Kitabı oxu: «Зловещие воды. Антология»

Name: Зловещие воды. Антология
ISBN: 9785006485891

Роман Морозов, Глеб Габбазов, Александр Гуляев, Октавия Колотилина, Алана ГорКэти АстэрЙохевед ДабакароваЕвгений ДолматовичРоман ЧерныйЯн Ван ПратГлеб Тройцук və başqaları

Şrift:

Авторы: Морозов Роман, Габбазов Глеб, Гуляев Александр, Колотилина Октавия, Гор Алана, Черный Роман, Ван Прат Ян, Астэр Кэти, Дабакарова Йохевед, Долматович Евгений, Тройцук Глеб

Иллюстратор Алиса Игоревна Рыхва

Составитель Роман Васильевич Морозов

Корректор Роман Васильевич Морозов

Редактор Роман Васильевич Морозов

ISBN 978-5-0064-8589-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вместо предисловия
ЗЛОВЕЩИЕ ВОДЫ

Чей это слышен страшный зов?
Чьих слышен звон стальных оков
Средь зловещих вод?

Блёклые звёзды в вышине,
Тени их меркнут в глубине,
И не горит свеча.

Головы сникли в темноте.
Тихо проклятья шепчут мне.
Ты — это тоже я.

Гул поднимается со дна.
В сердце дрожит одна струна.
Веки сожми сильней.

Дрогнет корабль — не беда:
Путь наш осветит, как звезда,
Блеск морских очей.

Вместе пойдём сквозь кровь и мглу,
Страха разгоним пелену,
Боже, нам помоги!

Вместе на весла налегай!
Скоро настанет вновь заря,
Спустятся светлячки.

Шторм поглотит нас, сердце тьмы.
Ужас восстанет из глубины,
Древний отец морей.

Пустит чернила нам в умы,
Щупальца вырвут куски души —
Веки сожми сильней!

Нам не видать уж добрых снов,
Вновь не обнять своих сынов,
О нас не сложат од —
Мы сгинем средь зловещих вод.

Роман Морозов

Рыбки
Александр Гуляев

— Нет, я хочу таких же, только таких же! — кричал и топал пухлыми ножками, обутыми в модные кроссовки стоимостью как минимум в половину зарплаты большей части посетителей океанариума, мальчуган.

Мальчику скоро должно было исполниться семь, но из-за избыточного веса и габаритов, вызванных бесконтрольным потреблением всевозможных вкусностей, ребёнку можно было дать все десять лет, а то и больше. Полное лицо его с начинающими свисать вниз, к плечам, толстыми щеками сейчас, обезображенное гримасой недетской ярости, выглядело особенно отталкивающим.

— Я сказал, мне нужны такие рыбки! Немедленно! — пухляш зашёлся в визге.

А совсем рядом с ним, за прозрачной стеклянной стенкой аквариума знаменитые на весь мир маленькие тропические рыбы в клочья разрывали такой нетипичный для аквариумных рыбок корм — порезанные тонкой соломкой кусочки сырой говядины.

Эльза страдальчески закатила глаза. Робкие попытки перевести внимание Коленьки на аквариум со скатами или даже самой настоящей акулой успехом не увенчались. Избалованное дитя возжелало для себя пираний.

В обычных условиях гувернантка не могла себе позволить отказать ребёнку в его желаниях — отец мальчика, Арсений Петрович Ломов для сына ничего не жалел. Да и нрава был весьма крутого, иначе вряд ли выжил бы в пресловутые девяностые годы. Так что родившийся в четвёртом браке и уже нежданный в силу возраста сын, был для бизнесмена всем. И не дай Бог, дитятко или кто-то из постоянно присутствовавших рядом бодигардов доложит папеньке, что Эльза в чём-то отказала Коле или просто не так на него посмотрела…

Но тут ситуация была, что называется, внештатная. Во-первых, имущество океанариума вот так не продавалось. Во-вторых, речь шла, о каких-никаких, но домашних животных, коих Арсений Петрович сам не переносил на дух. И в-третьих, это были очень непростые животные. И совсем даже не домашние.

Поэтому Эльза Вениаминовна набралась смелости и позвонила Колиному отцу. К радости гувернантки, трубка Арсений Петрович взял. Вряд ли он был в восторге от звонка (это сразу просквозило в его быстром «слушаю»), но уж лучше сейчас отвлечь босса от чего-то важного (а неважным Арсений Петрович и не занимался), чем потом иметь весьма вероятные неприятности.

Коротко и чётко, словно на оперативном отчёте в каком-нибудь полевом штабе (выучилась за столько-то месяцев) Эльза Вениаминовна обрисовала ситуацию.

— Телефон передайте Николаю, — ответил после непродолжительного молчания голос в трубке.

Гувернантка с облегчением передала трубку Ломову-младшему. Несмотря на своё безграничное обожание сына, Арсений Петрович, если того требовала ситуация, умел с ним разговаривать без излишнего сюсюканья. Разумеется, не используя каких-либо угроз наказанием или повышения голоса. Нужными словами, приводящими к принятию нужного решения. Ну или, в крайнем случае, разумного компромисса. Сказывался опыт лучшего «решалы» на районе из благоразумно запертого в шкаф со скелетами прошлого.

В итоге в роскошной квартире появился большой аквариум, в котором поселились маленькие и вечно голодные плотоядные рыбы. Эта затея показалась Арсению Петровичу забавной, Коле — великолепной, Эльзе — дикой, а референту Косте — ужасной, после того как его кисть была на несколько секунд опущена Арсением в тот самый аквариум в порыве гнева. Впрочем, пострадала Костина ладонь не так уж и сильно, после чего референт был уволен с хорошим выходным пособием и никуда жаловаться благоразумно не стал.

Коля с рыбками подружился. Во всяком случае, стал считать маленьких зубастых созданий своими друзьями. Среди сверстников таковых у него не было. Отталкивающая внешность и довольно мерзкий характер обретению приятелей не особо способствовали. Хорошо хоть, не дразнились. Один мальчишка из соседнего двора, не знавший, кто у Коленьки отец, как-то раз крикнул «Жирный — поезд пассажирный» и бросил в младшего Ломова песком, попав в глаза. После этого семья наглеца быстро продала квартиру по бросовой цене и куда-то переехала из района. Вроде как.

А рыбки, они были молчаливые. И быстрые. И сильные. С кусками мяса разделывались вмиг, куда там каким-нибудь волкам или тиграм. И всегда подплывали вплотную к стенке аквариума, когда Коленька подходил. Наверное, они считали его своей мамой, ведь кормил их только он, никому другому не позволял, а может, и вообще каким-нибудь Рыбьим Богом. Правда, про Бога Коля ничего не знал, он просто где-то когда-то слышал это слово в чужом разговоре.

Однажды на прогулке мальчик нашёл мёртвого птенца. Должно быть, глупый вылупился совсем недавно, ведь он был практически лишён перьев, и вывалился из гнезда. Как настоящий разведчик, Коля умудрился, не привлекая внимание охранников и гувернантки, сунуть находку в карман штанов, чтобы потом изучить повнимательнее.

Впрочем, дома мальчишке пришла в голову идея поинтереснее простого изучения крохотного голого птенчика. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, Коленька отправил свою находку прямиком в аквариум. Рыбки ненадолго замерли, а потом со всех сторон кинулись на новый корм, окрашивая воду рядом с собой мутно-красным.

Продолжалось действо не больше минуты, но оно привело ребёнка в какой-то абсолютно неописуемый восторг. Столько радости он не испытывал уже очень-очень давно. Злобная улыбка растянулась от уха до уха, превращая Колино лицо в театральную маску злого арлекина.

Насвистывая под нос какую-то мелодию из популярного мультфильма, мальчик отправился чистить зубы, чтобы потом заснуть крепким здоровым сном. А снился Коле безбрежный океан, в котором он плавал вместе с самыми разными рыбами. И был их королём.

***

Сбитую машиной крысу Коля заприметил сразу. Но труп животного был слишком большим, чтобы уместиться в кармане, да и Эльза бы увидела. Мальчик очень расстроился, но, как ни странно, во время его вечерней прогулки крыса была ещё на месте, только её кто-то сдвинул к парапету. И, притворившись, будто завязывает развязавшиеся шнурки, Коленька запихнул мёртвого зверька в рукав.

А в квартире крыса отправилась уже по знакомому маршруту. С этим зверем друзьям-рыбкам пришлось повозиться подольше, продемонстрировав Коле куда больше минут чудесного зрелища. И последующих волшебных снов.

Следующим днём мальчика ждала поистине чудесная находка. Услышав едва уловимый писк, в кустах возле ограды лицея Коля обнаружил двух новорожденных слепых котят, видимо, брошенных матерью. Мальчик засунул их в рюкзак и всю дорогу до дома играл на телефоне в стрелялку на полной громкости, чтобы сопровождающим не были слышны из рюкзака посторонние звуки.

В рюкзак, правда, пришлось набрызгать потом огромное количество дезодоранта, чтобы перебить оставшийся от несмышлёнышей запах, но предстоящее шоу того стоило.

Два жалких слепых комочка какое-то время пытались держаться на поверхности воды, попискивая и неуклюже поводя лапами, но вскоре пошли на дно, облепленные стремительными жителями аквариума. Невидимые враги легко уворачивались от нелепых взмахов маленьких коготочков, которые к тому же замедляла вода, и вскоре окровавленные зверьки и вовсе перестали шевелиться.

А там и исчезли без следа в ненасытных утробах водных хищников. Оставшиеся немногочисленные кости, из тех, что пираньи не смогли перемолоть своими острыми зубами, Коленька, как и в предыдущих случаях, аккуратно собрал со дна специальным металлическим сачком, чтобы потом незаметно выбросить.

Рыбки опустились на дно, раздутые, будто воздушные шарики, наевшиеся и ленивые настолько, что даже не пытались атаковать сачок, которым Коля аккуратно собирал кости. Обычно на любой попавший в аквариум предмет следовал молниеносная атака.

«Интересно, — подумал вдруг мальчик. — А что происходит у них внутри после еды? И вообще, как в такой небольшой кучке маленьких рыбок поместилось целых два котёнка?»

Жажда естествоиспытателя требовала ответов на вопросы незамедлительно. и, немного поколебавшись, Коля всё тем же сачком аккуратно извлёк одну из пираний со дна аквариума. Осоловевшая от обильной пищи рыбка даже не трепыхалась.

С величайшей осторожностью держа сачок на вытянутой руке, Коленька отнёс рыбу на кухню. Оставшиеся хищницы смотрели им вслед и молча пускали пузыри.

На кухне, немного поразмыслив, Коля специальной двузубой вилкой пришпилил голову пираньи прямо к разделочной доске, чтобы рыбка, не дай Бог, не смогла его укусить и, взяв небольшой нож с красивой синей ручкой, принялся за изучение внутреннего устройства водной хищницы. В котором ничего интересного не обнаружил: рыба, словно пельмень, была практически полностью забита чем-то вроде плохо перекрученного фарша, ещё недавно бывшего крохотным котёнком.

Тоскливо вздохнув, Коля выбросил остатки своих анатомических изысканий в унитаз и вымыл использовавшуюся в качестве инвентаря кухонную посуду. Раздосадованный, мальчик отправился спать, даже не почистив зубы. И обычные чудесные сны к нему сегодня не пришли.

***

После пробуждения и утреннего туалета Коленька отправился проверить любимых питомцев. Ужасу его не было предела. Все пираньи, ещё вчера резво раздиравшие животных на части, плавали кверху брюхом, не подавая признаков жизни. Должно быть, бродячие котята оказались заразными, и теперь волшебный Колин мир попросту уничтожен!

С рыданиями Коля достал сачком одну из рыбок и осторожно поводил пальцем у неё перед глазами, готовый отдёрнуть руку в любую минуту. Хищница не реагировала. Тогда, набравшись смелости, мальчик погладил её по чешуйчатому боку. Безрезультатно.

Продолжая рыдать, Коля доставал из аквариума одну за одной мёртвую пиранью, укладывал на столик у аквариума и тыкал каждую пальцем. Рыбки не шевелились. И вскоре аквариум опустел. Всё мёртвые питомцы лежали на столике перед плачущим мальчиком.

Вдруг ему показалось, что одна из рыбок, та, которую мальчишка особенно любил за двойную яркую полоску на хвосте, моргнула. Коленька наклонился к ней, чтобы проверить, и в этот момент все лежавшие на столе пираньи пришли в движение, подбросив себя вверх мощным движением хвостов. Та самая, с полоской на хвосте, рыбка вцепилась Коле в верхнюю губу, толстый самец с глухим чмоком провалился в правый глаз, остальные остервенело рвали ткани лица там, где смогли дотянуться.

На жуткий детский крик в кухню вбежала Эльза.

Чудовища глубин
Октавия Колотилина

— Понедельник, тринадцатое, самое время лезть в гости к зомбокиту.

Механик Ильич, рыжий и лохматый, приоткрыл круглую дверь гидрогеликоптера и сплюнул в лазоревую зыбь. Машина стояла на воде, покачиваясь от мерного дыхания океана. Ближайшая суша — остров Гавайи, а до Мексики почти тысяча миль. Но эти расстояния ничто по сравнению с пятью километрами вглубь, которые придётся одолеть — хочешь или нет.

Глеб чувствовал себя плюшевым медведем, и виной тому был неуклюжий костюм, наполненный трифтораном. Лицо казалось непривычно голым — чёрная шкиперская бородка больше не подчёркивала скулы.

«Не пойду на неделе в барбершоп», — усмехнулся про себя Глеб. От ресниц и бровей тоже пришлось избавиться: любой волосок, который попадёт в дыхательную жидкость, проникнет и в лёгкие, вызовет воспаление.

Впрочем, бородка — не слишком большая плата за возможность пощупать сокровища Дэйви Джонса.

Дно разлома Кларион-Клиппертон¹ покрыто железомарганцевыми конкрециями, «драгоценной картошкой»: продай ведро такой — и купишь новенький айфон. Конечно, чтобы оплатить аренду геликоптера и оборудования, не хватит и пяти вёдер, а добычу надо ещё поднять.

Но на то есть туз в рукаве. Отличный глубинный туз… если только он не размок от воды.

— Да уж, выбрали вы старательский участочек, — ворчал Ильич, помогая Глебу влезть в жёсткий ранец и застегнуть его на груди. — Три артели здесь сгинули прошлым летом, в этом году китайцы пробовали, так недосчитались четверых. Почему тут-то? Хоть теперь скажете?

Глеб хлопнул механика по плечу и подмигнул:

— Провёл аналитику. Самое жирное место, не сомневайся.

— Врёт она, ваша нейросетка. И про зомбокита ничего не знает.

На поверхности воды справа, метрах в пятидесяти, вспух пузырь, лопнул с утробным хлопком.

— Живо, дверь! — крикнул Глеб.

Ильич загерметизировал гидрогеликоптер, тот подбросило волной, чуть не перевернуло, но надувные полозья помогли машине выправиться.

— Видите? — Ильич матюкнулся. — Фыркает!

— Тектонические плиты разъезжаются, магматические газы выходят, — объяснил Глеб. — Здесь самая граница разлома, поэтому и минералов больше. И на дне полно гидрата метана, это что-то вроде льда. Под давлением он стабилен, а если стронуть с места, распадается на воду и метан, вот и поднимаются пузыри. Давай уже, наполняй.

Тихо ругаясь, Ильич приладил на голову начальника шлем с панорамным окном. Маслянистая жидкость, источая слабый мятный запах, обняла подбородок, поднимаясь, достигла носа. Глеб постарался не задерживать дыхание и расслабиться, но когда трифторан хлынул в горло, закашлялся.

Организм вопил: «Я тону! Выплыть, вверх!»

Сильные руки механика держали, пока Глеб сотрясался в судорогах. Наконец он понял, что дышит густой жидкостью, её приходилось пить носом. Сбоку включился поддув, и стало легче: система подстроилась под ритм человека, отсасывая трифторан на выдохе. Рюкзак за спиной вибрировал.

Линза шлема искажала картинку, и Глеб ничего не мог разобрать, пока не спустился в воду. Эх, давно он не нырял сам, засиделся в офисе!

Впереди открылся зелёный простор, блистающий колоннами света. Видно было, словно на воздухе, как автоматическая левретка с оборудованием чертит внизу дорожки из пузырьков. Рюкзак работал: отфильтровывал из воды кислород и насыщал им дыхательную жидкость. Глеб приказал, выплёвывая трифторан:

— Погружение, десять метров в минуту.

Собственного голоса он не слышал, но камера шлема, направленная на лицо, считывала слова по губам.

Пляшущее ртутное зеркало осталось наверху, свет становился всё жиже. Костюм начал обжимать. Хорошо хоть уши продувать не надо: все полости тела наполнены жидкостью, чтобы на глубине человек не схлопнулся, как пустая консервная банка. Газовая смесь, растворённая в трифторане, позволяет обойтись без азота — а значит, без галлюцинаций. И без кессонной болезни при всплытии.

На линзе шлема красным высвечивались показатели: десять метров, пятьдесят, сто. Глеб увеличил скорость погружения и подогрев костюма. Тёплые токи гуляли по рукам и ногам, только пальцы всё равно мёрзли.

Ни за что бы Глеб не полез на такую глубину, но Анечке нужны операции. Пока у него капали надбавки главного инженера «Диип металлик компани», сестра могла позволить себе дорогие имплантаты, увеличивающие креативность и ёмкость памяти. Она работает в электронном издательстве, а современному художнику нельзя обойтись без встроенных девайсов, иначе не выдержать сроки. Теперь же все чипы требуют замены, через месяц начнут отключаться один за другим и сестра станет инвалидом.

Проклятый Томпсон! Гуляет сейчас по Майами-Бич, пьёт «Хеннеси Бьюти». Объявив «Диип металлик» банкротом, её директор сохранил капиталы, повесив ответственность за экологические нарушения на главного инженера проекта. Хотя сам заставлял снижать расходы на техобслуживание!

Комплекс добывал миллионы тонн руды в год, поднимая её со дна. Автоматические комбайны размывали осадок, обогащали, отправляли по трубам наверх. Компания поставляла бесценное сырьё — марганец, кобальт, никель, висмут, редкоземельные элементы, без которых невозможна современная техника.

Но аварии происходили всё чаще, изношенные трубы рвались, пульпа со дна попадала в верхние слои, разносилась течением на сотни миль. Её усваивал планктон, накапливая яд, а в морепродуктах вредных соединений было уже в сотни и тысячи раз больше, чем в воде.

Глеб принимал комиссии международников, лично поил председателей. Сказал ему спасибо Томпсон за посаженную печень? Не сказал, зараза.

Зато когда на островах начались отравления рыбой, пропитанной тяжёлыми металлами, крайним оказался главный инженер проекта. Чтобы откупиться от исков, пришлось продавать и коттедж, и коллекцию ретро автомобилей.

Темень вокруг стала непроглядной, свет нагрудного фонаря едва разгонял её. Гнетущее безмолвие нарушил голос Ильича:

— Как погружение, Глеб?

— Штатно.

Гидроакустическая система связи теряла часть сигнала, однако нейросеть успешно его дополняла.

— А у нас гости, мать их, — заметил Ильич.

— Что?!

— Говорю, в десяти метрах гидрогеликоптер американский сел, двое погрузились. Парень, на байкера похож, коренастый. И блондинка, вежливая такая, грудь — во!

— У меня здесь лицензия! — взвился Глеб, даже поддув жидкости усилился. — Ты сказал им?!

— Да толку говорить. Дно же не застолбили пока.

— Заткнись.

После скандала с «Диип металлик» промышленную добычу с применением роботов запретили, но острова не хотели остаться без прибыли и открыли частную заготовку конкреций. Каждому старателю власти Гонолулу выдавали разрешение на разработку квадратного километра территории, бумага действовала на участок, отмеченный маячками. Позволялся только ручной сбор «картошки» и доставка на поверхность с помощью подъёмника.

Закреплённые якорями, маячки отправляли сигнал к бую, тот по GPS связывался со спутником, и участок фиксировался на картах. После всё, что обнаруживали в пределах этого пятачка, принадлежало его хозяину.

Однако если «гости» первыми застолбят «жирное место», придётся убираться.

В ушах пищало, красная надпись предупреждала: «Дыхание сбилось!» Глеб попытался его выровнять.

Да, среди старателей полно акул. Наверняка как только прознали, что изгой «Диип металлик» берёт участок, тут же и принялись следить. Чиновник из Гонолулу навёл? Скорее всего.

Конечно, кому, как не главному инженеру, знать, где у Дэйви Джонса лежит самый тяжёлый сундук!

Глеб скрипнул зубами, спросил:

— Давно они начали спуск?

— Десять минут назад, пока отстают, но удила закусили. И ведь их двое!

— Понял уже.

Парочка расставит маяки гораздо быстрее, и тогда участок отойдёт им. Спускаться одному по технике безопасности вообще не положено, однако на второй комплект экипировки денег не хватило. Да и нанять механика — ещё куда ни шло, а делить добытое по долям с напарником — уже слишком.

Глеб снова увеличил скорость погружения. Кости трещали, на каждом вдохе приходилось сосредотачиваться.

Сонар поймал две точки, следующие в полукилометре справа, — они пока не преодолели и трети спуска. У Глеба фора по глубине, только надолго ли?

В принципе, можно подняться, пусть сами ищут, где тут синекура. Но ещё раз арендовать гидрогеликоптер и нанимать механика Глеб не потянет: новых кредитов никто не даст.

Гнить Анечке в сумасшедшем доме…

Глеб вывел на линзу карту дна. Из слоя осадка, как шипы, поднимались узкие и острые скалы по пять метров каждая. Поэтому-то здесь и не велась промышленная добыча — слишком накладно равнять дно. Если прилечь за таким зубом и отключить электронику, есть вероятность, что преследователи потеряют свою цель.

Четыре с половиной тысячи метров.

Периной наваливалась антрацитовая тьма, только изредка в ней мелькали огоньки кальмаров и других глубоководных созданий.

Что здесь водится, толком и не изучили. Международный орган по морскому дну в начале двадцатых годов объявил мораторий на добычу, нагнал учёных. США в эту организацию не вступили, и «Диип металлик» под прикрытием американских военных начала разработку месторождений. Россия, Китай и другие страны выставляли ноты протеста, однако позже и сами кинулись доставать руду. Со спутника было видно, как синяя гладь Тихого океана покрывается жёлтыми язвами.

Глеб увеличил яркость фонаря, чтобы не напороться на острые скалы. Словно оплывающие свечи, они стояли внизу, украшенные друзами кристаллов. Скорее всего, здесь много кобальта, поэтому конкреции и приняли такую форму.

Тьма, тьма кругом, и зомбокит уже не кажется сказкой…

Почему бы и не жить на глубине какому-нибудь монстру вроде древней акулы-мегалодона? Гигантские кальмары уж точно есть, и не решат ли они, что рыба с четырьмя конечностями весьма аппетитна?

Тут и там на кристаллах лепились ракушки, словно покрытые веточками инея, можно было представить, что кругом зимний лес.

А какой лес без волков?

Глеб проплыл ниже, выбрал на скале место поровнее и приник к ней, стараясь слиться. Левретка по его приказу опустилась под скалу, зарылась в ил. И фонарь, и движители пришлось отключить. Нашёлся рабочий канал связи, шлем вывел надписи на английском:

«Баррет, мать твою свиную, где он?»

«Лесси, милашка, хватит ссать. Шёл сюда, значит, здесь».

«Шёл-то он сюда, а участок разметит на два километра левее, не усёк? Хитрит, скотина!»

«Мой сонар не видит ни его, ни левретки, значит, не плавает. Давай прочёсывать, чего трындеть».

Тишина давила совсем не фигурально: столб воды, налегающий сверху и со всех сторон, сковывал движения. Ну, скоро эти любители чужих сундуков выбьются из сил? Лучи гуляли по соседним скалам, один раз пятно света проползло у самого шлема Глеба.

Что за движение внизу? Или это кристаллы отблескивают?..

Между «свечей» двигалось нечто огромное, тёмное. И двигалось крайне шустро!

«Лесси, есть объект. Сюда идёт… Маать! Это не то! У него щупальца! Быстро… А-а-а!»

Сквозь толщу воды донёсся отвратительный скрежет.

Глеб крепче прильнул к скале, рискуя помять ранец. Успокоить дыхание не удавалось, потребление кислорода было критически выше нормы. Так аккумуляторы посадишь, а запасные в левретке, но менять их сейчас…

Мимо, дёргаясь, опускалось нечто, напоминающее большие ножницы. Глеб не выдержал, подсветил фонарём…

Это были ноги. Человеческие ноги в ластах, а за ними тянулся густой тёмный след.

«Баррет?.. Что это, мать твою, Ба… Дьявол!»

Глеб представлял, насколько сейчас страшно блондинке. Вполне представлял.

Он выключил двигатели, принялся без помощи подкачки втягивать вязкую жидкость. Грудные мышцы болели, горло горело, словно по нему наждачкой вели. Холодно. Без системы подогрева за десять минут превратишься в ледышку.

Но лучше быть целой ледышкой, чем двумя её половинками.

«Убери от меня клешни, тварь! SOS! SOS!»

Глеб не выдержал: включил двигатели, всплыл выше. Между скал стояла махина, расставив длинные суставчатые ноги, её широкое крабье тело было метра четыре в высоту. Со всех сторон от панциря свисали толстые щупальца, а две из шести пар клешней пытались схватить девушку.

Та уворачивалась, даже сумела выпалить в монстра из торпедницы, и зарядом срезало пучок водорослей с панциря. Но вот-вот Дэйви Джонс разживётся свежим уловом.

Врубив движители на полную, Глеб понёсся к чудовищу, крича:

— Томсон безрогий козёл! Брось её, хватай меня!

Краб мгновенно забыл о девушке и, устремившись к новой жертве, сомкнул клешню на талии Глеба.

— Лесси, всплывай! — простонал Глеб.

Та не заставила себя упрашивать — изгибистыми движениями ушла наверх, её огонёк быстро потонул в толще воды.

Вырваться из захвата было невозможно. Глеб при свете своего фонаря разглядывал тело краба, покрытое водорослями, словно шерстью. Между их пучков угадывались облезлые жёлтые заклёпки.

На линзе шлема горела надпись:

«Томпсон безрогий козёл. Пароль принят. ДАК-134 ждёт дальнейших указаний».

— Отпусти уже, — кинул роботу Глеб. — Чего так сильно жмёшь, заржавел совсем?

Дак, дальнепроходной автоматический комбайн, действительно выглядел неважно: краска облупилась, одна из суставчатых ног погнулась, и машина сильно приседала на зад. Однако радовало, что атомная энергетическая установка работает, искусственный интеллект понимает команды. Под толщей воды обычные компьютеры отключаются, а квантовый мозг комбайна справлялся с давлением.

Всё-таки «туз» не размок!

Задачу охранять это место Глеб поставил Даку сам в последний год работы. За утерю дорогостоящей техники пришлось лишиться квартальной премии — но где сейчас те премии? Всё равно бы деньги отобрали по суду.

Томпсон, Томпсон. Жди в гости на Майами.

Да, не стоило отпускать свидетеля, после подъёма её надо найти, проследить, чтобы молчала. Увы, у Глеба была слабость к блондинкам. А если она захочет отблагодарить спасителя?

Он поплыл вправо, приказав Даку следовать на расстоянии, — ещё заденет нечаянно. Скоро между скал открылась абсолютно ровная площадка триста на триста метров.

Расставив маяки так, чтобы площадка оказалась в центре отведённого ему участка, Глеб поднялся повыше и отдал приказ Даку:

— Откапывай!

Робот выставил во все стороны «щупальца» — на самом деле это были трубы с усилительными насадками — и принялся размывать грунт.

Поднялась муть. Когда течение отнесло её в сторону, под фонарём Глеба засверкала необъятная тёмно-синяя поверхность.

Операторы, впервые обнаружившие этот великолепный кристалл, погибли в море на той же неделе. Все отчёты Глеб уничтожил, а координаты вызубрил наизусть.

Он спустился ниже, паря над своим сокровищем. В кристальной грани отражалась человеческая фигура со слишком длинными за счёт ласт ногами и большой круглой головой.

Достать целиком драгоценную махину совершенно невозможно, а вот если раздробить — вполне реально. Глеб отдал приказ:

— Дак, делай подкопы с четырёх сторон от кристалла. На левретке взрывчатка, сними и установи в лунки. Детонацию проведёшь самостоятельно, отсрочка старта — сутки.

«Команда принята».

С Даком в своё время пришлось повозиться, чтобы сбить заводские ограничения, но дело, похоже, выгорело. Он и руду поможет первое время поднимать, а потом нанять работников и соорудить автоматический подъёмник — дело техники.

