Кто ещё-то его нашел? – Уж не “современный” ли человек? “Я в безысходности, я – это Всё, что пребывает в полнейшей безысходности”, – вздыхает современный человек… Такой “современностью” мы переболели – худым миром, трусливыми компромиссами, добродетельной нечистотой современных утверждений и отрицаний, Да и Нет. Терпимость, largeur²⁴ сердца – все “понимать”, все “прощать” – это для нас сирокко. Лучше жить во льдах, чем среди современных добродетелей и прочих южных ветров!»²⁵

Борьбу с нарождающимся декадентством, знаменем которого стал в России Фридрих Ницше, Волынский будет вести и впредь. Бездуховность, манерность, надрывность и пессимизм декадентов он противопоставит позитивному, проникнутому духовным светом «аполлоническому» символизму – эта антитеза станет со временем мейнстримом. Волынский будет беспощадно критиковать Сологуба, обличать Брюсова как лицемера и эротомана, подозревать Бальмонта в демонизме. Достанется даже его возлюбленной (при живом-то муже Мережковском! о времена, о нравы!) Зинаиде Гиппиус – но лишь как прозаику: поэзия её Акиму Львовичу нравилась.

Будоражащее умы современников противостояние Аполлона и Диониса станет стержневой темой творчества Волынского и найдет отражение в его последнем труде – «Гиперборейском Гимне»²⁶.

Весной 1896 года чета Мережковских вместе с Волынским отправляются в путешествие по Италии, чтобы собрать материалы для новой книги о Леонардо да Винчи. Здесь Волынский окончательно и бесповоротно порвет с обоими, а найденную информацию по Ренессансу использует для своей собственной книги по Леонардо, главы из которой опубликует в своём «Северном вестнике», а в 1900 году издаст её отдельным изданием. В этом труде автор в косвенной форме продолжит свою полемику с декадентством (Леонардо у него выступает кем-то вроде демона-искусителя, его одаренность безблагодатна и имеет темную природу) и апробирует свой новый метод интерпретации художественных произведений путем дешифровки языка пластики, поз, мимики. Не слишком привечаемый в своей стране, за свою книгу об итальянском гении Волынский получил звание почетного гражданина города Милана.

В начале 1899 года закрывается «Северный вестник». Для Волынского начинается новая жизнь – в бедности и одиночестве. Его отказываются печатать журналы, и он зарабатывает на жизнь чтением публичных лекций, пользовавшихся, надо сказать, огромным успехом благодаря его заразительному, темпераментному красноречию. Актер Александрийского театра, богач и меценат Николай Ходотов дал приют критику в своей громадной квартире, называя его «мой домашний Заратустра». Тогда же, в начале XX века, Волынский увлекается театром, а затем – балетом. Он работает заведующим литчастью в театре Комиссаржевской (именно здесь происходит его знакомство с танцовщицей Идой Рубинштейн), затем – в основанном Ходотовым «Современном театре».

В 1907 году Волынский с Идой Рубинштейн посещают Грецию. Критик собирает информацию для исследования об античном театре, в том числе о его ранней, дифирамбической форме, и приходит к выводу, что именно танец является истоком и сердцем античного театра. Результаты своих изысканий Волынский показал в Берлине Ульриху фон Виламовиц-Мёллендорфу. «Старейшина» классических филологов Германии одобрил работу коллеги, тем более что её выводы перекликались с идеями самого Виламовица, в отличие от Ницше выводившего истоки греческой трагедии не из дионисийского культа, а из хоровой лирики. Феномену дифирамба Волынский посвятит одну из глав «Гиперборейского гимна».

В 1909 году в Петербурге начал выходить литературный ежемесячник «Аполлон», цель которого, по словам Брюсова, заключалась в том, чтобы «отстаивать аполлонизм против дионисизма»²⁷, т. е. ясное, политически нейтральное и совершенное по форме творчество поэта-мастера, уважающего нормы художественного вкуса – против стихийных и «беззаконных» экзальтаций поэта-пророка.

Журнал сосредоточил в себе цвет русского символизма. На роль заведующего литературно-критическом отделом предполагался Волынский, годом ранее подтвердивший свою последовательно «антидионисийскую» позицию на страницах «Обозрения театров». Критик огорчался, рассуждая о русском характере, что тот, пусть и весь проникнутый сердечностью, не имеет в себе импульса к историческому созиданию: «Это только – эмоция, исступленное какое-то созерцание Божества, экстаз, в котором тает всё личное, чисто человеческое. … Даже в своём искусстве, единственно живом средоточии русской религиозности, в вопросе религиозном, Россия не ушла пока дальше Диониса: самого эмоционального из всех богов древней Эллады. … От Диониса к Аполлону: таков, по-моему, лозунг современной минуты. … На пути старой русской экстазности, с её самоумалениями и самоуничижениями перед лицом Бога, с её пьяной слезой и сладко расплывающейся самокритикой, сделано, кажется, всё. И надо идти дальше, к людям, в кровавый поток истории, безжалостно разрушая всё ветхое и светло созидая всё новое. А для такой великой исторической работы нужна, прежде всего, слитность внутренних сил человека, согласованный ритм ума и сердца. Под духовным влиянием Аполлона рождается новый человек. Мы идем к Аполлону»²⁸.

В коллективе редколлегии Волынский не прижился, не пожелав, по его собственному признанию, делить роль главного идеолога журнала с «маниаком Диониса» Вячеславом Ивановым. Однако редакционному коллективу в целом передалось его настроение «ожидания Аполлона». Античность, в которую звали «аполлоновцы», находилась не в прошлом, а в будущем. «Аполлон, – отмечали авторы вступительной статьи к первому номеру журнала, – только символ, далекий зов из ещё непостроенных храмов, возвещающий нам, что для искусства современности наступает эпоха устремлений – всех искренних и сильных – к новой правде, к глубоко сознательному и стройному творчеству: от разрозненных опытов – к закономерному мастерству, от расплывчатых эффектов – к стилю, к прекрасной форме и к животворящей мечте. … Лик грядущего Аполлона нельзя увидеть. Мы знаем только, что это лик – не греческий, с чертами застывшими в божественном иератизме, и не лик Возрождения, а современный – всеми предчувствиями новой культуры, нового человека овеянный лик»²⁹.

Последовательный аполлонизм Волынского проявится в его балетной критике. Классический танец, принципом которого является «чувство, управляемое по законам логики», Волынский с уверенностью относит к «царству Аполлона» – «он органически противоположен всему дионисическому. Вакхические струи могут врываться в него только извне, секундными эпизодами, не разрушающими его единой цельности»³⁰. Так случается, например, во время исполнения эффектного па баллон³¹, характеризуемого Волынским как «пластический ямб в честь бога Диониса»³².

Аполлон у Волынского – не просто символ балета как формализованного пластического искусства, он также и его родоначальник. В гомеровском гимне Аполлону Пифийскому он, играя на кифаре, выступает впереди хора критян красивым движением на высоких пальцах, те же спешат ему вослед, «топая дружно ногами» (Hymn. Hom. II 337–339), то есть, ступая всей ступней и этим отличаясь от лучезарного бога, «как отличается проза от поэзии, будни от праздников, как отличается лицо от лика»³³.

