Kitabı oxu: «Последний туарег»

Şrift:

Хосе Мигелю Серрано и его семье с самой глубокой признательностью

Alberto Vázquez-Figueroa Rial

EL ULTIO

I

Было холодно.

Очень холодно.

За полчаса до рассвета термометр показывал одиннадцать градусов, и неприятный северо-западный ветер пронизывал до дрожи набившихся на крыше грузовика людей. Вдобавок к этому сводило руки в попытке не упасть с четырехметровой высоты, когда машину в очередной раз подбросит на колдобине.

Гасель Мугтар – свое имя он унаследовал от дальнего родственника, героически боровшегося с военной диктатурой, – прекрасно знал, что в таких рейсах надо вести машину со всей осторожностью, избегая несчастных случаев. Те, кто рисковал своей жизнью среди ящиков и мешков в набитом под завязку грузовике, конечно же, осознавали свою ответственность, оплачивая проезд, но было бы досадно, а точнее сказать, позорно добраться до места назначения, недосчитавшись пассажиров.

Несчетное количество раз он был вынужден останавливаться, чтобы подобрать вылетевших на дорогу сонь, которые не потрудились привязать себя к чему бы то ни было. Больше всего ему запомнился случай, когда один парень ночью упал на дорогу и сломал ногу. Никто не заметил его отсутствия, и он был бы съеден гиенами, если б другой грузовик не подобрал его через четыре дня.

Иншалла!

На то была воля Аллаха, чтобы тот парень выжил и заучил жестокий урок, пусть и оставшись хромым.

Несмотря на настойчивые предупреждения Гаселя до начала трудного и утомительного пути, большинство пассажиров его не слушали, считая себя храбрецами. Что им бесчисленные опасности пустыни, а свалиться с грузовика – это уж точно не про них!

Когда забрезжил рассвет, пассажиры все еще стучали зубами, но прошло не больше получаса, и жгучее солнце, неоспоримый властелин пустыни, снова вернувшись на трон, прогнало холод.

Следующие два часа с прекрасной видимостью и комфортными двадцатью градусами были бы самыми подходящими для путешествия, но, как это обычно случается, лопнула шина.

Иншалла!

Честно говоря, Гасель был даже благодарен тому, что это случилось не посреди ночи. Устранять неполадки при свете фонарика, выгрузив сонных замерзших пассажиров, не самая лучшая затея.

Он заглушил мотор, поставил грузовик на ручник, выпрыгнул из кабины и, убедившись, что переднее правое колесо действительно спустилось, отошел в тень невесть как оказавшейся здесь чахлой акации – повезло.

Его верный помощник Абдул попросил пассажиров выйти и напомнил, если кто забыл, что одним из условий при посадке была помощь в случае аварий и других неприятностей.

В этом требовании не было ничего особенного. Люди садились не в автобус, следующий по фиксированному маршруту, часто по графику, а в видавший виды грузовик, и сразу было понятно, что случайностей не избежать.

Ветер, песок, разбойники, а в последнее время еще и джихадисты. Эти фанатики пытаются силой установить свои законы в стране, которая никогда не принимала никаких законов, кроме свободы веры. Все это либо увеличивало трехдневный маршрут вдвое, либо вообще исключало возможность добраться до пункта назначения.

Иншалла!

Когда случалась авария вроде этой, было принято дать водителю отдохнуть, а тяжелую работу брали на себя другие. Справиться не так-то просто: гидродомкрат тонет в песке, и единственный выход – подпереть шасси толстым бревном и выкопать яму под колесом, чтобы можно было снять его и сменить запасным. Затем яму нужно закопать и утрамбовать, чтобы колесо обрело опору, и только после этого убрать бревно обратно в кузов, к бурной радости тех, кто этим занимался.

Так было и в этот раз. Постучав по тугому колесу ботинком, Абдул налил в стакан чай из термоса и направился к акации, где дремал его начальник. Теперь они могут возобновить путь, если только начальник сочтет, что пора трогаться.

Пассажиры смиренно ждали – в их глазах человек, способный управлять таким большим грузовиком и благополучно доставить их к месту назначения, учитывая, что маршрут не из легких, был достоин самого глубокого уважения.

Как гласит старая бедуинская поговорка, самые храбрые воины потерпят поражение, если у них не будет проводника, который знает, как привести их на поле битвы.

Гасель Мугтар был хорошим проводником.

И так было всегда.

Много лет назад он водил караваны, перевозившие соль, а теперь пересел за руль шумной машины, которая, хотя и сокращала время передвижений, не могла сократить расстояния.