Десять лет спустя

Одна из стен огромного кабинета была полностью из стекла, за ним лежал Сиэтл, небоскрёбы горели розовым, а далёкий океан глотал ослепительно-рыжее солнце. Лёгкий ветерок не мог сдвинуть ни единый волос в чёрной бородке Глеба, идеальнее которой не найдёшь во всём штате. Вот донеслась протяжная песня кита…

— Да, Анечка постаралась. — Глеб коротко улыбнулся. — Но хватит, убери картину.

Система «Умный офис» тут же сделала стекло прозрачным и отключила 5D эффекты. Над городом висела тяжёлая жёлто-бурая дымка, из неё поломанными зубами торчали небоскрёбы. Смог скрыл уродливые чёрные туннели внизу, проложенные вместо дорог, и бурую землю с погибшими деревьями.

В мареве потонул и залив, но Глебу меньше всего хотелось видеть настоящий океан. Всё равно что смотреть на труп любимого дяди, которого ты сам же убил.

Сзади раздался смешок. Лесси разглядывала аквариум на тысячу литров, внутри которого парили синие рыбки-хирурги. Больше в аквариуме ничего не было — ни водорослей, ни камней.

— Их вообще кормят? — ехидно спросила она. — Вода такая чистая, будто тварюшки совсем не гадят. И каждый раз, когда я к тебе захожу, обитатели разные, ты ежедневно их меняешь? По нынешним временам кругленькая сумма.

— Могу себе позволить, — буркнул Глеб.

Лесси действительно оказалась блондинкой, но крашеной. Её смуглая кожа и хищно загнутый нос выдавали мексиканское происхождение, а наглый взгляд чёрных, навыкате глаз доводил Глеба до нервного тика. Активистка движения «Наш воздух», борец за права женщин, конгрессмен… Кто там она ещё? Любой выдох в её сторону чреват судебным иском.

Хозяин кабинета отвернулся от окна, покосился с отвращением на бывшую любовницу:

— Ты пришла спросить про рыбок? Или про деньги?

— Ни то, ни другое, — оскалилась Лесси. — Меня гложет совесть, Глебчик. Десять лет назад произошёл выброс газов со дна. По какой-то нелепой случайности он произошёл на участке, который один старатель только-только обозначил как свой…

— Прекрати, — поморщился Глеб.

Лесси знала, что ему неприятна эта история, в какой раз ни пересказывай, поэтому продолжала:

— И вот новое исследование института Вудс-Хоул, Глебчик. Они тоже подтвердили, что именно тот толчок послужил отправной точкой раскола земной коры. Раскола, благодаря которому на протяжении сотен миль вышли гигантские пузыри со дна и подняли триллионы тонн ядовитого осадка. Многие морские организмы вымерли, всё пошло вразнос, океан не чистит атмосферу от углекислого газа и прочего, а гниёт, ещё больше её загрязняя. И зачем бы тому старателю закреплять на левретке высокомощную взрывчатку? И почему он со стандартного участка добыл самое большое количество богатой кобальтом руды в истории?

— Двести тысяч долларов и уматывай, — прорычал Глеб.

— Как скучно, — вздохнула Лесси. — Отпиши мне контрольный пакет акций, и об этом исследовании забудут.

Видя сжатые кулаки Глеба, предупредила:

— Даже не вздумай звать охрану.

Обворожительно улыбаясь, она вскинула левую руку, из холёной ладони выдвинулось дуло автомата. Вот чертовка! При входе просвечивают на предмет оружия, но спрятать его в теле и экранировать от датчиков?! Стерва.

— Кибернетическая модификация? — Глеб поднял бровь. — Раньше ты только интимные мышцы апгрейдила.

Он подошёл к аквариуму, прикоснулся к нему сбоку, крышка тут же отъехала вбок. Поглядев на рыбок, произнёс раздумчиво:

— Эти исследования ни на что не повлияют. Не я один убил океаны. Девять миллионов старательских артелей по всему миру, не только в Тихом — в Индийском и Атлантическом. Дно перепахивали почём зря, гидрат метана разлагался, вот тебе и пузыри, и взмучивание. «Диип металлик» экологи засудили, но какой смысл подавать в суд на частника, много ли с него поимеешь? И сколько инспекторов готово спуститься на глубину, чтобы проверить, как он выполняет охранные требования? А от тебя, милая, мне что-то душно. Проветривание.

Окно заскрипело. Лесси недоумённо покосилась на него — и увидела, как прозрачная стена, отделявшая офис от опасной атмосферы, съезжает вниз.

Раздался всплеск. Лесси мгновенно начала стрелять — однако пули не пробили бронированное стекло аквариума. Внутри него, улыбаясь, плавал Глеб. Он демонстративно выпустил воздух из лёгких, начал судорожно извиваться, но вскоре задышал жидкостью.

— Сука, у тебя там трифторан! — Лесси бессильно выругалась.

Она стреляла, пока не закончились патроны. Ринулась к железной двери, принялась колошматить по ней. Ломала ногти о крышку аквариума, однако так и не смогла сдвинуть. Глеб хохотал беззвучно над её попытками спастись: ради подобного зрелища стоило возиться с рыбками! Конечно, за стервозу следовало давно уже приплатить крепким парням в чёрном, но тогда бы подобного веселья не получилось.

Задыхаясь от вонючего ядовитого воздуха, Лесси схватилась за горло и поползла к окну, почти добралась… И распласталась на полу.

Глеб наблюдал за агонией бывшей любовницы, старательно отгоняя от себя рыбок. Две из них уже плавали кверху брюшками — не жили больше суток в трифторане. Опять заменять… Впрочем, теперь в этом нет необходимости.

Тело тайно вынесут из центра, положат в парке среди мёртвых деревьев. Если человек гуляет по улице без дыхательной маски — это либо слабоумный, либо самоубийца, любому ясно.

Через час, когда кабинет убрали, за вставшим на место стеклом была лишь темнота и редкие огни: город экономил электричество. Ильич принёс кофе, он всё сокрушался:

— Надо же, чего устроила. А как первый раз её увидел, я подумал ещё: «Умная девушка, и сиськи ничего». Про зомбокита ей рассказал.

Отражение человеческой фигуры в тёмном окне поразительно напоминало другое, давнишнее отражение. Только не хватало круглого шлема и ласт. Глеб потряс головой и сказал со вздохом:

— Ильич, на глубине нет чудовищ. Кроме тех, что мы сами туда привели.

Полная труба
Алана Гор

Грубый запыхавшийся голос раздался над самым моим ухом:

— Пацан, прыгаешь?

Я застыл. Было страшно. Очень страшно.

— Тогда подвинься!

Грузный, непонятно каким образом возникший рядом незнакомец больно толкнул меня в бок, сделал пару шагов для разбега и сиганул в тёмное чрево бетонного жёлоба. Гулким эхом разнеслись обрывки молитвы и мата. Послышался глухой удар. На мгновение всё затихло.

Не долетел. Наверное, там уже целая гора таких. Мясо и кости…

— Яшка! Не бойся! Я тут!

Как она это сделала? Не раздумывая. Взяла и улетела вниз.

Кроме черноты ничего разглядеть не удается. Стоит представить себе полет туда, в эту бездну, и кишки внутри живота завязываются тугими узлами.

Нет! Ни за что! Ноги дрожат. Я даже не смогу как следует разбежаться.

— Прыгай! — шлепок, вероятно, от удара ладони по поверхности воды. — Прыгай, дурак!

Кто-то пробежал мимо и бесформенной тенью устремился навстречу смерти. Раздался громкий всплеск, фырканье, плевки, затем победный вопль.

— Яшка! У тебя тоже получится!

Я зажмурился. Пусть это все исчезнет. Растворится. Дайте мне проснуться!

Шаги, совсем близко. Голую ногу задела ткань юбки или платья.

— Это снять! — скомандовал из темноты глухой, пробирающий до мурашек голос.

Я представил, как мощная рука грубо сорвала легкую ткань и растворилась во мраке.

Привет, галлюцинация…

Женский голос:

— Давай вместе!

— Нет!

— Ладно.

На краю пропасти что-то треснуло, раздался звук падающих камней. Ударяясь, отскакивая от бетонной стены, сталкиваясь между собой, раскалываясь, они образовали гулкое месиво звуков.

Она прыгнула или нет? Или… сорвалась? В полете все орут, как ненормальные. Даже Ленка орала. Эта молчала.

Я медленно разлепил веки. Глазницы болели от напряжения.

Ни всплеска, ни победного вопля… ничего, кроме звука затихающего камнепада из глубины, похожего теперь на злобное шуршание.

Ещё одна попытка нащупать хоть что-то, уцепиться и попытаться вылезти наверх, туда, где под самым сводом пробивается крохотный лучик света. Нет. Отсюда только один путь. Вниз.

Кучка наспех сброшенных вещей первопроходцев валяется на мокрых заплесневелых камнях, будто кто-нибудь собирается за ними вернуться. Людям всегда нужна надежда. Я один во всем мире понимаю — не вернется никто.

Я последний. Я тут теперь совсем один.

— Яшка-а-а!

Нужно прыгать. Ещё минута, и будет поздно.

Гул из туннеля за моей спиной нарастает с неистовой силой. Поток воды и грязи.

Глубокий вдох. Раз, два, три… нет! Не смогу.

— Пры-ы-га-а-й, приду-у-уро-ок! — звонкий Ленкин голос, отразившись от стен необъятного колодца, хлестнул мой мозг. — Догоня-яй!

В смысле «догоняй»?

— Ленка! — крикнул я в бездну. — Ленка!

В ответ из глубины до меня донеслось быстро удаляющееся «а-а-а…».

Я собрался с духом, опять сделал вдох, разбежался ….

На самом краю ноги парализовало и, чуть не сорвавшись с обрыва, я превратился в каменную статую.

Зачем? Зачем мы сунулись в эту дыру? Неугомонная Ленка. Мама часто повторяла, что её любопытство до добра не доведет.

И вот… Долгий утомительный перелет. Тёмная дорога с мелькающими по обочине катафотами. Пьянящий запах южной ночи, стрекотание цикад. Небо, высокое и необъятное. Звёзды. И предвкушение моря, манящего своей близостью, тёплого и ласкового.

В мягкой гостиничной кровати мне снилось… что же мне снилось? Что-то очень хорошее… Берег, следы босых ног, ракушки. Сначала я нашел одну и обрадовался. Показал ракушку Ленке. Она засмеялась и махнула рукой вдаль, где жёлтая полоса песка меняла цвет на белый. Сколько же их там? Чем дальше, тем больше! Горы! Горы ракушек. Разных — больших, маленьких, красивых, с перламутровым отливом! Мечта! Всего лишь сон. Но я не расстроился. Сейчас мы пойдем на море и обязательно их найдём!

Прекрасное утро сегодняшнего дня… Это было сегодня? Не в прошлой жизни? Там было светло, очень светло.

Восход солнца, который мы планировали ежедневно встречать из своей вип-ложи на балконе, доплатив за него сто двадцать долларов, естественно, проспали, чем Ленка была категорически недовольна. Я же с чашкой кофе и, в отсутствии мамы, с сигаретой, наслаждался и без того потрясающим видом на порт с яхтами и скалы, растущие прямо из воды.

Гул туннеля постепенно сменяется рычанием. Или я прыгаю, или мне конец. Но я упорно продолжаю держаться за край всеми пальцами голых ног. Всё же обезьяны были нашими предками.

Сюрприз. Она сказала: «сюрприз». Ненавижу сюрпризы! Мы должны были идти на пляж. Меня ждал тёплый песок и ракушки!

А они все её поддержали. Вся наша безумная компания. Я оказался в меньшинстве. Пришлось покориться.

Есть вещи, которые человек не может сделать. Ну, не может, и всё. Сам я никогда не прыгну. Сам…

Другое дело — на гребне извергнутого туннелем потока!

Меня несло прямиком в середину чаши. Сильный удар о воду, и жижа, поглотившая моё тело, стремительно потянула на дно.

Это конец… или нет? Попытаться?

Трепыхаясь, как рыба в садке, я избавлялся от прилипшей к телу вонючей гадости, отчаянно растворяя её в воде. Невероятным усилием удалось всплыть.

Глоток воздуха.

Угроза выползающего из еле заметной дыры где-то высоко над головой селя заставила мобилизовать все оставшиеся силы. Плыть! Не останавливаться. Туда, где мерещится Ленкино «а-а-а», что бы там ни было. В очередную чёрную дыру. Помогая течению. А там зажмуриться — и будь что будет.

Поток ускорился, устремившись вниз.

— А-а-а!

Ленка! Я её догнал! Совсем близко, протянуть руку, схватить! Но поток яростно несёт нас уже чуть ли не вертикально. Ленкино тело крутит и вертит. Мелькают то руки, то ноги. Пытаюсь схватить хоть что-то.

Вокруг всё бурлит и клокочет. Чувствую головокружение. Нас несёт по кругу. Ленка мелькает в последний раз, и её засасывает в середину чудовищной воронки.

Изо всех сил пытаюсь сопротивляться, но бороться с неизбежностью водоворота невозможно. Вода глухо булькает и вспенивается.

Перестаю что-либо понимать. Есть ли где-то в этом мире верх и низ, земля и небо, право и лево…

Не дышать! Как можно дольше сохранять остатки воздуха! Но зачем? Для преодоления следующего мучительного этапа?

С неожиданной силой вспыхивает яркий свет. Луч лазера нацелен на мою черепную коробку. Ещё секунда, и макушка улетит в результате моментальной лоботомии.

Но центрифуга выплёвывает меня на огромную раскаленную сковородку. Ору как сумасшедший. Что-то впивается в бедро, впрыскивая яд. По телу растекается вязкость. Превращаюсь в опавший лист. Теперь, раскачиваясь на поверхности, плавно следую по воле волн, которые заносят меня под мост, в прохладу. Там дальше — свет, свет… мягкий, приглушенный… сознание безвозвратно покидает мое тело.

— Яшка!

Хватаю сознание, держу крепко.

Хочу открыть глаза. Надеюсь, получится.

— Яшка! Слышишь меня?

Получилось!

У неё мокрые волосы. Пытаюсь поднять руку, потрогать…

— Слава богу!

Глаза закрываются. Веки не держат.

— Ленка…

Вместо ответа — удаляющийся звук босых ног и Ленкин крик из чёрной бездны:

— Он пришёл в себя!

Какие-то голоса…

Озарение! Меня спасли!

— Я в больнице? — язык еле ворочается.

— Пока в медпункте. Но скорая едет.

Бригада врачей, капельница, каталка, нервный отсвет синей мигалки.

Выезжаем. В маленьком окошке мелькает кусок ярко-оранжевого пластика.

Сквозь обшивку скорой пробивается громкоговоритель. Вспоминаю мужика в костюме фиолетового осьминога.

— Самая длинная горка в Европе! Две секунды свободного падения! Даже испугаться не успеете! Море эмоций!

Звонок. Ленка кричит над самым ухом.

— Ага, прикинь! Пока мы катались, этого придурка солнце по башке ударило! Он? Да ни в какую не захотел! Ссыкло!

Мне обидно. И я не ссыкло.

Поправлюсь — обязательно скачусь! Каких-то две секунды… А потом пляж и ракушки, белые с перламутровым отливом.

Ступени под воду
Роман Чёрный

Мы отдыхали у моей тётки в Искитиме: шашлычки, водочка, походы в лес за грибами (правда, не нашли ни хрена) и прочие деревенские развлечения. Можете презрительно ухмыляться, мол, очередное быдло выбралось на природу, бла-бла, мне плевать. После адского сезона на работе — самое то. Днём помочь чуток тётке по огороду, потом в душ и вперёд, наслаждаться красотами родного края. Главное, не забыть мясо с утра замариновать.

Купаться ездили на Новосибирское водохранилище, где заброшенный водозабор, подальше от людных мест. Если вы сами оттуда, то знаете: там ещё здоровая бетонная дура на берегу стоит, цилиндр такой размером с дом, сложенный из плит. Местные его Колизеем называют. Благо бодренькая Серёгина «Нива» позволяла добраться, а то дороги там не очень, мягко говоря. Зато лес чудесный, вода почти без водорослей и нет лишних глаз. Вот там-то, на этом райском берегу, Светка с Эльдаром и кончились. И я вместе с ними за малым не остался.

Ни Сергей, ни менты мне тогда так и не поверили. Напрямую не обвиняли, но смотрели странно. Мусора ещё ладно, а вот Серёге я этого до конца так и не простил. Ещё общаемся с ним, а куда деваться, ведь работаем в одной конторе. Но дружба после того лета куда-то подевалась. Наверное, тоже там осталась, в сырых коридорах под поверхностью водохранилища.

Первой это заметила Светка, не зря Эльдар её глазастой называл. Она уже сбросила шорты с футболкой и осталась в купальнике.

— Ой, это чего там, плот какой-то, что ли?

Я как раз выгружал рюкзаки и снарягу из багажника. Выпрямился, прикрыл глаза ладонью, посмотрел. Вода на солнце сильно блестела, толком ничего не разобрать, но вижу — чёрное что-то вдалеке, типа платформы. В том месте водохранилище не очень широкое, противоположный берег видно этакой тёмной полосой. А эта хрень была ближе к нашему пляжу, метрах где-то в шестистах.

— Может и плот. Да не, маловат. Потом посмотрим, помоги лучше. Палатку умеешь ставить?

Она, естественно, не умела. Ну да дел там немного, в шесть рук быстро разбили лагерь, поставили две палатки: одну для нас с Серым, вторую для голубков, на другой стороне поляны, чтобы не мешали нам спать своей романтикой. В тот раз мы планировали провести на берегу две-три ночи, ну или пока комары не сожрут.

Сразу натянули тент, сложили очаг из кирпичей, нарубили дров на первое время и пошли купаться. Выпили чуток, понятное дело. Короче, про «плот» этот вспомнили только на закате.

— А ты свой бинокль не прихватил, случайно? — Серый щурился, пытаясь рассмотреть тёмный предмет среди волн.

— Не-а, на столе остался.

— Давайте просто доплывём да поглядим, — предложил Эльдар.

Я как раз приземлился на бревно и стругал палочку дедовской финкой, без которой в походы не хожу, и что-то делать было категорически лень. Я так и сказал.

— Лень мне. Лодку ещё надуть надо.

— Да чего там плыть-то, так доберёмся, своим ходом. Интересно же.

— Сдурел?! Я тебе дам «своим ходом»! — всполошилась Света. — Не пущу.

— Не, Эльдар, — присоединился я к голосу разума, — тут далековато всё же, а я не КМС по плаванию. Плюс выпили уже, темнеет…

— Паш, а птичка твоя где? Заводи, полетаем!

Паша — это я. А птичка у меня в любой поездке с собой, да и полетать всегда готов, чего уж. Слазил в палатку, распаковал свою гордость, китайский Fimi X8, взлетел. Отошли в тень под деревья, чтобы не бликовал экран. Повёл низко над водой. Ничего, ничего, ничего… Вот оно. Мы увидели… Да ни черта мы толком не увидели, на самом деле. Ещё и видео начало тормозить, я забеспокоился, как бы не потерять коптер.

— Паш, это чего такое? — Эльдар наклонился над телефоном, загородив мне при этом обзор вихрастой башкой.

— Вижу не больше твоего. Даже меньше, ты голову-то убери.

— Квадрат какой-то, — задумчиво пробормотала Света. — Как у Малевича.

Действительно, по воде будто плыл совершенно плоский, полностью чёрный квадрат.

— Спустись пониже?

— Куда уж ниже-то.

Но я всё же снизился, буквально до метра. Солнца ещё хватало, но поверхность геометрически идеального квадрата оставалась чернее ночи. Хотя…

— Это что, ступеньки там? Чуваки, да это люк какой-то! Офигеть!

Да, это был долбаный люк, прямо посреди воды. В свете садящегося солнца я успел разглядеть железную стенку, всю в потёках, и уходящий куда-то вниз ряд ржавых скоб, прежде чем картинка окончательно превратилась в слайд-шоу и прервалась. Матерясь, я стал остервенело жать на кнопку возврата домой и высматривать над водой свою птичку. Но хрен там плавал, соединение потеряно.

— Мать твою! Серёг, тащи насос, будем лодку качать.

— Прямо сейчас, что ли?

— Нет, блин, через неделю! Ты знаешь, сколько такой коптер стоит? Даже бэушный.

— Он, наверное, прямо в эту дырку упал, — Света сочувственно смотрела на мои метания по берегу. — Мог и уцелеть.

— От капель там есть защита, но если в воду сел, то кранты, — расстройству моему, должен сказать, не было предела.

Подошёл Серый с компрессором, я снял с крыши «нивы» лодку. Когда надулась, бегом поволок её к воде.

— Я с тобой сплаваю, — вызвался Сергей.

— Лады, я на вёслах. Чёрт, фонарь же ещё нужен, — я снова нырнул в палатку.

— Осторожнее там, мальчики. Мы пока костёр разведём, поляну накроем.

— Добро. Мы быстро.

Вёслами я махал, как полоумный, так что минут через десять были уже на месте, хотя ветром лодку отнесло чуть в сторону и пришлось нагонять. Затянул налобный фонарик, опёрся о борт и посмотрел вниз. В нос сразу шибануло сыростью, но не как прежде, а застоявшейся, зацвётшей водой и ржавым железом, как из старого коллектора. Неприятный такой запах.

Солнце уже почти коснулось леса на противоположной стороне, вода из голубой превратилась в оранжевую, но на ней всё так же чётко и неестественно выделялся квадрат пустоты со стороной метра полтора. Он распахивался вровень с поверхностью воды, так что она то и дело плескала через края и стекала по стене со следами ржавчины и сварки. Ступени действительно были, но никаких признаков решётки или крышки, и вообще ничего больше вокруг. Фонарик добивал метров на шесть в глубину, не достигая дна. Изнутри ощутимо тянуло холодом.

— Как думаешь, — спросил склонившийся рядом Серёга, — что это за чертовщина?

— Без понятия. Часть водозабора, видимо, или какой-нибудь там клапан сброса. Блин, да не знаю, я экономический заканчивал.

— Как-то не очень безопасно выглядит. Ты уверен, что…

— Уверен, уверен, — соврал я и перекинул ногу через борт. — Ты, главное, тут подожди, зацепись веслом за край, что ли. Только дно смотри не порви.

Залезть оказалось непросто. Я был босой, и острая кромка люка больно впилась в пятки, стоило на неё опереться. Корячась, как червяк, я всё же нащупал ногой первую скобу, оказавшуюся почти ледяной, и начал спуск в холод и затхлую темноту. Это было очень странное ощущение: ты вроде погружаешься в воду, но при этом остаёшься сухой. Вот глаза оказались на уровне воды, потом пошла сплошная стальная плита.

Почти сразу звуки снаружи как отрезало, я слышал только плеск переливающихся через край волн и звук падающих капель далеко внизу, отдающийся многократным эхом и оттого какой-то странный. И ещё своё дыхание. Я монотонно перебирал руками, то и дело посматривал вниз, но дна было по-прежнему не видать.

Кожа покрылась мурашками, то ли от перепада температуры, то ли от неприятной обстановки. Вспомнилось некстати, как пацанами лазали по подвалам строек и всяким теплотрассам. Один нытик с нашего двора там упал, и рука, скользнувшая меж труб, сломалась в трёх местах. Это нам потом уже рассказали, что в трёх местах, а тогда он там так на руке и повис. Благо почти сразу вырубился от боли. Доставали его пожарники из соседней части, куда мы с криками прибежали за помощью. Ох и всыпали же нам тогда.

Зацепившись за скобу локтем, я вытер со лба пот и снова глянул вниз. Ничего, кроме очередного участка квадратной шахты, не углядел. Да какая ж тут глубина-то, а? И тут раздался, отражаясь от стенок, невнятный то ли стон, то ли рёв. Я дёрнулся и едва не сорвался, прежде чем понял, что это Серый спрашивает сверху, всё ли нормально. Голова толстяка чёрным силуэтом торчала на фоне светлого квадрата неба, ставшего размером не больше салфетки.

— Порядок! — заорал я, и сам от себя чуть не оглох. — Дна пока нет!

Стена от наших голосов слегка вибрировала, я буквально на нервах ощущал, как колышутся за ней огромные массы воды, прогибая металл. Решил про себя, что ещё метров на семь спущусь и баста. Птичку до слёз жалко, но я человек уже немолодой, мамон пусть и небольшой, но собственный, так что надо трезво рассчитывать силы. С такими невесёлыми мыслями продолжил пересчитывать ступеньки. И минуту спустя что-то вокруг изменилось.

Думаю, дело в акустике. Акустика там была такая… Сложно это описать. Звук уходил по шахте вверх и вниз, потом возвращался, уже изменённый, гулкий и затянутый, смешивался опять. А тут вдруг появилось ощущение обширного пространства, прям реально большого. Уж не знаю, какой орган чувств у человека за такое понимание отвечает, но как есть. А вскоре ещё подуло ветерком по голым ногам. Шахта закончилась, теперь я висел, как блоха, на стене огромного подводного бака. Куда ни глянь, луч просто уходил в черноту и не возвращался. Снизу тихо плеснула вода, и я разглядел на ней что-то белое. Мой коптер.

— Так, — пробормотал я, — по крайней мере, не утонул.

— Ооуулл, — дребезжаще подтвердило эхо.

Воды на дне оказалось на удивление мало, сантиметров десять. Подождал, чтобы руки-ноги хоть немного перестали трястись, и подобрал аппарат. Корпус сухой, лампочка на брюхе мигает. Видать, когда он потерял управление (может, как раз из-за кучи железа под водой), то спустился и аккуратно встал на ножки. Повезло, что мелко, хули.

Заметно поуспокоившись, я стал изучать место, в котором мы с китайским другом оказались. Что сказать. Место оказалось странным. К стене возле лестницы была приклёпана жестяная табличка с красными трафаретными буквами, но от краски осталось так мало, что не прочтёшь. «БЛОК чего-то там ЕРН №5». Я осторожно побрёл вдоль стены налево, ведя по ней рукой и шаркая ногами, чтобы, не дай бог, не напороться на какое-нибудь стекло.

И правильно сделал, потому что двадцать шагов спустя нога ухнула вниз, в дыру меж прутьев скрытой водой решётки. Обошёл её по краю. Дальше в стене открылось несколько больших воронкообразных раструбов, в основном забитых ветками, грязью и прочим дерьмом. Среди мусора разглядел чью-то помятую оправу от очков.

Из любопытства я слегка отклонился к центру помещения, но далеко не ушёл: нащупал ступени, уходившие глубже под воду. То есть часть впечатляющей размерами цистерны оставалась затопленной, а акваланга я не прихватил. Пришлось вернуться к стене и переть дальше, рассматривая поднимающиеся из воды тут и там пучки толстенных труб неизвестного назначения, похожие на колонны, терявшиеся в темноте наверху. Время от времени в той части, где начиналась глубина, что-то негромко плескало и нутряно булькало.

Спустя несколько минут впереди показалась приподнятая над полом дорожка, огороженная гнутыми перилами. Пропетляв по залу, она привела меня к мощной двери, какие обычно ставят в бункерах, только распахнутой и вросшей в пол. А за дверью начинался обычный бетонный коридор, до середины стен выкрашенный синей краской, из стыков плит которого сочилась струйками вездесущая вода. Всё это наводило на мысли о затонувшей подлодке, на которой уцелел только один пассажир — я. Вдалеке, за поворотом коридора, горел электрический свет.

Я выключил фонарик и проморгался, чтобы понять, не показалось ли. Но нет, и правда свет. Вода на дне бетонной кишки едва заметно блестела навроде лунной дорожки. И ещё она шла мелкой рябью, как от работы большого движка в недрах сооружения. В самом деле, без рабочих насосов тут всё давным-давно должно было затопить.

— Оууллл? — сказал коридор.

Я шарахнулся назад и чуть не полетел через перила, здорово ободрав поясницу. Еле нашарил нужную кнопку на фонаре: ничего, пусто. Грёбаное эхо. Снова раздался звук, на этот раз из-за спины и более знакомый: слов было не разобрать, но я понял, что это орёт наверху забеспокоившийся Серёга. Сколько я уже тут торчу? По всему выходило, что прилично.

Вот и решил, что увидел более чем достаточно. Я, знаете ли, вообще на такой контент не подписывался. По стеночке вернувшись к лестнице, сунул коптер за резинку плавок и полез наверх. Быстро полез, надо сказать. По крайней мере, поначалу. И часто оглядывался, пока не выбрался на свежий воздух. Не стесняюсь доложить, что в какой-то момент мне стало в этом месте очень, очень неуютно.

