Kitabı oxu: «Воображаемые друзья: Как Дракула, Алиса, Супермен и другие учили меня жизни»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Мария Елифёрова

Научный редактор: Мария Кривошеина

Редактор: Роза Пискотина

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Мария Короченская

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Елена Барановская, Елена Рудницкая

Верстка: Андрей Фоминов

© Alberto Manguel, 2019

c/o Schavelzon Graham Agencia Literaria

www.schavelzongraham.com

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Амелии, которая обожает принцесс,

и Оливии, которая предпочитает драконов

Предисловие

– Это детеныш, – с готовностью ответил Зай Атс. Он подошел к Алисе и, представляя ее, широко повел обеими руками, приняв одну из англосаксонских поз. – Мы только сегодня ее нашли! Это самый настоящий, живой детеныш – живее некуда!

– А я-то всегда был уверен, что дети – просто сказочные чудища, – заметил Единорог. – Как ты сказал? Она живая?

– Она говорящая, – торжественно отвечал Зай Атс.

Единорог задумчиво посмотрел на Алису и проговорил:

– Говори, детеныш!

Губы у Алисы дрогнули в улыбке, и она сказала:

– А знаете, я всегда была уверена, что единороги – просто сказочные чудища! Я никогда не видела живого единорога!

– Что ж, теперь, когда мы увидели друг друга, – сказал Единорог, – можем договориться: если ты будешь верить в меня, я буду верить в тебя! Идет?

ЛЬЮИС КЭРРОЛЛ.

Сквозь зеркало и что там увидела Алиса,

или Алиса в Зазеркалье¹

Туристические гиды предлагают нам экскурсии по нелегким маршрутам Одиссея и Дон Кихота. Нам показывают облупившиеся здания, где якобы находятся спальня Дездемоны и балкон Джульетты. Нас уверяют, что в Колумбии есть Макондо, та самая деревушка, где жил Аурелиано Буэндиа, а один из островов архипелага Хуан-Фернандес может похвастаться тем, что несколько столетий назад дал приют империалисту-одиночке Робинзону Крузо. Вот уже много лет Британская почтовая служба завалена корреспонденцией, адресованной Шерлоку Холмсу, Бейкер-стрит, 221б, а Чарльз Диккенс в свое время получал поток гневных писем, обвиняющих его в смерти Крошки Нелл из «Лавки древностей». Биология говорит нам, что мы произошли от существ из плоти и крови, но в глубине души мы знаем, что мы сыны и дочери призраков из чернил и бумаги. Когда-то Луис де Гонгора так определил их:

 
А Сон, податель пьес неутомимый,
В театре, возведенном в пустоте,
Прекрасной плотью облачает тени…²
 

Слово fiction вошло в английский язык в начале XV в. в значении «нечто вымышленное или воображаемое». И произошло оно, как говорят нам этимологические словари, – через посредство французского языка – от причастия прошедшего времени латинского глагола fingere, означавшего «месить или лепить из глины». Таким образом, fiction – это своего рода словесный Адам, вылепленный из первозданного праха по образу и подобию Автора, тот, в кого Автор вдохнул дыхание жизни. Возможно, именно поэтому, вопреки всему, лучшие из вымышленных персонажей зачастую кажутся более живыми, чем наши знакомые из плоти. Они меняют сюжет при каждом нашем прочтении, высвечивая одни сцены и затеняя другие, добавляя ошеломляющий эпизод, о котором мы почему-то забыли, или деталь, которая прежде оставалась незамеченной. Предостережение Гераклита о времени верно для каждого читателя: мы никогда не входим дважды в одну и ту же книгу.

Для читателей открытие мира часто происходит на страницах книг. Когда Алиса встречает в Зазеркалье Шалтая-Болтая, сидящего в опасном положении на узкой стене, она заботливо спрашивает его, не думает ли он, что внизу ему будет спокойнее. «К чему мне падать? – ворчит в ответ Шалтай. – Но даже если б я упал – что совершенно исключается, – но даже если б это вдруг случилось… – Он делает торжественную паузу. – Король обещал мне… Да, он так мне прямо и сказал, что он…» – «…Пошлет всю свою конницу, всю свою рать!» – перебивает Алиса довольно неблагоразумно. Шалтай внезапно впадает в истерику. «Ты подслушивала под дверью… за деревом… в печной трубе… А не то откуда бы тебе об этом знать!» – кричит он. «Нет, я не подслушивала, – отвечает Алиса очень вежливо. – Я узнала об этом из книжки». Ни один истинный читатель не удивился бы Алисиному объяснению.

Читатели всего мира преклоняются перед такими авторами, как Шекспир и Сервантес, но эти люди, увековеченные на внушительных строгих портретах, не столь осязаемы, как их бессмертные творения. Король Лир и леди Макбет, Дон Кихот и Дульсинея – реальные личности даже для многих из тех, кто никогда не читал книг про них. Нам больше известно о хитросплетениях страстей царицы Дидоны и Дон Жуана, чем о личной жизни Вергилия и Мольера, за исключением тех аспектов, которые раскрыты в романах Германа Броха³ и Михаила Булгакова. Читатели всегда знали, что мечты и вымысел дают жизнь миру, который мы называем реальным.

Данте хорошо это понимал. Оставив позади страшные врата с надписью, повелевающей оставить все надежды, в IV песни «Ада» Вергилий показывает Данте «высокий замок»⁴, где обитают души праведников, родившихся до пришествия Христа. Среди мужчин и женщин «с неторопливым и спокойным взглядом», которых Данте там видит, он замечает Энея, героя, придуманного Вергилием, и упоминает его буквально в двух словах: «и Эней». Данте как будто понимает, что если он решил наделить Вергилия сложной реальностью, необходимой для него как одного из трех главных героев «Комедии», то воображаемый персонаж (Эней) не может обладать таким же литературным весом, как персонаж, вообразивший его (Вергилий). Эней существует в «Комедии», но только как мимолетная тень, чтобы Вергилий мог укорениться в сознании читателя не просто как исторический автор «Энеиды», но и как запоминающийся спутник в странствиях Данте.