В начале 1910-х годов Волынский занимает должность балетного критика в «Биржевых ведомостях». Именно в этом амплуа он возвращается к литературной деятельности. Его статьи и рецензии пользуются большим успехом, он и сам берет уроки балета, чтобы телесно, на собственном опыте, изучить особенности этого пластического искусства. Одновременно Волынский возглавляет издательство «Грядущий день», выпускающее книги по истории искусства, прежде всего, времен Ренессанса. К печати готовится его двенадцатитомное собрание сочинений, выходу которого помешает война, а затем – революция.

Волынский примет революцию и станет сотрудничать с новой властью. Он, как и прежде, будет далек от политики и не опубликует ни одной статьи на политические темы. Работы и без того будет много – Волынский руководит «Русско-еврейской энциклопедией», трудится в составе редколлегии издательства «Всемирная литература», возглавляет Петроградское отделение Всероссийского Союза писателей и отдел балета в газете «Жизнь искусства».

Волынский увидел в революции своего рода аполлонический ответ на едва не уничтожившее русскую культуру и общество декадентство. Сам Аполлон с его священной пляской воспринимался им как бог революции. «Принципы выворотности, принципы баллона и элевации, принципы свернутых и развернутых движений, весь свиток канонов, пришедших к нам с героической орхестры Эллады, – всё это дышит чистым пламенем Аполлона, самого революционного и страстотерпческого из гениев Олимпа. … Только в дерзновенном безумии духа, поднимающего тело на пальцы, источник всякой активной борьбы. … Человек отрешается тут не только от личных своих интересов, но и от индивидуального своего языка, чтобы говорить и миру языком универсальным и вечным»³⁴. В обновленном балете Волынский видел эффективный инструмент «для поднятия сил социального организма страны», арену и школу воинственного героического духа. Советский балет, по мысли Волынского, должен вернуться к античным корням, и именно на его основе должен со временем осуществиться синтез искусств.

Волынский готовит масштабную реформу русской балетной школы – составляет учебную программу для Государственного хореографического техникума с новаторскими курсами «художественной анатомии» и биомеханики, пишет учебник балета в форме искусствоведческой поэмы – «Книгу ликований» (1925 г.).

Занятой до невозможности, Волынский, однако, находит время и для научной работы. Он, как и прежде, захвачен поиском истоков всеобщей морали, он пытается перекинуть мост между Сионом и Голгофой – иудаизмом и христианством. В 1922 году выходит его книга «Четыре Евангелия» об исторических взаимоотношениях этих вероисповеданий, где развивались основные тезисы упомянутой выше дискуссии с Блоком, в частности, о происхождении христианства из иудаизма в результате внедрения хамитского элемента. Сам Христос предстает у него вождем-демагогом «хамитскокушитских масс», мстящим за порабощение своего народа.

В сжатом виде идеи книги были сформулированы в статье «Разрыв с христианством» (1923 г.). Волынский характеризует христианство, при всех своих прежних к нему симпатиях – как учение, лишенное монолитности – цельности и связности гетерогенных частей. «Это сплав разнородных стихий, в котором всё бурлит, в котором нет ничего устойчивого в идейном смысле слова. Амальгама хамитской мистики и месопотамской магии с примесью густых яфетидских наслоений, завернутая в эллинский плащ филоновской вышивки – вот что такое христианская идеология в её популярнейших церковных редакциях. Хамитская мистика на первом плане. Магическая культура, с её простонародным знахарством, воскрешением мертвых, чудесным исцелением прокаженных, с её непорочным зачатием в центре всей легенды о Христе, всё это в исторической перспективе является ничем иным, как грубейшим барабаном народного суеверия. Это были именно те токи, которые с древнейших времен стремились подмыть основные устои семитического духа, незапятнанный гиперборейский монизм, который пронесен им через столько веков, через столько гор и пустынь. Христианство держится на хамитстве. Это его плоть и кровь. Это религия народных масс, женщин и детей, религия прокаженных и юродивых, кликуш и кровоточивых. Эти массы заполняют собою страницы евангельских повествований, образуя какой-то вид трагического хора вокруг героического корифея, угрожающего своими полчищами бронзовым твердыням стародавней культуры, книжной начитанности и образованности страны»³⁵.

Рассуждениям об исторических судьбах иудаизма и христианства Волынский посвящает значительную часть своей последней книги «Гипорборейский Гимн». Симпатии его – явно на стороне иудаизма, что не удивительно («Есмь иудей и пребуду им навсегда!»³⁶). Именно семиты, по мнению Волынского, лучше других народов сумели сохранить черты наших древнейших предков – гипербореев, а также монизм как фундаментальный принцип их мышления. Монистическое мышление выродилось в христианстве, которое Волынский считает изменой иудаизму. Космические идеи сменились в нём «антропоморфными построениями хамитских народностей»; в мире утвердился дуализм «со всеми его построениями и антиномиями, со всеми его видениями и исчадиями, со всеми его антитезами добра и зла, света и тьмы, духа и плоти, со всем трагизмом неразрешимой диалектики, со всем ходульным пафосом безысходных противоречий».

Мир, разочаровавшийся в христианстве, страдающий от раздвоенности сознания, по мнению Волынского, готов к возвращению к гиперборейским истокам, он «решительно идет к монизму на всех парах». Автор пророчествует в духе русского космизма о грядущей эре «нового Аполлона» – человека целостного сознания и всемирной разумности, который будет жить вечно. «Будет некогда день, когда человек станет, как солнце. Он будет светел насквозь. Воля и чувство его будут одно. Никакого разлада, никакого раздвоения, сама мысль о преступности, о злодеяниях отпадает навсегда. Ночи не будет. Смерти не будет. Времени не будет. Новый Аполлон расстреляет все тучи, обложившие небо, и все в мiре, рожденное солнцем, вернется в солнце на беспредельные времена. Об этом вздыхает и наука, вся монистическая философия новых дней, может быть новая религия мира, слагающаяся где-то в неисследуемых недрах метущегося духа».

Книга «Гиперборейский гимн» так и осталась неоконченной. 6 июля 1926 года Волынский умер. Он был похоронен в единственном своём сюртуке, в котором ходил в гости. «Это было его единственное имущество. Он был истинный коммунист», – писала Елена Грекова³⁷. Вскоре его работы начали изыматься из библиотек, а имя его было предано забвению. Даже с началом «перестройки», когда к советскому читателю стали возвращаться имена Мережковского, Бердяева, Розанова, Волынский оставался почти неизвестным широкой публике. Первые публикации о нём появились лишь в девяностые годы.

Аким Волынский опередил своё время на добрые сто лет. Именно сейчас «арктическая гипотеза» может считаться доказанной.

История любой страны и любого народа является частью его идентичности и сильно влияет на самовосприятие, на ценности, на образ мышления, образ действий. В науке истории сейчас без преувеличения происходит революция. Она отчасти связана с развитием археологии (археология, – наука довольно молодая, началась, по большому счету, в XIX веке, усиленно развивается, стоянки древних людей и различные серьезные исторические пласты открывают каждые 5 лет), но в ещё большей степени революционное влияние оказала расшифровка человеческого генома в 90-х годах прошлого века и стремительное развитие популяционной генетики и палеогенетики. Палеогенетика позволяет не только заглянуть в прошлое, которое отстоит от нас на десятки тысяч лет, но в отличие от методов археологии (дендрология, радиоуглеродный анализ) позволяет с математической точностью делать выводы о том, кто именно жил в то или иное время и о путях миграции разных народов в истории. Определенную помощь в исторической революции оказывают также современные методы компьютерной лингвистики, которые занимаются сравнительным языкознанием и находят сходства корней в различных языках.