Наверху отмахнулся от вопросов Серёги, передал ему спасённый аппарат, сам перевалился в лодку и блаженно растянулся на дне, насколько хватило места. Скомандовал:

— Всё, брат. Твоя очередь грести, с меня на сегодня спорта достаточно.

Поплыли. И чем дальше оставался провал на воде, тем лучше было моё настроение, и ровнее стучал в груди моторчик.

На берегу совсем отпустило. Там весело трещал костёр, на нём кипел видавший виды котелок с чаем. Всё так же игнорируя вопросы, я начислил и сразу хлопнул стопку водки, следом ещё одну. И только потом пересказал своё приключение ребятам. Я в жизни наделал много глупостей и ошибок, но вот за эту конкретную мне стыдно в особенности. Думаете, надо было заметить, как разгорались по мере рассказа глаза у известного приключенца Эльдара, и вовремя заткнуть свой болтливый рот? Даже спорить не стану. Но вышло как вышло, чего теперь.

— Охренеть, вот же находка! — от волнения Эльдар вскочил и, размахивая клешнями, заходил вокруг костра. — Будет, что нашим рассказать. А то: стареешь, мол, променял дух приключений на глушь и шашлындосы. Ха! Завтра надо прямо с утра на разведку. Фонари взять, батарейки, зеркалку, что там ещё…

— Ну уж нет, — тут же сказал Сергей. Он всё никак не мог отдышаться после гребли. — Я пас.

Это и понятно, малый он всегда был смышлёный.

— И вам не советую лезть, — добавил я.

Заметив, что вообще не услышан, я со скрипом поднялся и подошёл к Эльдару, положил руку на плечо, заглянул в глаза этому маньяку.

— Правда, дружище, хреновая идея. Провалитесь куда-нибудь, или током ёбнет, да мало ли что. Мы вас даже вытащить не сможем. Может, туда канализация со всей округи стекается. Чего ты, больших выгребных ям не видел? Давай лучше просто отдохнём, как планировали: солнце, лето, рыбалка, девушка вот у тебя красивая. Куда тебя несёт?

— Да ладно, ты ведь несерьёзно, — Эльдар вывернулся и продолжил вышагивать по поляне. — Это же очуметь как интересно, что там, в том коридоре! Почему там до сих пор свет есть, что это за конструкция вообще. Может, она с ГЭС связана?

— До ГЭС отсюда километров сорок, — рассудительно заметил Серый, — и я тоже согласен, что из интересного там можно только ноги переломать. Будет классическая заметка в местной газете. Из серии «очередной тупой турист полез куда не надо и утонул».

«Оулл», всплыло у меня в памяти, и аж передёрнуло всего. Я обратился к Светке как последнему средству:

— Свет, ты же умная женщина, ну скажи своему барану!

И тут же понял, что помощи не дождусь: дама сердца смотрела на барана влюблёнными глазами и отговаривать явно не собиралась. И то сказать, они два года назад вместе на Эльбрус ездили восхождение делать, а до этого ещё куда-то. Два сапога пара, короче, тут я просчитался.

— Так, ладно, — постановил я, — утро вечера мудренее. Давайте пожрём, а завтра, как встанем, ещё раз всё толком обсудим.

Но мы ничего уже не обсудили. Вечер затянулся, включив в себя песни под гитару, обильные возлияния и купание голышом при луне (не спрашивайте). Проснулся я не сказать, чтобы рано, часов около одиннадцати, но Серый всё ещё мощно храпел рядом. Не считая этого, в лагере было тихо.

Проглотив таблетку нурофена и сходив поссать, я принялся разбираться с коптером. Запустил, сделал круг над поляной. Всё с машинкой оказалось в порядке, и я подключил её шнуром к телефону, чтобы перенести вчерашнее видео и почистить карту памяти. Потом запустил на телефоне плеер и лениво долистал до конца, где аппарат, игнорируя команды, начал плавно спускаться в шахту.

На экране замелькали ступеньки лестницы, затем дрон со стуком приземлился, картинка застыла. Винты прекратили истерично жужжать, и я снова погрузился в атмосферу странного сооружения: падение редких капель, журчание воды, неопределённые гулкие звуки, похожие на вздохи металла, приходящие издалека — из тех туннелей, где, возможно, продолжали работать какие-то механизмы. Видно практически ничего не было: фонарик на птичке не предусмотрен, а свет из люка до дна почти не доставал. Запись, судя по таймкоду, длилась ещё минут десять, потом умный аппарат сам перешёл в спящий режим.

Я собирался было выключить видео, как вдруг из динамиков донёсся новый звук: резкий такой всплеск и последовавшее за ним эхо. С похожим звуком надолго задержавший дыхание пловец выныривает на поверхность. Пловец, который потом с медленными влажными шлепками направился в сторону дрона.

Я застыл, только бестолково теребил кнопку увеличения громкости, которая и без того была на максимуме. Шлепки (не шаги!) были двойные. Шлёп-шлёп. Пауза. Ш-шарк. Что бы там ни было, оно не шло: ползло, волочилось. Хлюпало.

Камера слегка вздрогнула, динамик затрещал: что-то прикоснулось к аппарату, робко, как бы на пробу. Внезапно квадрокоптер поднялся в воздух и стал крутиться, показывая попеременно то квадратик яркого света высоко вверху, то стену с нечитаемой табличкой, то залитый водой пол. Хлюпающее сопение раздавалось теперь возле самого микрофона. Так мог бы, наверное, хрипеть больной гайморитом на последней стадии, едва не захлёбывающийся слизью.

Наконец, аппарат аккуратно поставили на то же место, где он приземлился. Шлепки отдалились, плеснула невидимая вода. Я вспомнил как дышать только когда в глазах уже потемнело. И чуть не умер от сердечного приступа, когда позади что-то резко взвизгнуло. Это проснувшийся Серёга расстегнул молнию и выбрался из палатки.

— Доброе ут… Ты чего такой бледный, Паш?

А я понял, что же мне показалось странным в лагере, когда я только встал. Не тишина, это ладно бы. Вчера мы вытащили лодку подальше на траву, помню точно, был ещё трезвый. Больше её там не было. Я как-то автоматически повернулся и посмотрел в сторону люка, ведущего в подводный резервуар. В котором, как я раньше догадывался, а сейчас знал точно, что-то было. И возле которого теперь покачивалась на волнах пустая лодка.

— Твою-ю мать, — проследил за моим взглядом интеллигентный обычно Сергей, и ещё кое-что сверху добавил. — Без нас пошли. Похоже, давно. Что будем делать?

Я устало закрыл лицо руками, помассировал опухшие веки. Тяжело вздохнул, хотя, если по чесноку, хотелось орать разное неприятное про Эльдара, мать Эльдара и всю его родню. «Что делать», «что делать». Хули теперь сделаешь, надо было добывать их оттуда, диггеров сраных, да мотать домой как можно скорее. Причём не к тётке в Искитим домой, а вообще. Отдохнули, называется.

Вот как на духу: при мысли о необходимости снова лезть в холодную дыру руки-ноги натурально сводило судорогой, а на загривке шевелились волосы. Но оставлять ребят там одних было нельзя, мать меня не так воспитывала.

Вы, конечно, спросите, почему я выключил и спрятал в карман телефон вместо того, чтобы показать видео Серёге. Ну, допустим, показал бы. И что бы это дало, кроме истерики? А мне требовалась подстраховка.

Для начала мне пришлось сплавать за лодкой и подогнать её к берегу. Мышцы тут же разнылись после вчерашних приключений. Конечно, я поорал немного в шахту, но в ответ услышал только собственный искажённый голос.

Загрузились в лодку вместе с Серёгой, заодно я чуть лучше экипировался: запасные батарейки к фонарю, сандали, чтобы ногам попроще было, ещё по мелочи. Когда подгребали к люку, Сергей неуверенно, но весьма храбро предложил лезть вместе. Я оценил порыв, но посоветовал ему подежурить в лодке и гнать за помощью, если не вернёмся через час. Про то, что с его тушей он назад выбраться просто не сможет, и мне придётся поднимать уже троих, я упоминать не стал. Да он и сам всё понял, не дурак.

Спускаясь, я делал остановки и подолгу прислушивался, не раздастся ли какой звук (например, знаете, резкий такой всплеск). Однако было тихо. Внизу первым делом тщательно осмотрел пространство под люком, покричал Свете с Эльдаром, но пустой бак оставался безжизненным и ещё больше, чем вчера, напоминал пещеру с искусственными сталагнатами из труб. Воды стало больше, ноги погрузились по щиколотку.

Скорее всего, ребята ушли исследовать бетонные тоннели, как и собирались. Скоро я добрался до бункерной двери, за которой начинался коридор. Заодно обратил внимание, что дверная плита не просто просела и заклинила, а была наполовину сорвана с могучих петель. Такое мог сотворить, пожалуй, только взрыв или гидроудар.

Пять минут ушло на то, чтобы собраться в кучу и сделать дыхательное упражнение, которое мне как-то посоветовала бывшая. Вдо-ох, вы-ы-ыдох. Помогло. Так, немного.

— Ну что, Оулл сраный, принимай гостей, — сказал я вслух, и тут же решил, что больше ничего говорить не буду, очень уж противное там было эхо.

Загребая сандалиями воду, добрался до первого поворота и осторожно за него заглянул. Коридор продолжался ещё метров тридцать, там разветвлялся на два, а до развилки справа и слева фонарик нащупал несколько простых железных дверей в стенах. С окошками типа тюремных кормушек и номерами, выведенными краской по трафарету: Б-7, Б-6 и так далее. Отблески света стали отчётливее и вели в левый поворот развилки: где-то там горела тусклая лампочка.

Из интереса я подёргал двери, и только потом понял, что в проушинах для замка стоят здоровые приржавевшие болты, ещё и посаженные на сварку. Одна из кормушек была открыта, но, посветив внутрь, я не увидел ничего интересного: стены в покоцанной плитке, какие-то большие бутыли, пучки труб с манометрами и свисающей изоляцией. Что-то типа верстака в углу. Добравшись до развилки, нарисовал на влажной стене стрелку, указывающую на выход. Да, маркеры из Серёгиного бардачка я тоже прихватил. Подозревал, что найду тут лабиринт, и смотрите-ка, кто оказался прав.

За одной развилкой почти сразу последовала другая, затем третья. Некоторые заканчивались тупиком: закрытой дверью или переплетением труб с вентилями, а в одном месте путь и вовсе преградила обвалившаяся потолочная плита, из-за которой хлестали потоки воды. Вдоль потолка попадались аварийные светильники за толстым мутным стеклом, но горел вполнакала хорошо если каждый десятый, добавляя к нескончаемому журчанию воды свой болезненный жужжащий звук.

Я старательно вандалил стены жирными стрелками. Версия, что мои горе-приключенцы попросту заблудились, становилась всё больше похожей на правду. Мне бы шумнуть, позвать их, но что-то внутри останавливало. Не хотелось шуметь, и всё тут. Решил, что поищу пока так.

Почти в каждый коридор выходили двери: овальные с мощными затворами, обычные, иногда просто пустые проёмы. С номерами, с табличками и без них.

На одной из приоткрытых дверей значилось «Смотровая». Меня это зацепило, потому что такое название ожидаешь увидеть в какой-нибудь больнице, а не в канализации. А ещё там горел свет. Казённого вида дверь громко заныла ржавыми петлями открываясь. Внутри оказалось что-то типа лаборатории: склянки, шкафы со стеклянными дверцами, кушетка, кислородный баллон. На обычном письменном столе горела лампа, согнутая так низко, что почти ничего, кроме самого стола, не освещала.

Ещё там стояли соединённые трубками баки вроде автоклавов, только большие, в рост человека. Я видел похожие в передаче Кусто, в них отсиживались ныряльщики после глубокого погружения, чтобы не словить кессонную болезнь или как-то так. Ещё они напоминали капсулы, в которых надо плавать в солёной воде, чтобы ничего не ощущать — забыл, как это называется.

Пошуровав фонариком, увидел в углу большую кучу мокрых тряпок, а сверху на них валялись советский фотоаппарат «Зенит» (у самого такой был) и что-то очень похожее на пластинку для выравнивания зубов, какие носят дети. Я плотно закрыл дверь смотровой, прежде чем отправиться проверять следующий коридор.

В полу, стенах и потолке встречались иногда круглые отверстия диаметром с тарелку, обычно зарешеченные, но не всегда, так что под ноги я смотрел внимательно. За одну из таких решёток, куда с шумом лилась вода, покрывающая пол коридора, зацепилось что-то яркое, кислотно-розовое. Я издалека понял, что это такое, потому что нет-нет, да и засматривался на Светкину фигуру на пляже. Но на всякий случай подошёл убедиться.

Это был верх от её купальника, зацепившийся застёжкой за решётку. Я хотел бы представить себе внезапный порыв страсти, настигший здесь молодых, в результате чего предмет одежды унесло водой. Хотел бы, но не смог. Где-то с этого момента я начал всерьёз подозревать, что успехом моя спасательная миссия не закончится. Но вернуться, не осмотрев оставшуюся часть комплекса, не мог. Сверился с часами: до момента, когда Сергей поплывёт к берегу, сядет в машину и поедет в сторону ближайшей деревни, попутно набирая 112, оставалось тридцать минут.

Я уходил всё дальше, исписал два маркера из трёх, а коридоры только ветвились. Один из них стал круглым, превратился в сужающуюся до размеров кошки трубу, и мне пришлось долго возвращаться к предыдущей развилке. В другой раз я наткнулся на лифт и лестницу рядом, ведущую вниз, в заполненную водой шахту. Светильники горели в её глубине, намекая на другие затопленные этажи. Я насчитал минимум четыре пролёта.

На полу и стенах появились кораллоподобные наросты, об один из которых я чуть не рассёк ступню, спасла подошва. И я оказался не единственным вандалом здесь: трижды на стенах встречались корявые непонятные рисунки, сделанные какой-то бурой гадостью, даже знать не хочу, чем именно. То ли иероглифы, то ли схема туннелей, не разобрать. Плюс вот уже десять минут, как я отчётливо ощущал пятками вибрацию пола: невидимые насосы, если это были они, исправно делали свою работу. Это смущало. Никак не мог выбросить из головы мысль, а кому же их тут обслуживать.

Довольно скоро я бросил дёргать двери и заглядывать в проёмы, мимо которых проходил, ведь времени оставалось всё меньше. Но перед тем успел насмотреться на комнаты без пола и потолка, на выпотрошенные электрические шкафы и массивные агрегаты, ряды выложенных плиткой купален, словно в каком-нибудь санатории, палаты со ржавыми кроватными сетками и ремнями для фиксации на них. Уцелевшие таблички на дверях не добавляли ни капли смысла: «Барокамера №14», «Вторичный отстойник», «Утилизация жив. массы», «Кислородная станция».

Плач и бормотание раздались из тёмного коридора ровно в тот момент, когда я злобно швырнул в очередной сток ставший бесполезным последний маркер и собрался было поворачивать назад. Голос Светы, пусть тихий, я узнал сразу. Значит, и Эльдар где-то недалеко. Слава богу, нашлись. Сейчас выберемся. Я пошёл на звук.

От развилки уводило три коридора, сначала сунулся в левый, но голос стал как будто тише. Выругавшись, вернулся на перекрёсток. Бормотание гуляло эхом, сложно было определить источник.

— Светка! — крикнул я, наплевав на осторожность. — Свет, ты где?

Бормотание прекратилось, а потом из среднего прохода донеслось слабое «Паша?..», и я ломанулся туда.

— Света, не молчи, продолжай говорить! — я перескакивал через кучи какой-то слизи на полу, луч налобника метался по сторонам, пытаясь определить, откуда шёл звук. — Я иду! Где ты? Где Эльдар?

— Я. Я? Нет. Не знаю, я… Мы потерялись, он пошёл искать выход, а я очень замёрзла, прямо как тогда в горах, снег такой сильный, не выйдешь из палатки, все следы замело, все наши следы замело, наши следы, их нет, нас нет, нас теперь нет…

Голос становился всё тише, превращаясь в то самое бормотание, что я уже слышал. Она бредила. Возможно, от переохлаждения. Но я уже обнаружил горизонтальный ряд воронкообразных отверстий в правой стене, достаточных, чтобы просунуть туда руку, но не более. Из них бежала вода, как и отовсюду здесь. Вентиляция, возможно? Луч потускневшего фонарика терялся в глубине узких нор, голос Светланы доносился оттуда. Никаких дверей в этой стене коридора не было.

— Свет, ты там? Главное — не спи, слышишь?

— Не спи, — раздалось из бетонной дыры. — Не спи, не спи, но ведь если очень хочется, хочется спать, мне снился красивый сон. Зачем ты пришёл? Ты кто?

Я и сам давно продрог, но тут меня натурально пробрало до костей, уж настолько слабым и мёртвым был её голос, все интонации будто стёрлись из него.

— Я Паша, помнишь? Пашка, мы вместе приехали шашлыки жарить. Я тебе помогу, подожди немного! Скажи, Эльдар давно ушёл?

Дыра не ответила. Я прислонился лбом к холодной стене, чтобы отдышаться. Бесполезно, надо скорее искать проход к ней. Возможно, третий коридор…

— Эльдар давно ушёл, — вдруг раздалось у меня над ухом, гораздо отчётливее, чем раньше. Света будто очнулась, ненадолго пришла в себя. — Нас унесло водой. И ты уходи, забудь. Иначе ластволишься сам. Как все сдесь.

— Потерпи, Свет, потерпи немного! Я скоро, обещаю.

Развернувшись, я побежал назад к развилке. Нырнул в третий коридор, распахнул первую дверь слева: ряды раковин, душевая. Метнулся дальше, вторая дверь. С-сука, не поддаётся! Протиснул пальцы под стальной лист, потянул всем телом, сунулся в образовавшуюся щель: помещение до самого потолка оказалось забито грязью, из которой торчали торцы каких-то пронумерованных контейнеров. Не то. Дальше по коридору, но фонарик разрядился окончательно, почти не давал света, и я едва не провалился в люк. Перепрыгнул, с трудом удержался на скользком полу, который вдруг стал покатым, схватился за край открытого дверного проёма и буквально затащил себя в него. Без сил опустился на пол.

— Дулак, — прошептали из темноты в метре от меня.

Фонарик окончательно погас. Я сорвал его со лба, на ощупь откинул крышку и достал из кармана запасные батарейки.

— Всё-всё-всё, — бормотал я, загоняя их на место, — я тут, Светк, я пришёл, всё хорошо, сейчас домой пойдём, да? Там тепло, солнышко, согреешься сразу. Водочки тебе нальём, грамм двести. И мне тоже…

Фонарик никак не хотел включаться. Чертыхнувшись, я достал батарейки, чтобы поменять полярность. Светка нащупала мою штанину и потянула.

— Да, да, один момент буквально. А с Эльдаром всё хорошо будет, не волнуйся, он же спортсмен. Мы сейчас спасателей вызовем… Ты чего делаешь?

Мою щиколотку сжали мягкие холодные пальцы и слабо потянули куда-то. Я защёлкнул крышку, натянул фонарь на лоб и включил его. Со свежими батарейками, после полной темноты, всё вокруг осветилось ярко, проявилось в мучительных деталях, как в операционной. Я сразу же заорал, а когда воздух в лёгких закончился, глубоко вдохнул и заорал ещё. Светка была приклеена к стене рядом со мной, и я видел стену позади неё. Я видел, как сокращаются её внутренние органы, как переваривает что-то кишечник, как бьётся тёмный комок сердца в стекловидной грудной клетке.

Её распластанное по бетону тело стало почти прозрачным, желеобразным. Больше всего она напоминала ту декоративную аквариумную рыбку, у которой видны все внутренности, или модель для изучения анатомии человека. Прозрачными стали даже кости черепа, и сквозь её заплаканное лицо я видел, как маленькие светящиеся создания, напоминающие креветок, плавают в голове девушки, словно в круглом аквариуме, отделяя длинными лапками и поедая кусочки того, что ещё осталось от пульсирующего мозга.

Я рванулся в сторону, и державшая меня за ногу рука Светы легко отделилась от тела, начала извиваться на полу, как какая-то глубоководная тварь, скручиваясь в узлы, игнорируя ставшие гибкими кости. Тогда я вскочил и побежал. Мне просто повезло выбрать нужное направление и не сломать шею, куда-нибудь упав, потому что первые несколько поворотов я миновал, не замечая ничего вокруг. Перед глазами стояло только одно: этот живой аквариум с креветками. В какой-то момент я очутился в большом бетонном зале, которого прежде не видел. Повсюду на его стенах и потолке блестели в луче света бесформенные шматки полупрозрачной слизи, внутри которых что-то ворочалось и жило.

Я нырнул в ближайший проход и побежал снова, всё так же не разбирая дороги. Затем меня вырвало и стало попроще. Я отдышался, доковылял до ближайшей развилки, и с огромным облегчением увидел на стене свою стрелку. Отправился туда, куда она указала. Направо, направо, налево, прямо… Из бокового прохода раздался долгий металлический стон.

Я помнил этот звук, так как совсем недавно его слышал: там, в темноте, открылась дверь «Смотровой». Помнил я и влажные шлепки, направившиеся ко мне. Точно такие же были на видео с дрона в моём телефоне. В том, который я выронил где-то во время бегства, потому что в кармане его больше не было. Но сейчас было не до него.

Убегать я пока не мог: страшно кололо в боку, срывающееся дыхание напоминало звериный хрип. Привалившись к стене, я вынул из ножен финку своего деда, ту самую, которую всегда беру с собой. Прихватил и на этот раз, когда готовился к спуску. Я взял нож двумя руками, выставил дрожащее лезвие перед собой и стал ждать, когда источник шлёпающих звуков выйдет на свет. Не думаю, что когда-нибудь ещё в своей жизни, сколько бы бог мне её ни отпустил, я смогу испытать ужас подобный тому, что ощущал в тот момент.

Наконец, оно появилось, двигаясь гораздо проворнее, чем можно было ожидать от существа, схожего с медузой. Однако в облике урода всё ещё угадывался человек, и пусть черты лица разнесло в стороны по его раздувшейся верхней части, карий глаз и уехавший на сторону нос с горбинкой были хорошо мне знакомы. Поэтому меня снова чуть не стошнило, когда я увидел, что ворочается и зреет в его полупрозрачных кишках. Чем бы ни был процесс, овладевший моими друзьями, Эльдар прошёл по нему гораздо дальше Светы.

Когда Эльдар приблизился, я вонзил в него нож, целясь в сердце, или то место, где оно раньше было. Лезвие вошло по рукоятку, не встретив почти никакого сопротивления. А потом вошла и рукоятка, и моя рука тоже провалилась в податливую плоть. Тут же сотни мелких зубов созданий, населивших Эльдара, впились мне в кожу, а сам он придавил меня к стене. Хлынувшая из туши слизь забила нос и рот, не давая вздохнуть.

Поняв, что сейчас просто утону и стану пищей для косяка жутких монстров, я как бешеный рванулся вперёд, прямо сквозь Эльдара, и через секунду обнаружил, что свободен. Не оглядываясь, побежал к выходу, молясь, чтобы не пропустить ни одной спасительной стрелки. Шлепки, хрипы и глухое мычание позади меня, какое издают иногда немые, не отставали. Напротив, становились ближе, раздавались прямо за спиной, и, чёрт, я действительно думаю, что оно пыталось мне что-то сказать.

Я победно закричал, когда увидел впереди настоящий солнечный свет и вывалился в уже знакомую цистерну, но тут что-то гибкое и влажное обвилось вокруг шеи, холодным слюнявым поцелуем ткнулось в ухо. Я отбросил прочь белёсый жгут с подобием присосок на конце, рванул на свет, к лестнице, не останавливаясь, не думая, и вспомнил в самый последний момент. Собрал остатки сил, оттолкнулся и наудачу прыгнул вперёд, перелетая через скрытую под водой дыру, в которую чуть не провалился в свой первый спуск.

У меня получилось. Я закачался, пытаясь сохранить равновесие, на противоположном краю дыры, а Эльдар… Хотя, наверное, стоит прекратить так его называть, верно? Что ж, он, оно, это непрочное создание оказалось прямо на решётке, закрывавшей дыру. И буквально стекло в неё, как студень в сток раковины: медленно, будто нехотя, распадаясь на желеобразные комки. Оставив трепыхаться на решётке тварь, что росла в животе моего покойного друга, слишком крупную, чтобы тоже провалиться вниз. Нечто сегментированное, со множеством лапок, отдалённо напоминающее мечехвоста, но без хитина. Отвратительное голое членистоногое. Я поднял ногу и с наслаждением раздавил эту мразь.

Сверху раздался обеспокоенный крик: Серёга звал меня и спрашивал, вызывать ли ему ментов.

***

Знаю, вы не поверили ни единому слову моего рассказа. Как и менты, приехавшие на бобике спустя час. Как следователь, допрашивавший меня, и фельдшер, проводивший медицинское освидетельствование на предмет внезапно начавшейся белки, и ещё какой-то самодовольный чёрт, приезжавший из области «на разговор».

Я не знаю, правда ли то, во что превратился Эльдар, пыталось позвать меня по имени в тех туннелях. Не знаю, действительно ли, уплывая с Серёгой от люка, мы заметили в воде преследующие лодку полупрозрачные сгустки, или то были блики солнца (а скотина Серый наотрез отказывается это обсуждать). Но там, внизу, я видел то, что видел.

И хотя официальная версия гласит, что двое туристов отправились на свой страх и риск исследовать заброшенное водоочистное сооружение, да так и пропали в нём без вести (читай: утонули), моя правая рука, побывавшая внутри «студня», стала рябой от множества мелких точек, плохо слушается и до сих пор ноет перед дождём.

А вот чего ради я тут битый час распинаюсь? Этих штук под водой было много, знаете ли. И, сдаётся мне, я всё же глотнул тогда немного проклятой слизи. Прошло два месяца, и я начал пить больше воды. Выкинул угольный фильтр, потому что только вода из-под крана утоляет жажду. Я не дурак. Когда принимаешь четвёртую за неделю ванну, когда перед глазами то и дело роятся, извиваясь, «мушки», а при выходе на яркое солнце под кожей начинается нестерпимый зуд, поневоле задумаешься.

Я потратил все накопленные дни и взял на работе длинный отпуск. Выхожу из дома только в пасмурную погоду, надев плащ, и похож, должно быть, на маньяка. Пью антибиотики и антигельминтные таблетки. Через месяц, надеюсь, я вернусь к нормальной жизни. А может быть, просочусь в сливное отверстие и отправлюсь в путешествие по трубам к своему новому дому. Признаюсь, мне очень страшно. Ну а вы… Не пейте воду из-под крана. И бога ради, осторожнее с купанием в водоёмах.

Той
Ян Ван Прат

Гек был до ушей рад, что попал в ученики к Тою, самому знаменитому караульному на их корабле. Не потому что какой-то там великий боец или надёжный охранник, просто в его дежурства почти никогда ничего не случалось, а дежурства его были чаще, чем у остальных. Ну, или, может быть, всё дело было в том, что он заставлял всех без исключения соблюдать правила: гасить в каютах свет до полуночи, закрывать двери на замок, не выходить наружу до рассвета, соблюдать тишину, даже если не спишь. Но факт остаётся фактом: любую ночь, когда Той был на вахте, можно было априори считать спокойной ночью. Мирной, тихой, нарушаемой лишь мерным покачиванием старого корабля, на котором все они жили с тех пор, как наступил Всемирный Потоп, и мир навсегда стал океаном.

Рассказывать о самом потопе либо о том, что было до него, старожилы не любили, предпочитая отшучиваться сказками и легендами, которые хранились в их памяти. Ну, или о чём посовременнее посплетничать, что куда веселее. О том же Тое, например. О его знаменитом сражении.

Как говорится: «и на старуху бывает проруха». Старожилы рассказывали, что однажды, давным-давно, много лун назад Той всё-таки сцепился с каким-то морским демоном. В самый глухой час. Один. Он поднял тревогу и удерживал периметр до тех пор, пока Великий Защитник не проснулся и не успел зарядить огненное оружие. Из схватки Той вышел сильно потрёпанным, но живым. Раны зализывал недолго, спустя пол-луны уже вернулся на вахту. С тех пор с подачи Тоя и установили для всех те правила ночного сна. Не гулять, не шуметь, не светить, не открывать.