Со стаканом чая в руках Гасель наблюдал за тем, как Абдул и пассажиры забираются в кузов, а забравшись, с присущим бедуинам терпением ожидали, когда водитель вернется в кабину. Он еще раз вспомнил старые времена, когда тот же маршрут проделывал на спине спесивого верблюда, у которого не было педали газа и коробки передач.

Гасель был имохагом из рода Кель-Тальгимус, в чьих жилах текла самая благородная и чистая кровь, какую только можно было найти среди туарегов¹. Вести караваны через опасную пустыню всегда считалось великой честью в его роду.

Вождение грузовика не было чем-то особенным.

Однако в тот день, когда сестра сообщила ему, что хочет выйти замуж, он был вынужден влезть в долги, чтобы обеспечить ей достойное приданое.

Гасель понятия не имел, что приданое невесты стоит так дорого, и это означало, что ему придется сменить работу. Вот как вышло, что вместо уздечки тихого дромадера теперь он держал в руках руль шумного механического монстра.

Раньше Гасель перевозил соль. В той отдаленной части пустыни, где ближайшее море прячется не за одной тысячей километров, она ценилась на вес золота. Но торговля ею оборачивалась убытками, если не перевозить ее на грузовиках, пусть ломающихся и прожорливых до бензина. Соль не портится со временем, а верблюды есть верблюды: идут медленно, питаются скудной растительностью, какую найдут, и неделями могут обходиться без воды. Однако даже караван из двухсот выносливых тварей приносил столь ничтожную прибыль, что о приличном приданом для сестры и мечтать не приходилось.

Зато владелец грузовиков платил щедро. И делал это потому, что осознавал, на какой риск идет. Всего три месяца назад два его грузовика с иммигрантами, направлявшимися в Алжир, чтобы добраться до Средиземного моря и попасть в Европу, к несчастью, сломались одновременно, и почти сотня мужчин, женщин и детей (целые семьи!) умерли от жажды после десяти или двенадцати дней блуждания по пустыне, несмотря на то что их искали военные.

Гасель знал одного из водителей. Тот был профессионалом, но даже ему не удалось избежать ужасной участи.

Иншалла!

Именно Господь в итоге указывает пути, по которым должны идти люди.

Даже туареги.

Он не спеша допил чай и вернулся в кабину. Но им снова не повезло – до наступления полудня спустилось уже другое колесо, а температура превысила сорок градусов. К счастью, рядом было подходящее для стоянки место, и Гасель позволил Абдулу снять часть брезента, закрывавшего кузов, чтобы использовать его как навес. Очень скоро солнце будет светить с западной стороны, раскаляя железо, но с противоположной стороны грузовика, обращенной на восток, тень позволит пассажирам худо-бедно переждать, пока не спадет зной. Ни люди, ни машины не в состоянии противостоять беспощадному солнцу, пока оно не начнет клониться к горизонту.

Убедившись, что с пассажирами все в порядке, Гасель Мугтар перекусил, взял висевшую в задней части салона старую винтовку и отошел подальше от чужих голосов, храпа и зловония, потому что после шести часов за рулем ему ужасно хотелось спать.

Он произнес свои молитвы, стоя на коленях на циновке, из которой потом соорудил крошечную палатку, свернулся калачиком и закрыл глаза. Абдул, внук рабов, потомок племени котокоса c озера Чад, имел кожу настолько темную, что его, дежурившего на крыше грузовика, не заметит ни один разбойник, от которых им не раз приходилось отстреливаться, так что можно было расслабиться.

В абсолютной тишине, без платка, закрывавшего его лицо в присутствии посторонних, Гасель достаточно отдохнул, чтобы снова сесть за руль и поскорее добраться до места назначения. Мотор не подвел, проколов больше не было, и после двух часов ночи он, сдав ключи от машины, направился к дому, в котором отсутствовал одиннадцать дней.

* * *

Ассалама даже не взглянула на человека, который мгновением раньше настойчиво ломился в дверь.

– Что происходит? – спросила она, даже не удосужившись поприветствовать его. – Чего шум поднял? Мой сын отдыхает.

– Мне надо поговорить с ним.

– Приходи завтра. Он вернулся из долгой поездки и очень, очень устал.

– Моя была дольше, и я не могу ждать… – был сухой ответ на языке тамашек². – Меня зовут Хасан, и я «зебра».

После того как он представился, отношение женщины изменилось как по волшебству. Она провела его во внутренний дворик. В нем росло ее самое драгоценное сокровище – одно из девяти деревьев в долине и, вероятно, самое зеленое, что делало его единственным местом в округе, где в полдень можно комфортно поболтать, не задыхаясь от жары.