Понятно, что вокруг новых археологических и палеогенетических открытий сформировалось огромное количество околонаучных учений, теорий, которые некритически потребляет малообразованная общественность. Однако это уже становится серьезным массовым явлением. К всевозможным родноверам, неоязычникам, сторонникам ариев (истинных арийцев) и проч. уже, по самым скромным подсчётам, в России принадлежит порядка 2–3 миллионов человек. У них есть огромное количество пабликов в социальных сетях, сложилась целая культурная среда, паломничество к разным «местам силы» и прочее. В любом случае, массовый запрос на это есть и понятно, что настоящие научные исследования дискредитируются этими всеми любителями.

Естественно, консервативная академическая наука сопротивляется новациям и научные бонзы, в силу возраста наделенные титулами и званиями, на любую нестандартную идею или гипотезу в области древней истории сразу же клеят ярлык фоменковщины. Такое впечатление, что Фоменко и Носовский специально придуманы консервативными историками для того, чтобы всегда была возможность потом, в будущем, заранее дискредитировать любое отступление от истории Соловьева и Ключевского. Доходит до смешного. «Курчатовский институт» провел генетические исследования краснодарского винограда сорта «красностоп» и выяснил, что он не занесён из Франции казаками, вернувшимися из походов 1812 года, как считали местные жители, а является эндемиком, более того, он предковый для средиземноморских сортов винограда, особенно – испанских. Это доказывает, что виноградарство распространялось из северного черноморья в средиземноморье вместе с миграциями индоевропейцев³⁸. Академические консервативные ученые обвинили Михаила Ковальчука в фоменковщине, в лже-научности, сказали, что если так пойдет, то он, по примеру «древних укров», докажет, что Христос был украинцем, а Иерусалим был в Краснодаре, и посоветовали заниматься ядерной физикой.

Лже-наука и научный консерватизм – две стороны одной медали, одинаково мешающие научному прогрессу. Нельзя впадать ни в одну из крайностей.

Однако научные исследования всё равно пробивают себе дорогу, тем более, что они не только российские, но и в значительной степени зарубежные. Существует мощнейшая американская генетическая база в Хьюстоне, существует несколько баз в Европе, которые занимаются палеогенетикой, базы в Китае, в Японии.

О чем идет речь применительно к истории России и к Акиму Волынскому?

Y- хромосома передается от отца к сыну (в противном случае, родилась бы девочка). И таким образом, можно проследить предков мужчины вплоть до Y-хромосомного Адама (понятие в генетике). Естественно, за тысячелетия в Y-хромосоме происходили мутации. 20 основных из них образуют так называемые гаплогруппы, обозначаемые цифрами латинского алфавита. Внутри гаплогрупп есть мелкие мутации, обозначаемые другими буквами и цифрами. Принадлежность к гаплогруппе не определяет фенотип, расу и прочие антропологические признаки, на которые может влиять и климат, и смешение с женскими фенотипами.

Большинство россиян относятся к так называемой гаплогруппе R1a (славяне, алтайцы, хакасы, часть татар и проч., правда, к разным разновидностям этой группы) – это более 50 процентов. Порядка 20 процентов россиян – это в значительной степени русифицированная гаплогруппа N (финно-угры) и дальше идут по 3–5 процентов самые разные гаплогруппы, как древние, так и пришедшие сюда недавно, то есть попавшие на территорию России в результате различных исторических событий.

Сама гаплогруппа R1a, то есть соответствующая мутация, появилась порядка 25 тысяч лет назад в районе Сибири. Она найдена на стоянке Мальта, между Байкалом и Красноярском. Представители этой гаплогруппы стали двигаться на запад и распространяться на территории Сибири, Урала и впоследствии на территорию Восточно-Европейской равнины. На это потребовалось несколько тысяч лет, тем более что был ледниковый период, после которого 10–15 тысяч лет назад на различных стоянках находят уже представителей этой гаплогруппы – протоиндоевропейцев, которые, кстати говоря, говорили на протоиндоевропейском языке.

Активно стала заселяться Восточная Европа и территория России представителями этой культуры, древними индоевропейцами примерно 10 тысяч лет назад. Революцией в их образе жизни стало приручение лошади, которое произошло примерно в V тысячелетии до нашей эры, плюс-минус 1 тысяча лет. Это доказывается генетическими исследованиями. Все современные, прирученные человеком лошади восходят к первопредку, найденному в могильниках между Доном и Волгой, то есть здесь и произошло приручение³⁹. Кроме того, даже не в индоевропейских языках Востока, слова, которые обозначают «лошадь», «коня», имеют индоевропейское происхождение. Также найдены сопутствующие лошади объекты, то есть стремена, трости с набалдашниками в виде коня и так далее. Приручение коня вызвало революцию в военном деле и способствовало экспансии протоиндоевропейцев на сопряженные территории. Ещё одно революционное влияние заключалось в изобретении колесной повозки, самые древние из которых найдены в майкопской культуре, то есть возле Краснодара – это 4 тысячелетие до нашей эры, что тоже способствовало миграциям и тому подобному.

Кроме этого, задолго до этого, возможно ещё в VII тысячелетии, именно у индоевропейцев произошла мутация, которая позволила употреблять молоко в течении всей жизни, причём не только материнское молоко, но и молоко животных. Соответственно, эта легко добываемая белковая пища позволила сильно изменить рацион питания и способствовала усиленной акселерации индоевропейцев, которые стали значительно сильнее, выше ростом и так далее, благодаря чему они казались гигантами для всех окружающих народов. Это установили ученые из Института Макса Планка⁴⁰.

В заключение этой истории – изобретение боевой колесницы, самая древняя из найденных датируется IV тысячелетием до нашей эры. Самые древние колесницы найдены сейчас на Урале (всего по России найдено более трехсот колесниц). Найденные археологами другие колесницы датируются более поздним временем и отстают от самых древних на 200, 300, на 500, на 800 лет, и движение их прослеживается на юг, то есть экспансия шла на юг вместе с колесницами и индоевропейцами, которые их использовали в военном деле. Как таковые колесные повозки имели распространение на восточные народы и фиксируются в III тысячелетии до нашей эры, но нигде не зафиксировано боевое их использование. Конкретно боевые колесницы появились у индоевропейцев.

Всё это полностью согласуется с движением индоевропейских языков и с данными палеогенетики, то есть генным материалом, который находится в могильниках, а также с лингвистическим материалом, а именно все слова, которые обозначают детали колесницы, например, «колесо», «ось», даже у не индоевропейских народов имеют индоевропейские корни и происхождение.

Одновременно распространению индоевропейцев способствовали и всевозможные новации в области металлургии. Металлургические изделия и достижения мы находим даже в культурах, датируемых VII тысячелетием до нашей эры. Но определенные революции в металлургии, которые были 3 тысячи лет назад, легко были усвоены индоевропейцами и тоже использовались в их экспансии, которая, наверное, была и мирной, и военной.

В любом случае можно говорить, что на рубеже III и II тысячелетий до нашей эры здесь, на территории России, существовала довольно высокоразвитая цивилизация, по своим характеристикам и некоторым научным достижениям, не знавшая себе равных среди цивилизаций, которые в это же время существовали и в Древней Индии, и в Египте, и на Ближнем Востоке, и на Балканах, и пр. Преимущества в виде прирученного коня, особенно колесницы и металлургические достижения, сделали возможным серьезные продвижения этой цивилизации вместе с её культурой, её религией, идеологией и языками по всему её периметру.