Старшаки и завистники про Тоя рассказывали всякое. Что он продал душу морскому дьяволу. Что он — тайный протеже Великого Защитника. Что он одной крови с глубоководной нечистью. Но большинство сходилось во мнение: он просто стар и опытен, потому выполняет свою работу по инструкции на сто с плюсом. Да и реальность — вещь упрямая: во время его вахт, можно было спать спокойно. В отличие от остальных караульных, он самолично обходил весь корабль, толкал двери, принюхивался, слушал.

А вот молодой выводок Тоя любил. Добродушный ворчун, тот любил посидеть в кругу детишек, смотрящих на него восторженными глазами, чуть ли не виляющих хвостиками, и рассказывать им всякие небылицы из морского фольклора. Про Золотую рыбку, про Садко и Одиссея, про путешествия Синдбада-морехода. Его истории всегда заканчивались хорошо: помощь приходила вовремя, волшебство получалось, злодеи отступали, а тьма переставала сгущаться. Вот только про ту ночь не любил рассказывать, отшучивался. Про самую страшную ночь. Не ругался — увиливал. Той, вообще, не умел ругаться и держать зла, предпочитая всё решать словами. Зато обо всём остальном молодняк расспрашивал без ограничений.

Как и все ровесники, Гек смотрел на караульного, как на бога. Когда впервые оказываешься рядом со знаменитостью один на один, кажется, что мечта всей жизни сбылась, и можно умирать. Видимо, в свою первую ночь на вахте он настолько восторженно скакал вокруг, что Той даже разоткровенничался в ответ, улыбчиво успокаивая будущего преемника.

— Рубка на корабле — самое мистическое место. Будешь проводить здесь все ночи, а пока смотри, стажёр, учись и запоминай, если что непонятно, спрашивай.

— Дедушка Той, дедушка Той, а почему ты сам вызываешься на ночные дежурства?

Той склонил голову на бок, — ночные приборы отразились в его глазах зелёными всполохами, — и начал неторопливо рассказывать.

— Ночами ты вахту один несёшь. Представил? Ночь вокруг. Море тёмное. Все спят. Из звуков — только храп по всем палубам. Шучу-шучу, никто у нас не храпит. Из света — лишь приборы в рубке горят. И ты один на один с ночным морем, вокруг никого на тысячи миль, под тобой сотни метров глубины, и ты как будто наедине со всеми этими расстояниями. Огромная неизведанность и ты — один-одинёшенек. И больше никого из разумных существ. Завораживает.

— А не страшно?

— Страшно. Но и упоительно.

— Дедушка Той, а… а расскажи про то самое страшное происшествие, которое с тобой случилось, а?

— Самое страшное? А ты готов сам-то? На первом дежурстве такое спрашивать? Не испугаешься? Скулить потом не будешь, что кошмары по ночам снятся? — Тоя любили не только за мудрость, но и за поразительное миролюбие. Считалось, чтобы попасть в караульные, нужно обладать бойцовским характером, а Той всё решал разговорами, убеждал, приводил доводы. Никогда ни с кем не дрался и не угрожал. Хотя поводов была масса.

— Нет! Нет. Конечно, нет. Я не такой, — тут же зачастил Гек.

— Ну, тогда слушай. Это была обычная вахта. Как уже говорил, в рубке был только я. Один на один с ночным морем. Смотрел на приборы, вглядывался в волны за иллюминатором, и вдруг прямо по курсу из-под воды показалось свечение. Сначала бледное. Как будто отражение судовых огней. А потом всё ярче и ярче. Всё ближе и ближе. По волнам как-будто свет идёт.

— Это морская каракатица? Мне дядя рассказывал, она выделяет много фосфора, — попытался предположить Гек.

— Или?

— Это точно не мог быть Спрут-потрошитель, — уверенно выдал Гек, хотя именно это светящееся чудовище было самым очевидным вариантом. — ты бы тогда не отбился.

— Я тоже сначала так подумал, перебрал всех морских демонов, — глубокий и спокойный голос Тоя гипнотизировал. — Потому что предполагать самое плохое, что Спрут-потрошитель нацелился на наш корабль, было страшно. Ты знаешь, как нападает гигантский Спрут?

— Сначала заполняет чернилами всю воду по ходу движения корабля, чтобы чёрная, как зеркало, она отражала весь свет судовых огней вверх, — Гек много читал и внимательно слушал рассказы старших, потому был неплохо осведомлён.

— Так говорят, — согласился Той. — Но мало кто знает, зачем он на самом деле выпускает чернила?

— Напугать нас? Замутить море? Просто так?

— Чтобы опустошить зоб. Он готовится переваривать свежую еду, высасывать кровь и хрустеть костями, и ему нужен просторный отсек для хранения свежатины. Поэтому, если перегнуться через борт и присмотреться, то всё, что натекло вокруг корабля, не очень похоже на чернила. Зато очень похоже на густую кровь, по которой мы плывём и трёмся ватерлинией, — Той рассказывал так, как будто сам присутствовал, видел собственными глазами и сейчас не придумывал, а вспоминал. — Но в то же время, Спрут делает это тихо-тихо, чтобы никого не потревожить раньше времени, не всполошить караульного, не разбудить Великого Защитника.

— Но кровь же должна пахнуть! Неужели никто ничего не чувствует?

— Она пахнет. Но это не простая кровь, вместе с ферментом из желудка она становится снотворным. Вязким и терпким. Кто глубоко вдохнёт, больше не проснётся. Потому что его усыпляют ведь не для того, чтобы видеть сладкие сны.

— А потом? — сглотнул Гек.

— А потом Спрут-потрошитель внимательно вслушивается, определяет направление движения, щупальца ползут вдоль бортов с тихим шорохом, как океанская волна бьётся о борт. На слух — никакой разницы. Только ночные гуляки один за другим оказываются опутаны, схвачены. Ты знаешь, насколько сильны конечности Спрута-потрошителя?

— Н-нет, — пролепетал стажёр, жалея, что, вообще, начал этот разговор. Поджилки тряслись, сердце дёргано билось, в горле пересохло и страшно захотелось в туалет. Он сжал колени изо всех сил, стараясь не осрамиться на первом же дежурстве.

— Он может обхватить тебя и моментально сжать в лепешку, выдув весь воздух из лёгких и сложив из рёбер плоскость. Даже пикнуть не успеешь. Поэтому я всегда ношу с собой резиновую игрушку с пищалкой. Даже если меня раздавят, я подам сигнал, — неожиданно закончил Той.

— А может лучше про свечение? — попытался поскорее перевести тему Гек. — Если это не каракатица и не Спрут, то — что?

— Я тогда тоже, что только не передумал, — кивнул Той. — И про вулкан, и про подводную лодку.

— Вулкан под водой? А что такое подводная лодка?

— Раньше, ещё до Всемирного Потопа, были такие агрегаты. Могли месяцами плавать под водой, жить там, не поднимаясь на поверхность. Ходили легенды, что некоторые из них уцелели и до сих пор бороздят подводное царство, так что шанс на них натолкнуться ненулевой. А вулкан — вулканическая активность и на дне случается. Ты разве книжек не читал про магму там, земную кору, ядро?

— И что ты сделал?

— Ну, по инструкции, руль на борт и начал отворачивать в сторону. Вилял туда-сюда, а потом взошла луна.

— Луна?

— Ага, луна. Это оказалась луна, встающая из-за горизонта. Когда ты в открытом море, то она сначала видна вот так, из-под воды. Как огромный прожектор, притаившийся на глубине. Из-за преломления света ощущение, что она вот тут, совсем рядом, перед носом. Я не знал, зря только испугался.

— А почему это самая страшная история? — Гек чувствовал себя немного разочарованным. Он уже предвкушал услышать, про битву со Спрутом-потрошителем или хотя бы про обмен оскорблениями с морским демоном, но история оказалась так скучна и банальна.

— Потому что опытный мореход так себя не ведёт. Я тогда очень надеялся, что следующая вахта мои метания по трекеру смотреть не станет, — усмехнулся Той и тут же посерьёзнел.

Впереди, прямо по курсу корабля, под водой что-то светилось. Из чёрного-пречёрного моря начал подниматься свет. Странный, не похожий ни на тёплый, солнечный, ни на свет корабельных ламп. Какой-то мертвенный и угрожающий. Словно это было не отражение, ни рассеяние, а горящий шар, плотный и быстрый.

— Что это? Луна? Это то, про что ты рассказывал, дедушка Той? — неуверенно пригляделся к приборам стажёр. Никаких странностей, ничего необычного, только чёрное море, пустота, тишина и их двое. Он вдруг резко осознал, о чём до этого говорил караульный, о каком иррациональном страхе, и понял, что не задал ещё один вопрос. Самый важный. — А как отличить, луна это светится или Спрут-потрошитель?

— Надо сходить и посмотреть, — просто ответил Той и осадил рыпнувшегося было стажёра. — Жди здесь, у тебя первая смена. Обвыкайся.

— Но выходить же нельзя. Ты же сам учил.

— Мне — можно. А ты тут сиди, запрись покрепче.

Той вышел, спустился на палубу, налег на борт: чёрное пятно плескалось вокруг корабля, расходясь от носа, пачкая борта и вновь стекая по ним абстрактными потёками. Потянул носом и тут же фыркнул. Он знал этот запах, второй раз в жизни он слышал, как пахнет ферментированная кровь. В прошлый раз он долго думал, в этот раз — моментально сообразил.

Спрут-потрошитель разумен, терпелив и злопамятен, но любит, чтобы всё было идеально, красиво и чётко. Зачем это столь смертоносному существу, никто не знал, но Тоя занимал совсем другой вопрос. Чудовище будет нападать с носа, постепенно оплетая корабль и вытаскивая из кают сонных и расслабленных обитателей, высасывая кровь вместе с сердцами, а затем складывая в свой безразмерный зоб для последующей ферментации. Судя по количеству выплюнутой крови, сегодня Спрут был особенно голоден.

— Я знаю, что ты здесь. Зачем пришёл? — прошипел Той во тьму. Не то чтобы лучшая защита — нападение, но это было лучше, чем ждать неизвестности из тьмы.

— Я хочу ес-сть, а на этом корабле так много вкус-сных горячих с-сердец, — за много лет он почти забыл голос прошлого Спрута, этот звучал совсем не так алчно, а значит, можно было попробовать договориться.

— Увы, ничем не могу помочь. Моя команда — не еда, — миролюбиво начал Той.

— Ну, я уже приш-шёл, придётся чем-то угос-стить пос-сетителя. Я так долго плыл сюда… — голос задумчиво замялся, раздалось лёгкое шипение. — Вон тот щ-щенок подойдёт. С-сам виноват. С-слишком с-сильно пахнет.

Той запоздало ощутил, что его неугомонный стажёр вопреки прямому приказу выбрался следом за ним и теперь уже, вряд ли, в будущем станет преемником. Одно хорошо, Гек прятался за бочкам и даже подглядывать не решался, только уши навострил.

— Он — мой друг. Я отвечаю за него и защищаю, — весомо уронил Той.

— Ты хоть з-знаеш-шь, с-с кем ты раз-зговариваеш-шь, маленький пёс-с-с?

— Мне не важно, кто ты. Никто имеет права есть моих друзей.

— Шс-шс-шс, ой, напугал, — Спрут-Потрошитель разошёлся не на шутку, даже стал говорить чуть громче. — И как ты меня ос-становиш-шь? У тебя нес-счас-стные четыре конечнос-сти, короткие, неловкие, а у меня — ш-шестнадцать длинных ног с-с ш-шипами. У тебя тонкие, маленькие клыки, а у меня их полный рот в два ряда. Я прос-сто убью тебя. И съем, — добавил демон после краткой паузы.

— Ты можешь попробовать убить меня. Но я, как минимум, оторву тебе пару щупалец и пущу кровь. Если тебе их не жалко, может сразу съешь их? Заодно голод утолишь.

— Что ты с-себе позволяеш-шь! Я быс-стрее тебя.

— Возможно.

— Я с-схвачу тебя в петлю, с-сожму, твои рёбра превратятся в фарш-ш.

— Но перед этим я подам сигнал тревоги. Это быстрее, чем твой бросок.

— Я всё равно ус-спею с-схватить твоего щ-щенка или с-съесть. Каким бы с-самоуверенным ты ни был.

— Великий защитник появится раньше. Ты же знаешь, на сколько метров в глубину его оружие умеет испепелять? Предыдущий демон уже проверил это. Жаль, не смог вернуться, чтобы рассказать вам об этом.

— Предыдущий демон? — от удивления собеседник даже перестал шипеть. — Хочешь сказать, что ты… — пауза тянулась, Той мог бы отсчитывать мгновения ударами своего сердца, так громко оно билось. Тьма за бортом молчала, даже море затихло. — Так вот, почему он не вернулся, — шипящий вздох тяжёлой звуковой волной пронёсся над палубой, послышался плеск волн, видимо Спрут выпустил часть снастей и нырнул обратно в море.

— Он был глупец. Я уверен, ты — умнее. Ты обязательно найдёшь в этом огромном океане более сговорчивую добычу.

Из-за борта ничего не ответили, лишь слабо плеснуло, как веслом. Густой запах начал потихоньку рассеиваться, чёрное пятно растворилось в воде, оставив лишь странные потёки возле ватерлинии. Той постоял ещё немного, до рези в глазах всматриваясь в чёрный океан, дождался пока ноги перестанут трястись, а затем вернулся в рубку.

Гек стоял возле штурвала как ни в чём не бывало и напевал под нос детскую мелодию.

— Ты был прав, это Луна, — выдал стажёр и понимающе улыбнулся, кивая вперёд.

Той промолчал. Прямо по курсу из бескрайнего, словно живого океана, как блестящая ёлочная игрушка всплывала луна. Так они и стояли вдвоём, наедине с бескрайним океаном, смотрели на светящийся в небе шар и молчали, думая каждый о своём.

С другой стороны судна, в фарватере светящийся шар плеснул волной и вильнул, ложась другим курсом.

Блуп
Глеб Габбазов

Шерман медленно, но верно умирал. Умирал морально. Казалось, ещё чуть-чуть, и он окончательно сойдёт с ума на этой станции. Говорили, что оно гораздо больше станции. Подплывёт, заглотит, и всё. Поэтому и свалили, чёртовы предатели. Ещё и последний батискаф подняли наверх. Но Шерман один не остался! С ним был его дружбан — Кип, тупенький, но верный мопс. Эти сволочи предпочли оставить собаку вместе с учёным, когда сваливали со станции. Теперь об этих двух несчастных никто не узнает. Скорее всего, сверху их уже похоронили.

Пока кислород есть, Шерман продолжит исследование. Он докажет, что этого не существует, что всё это пустые выдумки. Он докажет, что звуки эти издают тектонические плиты со дна океана.

Кип мирно сопел в своей лежанке, а Шерман сидел над картами, в очередной раз пытаясь установить точное место возникновения того звука. Когда он докажет, что это были тектонические плиты, то учёные смогут предугадывать подводные землетрясения и, соответственно, цунами! Шерман уже этого не застанет… Главное, чтобы уцелели записи. Определить бы только место…

На столе стояли, а местами лежали семь одноразовых бумажных стаканчиков, в которых когда-то было кофе. Автомат на днях сдох, поэтому Шерман остался без любимого напитка. Кофеин всегда его спасал. Сейчас, когда ум нужно было напрячь по максимуму, заветный алкалоид пришёлся бы очень кстати. Благо, ломки не было. Голова раскалывалась, перед глазами плыли круги. Три бессонных ночи давали о себе знать. Учёного буквально рубило. Он не боялся уснуть и не проснуться, ведь запасов кислорода должно было хватить ещё на двое суток. Размышляя над этим, Шерман уснул прямо за столом, в груде стаканов, карт, чертёжных инструментов и других менее важных вещей.

***

Звук. Шермана разбудил звук. Такой низкий-низкий… И громкий. Настолько громкий, что металлические стены станции задребезжали, а Кип скулил под ногами. Учёный уже давно не смотрел на время. Ему было всё равно. Голова была чугунная, в глазах полопались сосуды. Шерман поднялся, его слегка занесло. Такой звук он слышал лишь один раз в жизни, на той самой записи. Только в этот раз звук стал намного громче. Неужели эти самые плиты находятся прямо под их станцией? Сенсация! Но чёрт возьми, проверить никак не получится, батискафов нет…

Мопс продолжал скулить, и окончательно забился под стол. Животные первыми предчувствуют опасность… Неужели землетрясение?

Спустя мгновение раздался сильный толчок. Стены станции заскрипели, стол перевернулся, а Шерман упал и ударился головой об дверной проём. Точно. Землетрясение… Учёный замер в ожидании второго толчка. Прошла минута, вторая, третья. Толчка не последовало. Тогда Шерман поднялся, и покинул кабинет.

Кип путался под ногами, а Шерман направлялся в главный отсек. Отсек, в котором через огромное панорамное окно открывался великолепный вид на бескрайние глубины океана. Оно было настолько огромным, что могло вместить в себе двух синих китов.

Отсек не закрывали с момента побега персонала станции, так что Шерман без труда смог в него попасть. Рабочие компьютеры, как и ожидалось, были вырублены. Все до единого. Но Шерман пришёл сюда не за этим. Ему нужны были записи Трэвиса. Записи, описывающие то существо. Учёный не понимал, что ёкнуло в его башке, но ему захотелось срочно избавиться от них.

Он добрался до рабочего стола, за которым ещё неделю назад работал Трэвис, и начал перебирать все возможные бумаги, разбросанные в хаотичном порядке. Осознание того, что Трэвис забрал записи с собой пришло слишком поздно. Шерман вновь услышал этот звук. Сейчас он больше напоминал низкий гортанный рёв. Стекло на панорамном окне треснуло, а Кип вновь заскулил и спрятался под стол. Тускло светящие лампы заморгали, и всё окно заслонила огромная биомасса. Чёрная и огромная, не поддающаяся определению.

Сначала Шерман подумал, что это один из батискафов, или обломок станции. Когда это что-то чёрное резко сместилось на право, до Шермана дошло, что это никакой не обломок. Это глаз.

Тектонические плиты, судя по всему, ожили. И пришли за Шерманом. Его фантазии хватило только на это, ибо в Блупа из записей Трэвиса он всё равно не поверит.

Он думал, что умрёт от нехватки кислорода через два дня, но смерть пришла раньше — когда пасть тектонических плит разверзлась, чтобы поглотить станцию.

Улов
Кэти Астэр

Вдалеке, в одном из деревенских дворов, коротко тявкнула собака. Лёнька вздрогнул и опасливо огляделся по сторонам — ничего, кроме высокой травы, которая так вымахала этим летом, что скрывала от посторонних глаз поросший рогозом берег реки. Над мутноватой водой, испещрённой светло-зелёными крапинками ряски, плыли белёсые клочья тумана. Лёнька отмахнулся от назойливого комара, почесал искусанную шею и поудобнее перехватил удочку.

— Валёк, может, домой? Нет тут никакой рыбы, набрехал тебе Костыль, — обратился он к приятелю, чей невысокий силуэт проступал поодаль сквозь предрассветный сумрак.

— Ничего не набрехал, — шёпотом отозвался Валёк, — ему Митяй сказал, что своими глазами здесь щуку видал.

В кустах что-то зашуршало, Лёнька дёрнулся от неожиданного звука и едва не выронил удочку.

— Да ты просто трусишь! — хохотнул Валёк. — Эх, знал бы, что ты такое трусло, лучше б Гриню позвал!

— Ну и зови в другой раз своего Гриню, — насупился Лёнька. — А я совсем не боюсь! Чего тут бояться? Знамо дело, птицы или ежи шуршат. И вообще, хватит трепаться, всю рыбу распугаешь.

Лёнька отвернулся и уставился на спокойную речную гладь — ни всплеска, ни пузырька, только красный поплавок, застывший на одном месте как приклеенный. Валёк, хоть и был Лёнькиным лучшим другом, частенько его подначивал, потому что был на целый год старше, а, значит, и смелее, и умнее. Лёнька стремился ни в чём не уступать товарищу, потому и согласился тайком выбраться ночью из дома и пойти рыбачить к дальней заводи, где, по слухам, был самый лучший клёв. Отказаться значило расписаться в своей слабости. Как и признаться, что теперь, стоя на илистой отмели, он никак не мог отделаться от ощущения, будто за ними кто-то наблюдает.

На другом берегу высился безмолвный лес. Днём, освещённый солнцем, пахнущий грибами и звенящий бодрыми птичьими трелями, он казался приветливым, а сейчас мрачной громадой нависал над речкой, угрюмо глядясь в её тихие воды. Лёньке невольно вспомнилось, как взрослые мальчишки рассказывали у костра о найденном в ельнике скелете без головы. Мол, с тех пор уже с десяток лет минуло, а покойник всё бродит по ночам в чаще и ищет свой потерянный череп. И несдобровать тому, кто ему на пути попадётся — мигом башку оторвёт!

Лёнька отвёл взгляд от леса и сосредоточился на поплавке, силясь обуздать воображение, так не вовремя нарисовавшее жуткий образ безголового мертвеца. Ерунда это всё, пугалки для мелюзги! Не бывает такого, чтобы покойники как живые по земле расхаживали да на людей нападали.

— Валь, — позвал друга Лёнька, — скоро скотину погонят. Бабушка заметит, что меня дома нет, всыпет по первое число. Пошли, всё равно не…

— Клюёт, гляди-ка, клюёт! — вдруг заверещал Валёк, из кустов выпорхнула мелкая птаха, напуганная его криком, и крылом едва не задела Лёнькины волосы. — Здоровая, похоже! Ну, чего стоишь, помогай — сейчас леску порвёт!

Опешивший Лёнька наконец сообразил, чего от него хотят, и, отбросив свою удочку, ринулся на выручку.

— Вот зараза! — сцепив зубы, ругался Валёк. — Ни в какую! Давай, тяни сильнее, уйдёт!

Рыба, судя по всему, попалась крупная. Лёнька пристроился рядом с товарищем и схватился за удочку, но даже вдвоём им никак не удавалось вытащить улов из воды.

— Может, ты за корягу зацепился? — отдуваясь, предположил Лёнька.

— Сам ты коряга! — огрызнулся Валёк. — Щука это, точно тебе говорю! Сейчас сдюжим, тяни!

И они тянули, не замечая, что всё ближе подступают к реке. Прибрежная вода осторожно, словно пробуя на вкус, лизала носки Валькиных тряпичных кедов. Там, где дрыгался из стороны в сторону поплавок, вздувались и лопались над потревоженной гладью крупные пузыри, разгоняя зазевавшихся водомерок. Удочка выгнулась дугой, а леска и вовсе грозилась оборваться с минуты на минуту.

— Чертовщина какая-то! — злился Валёк, скользя резиновыми подошвами по размокшему суглинку и остервенело дёргая катушку. — Я тебя достану, поганка ты эдакая!

— Валь, может, ну её? — прогундел запыхавшийся Лёнька, ладони, обхватившие деревянную рукоять, горели.

— Я удочку не брошу! — встал на защиту своей собственности друг, он был в воде уже по щиколотку. — Мне Шурик за неё уши оборвёт!

Рассудив, что со старшим братом Валька действительно лучше не связываться, Лёнька только вздохнул и вслед за товарищем шагнул в речку. Галоши без задника мигом наполнились водой.

— Ещё немного! — подбадривал Валёк. — Мы её измотали!

Поверхность заводи вдруг успокоилась. На мгновение стало так тихо, что Лёньке показалось, будто он оглох. Он тряхнул головой, недоумённо всмотрелся туда, где только что прыгал вверх-вниз поплавок.

— Ушла, что ли? — с удивлением спросил он.

— Не знаю, — протянул растерянный Валёк. — Как так-то? Неужто, соскочила?!

Он крутанул катушку, и ослабленная леска легко поддалась. Валёк испустил досадливый вздох.

— Там есть что-то, — ткнул пальцем вперёд Лёнька. — Под водой, гляди!

— Нет там ничего, — расстроенный товарищ низко опустил голову и усердно сматывал леску, едва не хлюпая носом.

— Говорю тебе — есть! — настаивал Лёнька. — Вон оно, плещется!

— Ты специально сочиняешь! — буркнул Валёк, но глаза всё-таки поднял, да так и замер, таращась на потревоженную реку.

Над водой показалась поросшая тёмными водорослями кочка. По крайней мере, так Лёнька думал, пока не всмотрелся получше.

— Да это же голова, — просипел он, ощущая, как от страха слабеют ноги.

Кочка всплывала, вода расступалась, открывая взгляду сначала высокий лоб с налипшими мокрыми волосами, затем подёрнутые белёсой поволокой глаза и наконец всё бледное лицо целиком.

— Там девчонка, — прошептал Валёк. — Видишь?

Лёнька сглотнул застрявший поперёк горла ком, но не смог вымолвить ни слова и только угукнул. Девочка, на вид немногим младше ребят, подплыла ближе и остановилась в нескольких шагах, скрытая водой по пояс. Простое светлое платьице облегало её худощавые плечи, кожа на шее и тонких руках была синюшной, почти прозрачной.

Девчонка засмеялась. Наверное, это всё же был именно смех, хотя звук больше напоминал бульканье. На её обескровленных губах пузырилась речная пена.

— Поиграй со мной, — произнесла она, указав пальчиком на Валька, и улыбнулась, ощерив мелкие зубки.

— Сгинь! — выкрикнул тот, пятясь назад и наталкиваясь спиной на Лёньку, который так и не шелохнулся с тех пор, как увидел девочку.

— Поиграй со мной, — повторила она, по её подбородку стекла зеленоватая струйка.

Голос девчонки прозвучал настойчивее, но слова будто давались ей с трудом, в горле что-то бурлило и клокотало. Лёньке стало дурно.

— Сказал же, сгинь, пакость! — Валёк пытался напустить на себя суровость, но в конце всё равно дал петуха.

— Поиграй, — девчонка явно не собиралась уступать, но и ближе не подходила — только глазела на Валька, печально изогнув брови. — Поиграй, поиграй, поиграй…

Лёнька почти не дышал от ужаса, затаившись за спиной друга — дёрнул же чёрт потащиться на эту злополучную рыбалку!

— Поиграй со мной, — тоскливо протянула девчонка, её взгляд был совсем мутным, остекленелым, как у дохлой рыбины, а испачканный подбородок дрожал.

— Уходи, — сквозь зубы тихо рыкнул Валёк, воинственно выставив перед собой удочку, и отступил назад, но так и остался в воде по середину голени — глубина в этом месте была переменчивой.

Девочка поджала тонкие губы, сморщила восковое личико — того и гляди разревётся. Лёнька напряжённо соображал, что тогда делать, девчачьи слёзы всегда вводили его в ступор. Но ни всхлипов, предвещавших истерику, ни даже сдавленного плача не прозвучало. Девчонка в последний раз зыркнула на Валька, шмыгнула носом и, зажмурившись, в мгновение ока ушла на дно. Над заводью вновь повисла тишина.

Лёнька огляделся — та же спокойная вода с ошмётками сырого тумана над ней, тот же молчаливый лес на склоне, те же бурые початки рогоза, торчащие из зелёных зарослей по краю заводи. И тревожные бледно-розовые росчерки занимавшейся зари на сизом пологе неба с тусклыми точками звёзд.

— Пошли, — бросил Валёк. — домой пора, светает.

— Ага, — кивнул Лёнька, развернулся и побрёл на берег. — Удочку только возьму и…

За его спиной раздался громкий всплеск. Взвизгнул Валёк. Лёнька резко обернулся: товарищ барахтался в воде, то скрываясь с головой, то выныривая и жадно хватая воздух, брыкался, мычал, но никак не мог выбраться.

— Валька! Валёк! — хотел крикнуть Лёнька, вышел только некрасивый хрип.

Он бросился обратно, попытался ухватить друга за руки, вытянуть на мелководье. Тот нещадно лупил ладонями по воде, отплёвывался и дрыгался всем телом так сильно, что поймать его никак не удавалось. Лёнька ничего не понимал, пока не заметил бледные тонкие пальцы, крепко обхватившие Валькины щиколотки и тянувшие его на глубину.

— Пусти его, пусти! — жалобно взвыл Лёнька, кинулся следом, но оскользнулся на тине, замешкался, стараясь удержаться на ногах.

Валёк был уже слишком далеко — не дотянуться. Лёнька, не отдавая себе отчёта, ринулся за ним вплавь, пытался звать, но друг не откликался — болтался на воде лицом вниз, как промокшая кукла, и не поднимал головы. Лёнька медленно и неумело грёб к нему. Валёк дёрнулся ещё пару раз и обмяк.

Девчонка вынырнула совсем рядом с Лёнькой, посмотрела на него своими рыбьими глазами так, словно видела впервые, хихикнула, выпустив изо рта пузыри, и скрылась из виду. Только её черноволосая макушка на миг показалась над водой, прежде чем она утянула бездыханное тело Валька на дно. Его брошенная удочка мерно покачивалась на взволнованной поверхности реки.