В мои подростковые годы благодаря одному не лишенному странностей школьному учителю мы прочли кое-что из трудов Эдмунда Гуссерля по феноменологии, которые захватили наши идеалистические умы. Хотя взрослый мир по большей части, похоже, требовал, чтобы нас волновали только осязаемые вещи, Гуссерль, к нашему восторгу, заявлял, что мы способны формировать связь – даже глубокую связь – с вещами, которые считаются несуществующими. Насколько известно, нет доказательств осязаемого существования русалок и единорогов, хотя в средневековых китайских бестиариях и утверждается, что единороги попадаются на глаза редко по причине их крайней врожденной пугливости. И тем не менее Гуссерль настаивал, что человеческий ум можно специально направлять на эти воображаемые сущности и создавать между нами и ними то, что он непоэтично называет «нормальными диадическими отношениями». Я установил такие отношения с сотнями подобных существ.

Но не всякий литературный персонаж становится избранником читателя; лишь наши самые любимые герои следуют за нами на протяжении всей жизни. Что касается меня, я не переживаю как собственные, несомненно, душераздирающие страдания Ренцо и Лючии в «Обрученных»⁵, Матильды де ла Моль и Жюльена Сореля в «Красном и черном» или озабоченного своим положением семейства Беннет из «Гордости и предубеждения». Мне ближе праведный гнев графа Монте-Кристо, непоколебимая уверенность в себе Джейн Эйр, рассудительная меланхолия господина Теста у Поля Валери. Есть у меня немало и более близких товарищей: честертоновский «Человек, который был Четвергом» волшебным образом помогает мне справляться с абсурдом повседневной жизни; Приам учит оплакивать смерть младших друзей, а Ахилл – любимых старших; Красная Шапочка и пилигрим Данте ведут меня через темные леса по дороге жизни; сосед Санчо, изгнанник Рикоте, позволяет мне понять кое-что о печально известном явлении – предрассудках. И таких очень много.

Возможно, одно из главных привлекательных свойств этих сказочных чудищ – их множественные и изменчивые идентичности. Укорененные в собственных историях, вымышленные персонажи не умещаются внутри книги, будь она тонкая или толстая. Гамлет рождается уже взрослым под глухими аркадами Эльсинора и умирает еще молодым среди груды трупов в одном из пиршественных залов замка, но поколения читателей извлекают из мрака ненаписанной истории его жизни и фрейдистское детство, и посмертную политическую карьеру – в Третьем рейхе, например, он был самым популярным персонажем на немецкой сцене. Мальчик-с-пальчик вырос, Елена стала сморщенной старухой, бальзаковский Растиньяк работает в Международном валютном фонде, Одиссей потерпел кораблекрушение на побережье Лампедузы, Ким устроился в британский МИД, Пиноккио чахнет в концентрационном лагере для детей в Техасе⁶, принцесса Клевская вынуждена искать работу в Скид-Роу⁷. В отличие от своих читателей, которые стареют и никогда не становятся молодыми вновь, литературные герои – и такие, какими они были, когда мы читали их истории впервые, и такие, какими они стали после множества прочтений. Каждый вымышленный персонаж подобен Протею, морскому божеству, которому Посейдон даровал способность превращаться в любую из форм во Вселенной. «Я сам знаю, кто я таков, – говорит Дон Кихот во время одного из своих первых приключений, когда сосед пытается убедить его, что он не воображаемый персонаж его любимых рыцарских романов, – и еще я знаю, что имею право назваться не только теми, о ком я вам рассказывал, но и всеми Двенадцатью Пэрами Франции, а также всеми Девятью Мужами Славы, ибо подвиги, которые они совершили и вместе и порознь, не идут ни в какое сравнение с моими»⁸. Дон Кихот с эмпатией воспринимает множество разных личностей персонажей своих книг.

К вопросу об этимологии. Как и симпатия, слово эмпатия происходит от греческого корня πάθος, означающего «терпеть» или «подвергаться». Слово empathes в смысле «подвергающийся сильному воздействию» редко встречается в греческом корпусе. Аристотель, например, использует этот термин лишь однажды, в своем трактате «О сновидениях», имея в виду панический страх труса, увидевшего во сне приближение врагов. В английском языке слово empathy сравнительно недавнее изобретение. В 1909 г. Эдвард Брэдфорд Титченер, психолог Корнеллского университета, предложил этот термин в качестве перевода немецкого Einfühlung. По мнению Титченера, этот эмоциональный импульс «вчувствования» во что-то или в кого-то – стратегия, которую мы используем для того, чтобы найти во внешних примерах (как в аристотелевском сновидении труса) решения своих внутренних конфликтов. Эмпатия, полагает Титченер, исцеляет «Я».

Дэвид Юм пришел к этому раньше. В 1739 г., в своем «Трактате о человеческой природе», он заметил: «И действительно, вполне очевидно, что, когда мы симпатизируем аффектам и чувствованиям других, эти душевные движения сперва возникают в нашем духе в качестве простых идей и мы представляем их себе принадлежащими другому лицу так же, как представляем любой другой факт. Очевидно также, что идеи чужих аффектов превращаются в те самые впечатления, которые они воспроизводят, и что аффекты возникают в соответствии с теми образами, которые мы о них составляем»⁹. Гуссерль сказал бы, что эти «другие» необязательно должны быть из плоти и крови.