Можно смело говорить, что II тысячелетие до нашей эры было эрой масштабной экспансии индоевропейцев. Везде эта экспансия имела разную судьбу. Индоевропейцы вторгались и в Северный Китай. Именно после их вторжений появились первые достоверно известные китайские государства. Однако это вторжение не имело долгосрочного влияния: индоевропейцы не смогли оставить ни свой язык, ни генетику в большом объеме, ни, по всей видимости, религию, культуру и пр., то есть, это влияние было ограниченным⁴¹.

Гораздо более мощным было вторжение протоиндоевропейцев в Индию, где они установили кастовую систему, привнесли ведическую религию и до сегодняшнего дня сохранили своё даже генетическое и языковое влияние, то есть хинди, а до этого санскрит, являются индоевропейскими языками, не родными для Индии. При этом санскрит является самым близким языком (вместе с литовским) к современному русскому языку. Этот факт известен лингвистам уже с XIX века⁴². Генетические исследования показали, что в высших кастах брахманов и кшатриев 70 процентов представителей этих каст в определённых штатах принадлежат к гаплогруппе R1a, в северных штатах, в целом, только у брахманов – более 45 процентов, в целом по Индии – 16 процентов – родные братья современным русским, живущим на территории России. Другое дело, что, конечно, за 3, 5 тысячи лет там произошли уже свои мутации, которые в России сейчас не встречаются, но внутри одной и той же гаплогруппы. Подчеркну особо, что этот факт и эти исследования – это не паранаука, а исследования, которые опубликованы, например, в журнале Nature ⁴³. Таким образом, наше паломничество в Индию, на Восток – это, по сути дела, паломничество к своему утраченному прошлому, к своей истории.

Таким же существенным было влияние индоевропейцев на территорию современного Ирана, где возникла, от смешения с их местными культами и обычаями, зороастрийская религия (Авеста), которую многие называют первой монотеистической религией. На самом же деле, конечно, и вся протоиндоевропейская религия изначально была монотеистической, просто от смешения с культами завоеванных народов произошло двоеверие, многоверие, поэтому есть уже большая разница между индусами и иранцами. Однако в Иран тоже были привнесены индоевропейская культура, религия и языки, правда, они уже больше отстоят от современных славянских языков.

Индоевропейцы проникли и на территорию Ближнего Востока. Следы их пришествия описаны и в Ветхом Завете, и в неканонических книгах, например, в книге Еноха, найденной в Эфиопии, и в египетских письменах. Напрямую о завоевании местных народов «нефилимами и рефаимами» говорит апокрифическая книга Еноха. Тогда же произошло «заражение» местных народов и изначальным индоевропейским монотеизмом, который сохранился здесь, но разложился в Индии и Европе. Пожалуй, только иранский зороастрийский дуализм, пришедший на смену уже впавшему в язычество первоначальному монотеизму, был попыткой вернуться к истоку. Этим объясняется огромное влияние зороастризма на иудаизм, равно как и более позднее влияние на этот же иудаизм монистских философских систем древних греков⁴⁴. Однако, опять-таки на Ближнем Востоке ограничились тоже культурным и военным влиянием, генетика растворилась, то есть, она сохранилась в небольшом объеме. Среди еврейских левитов нашли много представителей гаплогруппы R1а, но предполагалось, что это выходцы из Польши и что они там получили гаплогруппу от славян. Однако в журнале Nature в 2013 году вышла статья, доказывающая, что у ближневосточных левитов другая мутация, нежели у славян, и они пришли в Палестину из Ирана и Центральной Азии⁴⁵. Языкового доминирования индоевропейцев не случилось. Местные языки и наречия сумели индоевропейский язык перебороть. Однако религиозные вещи, в том числе и монотеизм, который столь важен для «авраамических религий», был принесен туда именно индоевропейцами, потому что изначально религии, которые обитали в тех местах, были многобожными. Существует множество научных исследований по язычеству древних ближневосточных народов, в том числе и иудеев, и доказательств, что монотеизм был им привнесен⁴⁶. Христианство, кстати, не было упадком иудаизма, как казалось Волынскому, оно было более радикальным возвратом к первоначальным истинам, от чего мы находим не в иудаизме, а именно в христианстве параллели с древними учениями, сохранившимися в других концах Евразии. Кстати, и смысл жертвы Христа, и Евхаристия имеют северное происхождение. Древний вождь племени в период голода и холода мог отдать своё тело на съедение сородичам, ради их выживания и во искупление ошибок (грехов), которые довели племя до такой опасной ситуации. В южном климате этот подвиг невозможен и из-за отсутствия периода долгого голода, и из-за холода, который бы позволял сохранить тело вождя для долгого питания. Этот подвиг вспоминали племя и целые народы в праздничных таинствах, воспитывая молодых на древнем примере. Даже в иудаизме смысл этот был утрачен. Маца и вино в иудейский шаббат всего лишь символизируют небесную манну и виноградную лозу Ноя. Именно Христос вернул евхаристии первоначальный смысл и в своём учении, и в своём крестном подвиге. Позже христианство, испытавшее влияние греческой философии, греческой апполонической науки, стало распространяться в Евразии, неся внутри себя и иудаизм в снятом виде, без чего последний превратился бы в племенную религию. Христианство вместе с его монизмом вернулось на свою родину во время крещения Руси, которая к тому времени первоначальный монизм утратила, но нашла в себе силы признать в нём и свой родной и более высокий принцип. Так же, как и позже, Гиперборея узнала «своё» в европейской науке, вышедшей из философского греческого монизма, а сегодня узнает своё, утраченное в древних истинах Вед и Авесты…

Великая миссия еврейского народа была в том, что он единственный сохранил исходный монотеизм, тогда как другие народы впали в язычество. Эту мысль первым высказал русский философ Аким Волынский. В то время как другой русский философ еврейского происхождения Лев Шестов (Исаак Шварцман)⁴⁷ доказывал принципиальную несхожесть греческого и иерусалимского начал, Волынский отстаивал иное. Время и наука доказали правоту Волынского.

Индоевропейское вторжение было и на Балканы, покорение собственно пресловутой Древней Греции. Оно было более успешным и удачным, чем на Ближнем Востоке, потому что, кроме завоевания этой территории, греки, (не являющиеся по генетике индоевропейцами), перешли на индоевропейский язык, каковым является греческий, и на европейскую культуру, религию, военное дело и пр. Так называемая Древняя Греция, с которой началась западная цивилизация, имеет своим истоком индоевропейское влияние, которое осуществлялось несколькими волнами. Это влияние хеттов в начале II тысячелетия до нашей эры, это микенцы в середине II тысячелетия до нашей эры и влияние дорийцев в начале I тысячелетия до нашей эры (то есть несколько волн вторжений). Кстати говоря, колесницы, утварь, наконечники копий, кинжалы греков крито-микенской культуры оказались почти идентичны с такими же предметами, найденными на Володарской стоянке (Володарск, Нижегородская область, Россия), которую археологи датируют XVII веком до нашей эры. Отмечают сходство погребальных обрядов и захоронений греков и «курганников» России и пр.