Лёнька завис посреди заводи одиноким поплавком, пока запоздалый страх наконец не овладел им. Он не помнил, как выбрался, как, позабыв удочку, бежал до дома, как, ворвавшись во двор, сразу налетел на бабушку и наконец разревелся, уткнувшись в её мягкий флисовый халат…

Был поздний вечер, когда Лёнька проснулся в своей постели и сначала даже решил, что всё ему приснилось. Но горло саднило от крика, его знобило, а от волос несло тиной. С кухни доносились встревоженные взрослые голоса. Лёнька вылез из кровати, накинул на плечи колючее детское одеяльце и, на цыпочках подобравшись к двери, прислушался.

— Это ж надо, а, беда-то какая, — причитала соседка тётя Шура. — Никитична только недавно плакать перестала, вспоминая о дочке своей, Валентине, как внук утонул.

— Вот и не верь после этого в судьбу, — многозначительно произнесла другая соседка, тётя Рита. — И ведь на том же месте, что и Валюшка… Упокой, Господи, их души.

Лёнька подумал, что та наверняка перекрестилась.

— Судьба али не судьба, а я Никитичну предупреждала, — строго заговорила бабушка. — Негоже называть ребёнка именем утопленницы, нехорошо это.

— И то верно, — согласилась тётя Шура. — Да разве ж кто слушает.

— Ну что, бабоньки, светлая им память, — вздохнула тётя Рита. — Бедные деточки…

Все замолчали, потом об стол звякнули рюмки. Лёнька вернулся в кровать, поплотнее завернулся в одеяло и, уткнувшись носом в подушку, вскоре опять заснул. Ему снился вихрастый Валёк с новой удочкой наперевес. И смешливая черноволосая девочка с пронзительными голубыми глазами в красивом летнем платьице. И большая пятнистая щука.

***

— Пап, а когда мы пойдём на рыбалку?

— Да ну её, — Леонид придал голосу весёлый тон и погладил сына по растрёпанным волосам. — Давай лучше на великах с утра покатаемся. Засыпай, уже поздно.

— Пап, а правда, что в лесу мертвец без головы ходит? Мне мальчишки сказали.

— Глупости это всё, нет там никаких мертвецов.

— Пап, а ты когда-нибудь в заводи щуку ловил?

— Всё, Валентин, все вопросы завтра, — отрезал Леонид и поднялся. — А мальчишек меньше слушай, сочиняют всякую дуристику. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, пап.

Леонид коротко чмокнул сына в макушку и, выйдя из комнаты, плотно прикрыл за собой дверь. До конца его отпуска оставалась неделя, а Валентинчику предстояло провести в деревне ещё месяц летних каникул. Леонид тихо, стараясь, чтобы не трещали старые половицы, прошёл в их с женой спальню, где та уже задремала, не дождавшись его. Лёг под одеяло, прижался к супруге и провалился в сон. Никто не услышал ни осторожных детских шагов, ни того, как стукнулась о стену оконная створка, ни скрипа калитки, захлопнувшейся за спиной Валентинчика.

Вернуться домой
Роман Морозов

Древнеславянский календарь отводит на вынашивание ребенка семь месяцев и сорок сороков на его вскармливание.

Цикл 6: 03.2007. — 08.2008.

Расшатавшаяся труба выдыхала столб серого дыма, похожего на туман. Дед с братом поставили дом на берегу озера через десять лет после войны. Таня удивлялась, как эта куча брёвен ещё держится. Воздух в подполье всегда был влажным, хоть кусай. По балкам расползались грибковые сопли, на выложенных кирпичом стенах проклевывалась седина плесени. Но картошка обычно не гнила, и остальные запасы с прошлого сентября тоже. Бабка Нина с трудом спускалась в подполье, однако умудрялась поддерживать там порядок. Тогда как по-хорошему, думала Таня, его давно должно было размыть.

Сама она в подполье спускаться не любила. Когда холодный спёртый воздух заползал в глотку, вся кожа начинала зудеть. Таня ненавидела тесноту. Бабку Нину она навещала нечасто.

От мыслей о подполье по плечам пробежался холодок. Таня сцепила руки на груди и отвернулась от дома.

Девятнадцатого августа солнце сияло, как в середине июля, и Таня не видела причин запретить ребёнку искупаться. Бабка Нина заныла бы, что уже нельзя, Ильин день, мол, прошёл, но сегодня она не выходила из дома с самого утра. Нельзя сказать, что Таня не была этому рада. Разговоры давались старухе тяжело, но Тане — тяжелее.

Погнивший причал тянулся над чёрно-синим зеркалом Хара-Эрема. Ваня шагами прорисовал по нему кривую, на ходу скидывая шлёпанцы, у самого края остановился и оглянулся на маму. По пухлому бледному лицу разлились растерянность с недоумением. Маленькие голубые глаза округлились — они всегда были круглыми, — рот раскрылся. На мгновение Тане показалось, будто она видит, как слюна течёт на подбородок мальчика, и её передернуло. Внутри. Снаружи она улыбнулась, расцепила руки и с весёлым: «Давай! Вперед!» — махнула в сторону воды.

Мгновение Ваня смотрел на неё с той привычной пустотой, что цвела в его зрачках всегда, когда там не вспыхивало что-нибудь отвратительней, и не двигался. Затем бледные щёки расступились, предоставляя место широкой и

(пустой)

счастливой детской улыбке — такой, какие бывали у каждого ребенка вне зависимости от диагноза. Ваня повернулся, как по команде «кругом», и с широко раскинутыми руками в надувных закрылках сиганул в воду. Таня подумала, что в эту секунду мальчик представил себя орлом. А потом его со всех сторон обняла плоть озера, тёплая, мягкая и ласковая. Как мама.

Тане нравилось видеть его счастливым, несмотря ни на что. Какая-то часть её отключала большинство остальных, закрывала дверь в кладовку с кадрами каждого дня, когда мальчик глядел вот с такой счастливой улыбкой. Но лишь на минуту. Она не забывалась надолго и через завесу безразличия возвращалась в реальность, тесную и влажную.

У его отца была такая же улыбка. За исключением, конечно, отклячивания нижней губы и слюнотечения. Но Ваня так делал не всегда. В остальном они улыбались одинаково, хотя другого сходства между ними не прослеживалось. Цвет глаз и волос мамины, бледность, в общем, тоже… а больше толком-то и определять нечего. Ребёнок как ребёнок. Две ноги, две руки, голова с кудряшками. Всё как обычно.

И диагноз из семнадцати букв, который ты научилась выговаривать только за месяц, пропечатанный жирным шрифтом на листе с логотипом и аббревиатурой больницы вверху. Волшебный мальчик.

Дело было в ком-то из них — либо Таня, либо отец. Когда мысли об этом ворочались в голове, ей становилось тяжело дышать. Голос ужаса в пустом лабиринте под коркой мог говорить когда угодно и что угодно. Из-за него Таня не сдала анализы, не прошла обследование, которое могло бы (возможно, они сказали только «возможно») сообщить, в чьём наборе хромосом было дело. На ком лежала вина. Окажись это Ванин отец, а это было возможно, Таня смогла бы дышать. Но ведь это могла оказаться она.

Ваня хлопал ручками по воде, разгоняя круги и наводя волны, превращая гладь в рябь. Таня не боялась за него и смотрела с улыбкой. Несмотря на всю неловкость, мальчик хорошо плавал, как будто сама природа замыслила его организм для жизни в воде.

«Может, так и есть», — негромкий безразличный голос. Таня старалась к нему не прислушиваться.

Купание в озере у бабушкиного дома было Ваниным любимым развлечением. Приключалось это нечасто, и оттого, когда мама произносила заветное: «К бабе Нине поедем?», — а в окошко подглядывали распушившиеся тополя, счастье поглощало его без остатка.

Иногда вытащить сына из воды стоило физических усилий. Но это тоже случалось нечасто. Бассейн не мог заменить озеро: там были другие дети, и бледно-голубой мокрый кафель, и холодные железяки по бокам лестницы, и пахло неприятно. То место не принадлежало Ване. А вот озеро существовало только для него.

Поэтому, слыша редкие хлопки громкого хохота, отрывистые, как звуковые вспышки гранат, Таня не беспокоилась. Если на то пошло, она сама плавала хуже. Когда подворачивалась возможность, она хвалила Ваню и спрашивала: «Научишь такому же брассу?», — а он широко-широко улыбался и исподлобья сверлил её счастливыми глазками.

Сама она не учила его ни брассу, ни баттерфляю, ни еще каким кульбитам, кроме простецкой гребли. Что-то Таня списывала на телевизор, но до многого мальчик, без сомнения, доходил сам. Ему едва давались слова больше чем из двух слогов, но до плавания соображалка работала. В моменты особой сентиментальности Таня называла его чудом на полном серьёзе. Она не понимала, как Ваня мог научиться этому у себя самого. И большую часть времени не хотела понимать.

В другие моменты она думала, как такое вообще может родиться, хотя прекрасно понимала, что ей выпал далеко не худший приз. И понимала, как.

С болью.

2
Цикл 1: 01.2000. — 05.2001.

В первый раз боль была невыносимой. Разрывала все её существо, словно из земли, как в мультиках, появлялся второй Эверест. Таня запомнила только отрывки, отдельные сцены, словно всё было фильмом — дешёвой смесью псевдоэстетического садизма и извращенской порнухи. Но боль она помнила ясно. Та шла фоном, как звуковая дорожка. Ещё были крики, много криков, которые почему-то казались далёкими и приглушёнными.

Собственный голос она слышала будто сквозь толстую стену. Пульсирующий звон в ушах перекрывал всё. Удары сердца были похожи на стук паровозных колёс. Она не слышала ничего, кроме боли, а видела только смерть, выбирающуюся из неё между ног.

Он выходил ножками вперед. Потом кто-то ляпнул при Тане, что это было иронично, и она разбила о его лицо сервизный чайник. Худшим было то, что такая же мысль посетила её саму намного раньше.

Головка, вывернутая влево под сильным углом, застряла, и пришлось помогать инструментами. А потом тянуть.

Пуповина обмоталась вокруг тонкой шейки, но к тому моменту, как она затянулась, крохотное сердечко под грязной серо-лиловой грудью уже перестало сокращаться.

Акушеры заметили, что головка была непропорциональной — слишком большой и неровной. Таня этого не узнала. После родов своего первенца она не видела.

Тогда, на широком столе под медицинскими светильниками, она успела подумать, что ад именно таков на вкус. К солоноватой кровяной горечи примешивались нотки рвоты и скользкий привкус стекающих в горло соплей, а под самый конец откуда-то появлялась прозрачная сладость.

Может, таким был на вкус её первенец. Эта мысль возвращалась к ней долгие месяцы. Ведь там, внизу, его кто-то ел. Опарыши, клещи, всякие черви… Или кто-то ещё.

Может, он был таким же на вкус.

Таня знала, что он не кричал, легкие не раскрылись, но эхо его первых звуков, тусклых и слабых, наигрывало у неё в ушах простенький нестройный мотив. Этой мелодией восхитился бы Бенгт Карлссон. От неё хотелось убежать, спрятаться, заткнуть уши, но Таня не могла. Колючая проволока стягивала тело от шеи до голеней, а влажная и холодная кладь давила со всех сторон, будто она оказалась в кирпичном гробу, и сила тяжести действовала здесь во всех направлениях. Музыка звучала у неё в голове.

Набор нот — в какой-то момент Таня стала видеть это именно набором нот, хотя не знала нотной грамоты — мог повторяться десятки, сотни, а может, и тысячи раз, пока она не открывала глаза. Со временем она поняла, что это происходит не во сне, потому что часто просыпалась, не размыкая век, и лежала в ожидании ухода видений, а музыка не заканчивалась. Такая слабая и прозрачная, что к ней приходилось прислушиваться.

Он хотел что-то сказать?

Никакой музыки не было. Таня знала это… и все равно сомневалась. Уверенность исходила из очевидности, однако подтверждений, настоящих доказательств нереальности бреда, таких, которые можно было бы увидеть или хотя бы объяснить самой себе, не находилось. Может, на самом деле не было именно их.

Музыки не было, но она продолжала звучать, и, слыша это из ночи в ночь, Таня начинала верить в её реальность куда больше, нежели в россказни о святых великомучениках и божьей помощи. Тем более, что иногда музыка всё-таки была. По-настоящему.

Вступление выдернуло её из ловушки сна, слишком хрупкой, чтобы удержать или защитить. Мозг не хотел визуализировать звук. Двоящийся, он был и таким, словно сидевший за роялем бледный незнакомец упал лицом на контроктаву, и таким, словно второй незнакомец разом порвал все струны на басу. Оба музыканта умерли давно и далеко от инструментов. В доме никто ни на чём не играл.

Музыки никогда не было.

Только крики.

3
Цикл 2: 06.2001. — 10.2002.

Ваня бился в манеже и орал. Орал, как откусивший себе язык Орфей, как безвинный, преданный суду Линча. Как ненормальный. Последнее сравнение осталось надолго.

Вспотевшие подошвы коснулись холодного пола, вернув Таню в реальность. В другой комнате её второй сын проснулся и кричал. И больше ничего. Никакой музыки, никаких незнакомцев. Просто маленький синеглазый ребёнок, которого легко успокоить.

Она взяла Ваню на руки. Пальцы левой угодили на горячую мокрую часть пелёнки. Таня прижала сына к груди и стала ходить по узкой комнатке туда-сюда, раскачивая его и бормоча: «Тише, Ванечка, тише». Постепенно несвязное баюканье перелилось в колыбельную, а Ванин крик обратился мирным сопением. Круглые глазки цвета осколков августовского неба смотрели на мать без любопытства, радости или страха. В них не отражалось ничего. Таня этого не видела.

Меняя простыни на маленькой детской постели, она посмотрела на часы. Три двадцать одна. Таня уложила сына, поцеловав в гладкий лоб, и вернулась в спальню.

В три сорок шесть Ваня снова закричал.

4
Цикл 6: 03.2007. — 08.2008.

Она сжимала руль так, что кожа на тонких руках белела. Босая нога вдавливала педаль газа до упора, а глаза не отрывались от дороги. По лицу текли слёзы.

Тане казалось, что весь мир вокруг неё дрожит. Она пыталась удержаться. Проносящиеся мимо столбы и деревья теряли очертания, превращались в силуэты, изгибались и сворачивались. Тянулись к ней. Послеполуденное солнце сменилось темнотой. Она не глядела по сторонам.

Этого не было. Мир снаружи синей «тойоты» не менялся.

Был только крик. Её музыка.

Дорога рисовала зигзаги и петли. Таня не думала, куда едет или зачем. Ей двигало желание сбежать. Она знала, что скоро выедет к центру деревни, но это было неважно. Она бежала, и её не догоняли — только это имело значение.

Соль на губах. Слёзы усыпали бледное лицо блеском. Глаза с полопавшимися сосудами метнулись к зеркалу и на мгновение зацепились за дом бабки Нины. Слева поблёскивало успокоившееся озеро. Картинка быстро уменьшалась.

Таня дёрнула головой, и руки вывернули руль вправо. Ладони и ступня будто срослись с металлом машины и повиновались первым приказам — держать и давить. Через две секунды сглаженное рыло «тойоты» влепилось в дерево, и Таня потеряла сознание.

Крик не прекратился. Даже не стал тише, будто расстояние до источника осталось прежним. Волнообразный нарастающий мотив ввинчивался в мозг. Но его кое-что нарушало. Появилась новая партия, незнакомая, неприятная. Отвратительная.

Бабка Нина выла, надрывая ослабшие связки, и хватала руками воду. Озеро медленно скрывало её ноги, поясницу и грудь, словно брезговало таким подношением, но не отказывалось. А старуха не затыкалась. Она ревела и запрокидывала голову к небу, кляла все и молилась о чём-то. Озеро отвечало чуть слышным плеском, и все в её глазах затягивала темнота.

Холодные руки бабки Нины вцеплялись в скользкое и бледное, такое мягкое, слабое и беззащитное, такое

(безжизненное)

родное, и вопль кошмара и отчаяния вперемешку с соплями забивал ей глотку. В те секунды — или минуты — она, сама того не понимая, жалела о каждом поступке, который так или иначе привел её сюда, и хотела одного: умереть. Задолго до всего этого. Не появляться на свет никогда.

Руки стискивали холодеющее тельце. Какое-то время бабка Нина стояла по ключицы в воде и продолжала кричать. Липкая донная грязь с густой тиной медленно затягивала ноги, мелкие водоросли обвивали лодыжки, а за ними икры, ползли вверх. Старуха развернулась и побрела к берегу.

Когда Таня открыла глаза, мир снаружи потускнел. Во рту и носоглотке стоял вкус крови. Тело стонало от боли, но пронизывающая слабость казалась сильнее: она заглушала истеричные вопли разума, призывы выбраться и бежать, пока ступни не сотрутся до костей, и стягивала веки, закрывала двери в мир, где спасение ещё можно было найти.

На секунду она рухнула в темноту, но тут же вынырнула. Бежать. Она должна была бежать и помнила, почему. Руки открыли дверцу, Таня выпала на холодную примятую траву, поднялась и пошла к дороге.

Иногда быстрый шаг сменялся бегом. Таня не обращала внимания на боль. И не оборачивалась.

Ближе к концу она поняла, что перестала чувствовать ноги: по бедрам расходились гудение и дрожь, а ниже — ничего. Когда над ней замаячили желтые глаза фонарей, она разглядела на себе чёрные сапоги из грязи с кровью.

5
Цикл 10, последний: 03.2013. — 08.2014.

«Лада» отличалась от «тойоты». Таня легко приноровилась, и цвет ей нравился — чёрный. Сначала предложили тёмно-голубую, но она отказалась.

«Лада» оказалась выгодней. Помятая «тойота» окупила её.

Квартира тоже оказалась выгодней, чем казалась. Вкупе с доброй частью ставшего ненужным барахла она позволила Тане приобрести новое жилье в новом районе и даже оставить кое-что на чёрный день.

Угловая однушка с видом на дворик. Ни шумных соседей, ни детей поблизости. Люди здесь были бесцветными фантомами, и Тане это нравилось: она сама была такой.

Она устроилась продавщицей в ларёк по соседству, и зарплаты в основном хватало. Она не покупала новые вещи, или книги, или красное полусладкое, потому что не было причины. Она ничего не хотела, и ей было спокойно.

Ехать на похороны отца она тоже не хотела, но поехала. Там ей тоже было спокойно. Один из голосов, молчавших почти год, зашептал, что дело могло быть в отцовских генах, но Таня не стала прислушиваться. Смысла уже не было. И никаких голосов больше не было.

Она видела отца в гробу и не хотела плакать. Дряблая сероватая кожа с пятнами, чёрные рытвины морщин, складки век, серебряная щетина. Тридцать четыре месяца назад он не выглядел на свои семьдесят три. Даже зрение у него было лучше, чем у Тани, и, когда выдавались случаи, он над этим подшучивал. Только густые волосы побелели.

Возраст начал догонять его со дня смерти первого внука и скоро вырвался вперед. Он превратился в заживо гниющего старика и уже не мог разглядеть своего соперника. Потом его вычистили, завернули в парадные тряпки и опустили в нежные руки дьявола.

Таня не испытывала сожаления, или боли, или скорби. Другие опечаленные едоки за длинным столом с холодными яствами казались ей такими же пустышками, но дальней частью сознания она понимала, что ошибается: они были опечалены. Сама Таня не могла чувствовать ничего.

Салаты вышли паршивые.

Холодный ветер гнул деревья и швырялся крупными каплями дождя. На похоронах кто-то пробубнил, что в такие дни всегда идёт дождь, и Таня беззвучно усмехнулась. Лей дождь в честь каждого жмурика, весь мир давно смыло бы.

Это был просто август. Первый месяц осени. В августе всегда идёт дождь. Шесть лет назад тоже шёл дождь. И четырнадцать. Только этот месяц Таня помнила в деталях — остальные походили на обрывки, беспорядочно сваленные между пустыми форзацами.

Бабка Нина называла его серпень. Это слово вызывало у Тани ассоциации со смертью. Не было конкретного слова, которое вертелось бы на языке,

(резня)

но были образы, отчётливые и яркие.

Может, дело было в ней? Что, если это всё старуха? Таня не знала, как долго тянулось её помешательство. Оно могло расти из детства. Что, если это бабка была больной? Что, если это все её гены, хромосомы полоумной язычницы?

Эта мысль Тане понравилась, но и в нёй не было смысла. Ведьма уже стала кучей гнили и разошлась на питательные вещества. Её крестики и бляшки с закорючками тоже. Осень — время гниения, и, начиная с августа, гнило всё.

«Я тоже буду гнить», — подумала Таня.

Скорее бы.

Дождь скоро стал ливнем. Полуголые кусты у берега искусственного водоёма появились в поле зрения, чтобы через секунду исчезнуть. Глаза Тани вернулись к дороге. Им не понадобилось сколько-нибудь задерживаться, чтобы считать изображение пруда и отослать в мозг. И тот мгновенно откликнулся.

Что-то щёлкнуло, и Таня почувствовала, как от машины передался импульс удара. Тело вздрогнуло, пальцы сдавили рулевое колесо, в кровь выплеснулся адреналин.

Она не поняла, произошло это в голове или на самом деле.

Звук был такой, будто по правому борту «лады» снаружи ударили. Таня не могла представить, что это. Сам удар был обычным — если был вообще. Но перед ним Таня услышала щелчок. Как будто…

Слово вертелось на языке, знакомое и простое.

Несколько секунд Таня думала о непонятном звуке, пока из-за угла с обрубленным тополем не выглянул её дом, бесцветный, облупившийся и тихий.

На месте, где обычно парковалась она — слева от подъезда, если глядеть из дома, — стояла чья-то белёсая «хонда».

Ну и плевать. Она молча сдала назад и, не разворачиваясь, как обычно, подкатила «ладу» к дому с другой стороны подъезда. Затем положила ключи зажигания в сумочку и открыла дверцу. Холодные капли плевками полетели в лицо. Она наклонила голову и пошла к тяжёлой деревянной двери.

Какая-то часть рассудка Тани вдруг придала значение тому, что «лада» оказалась припаркована по-другому — нарушение порядка, — и женщина обернулась. Машина поблёскивала чернотой, вокруг неё, как нимб, парила сероватая дымка влаги — разбивающиеся слёзы соседей с самого верха. Через обе дверцы полосой тянулась корявая вмятина. Металл прогнулся, краска потрескалась и отлетела. Кое-где по борту сползали ошметки грязи и тины.

Несколько секунд Таня простояла без движения, а потом развернулась и пошла домой. У двери, добывая ключи из кармана, заметила, как дрожат руки. Вспомнилось нужное слово, которое вертелось на языке — хлыст. В машине Таня слышала звук хлыста.

6
Цикл 6: 03.2007. — 08.2008.

Дождь размазал по дороге толстый слой грязи. Ноги застревали в ней и не хотели подниматься. Отрывистых криков старухи никто не слышал, а отвечал ей только гром, от которого было больно в ушах — она знала, чей это гнев, и знала, что не уйдёт от него. Молнии разбивали полог черноты, чтобы через долю мгновения в нём исчезнуть. Маленькое холодное тельце тяжелело с каждой минутой, и старухе казалось, будто оно шевелится.

Несколько раз она падала, придавливая собой ребёнка, и её голос наполнялся первобытным безумием. Она пыталась убрать налипающую грязь и траву, сорвать опутавшие ноги водоросли. Получалось не очень. С неба теперь срывался не град капель, а сплошная стена воды, стремящаяся прижать, раздавить. Старуха запрокидывала голову дитя, чтобы поток смыл землю. Много текло в открытый рот. Её глаза не различали в темноте даже черт лица мальчика, только чёрные впадины, но мозг дорисовывал слабые движения шеи со складками бледной кожи и дрожь пухлых губ.

Тусклые огни окон высвечивали силуэты домов. Старуха не узнавала их, все они были одинаковыми. Она припала к первой двери и стучала, пока не открыли. Испуганных седых хозяев не узнала. Попросила, чтобы уложили ребёнка, и опустилась на пол у порога, не слыша ничего снаружи. Через боль и кошмар её рассудок прокручивал, что она должна была сделать.

Полчаса хозяева убивались по ребёнку и пытались узнать у Нины Владимировны, что произошло. Затем она спросила, где её невестка, и велела отвести к ней. Объяснять ничего не пришлось, незнакомцы сами придумали предысторию, и, с пятой попытки вызвонив тех, кто дал Тане приют, повели старуху к ней.

В шоке они не могли толком соображать, и хорошо. Нина Владимировна знала, что сама Таня ни за что не приблизится ни к ней, ни к Ване. Ноги дрожали, в груди выла боль, но разум сохранял ненормальную ясность. Она знала, что должна была сделать.

Почему она не ушла? Вопрос повторялся в голове, а ответа всё не было. Сын терпел её целых семь лет, пока немые истерики не довели его. Он лишь поначалу обманывал себя, что любит сына. Увидев первенца с петлёй на шее («Дьявол повесил его, повесил за меня». ), он лишился сил и обманывать, и любить. Но если отец был к Ване равнодушен, Таня мальчика ненавидела.

Он считал это наказанием и молча принимал всё. Заботился о мальчике, как мог, и делал всё для жены семь лет, пока что-то в нём не переломилось. Он умер, как первый сын, в петле, но жить перестал за восемь лет до этого.

Нина Владимировна до сих пор не понимала, почему Таня не ушла. До всего этого. До того, как рывок привёл узел с шестью витками в действие. До рождения Вани. До сегодняшнего дня. Она могла просто уйти, её ничто не держало, и она знала это.

Теперь это не имело значения. Она решила остаться, и теперь он тоже останется с ней.

— Он вернётся, — сказала старуха, увидев невестку. — Вернётся к тебе ичетиком. Ты отреклась от него, отреклась от родного дитя. Вода вскормит его, как новая мать в серпень он вернётся. За смерть, за твой грех. За детоубийство.

Больше старуха не произнесла ни слова. Все в доме застыли, переводя глаза с одной женщины на другую. Таня смотрела на старуху, пока та не развернулась и не вышла под дождь. Она не желала выслушивать бредни полоумной ведьмы и никогда не вспоминала этого. Не хотела вспоминать.

К утру Таня уехала в Солнцебор. После полудня Нина Владимировна ушла домой. Ее организм оказался слишком крепким для своих лет. Она надеялась, что всё случится само, но нет.

Никаких голосов старуха не слышала, вода озера оставалась для неё всего лишь водой. Её никто не звал и не тянул, ей никто ничего не приказывал и ни о чём не просил — она ушла в воду по собственной воле.

7
Цикл 6: 03.2007. — 08.2008.

Ваня хлюпался и барахтался, как маленький дельфинёнок, неуклюжий, весёлый, счастливый. За пятнадцать минут силы на умиление закончились, и Таня, наконец, позволила себе отвести взгляд. Сторожить Ваню на воде не было смысла, он хорошо плавал, и эти дебильные закрылки ему только мешали. К тому же озеро было знакомое, бабка Нина знала его вдоль и поперек. Сама, правда, в воду не заходила.

Таня не волновалась и отвлеклась. Какая-то её часть устыдилась внутреннему вздоху облегчения. Но здесь Таня не обманывала себя, даже не пыталась. Она слишком устала и не знала, сколько ещё выдержит. Ванины особенности сделались для неё привычными, подстроили рутину под себя. Её жизнь крутилась вокруг него — вокруг его волшебности, — и сводило с ума не само происходящее, а то, что это повторялось вновь и вновь. Эти вещи перестали казаться отталкивающими, неприятными и какими угодно ещё. Они утратили всякий окрас, как любая зацикленная реальность. У Тани повторяющиеся кадры были не такими, как у других, но она этого не замечала.

Она не заметила, на что отвлеклась. Крошечные побеги из реальности к тому, чего могло не быть, поддерживали в ней каплю жизни — возможно, последнюю, которую она и не думала сохранять. Бессмысленно, но приятно. Как почувствовать прикосновение тонкого луча солнца на дне глубокой темницы. Ей было плевать, что привлекло её внимание. И плевать, на шесть секунд или на три с половиной минуты.

Она ничего не слышала. Она знала, что ничего не слышала. Слишком поздно увидела дергающиеся ручки над водой, и он был слишком далеко.

Ваня тонул. Пару секунд его лицо, перекошенное, гипсовой белизны, выглядывало над водой, он хватал последние глотки воздуха. Затем остались только руки. Они напоминали извивающихся змей, которые пытались разбиться о поверхность озера.