Всего через несколько минут появился Гасель Мугтар. Он почтительно поприветствовал нежданного гостя по древней традиции туарегов:

– Метулем, метулем!

– Метулем, метулем! – ответил ожидающий его человек.

– Чем я могу быть полезен?

Незнакомец подождал, пока Ассалама поставит перед ними поднос с чайником, стаканами, пирожными и финиками, а когда заметил, что она удаляется, остановил ее жестом:

– Останься! То, что я хочу сказать, касается тебя самым непосредственным образом.

Добрая женщина помедлила, посмотрела на сына – тот сделал почти незаметный жест согласия – и, наполнив стаканы, села, скрестив руки на коленях.

Гость, назвавший себя Хасаном и «зеброй», подождал несколько мгновений, приподнял своего «анагад» на несколько сантиметров, чтобы сделать глоток, и кивнул, одобряя качество заварки.

– Я здесь, потому что, как вам известно, туареги – это народ, которого боятся, которым восхищаются и которого уважают на протяжении тысячелетий. Согласно традиции гараманты, наши предки, отправились покорять необъятные пустыни, в которых никто и никогда не осмеливался оспаривать нашу гегемонию. – Он сделал короткую паузу, снова глотнул и, сделав что-то вроде глубокого вздоха, добавил: – Мы всегда были благородной и гордой расой, славу которой заслужили, страдая от бесчисленных лишений. Но не так давно презренная группа людей одной с нами крови запятнала грязью доброе имя туарегов…

Хозяин дома кивнул, соглашаясь с гостем, а тот продолжил:

– Более миллиона туарегов, веками живших в десятках стран, не могут позволить паре сотен отщепенцев, кем бы они ни были – подлыми наемниками или фанатиками, поддавшимися экстремистской идеологии, – разрушить наше славное прошлое и погубить будущее наших детей… – Он сделал паузу, чтобы придать большую силу своим словам, и решительно произнес: – Чтобы противостоять этому, было принято логичное и оправданное решение: виновные – все виновные! – должны быть уничтожены.

– Что именно вы имеете в виду? – встревоженно спросил Гасель.

– Я сказал то, что сказал: их нужно уничтожать, где бы они ни находились, пусть даже они наши собственные братья или наши дети.

– Это значит убивать их?

– Это значит казнить их, – быстро пояснил гость. – Не должно остаться никого из них: ни туарегов по рождению, ни тех, кто закрывает лицо платком и выдает себя за туарегов, чтобы творить злодеяния.

Ассалама собралась что-то сказать, но не решилась, и Хасан подтолкнул ее:

– Говори без стеснения. Как я уже сказал вам, это напрямую вас касается.

Женщины обычно не вмешиваются в разговоры мужчин о «военных делах», но мать Гаселя Мугтара осмелилась на довольно категоричное высказывание:

– Казнить их без предварительного суда означало бы поставить себя на один уровень с ними.

– С варварами можно бороться, только будучи еще бόльшими варварами, – прозвучал резкий ответ. – Эти ублюдки, дети одноглазой верблюдицы, не уважают ни женщин, ни детей, ни священные правила гостеприимства. Они высмеивают слова Пророка, интерпретируя их и искажая по своему усмотрению, и, если бы это не было ересью, я бы осмелился сказать, что они заслуживают позорной участи: чтобы их похоронили, завернув в свиную шкуру.

– Прошу тебя!..

– Извини! Я не должен позволять гневу овладевать моим духом, но иногда я ничего не могу с этим поделать.

Представьте только, мы узнали, что они в числе прочего пропагандируют варварский ритуал обрезания среди собственных дочерей!

– Но это же невозможно! – возразила возмущенная Ассалама.

– Это так.

Гасель Мугтар предчувствовал, что его монотонное, но в целом мирное существование изменится после визита Хасана. Он осторожно поставил свой стакан на поднос, прежде чем задать вопрос тоном, выражающим искреннюю и глубокую озабоченность.

– Если, как ты говоришь, ты и есть «зебра», а не простой посланник, хотелось бы знать, чего от меня ждут.

– От тебя ожидается выполнение твоих обязанностей туарега. Тебя выбрали, потому что считают отличным стрелком, а также большим знатоком пустыни. Кроме того, ты одинок, а это значит, что, пав в бою, ни вдов, ни сирот ты не оставишь.

– Он оставит свою мать беспомощной… – вздохнув, заметила Ассалама.