Также индоевропейцы проникали в Европу: в Италию, то есть в сторону Апеннинского полуострова, в Центральную Европу, Северную Европу. Более того, в Европе они столкнулись с очень мощным противодействием, потому что со своей стороны шла экспансия другой гаплогруппы R1b, так сказать двоюродных братьев, которые прибыли в Европу другими путями и видимо несколько раньше. По одной из гипотез, они пришли точно так же из Сибири, а дальше: Урал – Кавказ – Азия – Египет – Северная Африка – Пиренейский полуостров – Западная Европа – Центральная Европа. По языку они не были индоевропейцами. Найдено место битвы при реке Толлензе. Эта битва произошла на стыке первого и второго тысячелетия до нашей эры, как раз одновременно с Троянской войной. Судя по количеству трупов, в этой битве принимало участие несколько тысяч человек, что для малонаселённого Древнего мира представляет собой событие абсолютно эпического масштаба⁴⁸. При этом там столкнулись именно разные гаплогруппы, разные племена. Кстати, после этой битвы, в которой победили индоевропейцы R1a, начался расцвет так называемой Лужицкой культуры на территории Северной Германии.

В первое тысячелетие до нашей эры, которое уже хорошо известно по древним грекам, по Риму и так далее, происходила дальнейшая экспансия индоевропейцев и уже конкретно протославян вплоть до Атлантического океана. Они расселялись по северу Европы, примерно доходя до широт Парижа, дальше на восток вплоть до широт Вены, Венеции – здесь уже даже видно название протославянского племени венедов – и, соответственно, занимали всю Восточную Европу и так далее. Индоевропейские языки разных семей стали языками всей Европы, в том числе и гаплогруппы R1b, которая была при́шлой и к которой сейчас принадлежит большинство населения Западной и Центральной Европы.

Для древних греков I тысячелетия до нашей эры (соответствующее исследование опубликовано в лицензированном журнале) северные, северо-восточные и восточные культуры предстояли в качестве учителей. Конечно, что-то древние греки черпали и из Египта, но влияние Египта, его письменности, его культуры меньше прослеживается, чем влияние Севера, так называемой Гипербореи (греки так называли эту северную страну и учителей, которые оттуда приходили) и влияние с Малой Азии, зороастрийцев, от Ирана и так далее.

От смешения индоевропейцев с местными племенами Центральной и Северной Европы родилась и германская мифология. Здесь мы тоже видим, что и генетическое преобладание есть, т. е., прежние народы Европы остались в абсолютном генетическом меньшинстве, и есть языковое влияние, т. е. перешли на индоевропейский язык, а именно на германо-романские языки и, соответственно, религия, мифология, мировоззрение тоже стали индоевропейскими.

Таким образом, по степени удачливости вторжения, можно составить такой рейтинг. Наиболее удачным и мощным вторжением оказалось вторжение в Центральную Европу – здесь и генетика, и культура, и языки. Второе по удачности вторжения было вторжение на Апеннинский полуостров и Балканы – здесь языки, культура, но меньше генетика. Третье по удачности – это вторжение в Индию. Здесь языки, культура, религия, генетика в высших кастах. Далее Центральная Азия и Иран – языки, культура, генетика в меньшей степени (киргизы, таджики, пуштуны – индоевропейцы по генетике, хотя и с особыми мутациями). Дальше идет Ближний Восток – мало генетики, нет языка, но большое влияние на культуру и, особенно, религию. Самым незначительным оказалось вторжение в Китай – мало генетики, нет языков и чуть-чуть культурного влияния.

Далее в I тысячелетии до нашей эры по каким-то причинам началось угасание центральной матричной луковичной структуры индоевропейского северного мира, который всё больше приходил в упадок. Этот период характеризуется наоборот ростом периферии, куда индоевропейцы совершили своё вторжение, где начался мощнейший культурный рост и расцвет различных цивилизаций, философий, религий, культур в разных проявлениях.

Карл Ясперс назвал это время I тысячелетия до нашей эры «осевым временем цивилизации». Он не мог его никак объяснить, но зафиксировал тот факт, что независимо друг от друга, при слабой коммуникативной связанности, во всех культурах Китая, Индии, Ирана, Ближнего Востока, Балкан, Европы возникли мировые религии, различные философские учения, науки, математика, техника, государства, цивилизации, невиданный расцвет. Объяснить это тем, что они повлияли друг на друга, невозможно. Однако теперь мы понимаем, что всё это произошло от одной луковицы, от одного корня, и это всё были разные побеги, а различные культуры: индийская, иранская, ближневосточные религии, европейские религии и науки возникли от смешения с местными культурами, которые были до индоевропейского влияния, и все они являются, так сказать, бастардами протоиндоевропейской цивилизации, которая к ним пришла во II тысячелетии до нашей эры.

Что это всё для нас значит?

1. Национальную гордость и уверенность. Все мы знаем, что у кого великое прошлое – у того и великое будущее. Великое прошлое, – учитывая историческую цикличность – залог великого будущего и мы как раз находимся сейчас на восходящей траектории исторического цикла.

2. Лишение комплекса исторической неполноценности перед Западом или иными культурами, каковой производит внутри страны вечные оппозиционные группы культуртрегеров, которые вроде бы и живут у нас в России, но ментально отождествляют себя с иными культурами.

3. Россия сохраняет в себе, в своём языке, в своих ценностях, в своём культурном коде множество практик, некоторые из которых были утрачены, а некоторые из которых сохранены до сих пор. Есть какие-то вещи, которые можно в материальной культуре зафиксировать, например, рисунки вологодских кружев один в один повторяют рисунки на индийских храмах. Фольклорный материал, найденный на Русском севере, один в один схож с фольклорным материалом, который сейчас есть в Индии, в Иране, собирается в Греции, в Северной Европе и так далее. На эту тему есть огромное количество литературы. Самый известный исследователь этого феномена француз Жорж Дюмезиль⁴⁹. Но это не самое главное. Самое главное – это то, что можно действительно назвать культурным кодом, то есть в нашем языке, в наших микропрактиках, в наших ценностях, в способах поведения хранятся какие-то древние паттерны, которые позволяют, с одной стороны, возможно, и побеждать своих сынов и внуков, а с другой стороны, понимать их.

4. Именно этим объясняется то, что говорил Достоевский о всечеловечестве русской души, то есть что русская душа всё понимает, и то, что говорил Блок: «нам внятно всё – и острый галльский смысл, и сумрачный германский гений». То есть мы одинаково интересуемся и индийской культурой, и Западом, и Востоком, всё в себе совмещаем и прочее.

5. Идентичность России носит матрёшечный характер. Велись споры о том, каким духом Россия победила в Великой Отечественной войне. Некоторые утверждают, что мы победили благодаря советской идеологии, а именно коммунизму, бились за народную общую собственность, за социализм, против капитализма и прочее. Но приходят христиане и на это говорят, что, нет, в войне воевали люди, которые были рождены ещё до революции, которые верили в Бога, причащались и т. д. На это им вспоминают Белинского, который говорил, что и до революции русский мужик «вспоминал Господа, почесывая задницу», и вообще всегда был двоеверным, то есть у него сохранились ещё языческие первопрактики и именно благодаря им он, так сказать, победил, а христианство, коммунизм – это просто глазурь, которая сверху.