Тане показалось, что мальчика тянут вниз. Его руки скрывались быстрее, чем она бежала к воде: по локоть, до середины предплечий, до пальцев. Через несколько секунд они исчезли целиком, а Таня ещё топталась по пояс в воде.

Ноги в чём-то запутались. Таня схватилась за лодыжки. Жёсткие водоросли тут же оцарапали пальцы. Они стягивали, как веревки, и тащили.

Две-три секунды она стояла без движения и убедилась — водоросли узлами обхватили её ноги и тянули. Пары рывков хватило, чтобы освободиться, и Таня бросилась на берег. Выбравшись, упала и угодила ладонью на острый камень. Багровые капли посыпались на влажную землю, в чёрную воду.

Она обернулась, готовая увидеть что угодно. Но озеро осталось прежним. Только Тане показалось, что вода не отражала тусклый цвет неба, а поглощала его.

Глаза выхватили жёлтое пятно на сине-чёрном фоне, и Таня побежала к машине. Крик, которого она не слышала (нет, не слышала, не слышала), звучал в голове всю дорогу, зато потом прекратился. Ванин правый закрылок дрейфовал на слабых волнах.

8
Цикл 10, последний: 03.2013. — 08.2014.

Таня заперла дверь и стянула мокрую одежду. Дома было едва ли теплей, чем на улице. Она накинула халат, включила свет и пошла в ванную. Салаты на поминках вышли так себе, но желудок им не противился — уже что-то, не придется сегодня готовить.

С первым же шагом за порог у неё появилось желание принять ванну. Сколько она простояла под дождем — минуту, полторы? Наверное, меньше, но этого хватило, чтобы продрогнуть. Хотелось опуститься в тёплое, горячее. Надолго.

Таня включила воду и присела на плетёный стул в углу. На столе лежал телефон. Она не стала брать его с собой на поминки. Ей никто не звонил — и хорошо. Смысла проверять телефон тоже не было. В принципе его вообще можно было вышвырнуть. Или лучше продать.

Из-за телефона что-то выглядывало. Какая-то мелкая штука. Таня прищурилась. Она не помнила, чтобы оставляла на столе что-то, кроме своего старого «флая». Откуда это там?

Штука была вдвое больше телефона, плоская, помятая. Жёлтого цвета. Несколько секунд Таня смотрела куда-то мимо, словно мозг отказывался обрабатывать изображение. А потом чуть слышно прошептала:

— Нет…

Дрожь вернулась. Таня сжала веки, надеясь, что, когда посмотрит на стол снова, там будет только телефон.

Не сработало.

Из ванной доносилось тихое журчание. Приятный звук.

Таня взяла на кухне длинный нож, подцепила им кусок мокрой резины, открыла окно и вышвырнула. На миг пальцы разжались, и нож полетел следом. Плевать. Ливень поглотил всё, и Таня захлопнула окно. Пищевод щипало, к горлу подступал ком.

Она вернулась на кухню, разжевала шесть серо-коричневых таблеток пустырника, запила паршивым вином.

Показалось. Другого объяснения она не желала. Ваниного закрылка тут быть не могло. Ещё полкружки. День был паршивый, вот и всё. В августе так всегда. Кружка. Просто паршивый день и дождь, а вмятину на машине выправить не проблема. Да и нужно ли? Ещё пару глотков.

Мысли незаметно успокоились, и Тане полегчало. Она вспомнила о ванне. Журчание изменилось — вода дошла почти до краёв.

Она закрыла вентили и протянула руку ко дну ванны, чтобы спустить часть воды. Температура идеальная. Таня хотела закутаться в это тепло и уснуть.

Когда уровень опустился достаточно, она заткнула слив, заперла дверь, разделась и, наконец, легла в ванну. Блаженство. Вода обволакивала тело, ласкала каждый миллиметр кожи. Тепло. Господи, как же тепло. Таня закрыла глаза и откинула голову. Она не помнила, когда испытывала такое удовольствие в последний раз, и испытывала ли вообще.

Волосы намокли, вода поползла по ним к голове. Таня выгибалась, не слыша собственного стона. Она хотела остаться в этой воде навсегда, хотела раствориться.

Мягкое прикосновение заставило вздрогнуть, но не испугало. Что-то холодное дотронулось до внутренней стороны бедра и стало медленно подниматься. Губы Тани раздвинулись в улыбке.

Что-то легло на другую ногу, такое же холодное и мягкое. Она почувствовала движения маленьких пальцев — широких и липких — и поняла, что это руки. Через секунду открыла глаза и вскрикнула. Из воды между её коленями выглядывала серо-болотная тварь в длинных нитевидных водорослях.

Руки Тани уперлись в борта ванны, оттягивая тело от существа, но тут же соскользнули. Она ударилась затылком и съехала по дну. В рот попала вода, уже прохладная, со вкусом горечи. Ледяная плоть уперлась в промежность — ноги твари.

Сердце забилось быстрее, разгоняя адреналин. Таня схватилась за края ванны и приподнялась. Волосы закрывали глаза. Она дёрнула головой, отплёвываясь, и закричала:

— Помогите!

Никто не ответил.

Тонкие холодные пальцы легли на колени, ногти вдавились в кожу. Таня рванулась, но хватка твари оказалась слишком сильной. Существо подтащило к себе, прошептало:

— Мама.

Таня замерла и перевела взгляд к нему. Вздёрнутые плечи, широкая шея, складки грязной тёмной кожи, струпья с зеленоватой порослью, пятна пролежней. Из черепа тянутся тонкие водоросли, спутанными космами спускаются к воде и шевелятся в ней, как кишечные черви. Чёрные провалы, заполненные слизью, вместо глаз, прогнивший остаток носового хряща, корявые полоски светло-серой плоти выглядывают из узких трещин в коже.

Несколько секунд Таня продолжала себя убеждать, что ничего не понимает, но не выдержала. Она узнала. Губы, теперь чёрно-коричневые, с грязью в глубоких трещинах, складывались в прежнюю широкую и

(пустую)

счастливую улыбку маленького волшебного мальчика. Её мальчика.

— Ваня, — она потянулась к существу. — Ванечка…

Таня прижала холодную тварь к себе, стала гладить и целовать, повторяя его прежнее имя. Из зажмуренных глаз текли слёзы, её снова била дрожь, и в желудке булькала вода.

— Ты слышала, — сказал он. Маленькие ручки скользили по мокрой спине матери.

Таня чуть помолчала и замотала головой.

— Нет. Нет. Я не слышала, Ванечка. Я не слышала…

— Врёшь. Слышала. Хотела не слышать.

Таня не могла говорить из-за слёз. Она прижимала ребёнка — то, во что он превратился, — к себе всё сильнее. Голоса в голове хором вопили, чтобы она умерла.

— Я люблю тебя, — проговорила, сбиваясь. Последние слова старухи эхом зазвучали в голове. — Ты вернулся ко мне?

— Нет, — существо убрало от неё руки и высвободилось из объятий. — У меня новая мама. Ты отдала меня ей. Она говорит, я хороший ребёнок, но не могу быть с ней вечно. Последний цикл кончился. Я должен вернуться к тебе.

Перед глазами Тани вспыхнуло, как проржавевшее полотно серпа кривыми зубьями впивается ей в шею и двигается из стороны в сторону. Она захотела, чтобы это случилось.

Ваня глядел на неё глазницами с чёрной слизью. Его губы снова расползались в улыбке.

— Да, — Таня кивнула и потянулась к мальчику.

Холодные ладошки ребёнка вернулись на ее колени и раздвинули ноги. Он опустился в воду. Живые тёмно-зелёные волосы расплылись и обвили лодыжки. Существо скользнуло к её лобку и стало проникать внутрь. Оно изменяло форму, сплющивалось и сжималось, и входило всё глубже. Водоросли удлинялись и оплетали бедра и живот.

Таня не понимала, было ли это больно. Её сознание потускнело и отключилось. Остался лишь короткий миг блаженства, пока она растворялась в зеленоватой, пахнущей гнилью воде.

Ваня вернулся домой.

Бортовой журнал
Йохевед Дабакарова

Бортовой журнал. День первый, запись первая. 20:43.

Павел Юрьевич посоветовал мне вести дневник и вносить в него всё, что не попадает в официальные отчёты. И я решил, что это будет как минимум забавно — к тому же, я крайне уважаю его как научного наставника. Таких экспедиций, как эта, у него за плечами уже больше двух десятков, так что не воспользоваться советом было бы по меньшей мере глупо.

Меня зовут Игорь Сергеевич Перфильев, и это мой бортовой журнал. В детстве мне казалось, что их ведут только пираты… но, наверное, я просто слишком много раз перечитал «Остров сокровищ». Морские экологи их тоже ведут. Будем считать так.

Корабль, на котором я нахожусь, называется «Венера». Утром в день отплытия я слышал, как один из матросов назвал её «мухоловкой». Приятно знать, что здесь есть люди с базовыми познаниями в ботанике и чувством юмора.

Мы отплыли вчера днём, чуть меньше суток назад. Должен сказать, это довольно непривычная для меня обстановка: я теоретик, и это моя первая официальная командировка (официальная — потому что вряд ли выезд студенческих активистов к Чёрному морю можно назвать рабочей поездкой). «Венера» и её экипаж меня поражают. Они все — достойные люди, привыкшие к физическому труду. Я это бесконечно уважаю.

Мне сказали, миссия «Венеры» в том, чтобы изучать морских млекопитающих. В Чукотском море (по которому пролегает большая часть нашего маршрута) обитает популяция китов, с которой я очень хотел бы познакомиться… хотя, к сожалению, я здесь не для этого. Буду собирать образцы воды. Часть исследований смогу провести прямо здесь, у меня есть небольшое количество оборудования, а остальное заберу с собой и через три недели отправлю в лабораторию.

Прямо сейчас из иллюминатора в моей каюте видно прибрежную полосу и маяк. Затрудняюсь сказать, какой именно: береговая линия Чукотки длится три тысячи километров, маяков здесь бесчётное множество. Мне всегда казалось, что маяки всё ещё продолжают освещаться вручную, но этот только мигает электрическим зелёным раз в десять или пятнадцать секунд.

Сегодня был тяжёлый, плодотворный день.

Конец первой записи.

Бортовой журнал. День второй, запись вторая. 20:26.

«Венера» не выглядит как круизный лайнер. Думаю, её очарование не в красоте, а в практичности. В моей голове она похожа на крестьянку с грубыми ладонями — румяную и уставшую, но с решимостью в глазах.

Сегодня мы всё утро крепили вещи к палубе. Я по большей части следил за барометром, но пришлось и помочь таскать коробки. Мне сказали, там какое-то важное оборудование в вакуумных упаковках. Хотелось разобраться, что именно это такое, но я побоялся отвлекать экипаж.

К слову, вещи мы крепили, потому что приближается шторм. Так сказал капитан — очень приятный мужчина; я бы хотел так выглядеть к его годам. Единственное, что меня смущает: барометр молчал весь день и молчит до сих пор. Один из матросов объяснил их поведение «моряцким чутьём». Он сказал, что облака движутся слишком быстро для такой спокойной погоды.

Честно говоря, мне показалось, что скорость у них довольно обычная. Мне ещё многому предстоит научиться.

Бортовой журнал. День третий, запись третья. 18:22.

Вчера ночью я слышал толчки — море было неспокойным, экипаж оказался прав. Меня заранее попросили сохранять спокойствие и не выходить ночью на палубу. К своему стыду признаюсь: я несколько раз перечитал инструкцию к спасательному жилету, прежде чем наконец уснул. Моя учебная практика прошла в лаборатории, в тепличных условиях. До сих пор какой-то части меня казалось, что бури в море бывают только в кино.

А сегодня был штиль.

Я проспал до позднего утра, а как только вышел на палубу, мне вручили нож и посадили чистить картошку. Я радуюсь этому посвящению в корабельный быт. Может, они даже начнут считать меня своим.

Бортовой журнал. День пятый, запись четвёртая. 10:51.

Думаю, Павел Юрьевич не зря посоветовал мне сюда приехать. У меня было много сложностей в последние месяцы… скажем так, они дались мне тяжело. И после всего этого… в общем, это путешествие во всех смыслах стало для меня глотком воздуха.

Сегодня я рано встал и очень долго просто смотрел на море. Вода здесь холодная в любое время года, а когда волны разбиваются о борт, ледяная крошка окутывает тебя со всех сторон. Я промок и замёрз уже через десять минут, но так и не ушёл с палубы.

На настоящий момент мы изучили только два процента мирового океана. Это меньше, чем обозримого космоса, что каждый раз, когда я об этом думаю, ввергает меня в ступор. Почему люди в какой-то момент решили, что вещи, даже не находящиеся на их планете, им интереснее, чем удивительные явления, творящиеся прямо у них под носом?

Сколько останков доисторических животных лежит на дне? Сколько затонувших кораблей, древних цивилизаций и биологических видов, о существовании которых мы не имеем ни малейшего понятия? Насколько многого мы не знаем о нас самих — просто потому, что смотрим не в ту сторону?

Я не романтик, никогда им не был. Но я люблю факты, и они говорят за меня. Морские волны могут достигать сорока метров в высоту. Сердце голубого кита по размеру схоже с автомобилем. Под Азией есть целый подземный океан, и самый длинный горный хребет в мире находится под водой. Моря и океаны покрывают Землю на 71% и содержат 99% её водных запасов. Глубоководные рыбы никогда не видели солнечного света — но они светятся сами, чтобы выживать.

Я выбрал эту сферу не ради денег или славы — ни того, ни другого в науке почти не найти, — а ради океана. У моей жизни есть цель и есть смысл.

Чувствую себя частью большего.

Мы не главные на Земле. Мы не венец творения. Если воды на этой планете настолько больше, чем суши, не побеждают ли нас её обитатели?

Сегодня я долго думал, что будет, если «Венера» затонет.

Ничего. Она станет одной из миллионов кораблей, которым не повезло не вернуться в гавань.

А здесь ничего не изменится.

И всё так же будут волны.

Бортовой журнал. День шестой, запись пятая. 12:51.

С самого утра я чувствую толчки. Меня мутит, болит голова. Ближе к восьми ко мне постучался один из матросов: сказал, что море неспокойно и лучше не выходить. Принёс еду. Пюре и тушёнку.

Я пробую методики заземления, как меня учил мой психиатр. Заметка на будущее: способы борьбы с навязчивыми мыслями плохо помогают против морской болезни. Сегодня не лучший мой день за последнее время.

Мне казалось, что я начинаю справляться, но снова чувствую зуд.

Это когда-нибудь закончится?

Бортовой журнал. День девятый, запись шестая. 19:42.

Я вышел наружу к ужину — несколько матросов драили палубу. Всё было ржаво-грязным и пахло железом — на мой вопрос об этом один из них ответил, что старую рею окончательно размыло солёной водой. Пришлось заменить её на новую.

Меня сильно обеспокоил наш ужин: корабельный повар подал мясо, но оно странно пахло. Мне сказали, что это говядина, а в маринаде была ламинария. Может, чукотские коровы отличаются от обычных?

На «Венере» больше палуб, чем мне казалось — две из них уходят под воду. На нижней живёт большая часть экипажа, но я не знаю, что происходит на оставшейся.

Было бы здорово, если бы мне провели экскурсию.

Бортовой журнал. День четырнадцатый, запись седьмая. 21:34.

Утром я чуть не выпал в море — голова закружилась, а оно на мгновение показалось надёжнее «Венеры». Я видел китов. Далеко, но я их видел.

Меня довели до каюты и выдали пару таблеток от тошноты, хотя её я не чувствовал. Я просто потерял ориентацию в пространстве. Мне захотелось в воду.

Они сказали писать свои отчёты, или чем я там занимаюсь. Я? Ничем. Всю жизнь ничем не занимаюсь. То, что плавает в колбах — это сувениры, а не работа.

Ближе к обеду у меня начался озноб, и я провалялся в кровати почти семь часов. Температура поднялась и никак не спадала, мне мерещились киты и касатки. Казалось, что я крошечный планктон, которого бесконечно долго несёт течением.

А потом я слышал, как киты кричат.

От этого я проснулся. Было тихо. Температурные сны пугают меня гораздо больше глубины.

Бортовой журнал. День пятнадцатый, запись восьмая. 04:24.

Я не спал всю ночь; пытался, но не получилось. Вышел из каюты — мимо прошло несколько человек, но они даже не обратили на меня внимания. Я пытался заговорить с одним из них — он сказал, что они торопятся, а куда и почему мне так и не объяснили.

Они меня избегают. Даже капитан и тот парень, который принёс мне еду.

Зачем я здесь на самом деле?

Я уже два дня не пил свои таблетки — только сейчас это понял. Сразу же вернулся в каюту, попытался их найти, но так и не нашёл.

Когда-то я изучал физику. Если сейчас пробить брешь в стене в двадцати сантиметрах от моей головы, давление выстрелит струёй воды такой силы, что я потеряю сознание. Это быстрая смерть? Или всё-таки нет?

Бортовой журнал. День девятнадцатый, запись девятая. 03:44.

Они попросили меня молчать и не нервничать, но я не могу. Не смог бы ни за что в жизни. Они просто не могут от меня этого требовать.

Я не должен был туда попасть.

Почему меня сюда определили? Павел Юрьевич об этом знал? Он тоже здесь был? Он это тоже видел?

Я единственный, кто в этом не участвовал. Я пытался забыть об этом, но не могу. Мы предали всё, что должны были защищать. Мы забыли, зачем мы здесь. Если такое всё ещё происходит, в этом мире просто не осталось смысла.

Хотел бы я перестать об этом думать, но не могу. Я не сплю третью ночь подряд. Я слишком поздно это понял.

Здесь никогда не было ржавчины.

Капитан принёс мне какие-то деньги, сказал, что они им не нужны. Кажется, это была моя плата за каюту — мне она нужна ещё меньше. Они не смогут от меня откупиться.

Я знаю, где котельная.

Мы просто не главные на этой Земле.

***

Фрагмент диктофонной записи №355 — 6 октября, 18:14.

…под утро мы получили SOS с северо-востока, поплыли сразу туда, думали, можем ещё успеть… Но было очень далеко. Когда мы добрались, там канистры были везде и другой всякий пластик — честно, я в море уже десятый год, но ещё никогда в жизни не видел, как корабль тонет. Сейчас лодки как-то прочнее делают, что ли, раньше это чаще бывало…

Выживший был один, парнишка такой щупленький, слепой как крот — очки смыло, а он держался за спасательный жилет, как котёнок: схватиться, видать, успел, а нацепить уже не нацепил. Он был вообще не в себе, бормотал что-то странное — мы его и чаем поили, и кормить пытались, нет — ни в какую. Борзый сказал, у него шок. Надо к врачу. Плывём сейчас на маяк, у них там всё схвачено, хорошие там ребята сидят…

А парень только заснул — вымотался, бедолага. Мы как поняли, он учёный — поди пойми зачем его с собой взяли. Я про тот корабль слышал, это ж Мухоловка затонула. Жаль её до смерти, вода им всем пухом. Никого оттуда лично не знал, Бог миловал, но коллеги же всё-таки, получается.

…Парнишка… Парнишка пусть спит. Он нам всё рассказывал, как на Мухоловке китов убивали. Так это ж ничего удивительного, у нас же квота, всё по закону. Его, видать, не предупредил никто, а он и это…

Мы его тоже не стали пока мучить. Пусть спит.

Пробуждение
Евгений Долматович

Наверное, всё изменилось там, на берегу, когда Глебка переступил чёрту. Казалось бы, с тех пор минула целая вечность, а ведь на самом деле всё случилось… этим утром?

Вообще, Глебка не был злым мальчиком. Непоседа и хулиган — это да. Но отнюдь не злодей. чего бы там ни ворчали бабки во дворе и учителя в школе, но всякий мальчишка просто обязан быть непоседой и хулиганом. Таковы правила мальчишества. Особенно если тебе одиннадцать и живёшь ты на клочке суши где-то в Тихом океане. С одного краю подпирает материк, с другого манит россыпь японских островов. А если развернуться вполоборота и посмотреть в сторону горизонта, то взгляду открывается безмерная водная гладь — сама пустота, чарующая и пугающая. Не зря же один из здешних мысов гордо именуют Краем Света… Так вот, быть мальчишкой в таких условиях значит слыть непоседой и хулиганом. И большинство мальчишек в селе этому правилу беспрекословно подчинялись — куда ни плюнь, одна шпана. Потому и ворчали бабки с учителями. Потому и сердились матери. Потому-то и сыпались подзатыльники от отцов семейств.

Глебка в данном вопросе старался не отставать от сверстников — в меру своевольничал, порой безобразил и регулярно норовил сунуть нос туда, куда совать его строго-настрого воспрещалось. При этом он не был подлецом, того хуже, предателем. Напротив, свято верил в киношные принципы части — ещё одно негласное правило мальчишества.

Но там, на берегу, без каких-либо причин всё пошло наперекосяк, и Глебка не сразу осознал, что навсегда утратил нечто такое — зыбкое, неосязаемое, — что и делало его ребёнком. Быть может, и все последующие события каким-то необъяснимым образом были связаны с этим? А может, и нет. Может, то, что случилось позже, требовало своего рода вступительного акта, и первым действием в этом акте стал как раз таки Глебкин поступок?

Кто ж знает. Нынче оглядываться на прошлое смысла нет. Остаётся лишь всматриваться в океанскую пучину, в неведомые дали, во мрак, что чёрнее предвечной тьмы, как и самой лютой души…

А утром, кое-как отсидев первые два урока, Глебка с друзьями надумали улизнуть с физкультуры. Похватав велосипеды, они отправились в бухту у подножия горы, откуда намеревались двинуть прямиком к маяку — половить нерасторопных камчатских крабов, если повезёт, забраться в старые бункеры, может, тайком от всех покурить. Благо, располагался маяк недалеко, нёсший там вахту дед Семён был человеком набожным и мальчишек не гонял, да и погода не обижала. Дождливое лето кончилось, а до прихода зимы с её шквалистыми ветрами оставалась ещё пара недель. Сама дорога пусть и нелёгкая, но езжена уже не раз. Главное — вырваться за пределы села, миновав любопытных прохожих и редкие «уазики» военных, а после мчись себе по холмам, ощущая, как шелестит под колёсами гравий, как закладывает уши.

Возглавлял процессию Славик. Старший в их банде, он, вполне естественно, был и самым безбашенным. Первым начал прогуливать уроки и дерзить взрослым, первым выкрал у отца сигарету и первым отважился глотнуть водки. О девчонках он тоже заговорил первым — развязно, с видом бывалого обольстителя, но в большей мере копируя типичный солдатский говор, как и манеру речи всевозможных злодеев из боевиков. Как ни странно, это сработало: на Славика обратила внимание красавица Надя, и теперь они иногда гуляли вдвоём, держались за руки, обнимались.

Глебка же с Колькой по обыкновению тащились в хвосте. Во всех смыслах. Один — тихоня-жирдяй, другой — зубрилка-очкарик. За второе место они не соперничали, делая вид, что их это мало заботит. Однако втайне каждый считал себя лучшим. До Славика, разумеется, им было не дотянуться. В их представлении Славик стоял на ступень выше — уже не ребёнок, но ещё не взрослый. И от этого по-своему захватывало дух.

И вот они неслись вниз по склону, а холодный ветер дул им в лица, трепал волосы и подолы курток.

— А ну, лошьё, крутите педали! — гоготал Славик.

Глебка с Колькой молча потели. Догнать Славика было задачей не из лёгких: в селе он считался лучшим гонщиком.

— Эгей, лошьё, вы там где потерялись? — не унимался Славик. — Давайте быстрее!

Так они пересекли низину, скрипя зубами взобрались на очередной холм и замерли у пологого спуска, открывавшего вид на бухту. Чуть правее начиналась и самая высокая сопка острова — едва ли не с полкилометра над уровнем моря! — где размещались заброшенные военные локаторы и куда так любили наведываться туристы с большой земли.

Соскочив с велосипеда, Славик залихватски сплюнул — будто заправский моряк, ей-богу, — и с прищуром улыбнулся океану:

— Красота!

Глебка с Колькой красоту оценить не смогли. Они, донельзя смущённые, отчаянно пытались скрыть друг от друга тот факт, насколько каждый из них запыхался.

— Гляньте-ка, — вдруг позвал Славик. — Чё это там?

И правда — на узкой полоске берега в сотне метров от них, лениво омываемая волнами, громоздилась непонятная розоватая туша.

— Чёрт его знает, — сощурился Колька, протирая запотевшие очки.

— Может, кит? — предположил Глебка.

— Может, и кит, — кивнул Славик. — Ну-ка пойдём, позырим.

И неспешно, даже вразвалочку, начал спускаться. При этом не забывал и грозно присвистывать на друзей, чтоб не отставали.

Но чём ближе мальчишки подходили к так называемому киту, тем сильней убеждались, что никакой это на самом деле не кит. Нет, то, что в этот раз выбросило приливом, кита напоминало крайне отдалённо. Правильнее, китом вообще не являлось. Скорее, гигантский спрут. И, судя по всему, мёртвый спрут. Толстые безвольные щупальца с россыпью бледных присосок, причудливой формы тело и выпученные иссиня-чёрные глазища, устремлённые в никуда.

— Я такое вижу впервые, — признался Славик, зажимая нос.

Вонь стояла та ещё. Густой обволакивающий смрад протухшей воды, по сравнению с которым запахи рыбного завода в жаркий день казались едва ли не благоуханием.

Пировавшим на останках чайкам до всего этого, конечно же, не было дела. Они даже на мальчишек внимания не обратили. Впрочем, как и крабы, вальяжно ковырявшие мертвечину клешнями.

— И я, — поддакнул Колька, стараясь держаться от неведомой твари на расстоянии.

Глебка же вовсе решил промолчать. Всем и так было ясно, что он тоже не встречал ничего подобного.

— В смысле — и я? — поддел Славик Кольку. — Ты ж это… книжный червь! Да и папаня у тебя учёный. И типа ни разу не видали такую штуковину?

Колька залился краской, отвёл взгляд.

— Чё притих-то?

— Это какое-то головоногое, — почесав затылок, определил Колька.

— Осьминог, типа?

— Скорее, кальмар, — Колька вытянул шею, пальцем пересчитал щупальца. — Да, стопудово кальмар. Глубинный.

— Глубинный, говоришь? — Славик ещё раз осмотрел тушу, нахмурился. — Тогда чё он тут забыл? Приплыл позагорать?

Колька пожал плечами.

— Ребят, а оно точно дохлое? — подал голос Глебка.

— Похоже на то, — хмыкнул Славик. — Чуешь, как шмонит?

Сделав робкий шаг в направлении кальмара, он замер и, явно замявшись, начал обходить того по дуге.

Чайки с крабами никак не отреагировали на его приближение. Они ели, ели и ели… и, казалось, были охвачены таким зверским голодом, что готовы сожрать всю тушу целиком. Здесь и сейчас же.

— Странные они какие-то, — сказал Глебка.

Остальные скосились на него.

— Да вроде обычные, — пожал плечами Славик. — Жрут и жрут. Всё как всегда.

Изловчившись, он подскочил к туше и рукой сбил одну из птиц. Та взвизгнула и, растеряв тройку перьев, плюхнулась в водную пену. Отряхнувшись, сердито уставилась на мальчишек. Зато её товарки полностью проигнорировали это событие — всё так же набивали свои брюха.

— И правда странные, — заключил Славик. — Даже нас не боятся.

— А чё это у них с глазами? — вдруг спросил Колька.

Лишь теперь мальчишки заметили, что с чайками явно что-то не так. Их обрамлённые красной полоской век, по обыкновению желтоватые с чёрными зрачками глаза побагровели, местами сочились алой вязкостью.

— Без понятия, — отозвался Славик. — Наверно, чём-то больны.

Кольку, как оно и свойственно всем чудаковатым зубрилкам-очкарикам, такой ответ не устроил. Зажав нос, он отважился подойти ближе, присел на корточки. Принялся долгим внимательным взглядом изучать бесновавшихся птиц и тушу, которая служила им пищей.

— Ерунда какая-то, — наконец выдал он.

Славик пихнул Глебку локтем, с усмешкой указал на Кольку.

— Толстый, зацени-ка, — промурлыкал Славик. — Мы тут клёвую зверюгу отыскали, а этот еблан чайками любуется.

Глебка улыбнулся, хотя смешно ему не было. На самом деле его откровенно пугал этот огромный — метров десять уж точно! — спрутище, с его мясистыми шлангами-щупальцами и заплывшими гноем окулярами.

— Сам ты еблан, — насупился Колька. — А вдруг они реально болеют? Может, чём-то заразились…

Славик враз стал серьёзным:

— Ты это… за языком-то следи.