– В этом случае его мать могла бы гордиться жертвенностью своего сына… – прозвучал резкий ответ. – Имей в виду, те, кто мог бы стать его женами, найдут себе других мужей, с которыми, несомненно, породят новых туарегов, а ты уже не в том возрасте, чтобы сделать это.

– Это окончательное решение? – с тревогой и горечью спросила Ассалама.

– И необратимое, – кивнул гость.

– Для меня это – само собой разумеющееся, – отметил Гасель с интонацией человека, который без протеста принимает все, что преподносит ему судьба. – Но дело вот в чем. Я всегда знал, что мой пульс будет ровным, когда нужно будет убить врага на поле боя, но я не так уверен, что смогу хладнокровно убить кого-то не в бою.

– У тебя будет возможность проверить это, когда придет время, а память твоих предков придаст тебе сил.

– Не думаю, что дело в силе, так как она не нужна, когда жмешь на спусковой крючок. А вот что и правда необходимо, так это решимость.

– У тебя не будет недостатка в ней, когда ты узнаешь, что джихадисты начали кампанию по истреблению в любой точке мира тех, кто не является экстремистски настроенным мусульманином³. Созидателям они подписывают смертный приговор, а разрушителей хвалят и поддерживают. Так что у нас есть только два варианта: или поддерживать их, или уничтожить…

– Что ж, это кажется справедливым.

– Это на самом деле справедливо. Наш народ никогда не был страстным сторонником прогресса, поскольку мы привыкли обходиться тем, что дает природа. Мы научились выживать с помощью самого необходимого, но мы не хотим возвращаться к тем временам, когда убеждения навязывались нам силой. Кто поклоняется Аллаху, потому что так хочет Аллах, – войдет в рай, но тому, кто поклоняется Всевышнему только по той причине, что другие принуждают его к этому, никогда не переступить порога рая.

– Да, но переступит ли этот порог мой сын с грузом смертей на плечах? – снова подала голос Ассалама.

Гость помедлил с ответом, нахмурился и, покряхтев от неудобного вопроса, пробормотал:

– Я уже начинаю сожалеть, что разрешил тебе участвовать в нашем разговоре, женщина. Но, поскольку я всегда последователен в своих действиях, мне ничего не остается, как смириться. Пойми, если твой сын не исполнит приказ казнить наших врагов, ему придется умереть. В любом случае, что бы вы ни решили, ответственность буду нести только я.

Ассалама хотела еще что-то добавить, но Гасель остановил ее:

– Это неизбежная война, мама, хотя мы никогда не хотели ее. А когда начинается война, приказы не обсуждаются. Хотела бы ты увидеть, как какой-нибудь фанатик калечит гениталии твоих внучек, превращая их в куски мяса? Как другие фанатики удовлетворяют свою похоть, как если бы твои внучки были мулами?

– Конечно же нет, сынок.

– В таком случае позволь мне бороться за право юных девушек быть женщинами, такими же, как ты. Я ведь до сих пор помню, как страстно ты любила моего отца… – Гасель вздохнул, прежде чем закончить: – На карту поставлен наш образ жизни, и то, что происходит, касается не только нас с тобой, но и миллионов других людей, неважно, туареги или нет.

– Возможно, тут ты прав, – признала Ассалама. – Судя по тому немногому, что я слышу и знаю, кажется, что мир все больше захватывает чрезмерная жадность, об руку с которой идет фанатизм, и я понимаю, что мы должны помочь предотвратить распространение зла. Если Аллах хочет, чтобы ты стал «зеброй», я должна подчиниться.

– Такой всегда была роль матери… – отметил Хасан.

– Да, я принимаю это, но мне хотелось бы кое-что знать… – вопрос был обращен не к сыну, а к его гостю. – Что именно означает быть «зеброй» и почему именем столь трусливого животного зовут храбрых туарегов?

Грызя финик, гость задумался. Наконец он спросил с легким сарказмом:

– Лев или тигр кажутся тебе более подходящими?.. – В ответ на кивок женщины он продолжил: – В цирке львы и тигры прыгают сквозь огненное кольцо, как только укротитель щелкнет кнутом. Даже самые непокорные лошади, даже гигантские слоны могут оказаться на арене. Одни только зебры не подчиняются приказам и редко кому позволяют покататься на себе. – Вдруг он весело улыбнулся и заключил: – А еще у них есть полосы.

И Ассалама, и ее сын были удивлены.

– А при чем тут полосы?

– Никто не знает, это белое животное с черными полосами или, наоборот, черное с белыми. А вы что скажете?

– Не имею ни малейшего понятия… – искренне ответила Ассалама.