6. Важно то, что это позволяет примирить восточников и западников в русской культуре, то есть этот гигантский новый исторический нарратив помогает понять, что означает противостояние, которое было в русской культуре, откуда оно берется. Что значит противостояние западников и славянофилов? Западники придерживались норманнской теории, что славяне были дикие и их всему научили пришедшие немцы. А славянофилы даже не столько за славян были, сколько за христианство, за то, что цивилизация пришла на Русь вместе с христианством, с крещением. Соответственно, это противостояние, можно сказать, было между двумя Западами, между северным Западом и южным Западом, между Римом и Древней Грецией с одной стороны и Византией – с другой. При этом они виделись, как абсолютно несовместимые друг с другом, как совершенно конфликтующие. Ряд русских исследователей, которые не входили в сонм славянофилов и западников, например, тот же собиратель русского фольклора Афанасьев, российский искусствовед Стасов и многие другие (сейчас не будем перечислять их имена, но там целая традиция) пытались найти этот срединный путь и показать, что здесь была своя особая цивилизация. Эти все люди стояли у истоков так называемого евразийства, но это течение не было мейнстримным в нашей культуре. Позже, в среде евразийцев родилось направление русского космизма, благодаря которому Россия и СССР получили ряд приоритетов в истории, важнейший из которых – покорение космоса.

7. Противостояние белых и красных тоже можно рассматривать, как, по сути дела, противостояние западников-марксистов, то есть красных, и в данном случае это Запад, представленный левым проектом, и романовской России, которая окрашена в цвета христианства, следовательно, славянофильства, а значит корнями уходит в Ближний Восток.

8. Внутри Советского Союза был известный спор физиков и лириков, который сейчас, по большому счету, был переименован в спор гуманитариев и технократов. Где, опять-таки, технократы и физики – это, условно, западно-научный проект, а лирики и гуманитарии – это, условно говоря, те, кто настаивают (пусть они теперь не только христиане), что вообще в принципе есть религиозное измерение, культурное измерение у человека и прочее, но всё равно корнями они уходят в какую-то религию, будь то христианство, будь то иудаизм, будь то какая-то из восточных религий.

9. Вот эти все противостояния, все эти корни как раз отсюда – из попытки противопоставить разные изводы индоевропейской цивилизации. Если мы находим им общий корень и его пропагандируем в качестве евразийской религии, то мы таким образом показываем, что не надо ни с кем спорить, это такое большое национальное согласие, что все мы из одного происходим и все культуры и религии друг другу – братья.

10. Более того, сама постановка вопроса – у кого мы научились, от кого мы пошли, от греков, в смысле западной науки, или от греков, в смысле христианских византийских греков – неправильна. Не мы научились у Запада или у Востока, а в своё время, а именно 3 тысячи лет назад, во II тысячелетии до нашей эры, мы их научили, мы им принесли и науки, и культуры, и языки, и политические устройства и так далее. Убираем российский комплекс неполноценности и заявляем, что в истории и коммуникации цикличны: кто-то когда-то принес что-то другим народам, другие народы сохранили то, что мы потеряли, и потом приносили обратно. Нет лучших и худших – все молодцы.

11. Высказываются опасения, которые возникают в связи с этой теорией. Говорят, что это может спровоцировать некий гражданский раскол, что это приведет к национализму и т. д. Верно! Это приведет к национализму, если только это пустить на самотёк, и уже приводит. Когда это отдается на откуп всяким язычникам и родноверам, то они начинают выступать против христианства, типа «мы забыли веру отцов, надо идти против православной Церкви, против ислама» и так далее. Апостолами этого движения выступают шарлатаны и харизматики, некоторые медийные фигуры, например, известный боксер Александр Поветкин. Издаются фальшивки типа «велесовой книги», выходят откровенно фашистские и антисемитские книги, как например «Удар русских богов» В. Истархова (псевдоним Иванова и Селиванова), которая разошлась по России миллионными тиражами и затронула молодежь. Книга призывает свергнуть иудео-христианское иго, навязанное «исконному русскому язычеству». Всё это потому, что язычники, в данном случае неоязычники, не понимают, что то же самое христианство и все остальные религии – это наши собственные детища, это не чужие, которые пришли к нам, чтобы нас завоевать, а это наше же всё, поэтому нет противоречия ни между нашими древними верованиями, которые изначально тоже монотеистичны, ни между наукой и религией, ни между разными религиями востока и Запада. ВСЕОБЩИЙ ИЗНАЧАЛЬНЫЙ СИНТЕЗ, АРХИЕВРАЗИЙСТВО – вот что должно быть противопоставлено расколам.

12. Как было сказано в самом начале, от этого всего не уйти, это в любом случае будет мейнстримом, в любом случае эти все исследования просачиваются в народ и их становится всё больше и больше, и мы не остановим прогресс, мы не остановим развитие науки, культуры и так далее. У нас выбор между тем, что всё это будет, как у украинцев, которые выкопали Черное море, или это будет цивилизовано, нормально, на научной основе, с примирением всех противоречий, то есть нормальным культурным диалогом. Поэтому, конечно, нужно не противостоять этому потоку, а нужно его возглавить. Лучший способ – не противостоять, а именно возглавить, про что, собственно, мы и говорим. Всё равно вакуум, отсутствие своей древней истории, заполняют своей мифологией, которая становится уже опасной, потому что движения родноверов, неоязычников и прочих всерьез начинает подрывать основы того же самого христианства, они в бой идут против РПЦ⁵⁰.

13. Следующее возражение, что это вызовет недовольство других народов на территории России. Во-первых, другие народы и гаплогруппы имеют более древнюю историю, чем индоевропейцы R1a, ведь гаплогруппа R1a – самая молодая в истории. Более древние зачастую языки у них, т. е., есть, чем гордиться. Например, самые древние стоянки, типа Костёнки и прочие, на территории России не принадлежат индоевропейцам. Там найдена гаплогруппа С, которая сейчас у казахов, у бурят и у монголов. Вообще говоря, предки монголов жили на территории России до индоевропейцев и монголы этим могут спокойно гордиться. Те, кто имеет гаплогруппу I, у нас в стране, могут гордиться тем, что они потомки древних-древних германцев, которые тоже населяли Европу до индоевропейцев и у них тоже своя древняя история. Жители Кавказа вообще все поголовно могут гордиться тем, что у всех у них более древние гаплогруппы, чем у индоевропейцев, а их предки жили на территории Кавказа на несколько тысячелетий раньше, чем туда пришли индоевропейцы. Тоже нет никаких проблем с второй по численности гаплогруппой N (финно-угры). Они где-то местами жили раньше, чем индоевропейцы, а где-то пришли позже индоевропейцев на какие-то территории. Соответственно, они могут гордиться тем, что они тоже более древняя гаплогруппа, чем индоевропейская. У них своя славная история, свой интересный фольклор. Никаких вопросов нет. Всем есть, чем гордиться, и здесь нет никакого преимущества.

14. У идеологии есть большой объединяющий потенциал. Индоевропейцами и даже славянами, оказались не только пол-Германии и восточно-европейцы, но и почти половина прибалтов, на юге это таджики, киргизы, пуштуны, множество узбеков, про индусов уже шла речь. Внутри России ряд малых народов, треть татар, чувашей, алтайцы, шорцы, хакасы, все неожиданно оказались «братьями», кто родными, кто двоюродными… Общая древняя история может объединять вообще все индоевропейские народы и цивилизации, но теперь уже не под флагом Запада, а под флагом России, которая оказывается по праву в лидирующем положении.