Но Колька пропустил его реплику мимо ушей. Он настолько был увлечён поведением чаек и их загадочной «болезнью», что даже не ощутил нависшей угрозы.

— Э-э, алло! — прикрикнул на него Славик. — Ты там оглох?!

Колька вздрогнул, рассеянно заморгал.

— Что, если эта зараза опасна? — пробормотал он. — Вдруг кальмар её со дна притащил. Или вообще… Вдруг это какое-то оружие! Тех же япошек, например.

— Чё? — опешил Славик.

Колька поправил очки, вздохнул.

— Вирусное оружие, — объяснил он. — Может, япошки нас травануть хотят. Они ж давно на Курилы облизываются.

Славик расхохотался.

— Не неси хуйню, — сплюнул он. — Травануть его хотят… Узкоглазые на нас не полезут — боятся!

— Было б, чёго, — фыркнул Колька и вновь уставился на чаек, и на кальмара, и снова на чаек…

Глебка в перебранку не вмешивался. Он и так любым способом избегал различных конфликтных ситуаций, а тут его вовсе охватило какое-то оцепенелое равнодушие. Поэтому он отвернулся и отрешённо наблюдал, как прибой полирует серую вулканическую гальку, как с океана наползают тяжёлые свинцовые тучи. Вонь гниения теперь словно бы и не чувствовалась, ветер же нёс дыхание иных миров, навевал странные мысли. Это было волнительно, по-своему необычно: стоять вот так на берегу и вглядываться в даль, сокрытую прослойкой густого тумана. И где-то там траулеры и рыбацкие шхуны бороздили необъятные водные просторы; где-то там моряки спешили домой. А ещё — где-то там, за вздымающимися валами, за призрачной блеклостью поутру и чёрнильной теменью по ночам, дремала некая тайна. Что-то древнее-древнее, безмолвное и устрашающее; что-то, недоступное манерной усталости взрослых, но скребущее в душе всякого мальчишки, шепчущее в предрассветном беспамятстве всякому старику…

Вот о чём были его странные мысли — тревожное предчувствие, ожидание надвигающегося конца. И каким-то непостижимым образом Глебка понял, что, так или иначе, причина всему — мёртвый спрут. Чудище из бездны — что заставило его всплыть на поверхность?

Глебка перевёл взгляд на тушу: склизкая в фиолетовых пятнах кожа — наощупь, наверное, такая же, как листья морской капусты, — плюс огромная голова с пугающими мутными глазами, а ещё эти щупальца — длинные-длинные, вяло перебираемые волнами. И невольно складывалось впечатление, будто спрут отнюдь не дохлый, будто он шевелится и…

В этот момент Славик отыскал среди плавняка довольно крепкую на вид палку и, облизнувшись, потыкал ею в тушу. Отпихнув назойливого краба, даже попробовал выколоть вытаращенный синюшный глаз.

— Лучше не надо, — одёрнул Колька. — Мы ж не в курсе, что это за существо.

— Это этот… как его… кракен! — воскликнул Славик. — И прикинь, если живой? Лежит щас и притворяется. Или спит.

Услышав это, Глебка ощутил холодок по спине. С каждой новой секундой ему всё меньше хотелось находиться рядом со спрутом, куда сильней — убраться подальше, лучше всего домой.

— Нет, он сдох, — отрезал Колька. — А кракенов не бывает.

— Тебе-то откуда знать? — осклабился Славик. — Ах да, забыл, — ты ж ботаник.

— Да здесь и дураку понятно!

Глебка изумлённо посмотрел на Кольку — тот, конечно, любил поспорить о всяких умных вещах и порой откровенно раздражал своим упрямством, но никогда бы не осмелился на подобный тон. Тем более по отношению к Славику. А в этот раз что-то явно изменилось. Колька выглядел рассерженным, точнее — был в ярости. Тяжело дыша, он вытаращился на Славика, и руки его мелко подрагивали.

— Ты чёго? — спросил Глебка.

— Ничего, — буркнул Колька, смерив его злобным взглядом. — Если он настолько тупой, что не может мёртвое от живого отличить, то лучше пускай помалкивает.

У Глебки отвисла чёлюсть.

— И из-за этого ты психуешь?

— Слушай, жирный, чё ты до меня докопался, а? — Колька сжал кулаки. — Вы, бараны, не вдупляете, насколько это серьёзно? Здесь наверняка уже всё отравлено японскими вирусами. Биологическое оружие! Или даже пси-хо-троп-ное, — последнее слово он специально произнёс по слогам, как если бы разговаривал с умственно отсталыми. — Мне папка об этом рассказывал, да я и сам в книжках читал…

Глебка его не слушал. Зачарованный, он вглядывался в перекошенное лицо друга, в его покрасневшие от лопнувших капилляров глаза. Казалось, будто тот не спал много дней. Или, может, долго ревел?..

А в следующий миг Славик ударил Кольку палкой по голове. Сильно ударил, с размаху. Колька взвыл, шарахнулся в сторону и, зажимая рассечённый лоб, повалился на землю.

— Пацаны, вы чё?! — взвизгнул Глебка, кидаясь им наперерез.

Но Славик взмахом палки отогнал его прочь.

— Лучше не лезь, толстый, — пригрозил он. — Этот чмошник сам напросился.

— Да хорош, — попробовал урезонить Глебка.

— Нет, — покачал головой Славик. — Пускай жид знает своё место. И за базаром пускай тоже следит.

— Ну не палкой же по башке!

— А как иначе? — хохотнул Славик, исподлобья поглядывая на Глебку. — Только так! Чтоб впредь помнил, на кого можно пасть разевать, а на кого нельзя.

— Идиоты, — зашипел Колька. — Тупое поганое быдло. Мы ж из-за вас помрём. Это вирус, слышите? Атака! Надо срочно взрослым сообщить, надо…

И он попытался было подняться, на что Славик пнул его в спину.

— Сиди и не рыпайся, жидовская морда! — рявкнул он. — Думаешь, я не просёк, чё ты затеял? Трепло галимое, стукач! Папане своему решил наябедничать, да? Атаку какую-то сочинил, вирусы…

Колька в ответ шептал какие-то бессвязности, в то время как кровь заливала ему лицо. Глебка же окончательно перестал что-либо понимать: только всё было хорошо, и вдруг — бац! — они словно с катушек послетали.

— Ребят, может, хватит? — предпринял он очередную попытку. — Давайте уже — помиритесь. И рванём к маяку, как планировали. Ну?

Естественно, выглядел такой исход весьма сомнительно, и от фальши в собственном голосе Глебку едва не передёрнуло. Увы, ничего лучше он придумать не сумел.

— Я с этим жидом никуда не поеду, — прорычал Славик. — Вот ответь, толстый, ты знал, что он к моей Надьке подкатывал? Записочки ей любовные слал и всё такое. Знал, а?

Глебка сглотнул ком в горле.

— Не-а…

— Вот-вот, — закивал Славик. — И я не знал. До поры до времени не знал. Догадывался — это да. Но не знал… А теперь знаю!

— И ты прям стопудово уверен, что это был именно он?

— А кто ещё? Ты, что ли?

Славик шагнул к нему, буквально навис. И под его свирепым взглядом Глебка окончательно стушевался.

— Да не, — выдавил он. — Я-то здесь при чём?

— Вот и я о том же, — хмыкнул Славик. — Запомни, толстый, жидам доверия нет. Мне батя об этом постоянно талдычит, а я лишь теперь допёр. Жиды нам не друзья, уяснил?

Глебка нехотя кивнул. Славик же обернулся к Кольке, сплюнул:

— Слышь, жид! Ты чё, реально хотел у меня тёлку отбить?

— Сдалась она мне, — вяло огрызнулся Колька. — Гопота тупорылая…

— Чё ты там бухтишь?

Но Колька ничего не ответил. Вытерев рукавом кровь, он с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, побрёл к океану.

— Э, алло! — крикнул Славик. — Куда намылился?

В два прыжка нагнав Кольку, он сбил его с ног и принялся обхаживать палкой.

— Быдло! — извиваясь, вопил Колька. — Вы все — тупорылое быдло! Разве не видите?.. Там — в воде! В воде!..

А Глебка так и стоял на месте. Перепуганный, с гулко бьющимся в груди сердцем, он откровенно не понимал, что нужно делать.

Наконец Славик запыхался. Смахнув со лба пот, с улыбкой посмотрел на Глебку:

— Твоя очередь.

— В смысле? — не понял Глебка.

— Иди и врежь этому жиду.

Глебка попятился:

— Не, Славик… Я не буду…

Улыбка исчезла с лица Славика. Он тяжело вздохнул и пошёл на Глебку.

— Будешь, — сказал на ходу. — Эта жидовская гнида к моей тёлке подкатывал, а ещё регулярно стучит на нас. Нормальные пацаны так себя не ведут.

— Но я не хочу… — запротестовал было Глебка.

— Да мне похуй! — заорал Славик, вцепившись ему в воротник. — Он нас за людей-то не держит. Начитался книжек своих и решил, будто бы лучше всех окружающих. Мы для него — мусор, слышишь? — Славик встряхнул Глебку, заглянул ему в лицо. — Жид — он и в Африке жид. Так что решай, с кем ты — с ним или со мной. Потому что если ты с ним…

Он не договорил. Оттолкнув Глебку, демонстративно хлопнул палкой по ладони.

— Ну так чё?

— Я… — Глебка замолчал.

Славик усмехнулся, протянул ему палку:

— Отпизди этого жида.

И в этот миг время словно остановилось. Нет, волны всё так же накатывали, пенились, исполинский спрут вонял тухлятиной, а крикливые чайки по кускам разворовывали его тушу. Колька сидел невдалеке и слегка покачивался. На то, что решалась его судьба, ему, походу, было плевать.

И Глебка догадывался, как надо поступить. Какая бы кошка не прошмыгнула между друзьями, ситуация зашла слишком далеко. Теперь это уже не обычная дворовая потасовка, не очередная драка, в которой рискуешь потерять зуб или схлопотать перелом носа. Нет, тут всё серьёзно. И действовать нужно по совести. Действовать нужно…

А океан шумел, вышвыривая на берег мёртвую рыбу. Славик же немигающим взглядом смотрел на Глебку. Славик протягивал палку и ждал, ждал…

И из правого глаза у него сползала алая капля.

***

Вздымая кроссовками дорожную пыль, Глебка брёл по улице родного села. Он не обращал внимания на прохожих, игнорировал лающих собак. На одном из поворотов и вовсе чуть не угодил под колёса машины. Водитель разъярённо выжал кнопку сигнала, после высунулся из окна и погрозил кулаком. Но даже это никак не заинтересовало Глебку. Взгляд его был устремлён в сторону океана, в мыслях царил хаос. Руки нещадно саднило, костяшки были содраны, а рукава куртки испачканы тёмным, как если бы он с кем-то дрался. Может, защищался? Но с кем? От кого?..

Нет, то, что случилось в бухте, полностью выпало из памяти. Он знал, что там произошло что-то мерзкое, но вот что именно, вспомнить не мог.

Или не хотел?

Взойдя на пригорок, он миновал рывшихся в помойке коров, пересёк двор.

— Эй, толстячок, — окликнул его кто-то, кажется, то была Надя. — А ты Славика там нигде не видел?

Глебка не ответил, нырнул в свой подъезд и, громко шаркая, поднялся на второй этаж.

Дома по обыкновению была мама. И по обыкновению она смотрела телевизор.

— Это ты, сына? — не оборачиваясь, спросила она. — Что-то припозднился. Погоди минутку, сейчас кушать будем. Просто тут по новостям такое… там, в Москве, походу, все вконец сдурели…

А Глебка так и стоял в коридоре, стоял и молчал.

— Ты чего мне не отвечаешь? — она всё-таки обернулась, переменилась в лице. — Бог мой, Глебушка!

Подскочив к нему, заглянула в глаза, быстро осмотрела изодранные руки.

— Ты что — подрался?! — воскликнула мама. — С кем? С этим твоим Славиком, что ли? Ведь говорила же тебе…

Она так и продолжала о чём-то причитать, одновременно жалея и отчитывая сына. А Глебка всё так же молча смотрел на неё, внимательно изучая её лицо — такое родное, такое любимое, а вместе с тем отчего-то вдруг ставшее безвозвратно чужим. И от этого поселившаяся в душе тревога лишь усилилась, превратившись в натуральный страх.

Чуть позже мама обработала ему ссадины, переодела и даже всучила тарелку рыбного супа. Но есть Глебке не хотелось. Он равнодушно помешивал ложкой бульон, содрогался при виде ломтиков рыбы. Мёртвой рыбы… Дошло до того, что разыгралась тошнота. Он кинулся в туалет, его вырвало.

— Бедненький мой, — вздыхала мама, укладывая Глебку на кровать. — Ты лучше поспи, поспи… А там, глядишь, папа со службы придёт. Всё будет хорошо. — И, уже выходя из комнаты, бросила: — Уж я этому Славику устрою!

Глебка пропустил её вспышку мимо ушей. Он безразлично уставился в потолок, полагая, что заснуть уже не сможет. Никогда. Тем не менее через несколько минут глаза сами собой начали слипаться, и он провалился в бурлящий омут кошмара. Ему снилось огромное чудище, с оглушительным рёвом выбиравшееся из морских глубин. Исполинских размеров спрут с тысячью извивающихся щупальцев, каждой из которых он сметал дома, целые города; он разевал свою безразмерную пасть и проглатывал один остров за другим; он рвался на материк, потому что был очень голоден. Десятки, сотни людей бежали по улицам, визжали и отчаянно пытались спастись. Но щупальца настигали их — скручивали в дугу, впивались в головы и легко вскрывали черепа, пробуравив грудную клетку, вынимали по-прежнему бьющиеся сердца. И спасения от этого ужаса не было. Нигде, никогда…

Его разбудил громкий хлопок. Сонно потянувшись, Глебка открыл глаза и некоторое время слепо вглядывался в сгустившиеся за окном сумерки. Последние отблески заката, сияющие в вышине звёзды. Из коридора доносились приглушённые голоса, слышалась какая-то возня, а после…

Дверь распахнулась, брызнув едкой сорокаваттной желтизной. В проёме возник устрашающий силуэт.

Очередное чудовище?

— Просыпайся, — велел отец. — Есть разговор.

Ещё раз потянувшись, Глебка слез с кровати и прошёл на кухню. По тону отца было ясно, что ничего хорошего ждать не стоит. Вполне вероятно, будут ругать. Может, за пропущенные уроки, а может…

Но по мере того, как глаза привыкали к свету, Глебка начал осознавать, что случилось нечто очень плохое. Нечто такое, в сравнении с чем меркнут и двойки в дневнике, и вызовы родителей в школу.

Мама тревожной тенью застыла в углу. Скрестив на груди руки, она взволнованно поглядывала на сына. Отец же, сняв офицерский китель и расстегнув воротник рубашки, устало опустился за стол. Отодвинув тарелку с ужином, подпёр голову ладонью.

В кухне воцарилась гнетущая тишина.

— Садись, — наконец сказал отец.

Глебка послушно выдвинул стул, примостился на самом краешке.

— Там кое-что нашли, — не поднимая головы, произнёс отец. — В бухте цунамистов, возле горы. Тебе что-нибудь об этом известно?

Глебка ничего не ответил. Он просто смотрел на отца, ощущая, как страх в душе перерастает в ужас. По неясной причине Глебка точно знал, что увидит, встретившись с отцом взглядом.

Тот постучал пальцами по столу.

— Язык проглотил?

— С чего ты взял, что он имеет к этому какое-то отношение? — не выдержала мама. — Неужто думаешь…

— Заткнись.

Отец всё-таки поднял голову, и Глебка увидел его глаза — припухшие, словно после выматывающего ночного дежурства, в сетке капилляров.

— Так знаешь ты что-нибудь, или нет?

Глебка вжался в спинку стула, мотнул головой.

— Видишь! — воскликнула мама. — Он ничего не знает. Его там не…

— Слушай, женщина, — повернулся к ней отец, — ты можешь хоть раз не лезть куда не просят, а? Погиб мальчик. Его убили. Жестоко убили.

— И поэтому ты решил обвинить нашего сына? — рассердилась мама. — Да ты совсем чокнулся?!

Губы отца сжались в тугую полоску, взгляд сделался холодным и злым.

— Просто. Закрой. Свой рот.

Обычно этого было достаточно. Тихий шипящий голос, многозначительные паузы между словами — да, отец был разгневан. И когда такое случалось, лучшим решением было помалкивать, в идеале — вовсе не попадаться ему на глаза. Высокий, широкоплечий, он не церемонился с теми, кто пытался возражать или, того хуже, отказывался подчиняться. Глебка хорошо помнил и размашистые пощёчины, и как свистит портупея, оставляя на коже багряные стёжки. Как-то раз отец толкнул маму, и та больно ударилась затылком. А однажды — по рассказам одноклассников — он в кровавую кашу измордовал двух подвыпивших рыбаков, с которыми что-то не поделил у магазина.

Мама это всё тоже знала. Тем не менее отступать не собиралась.

— Иди солдатне приказывай, — не унималась она. — А дома брось. Хватит…

Отец громко выдохнул, поднялся и посмотрел на маму. Под его взглядом та смолкла, попятилась к стене. Тогда отец неспешно протянул руку, взял маму за подбородок и прошипел ей прямо в лицо:

— Ты всего-навсего глупая баба. И говорить будешь, когда я разрешу.

А Глебка в ужасе следил за родителями, чувствуя, как душа окончательно срывается в пятки. В памяти бултыхались смутные образы, звенели отголоски чьих-то слов, крики, смех. Одно он знал наверняка: что бы ни произошло там, на берегу, оно никуда не делось — оно было здесь и сейчас, ощущалась в звучании отцовского голоса, сквозило в его беспощадном взгляде, переливалось в воспалённых глазах…

— Опять нажрался, да? — не скрывая презрения, фыркнула мама.

Высвободившись из хватки, она отпихнула отца.

— Это моё дело, — — буркнул он, вновь усаживаясь за стол. — И вообще, речь сейчас о другом…

— О чём же? — перебила мама. — Может, поговорим о том, что в мире творится? Вот скажи, офицер, они там реально собрались ракеты запускать?

Отец хлопнул ладонь по столу — так, что стоявшая на краю тарелка подпрыгнула, сорвалась на пол. Звякнул лопнувший фаянс, рыбный суп расплескало вперемешку с осколками.

— Да какая, к чёрту, разница? — рассвирепел отец. — Нет, ты совсем ёбнутая, что ли? Нихуя не понимаешь, да? Убили мальчика. Друга нашего сына…

Мама упёрла руки в боки:

— И при чём здесь Глеб?

— При том, — проворчал отец, — что там нашли его велосипед.

Какое-то время мама всё это обдумывала, затем пожала плечами:

— Это ничего не доказывает.

— Как минимум, что Глеб может что-то знать.

— Ерунда.

Вздохнув, отец опустил голову, протёр глаза. Затем уставился на перепуганного Глебку:

— Ну? Не хочешь мне чего-нибудь рассказать?

Глебка снова мотнул головой.

— Всё, оставь его в покое, — мама шагнула к Глебке, взъерошила ему волосы. — Нечего тут рассказывать, он ничего не видел. А велосипед… тот запросто могли украсть. Такое уже случалось, забыл?

Отец отвернулся, глянул на свои обычно начищенные до блеска ботинки. Носок левого с одного краю был в маслянистых каплях разбрызганного супа.

— Это ведь такой позор, — прошептал он, — такое пятно на репутации…

Мама его услышала, зло усмехнулась:

— А тебя только это волнует, да? И правда — чего я удивляюсь?! Всё ж дело в твоей репутации. На погибшего мальчика насрать. На собственного ребёнка — тоже насрать. На всё насрать!

Отец вновь протёр глаза.

— Бля, как ты меня достала…

— Ты меня тоже, — огрызнулась мама. — Но не переживай за свою репутацию. Ей-то как раз ничего не грозит.

— Надеюсь.

— И вообще, хочешь выяснить, кто убил мальчика? Иди, допроси этого… как его там? Славика! То ещё хулиганьё растёт, натуральный зверёныш!

— Он сын моего начальника, — сухо отозвался отец.

— И что? — продолжала распаляться мама. — Раз сын начальника, так сразу ни при чём, да? В нашем поганом государстве сыновья начальников совершают ничуть не меньше преступлений, чём все остальные. А порой и больше.

— Опять ты мне эту либеральную хуету втираешь? — скривился отец. — И государство-то у нас дерьмовое, и вообще всё плохо…

— Да нет, всё просто расчудесно! — всплеснула руками мама. — Не жизнь, а сказка! Живём — не нарадуемся.

Она протиснулась между столом и кухонным гарнитуром, начала собирать осколки.

— Ну, такие как ты никогда ничему не рады, — заметил отец. — У вас вечно всё плохо. И вечно кто-то в этом виноват.

— В том, что убили мальчика, виноваты точно не мы.

Тогда отец снова поднялся, повёл плечами. Глянув на Глебку слезящимися глазами, хмыкнул:

— И то верно. Бестолковая клуша и жирный балбес, живущий у мамки под юбкой, вряд ли на что-то способны.

Мама выронила разбитую тарелку.

— Ах ты ж гадина…

И с перекошенным от ярости лицом метнулась прямиком на отца. Но тот ловко перехватил её руки, оттолкнул от себя и — застыв на долю секунды — с силой ударил кулаком в нос. Что-то смачно хрустнуло. Маму же швырнуло на плиту, откуда, цепляя кастрюли, она безвольным мешком свалилась на пол.

Глебка рванул было прочь, но крепкие пальцы впились в воротник кофты, дёрнули в обратном направлении. Послышался треск лопнувших ниток, сам же Глебка шмякнулся затылком об стену — так, что перед глазами заплясали разноцветные точки, — и забился в угол.

— Шевельнёшься — голову откручу, — ровным голосом предупредил отец. — Всё понял?

Глебка кивнул.

Отец же шагнул к потерявшей сознание маме и… замер на какое-то время. В определённый момент он вновь посмотрел на Глебку — непонимающе, даже испуганно. Как будто лишь теперь осознал, что натворил. Как будто бы и не желал этого, но просто не смог устоять перед той всеподчиняющей силой — чем-то жестоким и отвратительным, — вырвавшейся из самых затаённых уголков его души.

Так они и смотрели друг на друга — ошарашено, не моргая, едва дыша. Затем всё прошло: покрасневшие глаза отца словно бы изменились, окончательно утратив что-либо человеческое, рот же перекосило в злобной ухмылке.

— М-да, походу, переборщил я чуток, — прицыкнул отец, склонившись над мамой. — Думал, твой ебальник такую подачу выдержит, а оно вона как… Впрочем, похуй. Вам, бабам, кулак полезен. Сразу место своё вспоминаете, послушными становитесь. Вот как сейчас…

Он похлопал её по щекам, невольно испачкав пальцы в струящейся из разбитого носа крови. В ответ мама издала один-единственный стон.

— Очухалась? — участливо осведомился отец. — Впредь умнее будешь. Запомни уже наконец, что дело твоё бесхитростное — ноги по щелчку раздвигать да наваристые борщи готовить. В остальном — чтоб ниже травы, тише воды, уяснила?

— Ты больной… — прошептала мама, пытаясь свернуться калачиком. — Сына хотя бы не трогай…

Отец выпрямился, снова повёл плечами.

— Больной, значит? Хм… Может, и верно. Может, и больной. Загвоздка в том, что с вами — бабами — по-другому нельзя. Вы ж нормального языка не понимаете. — Он в который раз обернулся к застывшему в ужасе Глебке. — А что касается моего так называемого сына, то… я ж не такой дурак, как ты думаешь.

Мама закашлялась, пробормотала:

— О чём ты?..

— О том, что мой так называемый сын ни капли на меня не похож. Ну погляди на него — щёки огромные, брюхо висит. Даже за себя постоять не может! Ты в курсе, что над ним другие пацаны глумятся? А он только сопли жуёт. Позорище! — Отец смерил Глебку презрительным взглядом, отвернулся и посмотрел на маму. — Не знаю, где ты его нагуляла и с кем, да и не особо мне оно интересно. Как со всем этим быть — обсудим позже. А пока что начнём с основ — с твоего воспитания. — Тут он выдержал паузу, менторским тоном произнёс: — Запоминай, жена, главное — это уважение к мужу.

— Ты больной… больной… — зарыдала мама, судорожно закрываясь руками.

Не обратив на неё никакого внимания, отец продолжил:

— И первое, в чём оно проявляется и чему ты должна научиться — это умение молчать.

С этими словами он тщательно вытер об маму перепачканный носок ботинка, затем вовсе наступил ей на голову, вдавив чёрный прессованный каблук прямо ей в ухо. Постоял так какое-то время, слушая её надрывные всхлипы, будто бы примеряясь. После для лучшего равновесия упёрся руками в стену и неспешно занёс над мамой ногу.

— Возможно, будет немножечко больно.

— Пожалуйста, хватит, — взмолилась мама. — Я всё поняла. Сделаю, как ты скажешь…

— Естественно.

— Прошу, не надо…

— Надо.

И тогда Глебка не выдержал.

— Кальмар! — заливаясь слезами, крикнул он.

Отец обернулся:

— Что?

— Там был кальмар!

Оставив маму в покое, отец подошёл к Глебке.

— Какой ещё кальмар?

— Не знаю, — рыдал Глебка. — Огромный. Его выкинуло на берег…

— По-моему, ты пиздишь, — побагровел отец. — Не было там никаких кальмаров! Только тело мальчика и… — он поморщился, — дохлые рыбины ещё.

— Но, папа, он правда там был! Мы с холма его увидали, спустились…

Отец нагнулся, схватил Глебку за подбородок и больно рванул. Их взгляды пересеклись, и Глебка увидел, что глаза отца уже потемнели от крови, что липкие красные комочки облепили его веки, увязли на ресницах.

— Кто — мы?

— Я, Колька и Славик, — всхлипнул Глебка.

— А кто из вас убивал?

— Не помню…

Отец отвесил Глебке пощёчину — настолько сильную, что мир взорвался россыпью ярких бликов. Тут же дёрнул за подбородок, неторопливо отведя руку для очередного удара.

— В этот раз кулаком.

— Не трогай его, уёбок, — простонала мама, стараясь подняться на ноги. — Иначе… богом клянусь — порву, сука!

Отец искоса посмотрел на неё, тяжело вздохнул. Отпустив Глебку, шагнул к маме и пнул её прямо в лицо. Стену оросило красным, саму же маму резко выгнуло, и так же резко свернуло в дугу.

— Умение молчать — не забыла?

Затем он вернулся к Глебке, присел и вновь стиснул пальцами его подбородок. Неспешно замахнулся — так, что здоровенный кулак поднялся буквально к потолку, заслонив тусклый свет люстры.

— Теперь давай, как мужчина с мужчиной, — сказал отец. — Я спрашиваю — ты отвечаешь. И чтоб без вранья, понял? Настоящие мужчины друг другу не врут.

— Я честно не помню, — завыл Глебка, отчаянно пытаясь спрятаться от нависшего над ним кулака. — Там был этот кальмар, а потом… потом…

— Что потом?! — рявкнул отец. — А ну говори, чучело! Что. Было. Потом?!

И тут произошло два события: первое — он увидел ссадины на руках Глебки, и второе — где-то на улице раздалась автоматная очередь, кто-то закричал, после чего монотонно взвыла сирена оповещения.

Отец перевёл взгляд на окно, на Глебку, снова на окно.

— Да блядь!

Оттолкнув Глебку, отец прошёлся по кухне взад-вперёд, устало помассировал слезящиеся глаза. Потом заправил рубашку в брюки — при этом испачкав её в крови — и, прихватив свой китель, развернулся к выходу.

— Мы с тобой ещё не закончили, — кинул через плечо. — Так что жди здесь и не смей никуда уходить.

Секундой позже хлопнула входная дверь, подъезд наполнился эхом шагов и… в кухне сгустилась тишина.

Глебка же всхлипнул раз-другой, вытер рукавом зарёванное лицо. Спохватившись, глянул на рукав и с облегчением обнаружил, что никакой крови там нет.

Он по-прежнему плакал слезами.

***

Мама пришла в себя где-то спустя полчаса.

Всё это время Глебка сидел в противоположном углу и невидяще смотрел в пол. Судя по звукам за окном, на улице творился сущий ад: там кричали, кто-то куда-то бежал, не переставая выла сирена, слышались выстрелы. И Глебка догадывался, что там происходит. Там гигантский спрут вылез из океана на берег, перебирал щупальцами, ловил и пожирал людей. Там страшное Глебкино сновидение воплощалось в реальность.

— Сына, ты в порядке? — хрипло позвала мама.

Выглядела она неважно: нос свёрнут набок, губы распухли, лопнули, само же лицо красное от запёкшейся крови.

— Наверно, — прошептал Глебка.

— Иди ко мне, милый. — Она прислонилась к стене, попробовала улыбнуться. Получилось не очень. — Не бойся, он ушёл. Больше не вернётся.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю, — тихо сказала мама. — Иди сюда. Пожалуйста.

Глебка подполз к ней, прижался к тёплому боку. Почувствовал её воздушные прикосновения, утонул в её запахе, в звуках её голоса. Мама, мамочка…

— Он тебя бил?

— Нет, — всхлипнул Глебка.

— Послушай, милый, — сказала мама. — Твой папа, он… он сошёл с ума, понимаешь? Он не виноват в том, что сделал, потому что… ну… просто не отдавал себе отчёта. Такое порой случается. И тогда человек перестаёт быть собой. Его место занимает кто-то другой. Или что-то другое…

Глебка понимал. Мыслями он то и дело возвращался к огромному спруту — его круглым гноящимся глазам, распахнутой зловонной пасти, конвульсивно сжимающимся присоскам на щупальцах. Вот кто появляется, когда чёловек сходит с ума. И судя по звукам с улицы, нынче с ума сошло очень много народу.

— Такие люди опасны, — продолжала мама, — и от них нужно держаться подальше. Но вот обижаться смысла нет.

Она шмыгнула носом, тут же охнула от боли и замолчала. Дышала она натужно, с присвистом и каким-то гадким клёкотом.

А крики за окном раздавались всё реже, пока наконец не стихли вовсе. В какой-то момент отключилась сирена, и мир снаружи будто бы перестал существовать. Всё захлестнула ночная чернота, всё в округе было проглочено тишиной.

— Нам надо спрятаться, сына, — сказала мама. — Уйти куда-нибудь и спрятаться. Ото всех. Я не знаю, что там произошло, но догадываюсь… И если, не дай бог, я права, то всё очень и очень плохо.

— А что там произошло? — спросил Глебка.

Мама долго ничего не отвечала, а после выдохнула одно-единственное слово:

— Война.

Слово показалось Глебке каким-то неправильным, даже неуместным. Война — это когда люди убивают друг друга. Убивают по-настоящему, а не как в дворовых играх или дурацких киношках. Убивают бессмысленно либо по чьей-то прихоти… Нет же! То, что случилось в посёлке, не могло быть войной. Там жуткое чудище поднялось из чёрных пучин и сожрало всех, до кого сумело дотянуться. Такова реальность. А война — она ведь в учебниках по истории, в далёком прошлом. Настолько же нелепа, как и ржавеющие на сопках танки, по которым Глебка обожал лазить с друзьями; как тяжёлые и явно неудобные солдатские сапоги, которые отец зачем-то притащил с работы; как басистый голос учителя по ОБЖ, грозная команда «газы» и одевание противогаза на время; как… неспособность сделать правильный выбор?

И вот тогда Глебка понял, чём на самом деле является война.

— Сына, — прохрипела мама, — ты ведь меня не оставишь?

Глебка обнял её, кивнул в теплоту её тела:

— Не оставлю.

— Конечно же, нет, мой хороший. И прости, что тебе пришлось столкнуться со всем этим. Прости, что пришлось терпеть выходки твоего отца. Он не плохой человек, просто… просто сумасшедший… А вообще, так-то он и не отец тебе вовсе. Я об этом не рассказывала, но… Мне очень хотелось быть нужной кому-то, хотелось, чтоб меня любили.

— Я тебя люблю, мам.

— Знаю. И я очень этому рада. Я так хочу, чтоб меня кто-нибудь любил… Ты ведь будешь меня любить?

Её рука стиснула Глебкино плечо.

— Буду, — сказал Глебка.

— Умничка… И ты никогда меня не оставишь, да? Не бросишь меня, правда же?

— Не брошу.

— Клянёшься?

— Клянусь, мам.

— Поцелуй меня, сына.

Глебка приподнялся на локте, повернулся и… с трудом сдержал вопль. Мама смотрела на него окровавленными глазами, криво улыбалась.

— Что с тобой? — спросила она.

Не до конца понимая, зачем это делает, Глебка попытался отстраниться.

— Ты куда? — заволновалась мама. — Нет, постой… Не уходи! — Она вцепилась ногтями ему в спину, с силой прижала к груди. — Пожалуйста, не уходи. Не надо. Там ничего уже нет. Ничего-ничего-ничего! Остались только мы…

Но Глебка продолжал выворачиваться, любым способом пытаясь высвободиться из её объятий. В какой-то миг это удалось, и он отскочил к противоположной стене, застыл, с ужасом поглядывая на маму.

— Не уходи! — завыла та, распростершись на полу и протягивая к Глебке руки. — Не бросай меня! Ты же обещал! Обещал!

Кровь заливала ей щёки, само же лицо исказилось, окончательно утратив знакомые и милые сердцу черты. А пальцы скребли по полу, ногти царапали линолеум, оставляя на нём белые полосы.

— Ты поклялся! — визжала мама. — Ты не можешь меня оставить! Вы все… сволочи, подонки! Всегда так поступаете!..

Тут она резко смокла, выпрямилась. Уставившись на Глебку сочащимися кровью глазами, в которых даже не видно было зрачков, мягко произнесла:

— Пожалуйста, Глеб, не уходи. Я… я напугала тебя, да? Знаю. Но это всё от нервов… это всё из-за твоего отца, понимаешь?.. Садист проклятый, уёбок! Выдумал какое-то убийство, припёрся и устроил натуральный допрос… Вот я и не выдержала, понимаешь? Но больше такого не повторится. Честное слово! Мы будем жить дружно и счастливо, ведь я могу быть для тебя всем, чём захочешь. Всем-всем! — И чем больше и быстрее она говорила, тем неразборчивей становилась её речь. — Хочешь, я… ну… так и останусь твоей мамой? Буду готовить вкусняшки и всё такое… Что скажешь? А хочешь — стану твоей подружкой? Да-да! Ты ведь это… уже целовался, верно? С той девочкой по соседству?.. Нет? А я научу — легко! Милый, я могу быть тебе всем на свете… Пожалуйста, Глебушка!..

А Глебка молча смотрел на неё, отчаянно силясь задушить рвущийся из груди крик.

— Тебе не нравится, что я плачу? — внезапно спросила она. — Так не переживай! Мы это сейчас исправим… Вот, гляди… — Она исступлённо зашарила по полу, нащупала осколок тарелки. — Теперь я всегда буду улыбаться. Всё для тебя! Всё, только бы ты был счастлив!..

С этими словами она вонзила осколок себе в щёку — так, что заскрежетала треснувшая зубная эмаль, — и резко дёрнула, забрызгав пол кровью…

Глебка бросился прочь из кухни. Врезался плечом в дверь и скатился вниз по лестнице. Вскочил на ноги и, задыхаясь, помчался на улицу.

А в спину ему нёсся вопль:

— Не бросай меня! Сына, пожалуйста, не бросай!..

Стараясь не слушать, Глебка стремительно пересёк двор, ринулся мимо соседского дома… но обо что-то споткнулся и рухнул лицом в дорожную пыль. Голос мамы уже затих, да и вообще кругом стояла непривычная гнетущая тишина. Обернувшись, Глебка увидел, что споткнулся о тело какого-то мужчины. Голова того была пробита, запёкшиеся от крови глаза устремлены в бесконечность неба.

— Это всего лишь труп, — зазвучал чей-то голос. — Они, если чё, тут конкретно все ёбнулись.

Во мраке подъезда что-то зашевелилось, мигом позже отделилась какая-то тень, шагнула навстречу. Не сразу Глебка узнал Славика. Выглядел тот жутко: абсолютно голый, весь перемазанный тёмным и маслянистым. Как будто упал в яму с мазутом. Вот только Глебка догадывался, что это отнюдь не мазут.

Он попытался отползти.

— Да не ссысь, — усмехнулся Славик.

Сглотнув ком в горле, Глебка просипел:

— Ты чё — ранен?

Славик внимательно себя оглядел, махнул рукой.

— — не, это я к Надьке заходил. Ну там… пообжиматься и всё такое, — он многозначительно подмигнул. — Моя тёлка, да-а… И никто у меня её не уведёт.

— Что ты с ней сделал? — набравшись храбрости, спросил Глебка.

Славик перестал улыбаться.

— А чё это ты какой любопытный, а? Чё я делаю со своей тёлкой, тебя ебать не должно!

— Ладно-ладно…

Славик вновь подобрел.

— Ну а если между нами, мужиками, то позабавился я с ней чутка. Она, конечно, поломалась — всё поцелуйчики да поцелуйчики… — Он покачал головой. — Но я это быстро пресёк. А дальше… дальше пошло как по маслу. Во всех смыслах.

И громко заржал.

— Ты что же — убил её?

— Убил? — Славик задумался. — Ну, мы потрахались, а после… ну… после я полностью сделал её своей. — Он хлопнул себя по животу. — Не всю, конечно. Вся не влезла. Но частично — это да. Ща вот думаю ещё сходить потрахаться.

Глебка отвернулся, руки его мелко дрожали, желудок крутило судорогой. С трудом сдерживая рвотные спазмы, он прошептал:

— Можешь одолжить свой велик?

— Не вопрос, — отозвался Славик. — Ты ж мой дружбан. Настоящий дружбан! А мне для дружбанов ничё не жалко.

Он скрылся в подъезде, минутой позже вытащил оттуда велосипед и передал его Глебке. Но когда Глебка уже намеревался рвануть прочь, Славик окликнул:

— Ты, кстати, это… в курсе, чё на большой земле случилось?

Глебка убрал ногу с педали, оглянулся:

— А что там случилось?

— Телик и радио молчат, — сообщил Славик. — Так что, походу, они и правда друг друга ядерками закидали.

— Кто именно?

— Да все! — рассмеялся Славик.

— Все, — шёпотом повторил Глебка.

— Если повезёт, к нам тоже чё-нить прилетит. Здорово, правда?

Глебка отвернулся, хотел уже было уехать, как вдруг кое-что вспомнил. Страшные картинки замелькали перед глазами, голова наполнилась эхом чужих криков, сердце же ёкнуло, даже как будто остановилось.

Он посмотрел на Славика.

— Выходит, Колька был прав?

Славик помрачнел, сплюнул:

— Выходит, что да…

Минут десять спустя Глебка нёсся по просеке сквозь ночную темноту. Под колёсами шуршал гравий, в ушах свистел ветер, а раскоряченные ветви деревьев чём-то напоминали когтистые лапы чудовищ… или, может, щупальца?..

Ерунда!

Глебка злился, понятия не имея, куда направляется. Ему не хотелось думать обо всём этом, как и о том, что сказал Славик. Всё оказалось ложью, глупой ошибкой маленького мальчика: гигантский спрут не вылез из океана, он не уничтожал города и не пожирал всех вокруг. Нет, люди сделали это сами. И всё, о чём теперь мечтал Глебка — так это умчаться куда подальше от захлестнувшего мир кошмара, спрятаться где-нибудь от повсеместного безумия, забыться беспокойным сном без сновидений. И, по возможности, без воспоминаний…

Он настолько яростно крутил педали и настолько пристально вглядывался во тьму, что в какой-то миг словно отрешился от всего произошедшего, перестал быть собой, обернувшись лишь бездумным импульсом. Поэтому сколько прошло времени с тех пор, как он сбежал из посёлка, сказать было сложно. Он просто в исступлении крутил педали, пока в определённый момент цепь не соскочила со «звёздочки» и Глебка не рухнул во влажную от росы траву. Выдохнув, он лишь теперь ощутил, насколько устал. И, наверное, можно было бы остаться здесь навсегда — лежать и смотреть на небо, ожидая, когда оттуда свалится атомная бомба, или же когда прибегут вражеские солдаты с автоматами наперевес. А может, и свои солдаты. Главное, что у тех и у других глаза будут красными от крови.

Вместо этого Глебка поднялся и огляделся. Где-то совсем близко волны с шумом разбивались о скалы, невдалеке тусклым светом сочились окна какого-то здания. Присмотревшись, Глебка понял, что то был домик маячника, хотя сам маяк почему-то оказался выключен.

Отстроенный японцами аж полвека назад, маяк был старый, но по-прежнему рабочий. Расположенный на верхушке мыса, обычно он отбрасывал свет на многие километры вокруг, разгоняя густившуюся над океаном туманную муть. Однако этой ночью всё было иначе: пугающая влажная темнота, завывания ветра, бушующие где-то у подножия волны…

На остров, судя по всему, надвигался шторм.

Из домика маячника не доносилось ни звука, и, помявшись на пороге, Глебка потянул ручку двери, шагнул внутрь. Теперь это было единственное место, где он мог почувствовать себя в безопасности.

Во всяком случае, так ему казалось.

Окружённый тенями, дед Семён неподвижно сидел за столом в другом конце комнаты, смотрел в окно.

— Кто здесь? — встревожился он. — Кто там пришёл?

Глебке не хотелось себя выдавать. Как минимум до тех пор, пока он не убедится, что со стариком всё в порядке.

С другой стороны, идти уже тоже некуда. Маяк был последним убежищем.

Дед Семён зашевелился, глянул из-за плеча.

— Мальчик, — пробормотал он. — Просто мальчик… А я ждал тебя.

— Ждали? — удивился Глебка.

— Да, ждал. Кто-то должен был прийти этой ночью. Даже обязан был. Расскажи-ка, что там у них случилось?

Глебка потоптался на месте, но пройти дальше не отважился.

— Они поубивали друг друга. Свихнулись. Всё подчистую!

— Я так и думал, — хмыкнул дед Семён. — Так и думал, мой мальчик.

— Правда?

— Оно было очевидно. Я наблюдал это в переливах волн, в самом цвете воды. Слышал в звучании океана. Что-то приближается. Что-то колоссальное, неистовое… И это нельзя остановить.

— Почему?! — воскликнул Глебка. — А как же… а как же Бог?

Это был единственный оставшийся аргумент. Сила, способная всё исправить, вернуть к первоначальному состоянию. Добро, торжествующее над злом. Свет, рассеивающий самую непроглядную тьму.

— Бог? — переспросил дед Семён. — Хм… А когда-то я в него верил… Мне казалось это таким прекрасным, таким мудрым… Ты знал, что я был священником?

— Нет.

— А я был. И здесь очутился не потому, что утратил веру или что-то такое… Я просто разочаровался в церкви, перестал понимать религию. — Он помолчал. — Бога ведь можно любить без всяких обрядов, крестов и прочего. Бог и есть любовь…

Глебка сделал пару шагов к старику, остановился. Почему тот до сих пор не обернулся? Почему так и сидит, вытаращившись в окно?

— Раньше я и вправду так думал, — произнёс дед Семён. — Думал, что, несмотря на все наши грехи, Бог любит нас, оберегает и прощает. Ведь мы — его дети, верно?.. Но теперь-то я знаю, что всё это чушь!

— В смысле? — опешил Глебка.

Дед Семён закашлялся, даже задрожал.

— Не Бог сотворил людей, мой мальчик, — прокряхтел он, — это люди сотворили Бога. Каждый из нас! Мы вынашивали его в своих сердцах, в своих мыслях… Мы дали ему жизнь, а после всячески убаюкивали, позволяя набраться сил. Прятали его даже от самих себя… И теперь представь, какого бы мы могли создать Бога? Как бы он выглядел и в чём бы себя проявлял, а?

Глебка знал ответ на этот вопрос.

— Бог-спрут, — прошептал он. — Бог-кошмар.

— Именно! — засмеялся дед Семён. — Каждый внёс свою лепту, каждый помог этому Богу окрепнуть, подготовил его приход…

— Но почему сегодня?

— Без понятия, — дёрнул головой дед Семён. — Возможно, сегодня произошло последнее событие. Что-то, с виду будто бы незначительное, даже обыденное, но оно перевесило чашу весов. И теперь нам остаётся лишь принять нашего нового Бога, поприветствовать его. Потому что он уже пробудился от небытия. И он идёт к нам. Там!

С этими словами дед Семён поднял руку, в которой были зажаты перемазанные кровью ножницы, и указал в направлении окна.

Глебка попятился, крикнул:

— Неправда! Это всё ерунда! Это просто война! Там просто взрываются бомбы!

— Просто война… — глухо повторил дед Семён.

Кряхтя и охая, он отодвинул кресло, обернулся, подставив лицо под свет настольной лампы. Тени отступили, и Глебка увидел, что глаза старика тоже кровоточат: тёмные струи кроили бледные дряблые щёки, пачкали некогда седую бороду, сочились на грудь.

— Я допускаю, что где-то и впрямь идёт война, взрываются бомбы, — прохрипел дед Семён. — Даже вполне возможно, что в мире никого уже не осталось, и мы — последние из людей. Но одно я знаю наверняка, там, — он вновь указал на окно, — никаких взрывов быть не может. Там нечего бомбить, некому воевать. Там сплошной океан. — Он устало вздохнул. — Поэтому я и отключил маяк, так как Бог не нуждается в ярком свете. Ведь он соткан из черноты наших душ, он — гниль наших помыслов. А теперь уходи, мальчик. Полагаю, тебе есть что сказать самому себе, прежде чём всё завершится. Мне же нужно закончить одно махонькое дельце… — Он клацнул ножницами, ухмыльнулся. — Убрать один рудимент, тем самым исправив изъян… Видишь ли, когда-то я… ну… очень любил маленьких мальчиков. Таких, как ты. Это было моё внутренне зло — та самая чернота, вызревавшая у меня в душе, дремавшая до поры до времени. И, честно признаюсь, я боролся с нею, как мог. Я страдал… Но лишь теперь я точно знаю, что нужно делать. Это внутреннее зло… его можно победить только одним средством.

— К-каким? — заикаясь, спросил Глебка.

— Безумием, — ответил дед Семён. — Ведь безумие выше и зла, и добра. Оно и есть суть нашего Бога.

При этих словах рука с ножницами поползла куда-то между ног старика. Щёлкнули лезвия. Выпачканное в крови лицо перекосилось.

Глебка толкнул спиной дверь и вывалился на улицу.

Наверное, всё и правда изменилось там, на берегу, когда он переступил чёрту. И, казалось бы, с тех пор минула целая вечность…

Нет, Глебка не был злым мальчиком. Непоседа и хулиган — это да. Но отнюдь не злодей и не подлец. Точно уж не предатель. Просто там, на берегу, всё пошло наперекосяк. Так он и утратил нечто неосязаемое, что делало его ребёнком. И, быть может, все последующие события действительно были связаны с этим? Может, то, что случилось после, реально требовало вступительного акта — поступка, который окончательно бы склонил чашу весов, изменил всё. И таковым поступком стало…

Глебка помнил, как взял у Славика палку. Помнил, как замахнулся и несильно ударил Кольку по спине. Затем ещё раз. И ещё… А потом бил не переставая, и когда палка наконец треснула, он бросился на неподвижного Кольку с голыми руками — дубасил его кулаками и никак не мог остановиться. И он не испытывал ненависти к Кольке за то, что тот был жидом, как и за то, что чрезмерно задирал нос, считая себя умнее всех. Собственно, причина и вовсе была одна-единственная, и заключалась она в тех записках с сердечками, которые Глебка тайком подкидывал Наде в почтовый ящик. Влюблённый, он безумно боялся Славика.

Обыкновенный трус, который отчаянно не хотел таким быть.

И вот он стоял у самого обрыва и слушал, как во тьме бушуют волны, расшибаясь о скалы. Он напряжённо всматривался вдаль и видел, как там, поднимая многокилометровые валы, из-под воды появляются исполинские щупальца. Видел, как невероятных размеров фигура медленно выбирается из бездны, издавая громогласные завывания, разрывая чёрные облака. Настолько огромная, что взгляду не удавалось объять её целиком; настолько ужасающая, что разум не выдерживал и крошился на части…

Вздымая цунами, эта фигура стремительно надвигалась на остров.

А Глебка всё стоял и смотрел, и по щекам его текли кровавые слёзы…

АДЕПТЫ ОТЦА МОРЕЙ

Плачь, китобой: вот гарпуны,
Их не достанешь из спины
Средь зловещих вод.

Плачь, мой моряк: навек твой крик,
Словно в морозы лютик, сник
Средь зловещих вод.

Крючья в крови, кривы, черны,
Вместе на них повиснем мы
Средь зловещих вод.

Посвящённые смельчаки, что шли с вами сквозь шторм к сердцу тьмы

Александр Гуляев — поэт, прозаик, бард. Пишет преимущественно в жанрах хоррор, мистика, юмористическое фэнтези, детская сказка. Стихотворения опубликованы в литературных альманахах, периодических изданиях, поэтических сборниках. Автор порядка 90 прозаических произведений, опубликованных более чем в 45 сборниках различных издательств и журналах России, Белоруссии, Германии. Победитель ряда российских и международных литературных конкурсов и фестивалей. Автор книги «Полсотни сказок для недоповзрослевших» (2023 г.). Член жюри нескольких литературных премий. Член Ассоциации авторов хоррора. Член Союза деятелей культуры и искусства. Член Союза детских и юношеских писателей. Член Ассоциации творческих деятелей «Россия. Образ будущего».

Октавия Колотилина — участница Первой Литературной мастерской Сергея Лукьяненко, победительница Второй Литературной мастерской Сергея Лукьяненко в секции «Научная фантастика и конструирование будущего». Книга «Терранавты» вошла в шорт-лист премии «Пересвет», номинант на премию РосКон 2024.

Алана Гор — место жительства: Россия, Санкт-Петербург. Родилась в 1965 году. Окончила ЛГУ по специальности географ-эколог. Работа — индустрия детских праздников. Автор исторического романа «Годы опавших листьев», опубликованного на «Литрес» в 2022 году.

Роман Чёрный — автору 35 лет, работает айтишником в Москве, в прошлом подвизался в энергетике. За несколько лет написал более сорока рассказов в жанрах (научной) фантастики и хоррора, с которыми побеждал на локальных литконкурсах, и обзавёлся небольшой, но преданной аудиторией.

Ян Ван Прат — родился в БАССР. Увлекался «Властелином колец», Стругацкими и Ефремовым, Брэдбери и Желязны. По первому образованию специалист по информационной безопасности, по второму — гражданский инженер. Участник конкурсов Рваная Грелка, Кубок Брэдбери, Астра-Блиц, Колфан. Однажды попал в шорт-лист драматургического конкурса «Ремарка». Публиковался в конкурсных сборниках, в журнале «Эдита», в альманахе «Полдень».

Глеб Габбазов —молодой писатель, поэт, музыкант. Писать начал в очень раннем возрасте, теперь это часть его жизни и души. Работает в основном в «тёмных» жанрах (хоррор, мистика, нуар), но иногда экспериментирует и с другими (детектив, фэнтези, приключения, социальная проза). В поэзии работает в японских формах (хайку и танка), а также пишет стихотворения практически любых жанров. Публикуется в журналах «Уральский следопыт» и «Футарк». Поэтические произведения публиковались в сборниках от издательства «Рифмоград» и антологиях от издательства «Рипли-Букс». Имеет четыре изданные через Ридеро книги: «Глубокой ночью» (2023), «Фантазм» (2024), «Белые блики луны» (2024), «В старом доме» (2024).

Кэти Астэр — пишет в жанре магического реализма, а также поэзию. Автор сборников антологии «На границе миров», издательства МИФ, различных альманахов. Лауреат и дипломант литературных конкурсов («Славянское слово», «Русская строфа в Армении», «Мирное небо» и др.). В этом году при поддержке МСП им. св. Кирилла и Мефодия выпустила прозаический сборник «Когда зацветут яблони», книга победила в номинации «Авторская книга» 7 международного конкурса «Славянское слово 2024».

Йохевед Дабакарова — большую часть сознательной жизни занимается словами в их различных проявлениях: от прозы и сценариев до текстов к музыкальным композициям. Живёт и пишет Ульяновске — городе, стоящем на самой широкой точке Волги. Близость к воде играет в жизни автора далеко не последнюю роль.

Роман Морозов — русскоязычный автор, пишет в основном прозу малых жанров. Тексты опубликованы в онлайн-журнале «DARKER», журналах «Аконит», «Novem», жанровых антологиях, а также в сети. Филолог, практикует литературоведение. Поклоняется кошкам.

Евгений Долматович — российский писатель, работающий в различных жанрах преимущественно короткой прозы. Его рассказы и повести можно найти в журналах «Урал», «Север», «Нева», «Уральский следопыт», «Опустошитель», «Дискурс», «Darker», «Аконит» и т. д. Также является победителем пары никому не известных конкурсов и вечным проигравшим во всех остальных — известных. В свободное время предпочитает сидеть дома и читать книги, либо бессмысленно слоняется по городу и фотографирует пейзажи и заброшенные здания.

Над антологией работали:

Глеб Тройцук — составитель, автор идеи; обожает творчество Говарда Филлипса Лавкрафта и Клайва Баркера. Пытается воспроизвести в своих текстах ощущение космического ужаса и элементы сплаттерпанка. Признан вполне здоровым человеком, но в тайне совершает страшное — рисует жуткие картины, а также пишет хоррор.

Глеб Габбазов — составитель.

Алиса Рыхва — иллюстратор; по образованию филолог, по призванию — человек искусства. Обучает музыке; в редкие часы досуга занимается рисованием, вышивкой и иной жутью. Обществу людей предпочитает кошек.

Роман Морозов — редактор, составитель, корректор, иллюстратор.

1
В разломе Кларион-Клиппертон в 2022 году канадская корпорация провела разведку и собирается добывать в промышленных масштабах марганец, кобальт и никель, но Международная организация по морскому дну объявила двухлетний мораторий на разработку донных месторождений. В разломе живут более 8000 неизученных видов, которые могут навсегда исчезнуть, если дно перепахать. Однако уже разработаны комбайны для добычи железомарганцевых конкреций с глубины, к новой «золотой лихорадке» готовятся лондонские и японские компании. Чтобы делать аккумуляторы для автомобилей и ветряки, дроны и оружейные системы, промышленности нужны металлы, а в условиях мирового кризиса их слишком мало. Насколько хватит усилий учёных и экологов? Когда корпорации продавят сопротивление активистов и начнут добычу в океане? Скорее всего, в ближайшие годы.

[Закрыть]

Зловещие воды. Антология

Роман Морозов

və s.

0,0

Kitabı dəyərləndirin

Rəy bildirmək

Oxumaq

Janr və etiketlər

Mistika

Müasir rus ədəbiyyatı

Yaş həddi:

18+

Litresdə buraxılış tarixi:

13 noyabr 2024

Həcm:

130 səh.

ISBN:

9785006485891

Müəllif hüququ sahibi:

Издательские решения

Yükləmə formatı:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Kitabı oxu: «Зловещие воды. Антология»

Вместо предисловия
ЗЛОВЕЩИЕ ВОДЫ

Рыбки
Александр Гуляев

Чудовища глубин
Октавия Колотилина

Полная труба
Алана Гор

Ступени под воду
Роман Чёрный

Той
Ян Ван Прат

Блуп
Глеб Габбазов

Улов
Кэти Астэр

Вернуться домой
Роман Морозов

Бортовой журнал
Йохевед Дабакарова

Пробуждение
Евгений Долматович

АДЕПТЫ ОТЦА МОРЕЙ

Janr və etiketlər

Bu kitabla oxuyurlar

Oxşar kitablar

Müəllifin digər kitabları

Kitabı oxu: «Зловещие воды. Антология»

Вместо предисловияЗЛОВЕЩИЕ ВОДЫ

РыбкиАлександр Гуляев

Чудовища глубинОктавия Колотилина

Полная трубаАлана Гор

Ступени под водуРоман Чёрный

ТойЯн Ван Прат

БлупГлеб Габбазов

УловКэти Астэр

Вернуться домойРоман Морозов

Бортовой журналЙохевед Дабакарова

ПробуждениеЕвгений Долматович

АДЕПТЫ ОТЦА МОРЕЙ

Janr və etiketlər

Bu kitabla oxuyurlar

Oxşar kitablar

Müəllifin digər kitabları

Вместо предисловия
ЗЛОВЕЩИЕ ВОДЫ

Рыбки
Александр Гуляев

Чудовища глубин
Октавия Колотилина

Полная труба
Алана Гор

Ступени под воду
Роман Чёрный

Той
Ян Ван Прат

Блуп
Глеб Габбазов

Улов
Кэти Астэр

Вернуться домой
Роман Морозов

Бортовой журнал
Йохевед Дабакарова

Пробуждение
Евгений Долматович