15. Есть только один вариант, когда все эти открытия будут замалчиваться, когда все эти открытия не станут достоянием общественности и концепция, изложенная выше, не найдет себе дорогу. Это вариант нашего поражения сейчас в глобальном противостоянии с Западом. Если мы проиграем Западу это противостояние, экономически и политически, то Запад уже показал, что он собирается отменить и Чайковского, и Достоевского, и всё русское на свете. Естественно, в случае победы, доминирующий Запад сотрет все свидетельства о нашей древней истории, выпилит Россию полностью из истории, полностью вестернизирует её население, переведет на какие-то свои языки и в ближайшие 100 или 200 лет ничего обратно не возродится. Вот уж об этом культурном геноциде они точно позаботятся. За то, чтобы это не случилось, сейчас воюет русский парень на Украине! Если же мы рассчитываем на победу в этом противостоянии с Западом, которое сейчас в активной фазе, то вышеизложенная концепция – это безальтернативная концепция новой мировой идеологии, новой схемы истории, которой нужно заменить прежнюю евроцентричную западную историю, якобы, начавшуюся с Древней Греции и Рима, на ту, которая будет учитывать другие страны, которая будет соответствовать научным данным и будет принята мировым сообществом. Мы должны будем доказать своё господство не только на поле брани, но и в гуманитарном, научном дискурсе, в историческом дискурсе. Соответственно, эта концепция – это и есть то, что будет господствовать при нашей победе с усилиями власти либо без усилий власти, но, в конечном итоге, альтернативы в любом случае ей нет.

Аким Волынский, всю жизнь мечтавший примирить в себе иудейское и греческое (европейское, апполоническое, научное, философское) начала, нашел их общий исток в Гиперборейском единстве. Тогда, сто лет назад, это единство было фантазией, сказкой, экстравагантной безумной гипотезой, причудой культурного полукровки, решающего свою личную проблему идентичности. Один из его современников однажды заметил: «О чем бы ни писал Волынский: о русской литературе и критике, о живописи эпохи Возрождения, об иудействе и христианстве, о балете, наконец, – все книги его какой-то пролог, какое-то введение, “вечная присказка”, за которою ждешь ещё главной, ослепительной и потрясающей сказки»⁵¹.

Сегодня сказка – последнее произведение Волынского – «Гиперборейский Гимн» – становится былью⁵².

«На духу»

Я не принадлежал и не принадлежу ни к какой школе, с тех пор, как началась моя вполне сознательная работа в литературе. Чтобы быть человеком той или иной школы, необходимо что-то отвергать вместе с другими и что-то определенное принимать в руководство для настоящего времени. Выработанный кружком лозунг придется защищать во что бы то ни стало, отвергая всё ему противоречащее. Ничего этого у меня нет и в помине. Партийные лозунги в вопросах искусства казались и кажутся мне созданиями ограниченных по существу умов, не умеющих мыслить в планах имманентно высокого и прекрасного. Это только маска посредственности и свидетельство отсутствующего творческого инстинкта. Сам же я только моралист сегодня, вчера и завтра, моралист абсолютный, безоговорочный, с негаснущим никогда устремлением внутреннего моего света к вечному метафизическому небу. В мыслях моих нет ничего нового. Я мог бы быть среди учеников Христа, с теперешними моими настроениями, с моей культурностью в современном духе. Если бы я мог сесть в кругу Афинских юношей, слушающих моральную диалектику Сократа, я был бы упоен блаженством. Читаю с восторгом гимн солнцу Аменофиса IV. Всё вообще моральное наполняет меня энтузиазмом, даже если оно дошло до нас в искаженном виде, через длинное пространство веков, темным отголоском некогда бушевавшей, но уже отзвучавшей окончательно идейно-религиозной бури. Самую гносеологию Канта люблю только как пропедевтику к его «Критике практического разума».

При этих моих личных особенностях рассматривать мой научно-интеллектуальный труд под углом зрения той или иной школы – значит исказить его сущность. Не новый я и не старый, а вечный. Вечная же стихия морали естественно звучит во мне индивидуальным голосом вопреки школам и категориям, партийным знаменам и разграничительным знакам – всё равно – философского или эстетического характера. Дальше нескольких секунд я ни в какой партии усидеть не могу. Но обыкновенно не я ухожу от неё, а она – от меня, душевная и зыбкая, такая трепетная и колеблющаяся от неподвижно-вечного устоя, упершегося головою в стихию Неба. Пусть звучат эти слова гордо и самонадеянно. Я хочу этим только оттенить моё отношение и к реалистическому намерению жизни при помощи переменных аршинов партийности и школьного новаторства. Дорога моя бежит в другом направлении, через леса видений, какие грезились старым и новым поколениям, к бессмертному божьему граду.

Сам же я что такое, в самом деле? Чем являюсь я среди хаоса мятущихся стихий? Ничтожная песчинка, вскинутая ветром на хребет неподвижной скалы Вечности. Нет, я выражаюсь недостаточно правильно, несоответственно действительной моей натуре, какою я ощущаю её внутри себя, не гармонически с моей идейно-музыкальной сущностью в основе. Романьольские пастухи вкладывают в скважины и щели гор тоненькие Флейты. В непогоду, в бурю эти флейты поют. Бушующая стихия вырывается через них наружу неотчетливым звучанием, вибрирующими в воздухе фигурами, производящими впечатление музыкального чуда. Это звучание слышал в своё время Леонардо да Винчи. После Леонардо да Винчи заинтересовался этим явлением я один в целом мире. Однажды ночью, несясь из Чезены в Форли, я сквозь крутящуюся пыль увидел на горизонте одетую в мглистый туман гору. Ветер вихрился дымом над моей головой. Через несколько минут я услышал, в самом деле, звуковое чудо. Что-то неотчетливо рыдало в отдалении, клубились звуки без определенных очертаний – неясные и тревожные. Это скалы пели кругом тонкими голосками, которые казались трогательно-комическими на фоне вздыбившихся к небу громад. Господи, Боже мой, что же я такое в действительности, как не убогонькая флейта в извечной скале морали. Всё – тленно. Всё – прах. Одна только мораль не умрет и не упадет никогда.

Психея

Человеческая Психея распадается на три существенных части: интеллект, воля и чувство. Воля отражается в чувстве явлением, которое мы называем страстью. Интеллект отражается в чувстве различными эмоциями, включающими и так называемые эмоции эстетические. Само же чувство является лишь субъективным отражением всего того, что делается в душе.

Так учит нас школьная психология. Если перевести общепринятую терминологию на язык философских идей, то мы могли бы классифицировать эти феномены следующим образом. В центре душевной жизни находится воля. В своём первоначальном проявлении она сливается с апперцепцией. Восприятие становится осознанным и приходит в действие интеллект. Та же воля в дальнейших своих выражениях, на более высоких ступенях своей эволюции, порождает человеческие страсти. Воля глядит вовне. Тут лицо души, обращенной к миру. Страсти же кипят внутри человека. Вот почему и можно сказать, что страсть является внутренней интимной формой волевой апперцепции. Вообще все чувства, все переживаемые нами эмоции представляются лишь субъективными отражениями двух объективных факторов – интеллекта и воли, в их постоянных и сложнейших взаимодействиях. Вся Психея зиждется на водной стихии чувств.

Нельзя представить себе ни одного акта душевной жизни, ни одного факта внешнего мира, коснувшегося так или иначе Психеи, при которых интеллект и воля не присутствовали бы одновременно, переливаясь один в другую и возбуждая кипение разнородных страстей и чувствований. Мыслитель занят отысканием истины. Но самый процесс его умственной работы пронизан непрерывными эмоциями и руководим ни на секунду не замирающей волей. Так называемая интуиция в познавательном процессе тут и гнездится светящимся фонариком неосознанных предчувствий и догадок. Взять хотя бы для примера чистейший случай отвлеченного мышления, какой представляет собою философская система Спинозы. «Этика» его написана по геометрическому методу. Одна теорема вытекает из другой с логическою последовательностью. Это какая-то бесконечная хрустальная цепь силлогизмов, без промежуточных пустот и эмоциональных кейфов. Окраски как будто никакой на хрустальной чистоте мысли. А между тем в основе тут лежит титаническая по силе волевая апперцепция, с сопутствующей ей интеллектуальной страстью, что и ощущается на последних страницах «Этики». Этот гимн пантеистическому богу в терминах интеллекта производит неизгладимое впечатление на читателя. Вдруг вы окутаны атмосферой человеческой Психеи на почти недосягаемой пустынной Альпийской высоте.

Возьмем другой случай, не менее замечательный в истории человеческого духа. Сократ всю жизнь рационализировал. Он раскладывал и складывал по логическим и диалектическим ящикам всё на свете. Даже на веселых афинских пирушках он предавался не богу вина, а богу солнечного мышления. Казалось, он всё строил здание отвлеченных идей и понятий. Тем не менее чувство не покидало этого человека никогда. Минутами самая логика его, такая гибкая и извилистая, производит впечатление скристаллизовавшегося чувства. Его демон рационально-логический в полном смысле слова, в защитительной речи Сократа перед судьями, смыт слезами, принявшими облик идей. Такой именно Сократ кажется совершенно естественным в обстановке греческой жизни, где обе стихии – эмоциональная и интеллектуальная – постоянно встречались и сливались между собою в неразложимом единстве.

Три стороны Психеи: воля, страсть и интеллект – в могучем своём переплетении образуют зиждительную часть всякой религии. В самом деле, какая нужна волевая апперцепция в религиозном мышлении. Человек апперципирует невидимое и далекое. Он отбрасывает всё его окружающее, как мираж, и вперяет свой взор в некоторый неосязаемый фантом. Чтобы удержать апперцепцию на этой высоте, необходимо исключительное напряжение всех сил Психеи. Становится обязательной та или иная онтологическая система – иначе быстро иссякнут возможности самой апперцепции. Вот почему до сих пор мы не знаем ни одного религиозного учения без сложной метафизики. Иудаизм держится на философии Элоизма. Христианство на тринитарных построениях вселенских соборов. Буддизм покоится на широком лоне браманизма. Не было ни одной попытки построить теологическую концепцию на одной лишь морали, если не говорить об отдельных сектах с духоборческими оттенками последнего времени, имеющими скорее социальное, чем собственно религиозное значение.

Но и страсть льет свою огненную лаву в русло религиозного творчества. Нельзя себе представить религии в рождении или в расцвете без участия умопомрачающих страстей, индивидуальных и народных, ибо родоначальница всякой страсти – воля – поднята здесь на небывалую высоту. Даже обычно бледные отображения интеллекта в сфере чувствований дают на такой высоте начало эстетическим эмоциям чрезвычайного порядка, так что целые искусства рождаются и развертываются в обстановке каждого нового культа. Так всё приподнято в религиозных переживаниях Психеи. Воля устремлена в бесконечную даль, к магическому фантому. Апперцепция безраздельно захвачена идеальной темой. Интеллект оплетает далекий путь Психеи нескончаемым рядом аргументов и звеньев логических умозаключений. А страсть кипит в глубине. Вот он – апокалипсический образ Христа с ногами из халколивана: куда они ни ступят, всюду пожар. Огонь рвется и дым клубится по всем трактам религиозных исканий – сейчас, и условиях современной жизни, как и в далекие былые времена. Впрочем, страсть эта не всегда кипит и бурлит видимо для людей. Она может лежать в душе неисследимо глубокой потенцией, почти не ощутимой на взгляд. Но придет минута, и она оденется в подвиг. На юге России некоторые евреи прятались в синагоге во время погромов и отдавались озверелым хулиганам в молитвенном облачении, без крика, без протеста, без материальных орудий самозащиты. Иной еврей, спокойно относящийся к жизни в обыкновенных условиях, вовсе не страстный внешнему своему виду, скорее бросится в огонь, нежели изменит вере своих отцов.

Когда религия начинает отживать и отмирать, бледнеют и её апперцептивно-волевые и интеллектуальные эмоциональные черты. Умирает и искусство, связанное с ней. Обеднела апперцепция. Рассыпались логические звенья. Стих душевный пожар, питавшийся всеми этими материалами. Исчезает фанатизм и энтузиазм веры, исчезает апостолат: пропаганда, агитация, преследование неверных. Погасают костры на площадях и в психологии людей.

Не такой ли момент угасания и падения переживает христианство наших дней? Имя и образ Христа не являются обаятельными даже для простонародных масс. Мне приходилось беседовать с благочестивыми православными христианами, мужчинами и женщинами, и я часто слышал признания в том, что образ Христа никогда не был им особенно ясен и приятен в прошлом. Во многих случаях верующие указывали на то, что Христос был им с самого детства совершенно чужд. Хоть основание думать, что такое отношение к Христу чрезвычайно распространено в настоящее время среди русского народа. В огромном большинстве случаев он молится богоматери, которая является для него посредницей между ним и недоступным его уму и сердцу далеким безучастным Христом. Такое же явление мы встречаем и в католической Польше, где культ веры, крулевы народа польского, достигает необычной высоты.

Мы здесь имеем дело с явлением совершенно понятным. Христос в окружении традиционных атрибутов, рожденный от непорочной девы, вторая ипостась какой-то непонятной божественной троицы, весь отошедший от семьи и быта, от всех теплых и близких человеческих чувств, Христос с его противоестественными и экстравагантными моральными поведениями, часто взаимно друг друга исключающими, иногда искаженными до неузнаваемости и не дающими прямого ответа на прямой вопрос, и этот Христос, несомненно, должен уступить место более приемлемой и доступной идее. Почти с уверенностью можно сказать, что какой-то ветер, гуляющий по миру, особенно после произошедших катаклизмов, разносит и раздувает в прах былые очарования, былые гипнозы, связанные с именем Иисуса Христа. Христианская теодицея терпит уроны на всех своих позициях.

Современная Психея ощущает всю тяжесть старой религиозной лингвистики. Теологическая номенклатура прежних столетий воспринимается теперь каким-то бесполезным, обветшавшим, давно изношенным грузом. Самое слово «бог», как бы его ни писать, с большой или маленькой буквы, уже не производит никакого впечатления. Оно противоестественно сдерживает разбег философствующей мысли. Как сухой термин, слово это прикрывает религиозную бессодержательность в человеке. Но если это так, если в этом слове уже не осталось ничего, кроме звука или пустого футляра, то надо искать на замену ему другое слово, более отвечающее настроениям современной Психеи. Именно для освежения духовной жизни, для полноты созвучия между человеком и миром, нужно найти слово, не вызывающее старых ассоциаций и по новому передающее высшие человеческие упования и устремления. Слово «свет» уже гораздо более отвечает нашему самочувствию, воспитанному на тончайших апперцепциях, которые ведь сами по себе являются ничем иным, как огненными озарениями внутри человека. Если некогда звучало торжественно и внятно сакраментальное: «Свет Христов просвещает всех», то больше чем когда-нибудь мы можем ныне сказать, что свет мысли просвещает всех. Мысль – свет и понимание. Мысль – прощение. Мысль – первая и последняя утешение.