– До восьми месяцев беременности плод зебры черный, и только потом начинают появляться белые пятна. Это указывает на то, что они должны быть черными, но необходимость заставила их эволюционировать, чтобы маскироваться.

– Маскироваться! – повторила изумленная женщина. – Поистине, зебра самое поразительное животное из всех!

– Для нас – да, но не для львов, которые на них охотятся. Для львов мир черно-белый. Когда зебры прячутся в зарослях, их полоски имитируют ветви, что позволяет быть незаметными для хищников.

– Мне бы это никогда не пришло в голову.

Хасану, похоже, понравилось собственное объяснение. Выбросив финиковую косточку в смутной надежде, что когда-нибудь в этом месте вырастет пальма и будет напоминать о его визите в этот дом, он добавил:

– Знание слабостей противника всегда было приоритетом в бою. Одно из наших величайших преимуществ заключается в том, что, когда мы снимаем тагельмуст, никто и не скажет, что мы туареги. Вы не видели моего лица полностью открытым, а это значит, что, если завтра я пройду мимо вас, одетый как-то по-другому, вы не узнаете меня и будете вести себя как лев, который не способен различить свою добычу среди кустов. Теперь вы начинаете понимать, почему мы выбрали зебру в качестве нашего символа?

– Да, немного…

– «Львов», «тигров», «лис», «леопардов» или «пантер» и так слишком много, а нам приходится действовать осмотрительно. Мы должны оставаться незамеченными, потому что хитрых и кровожадных джихадистов миллионы.

– Оставаться незамеченными? Не думаю, что такое поведение достойно нашего народа, – посетовала добрая женщина. – Вы сами начали с того, что сказали…

– Извини, что перебиваю, мама… – снова вмешался Гасель. – Ты знаешь, как я тебя уважаю, как ценю твое мнение, но сейчас идет грязная война, в которой нет места чести и достоинству. Зебра или тигр… какая разница? Их полосы служат одной цели: остаться незамеченным, когда дело доходит до того, чтобы убить или быть убитым.

II

Двое мужчин стояли на страже, по одному с каждой стороны двери старого особняка. Тот, что крупнее, стоял как положено, крепко сжимая винтовку, а другой, прислонившись к стене, спокойно курил под покровом темноты, приспустив вуаль.

Изнутри доносились голоса, на которые стражники не обращали ни малейшего внимания. Они так бы и стояли без дела, если бы в конце улицы не появился оборванный бедуин верхом на тощем осле. Его сандалии почти касались земли, и он заставлял бедное животное двигаться вперед с помощью кнута и криков.

В скудном свете, льющемся из одного из окон, эта сцена выглядела нелепой, особенно если вспомнить, что ишак не лошадь. В любой момент «всадник» рисковал перелететь через уши осла и сломать себе шею.

Курящий мужчина покачал головой, слегка улыбнувшись, но его напарник и бровью не повел.

Облезлый ишак плелся по улице, а его хозяин был, видно, настолько сосредоточен на том, чтобы удержать равновесие, что даже голову не соизволил поднять – поприветствовать стражников, как полагается.

Когда между ними осталось менее четырех метров, в его руке вдруг обнаружился тяжелый револьвер.

Не успев среагировать, крупный стражник упал на спину с дыркой между глазами.

Напарник его хотел было потянуться за пистолетом, но вторая пуля вошла ему в висок, прошила мозг и застряла в стене.

А тот, кто столь быстро и неожиданно расправился с ними, спрыгнул со своего измученного скакуна, побежал и через несколько мгновений скрылся за углом.

Когда из дома выскочили несколько мужчин, готовые дать отпор бандитам, они оказались перед хромым ослом, обнюхивавшим трупы.

Иншалла!

Гасель Мугтар, а это был он, пробежал почти пятьсот метров, прежде чем исчезнуть во тьме узкого переулка, через который он и покинул сонную деревню, в которой никто, кроме тех, кого охраняли погибшие стражники, не осмелился выглянуть и попытаться выяснить, что за выстрелы прозвучали.

Гасель продолжил свой путь при слабом свете звезд, а так как было тихо, через десять минут прилег, чтобы насладиться их созерцанием.

Это были те же самые звезды, что вели его во время долгих путешествий по пустыне. Это были те же самые звезды, но сам он теперь изменился, поскольку больше не был благородным имохагом, который стрелял только по злодеям, напавшим на караван или грузовик. Теперь он был убийцей, который взял да убил двух мужчин, не дав им ни малейшей возможности защититься.

Он тер руки песком, как будто с его помощью можно было стереть даже не забрызгавшую его кровь, и у него возникло почти неконтролируемое желание вырвать. Но он перетерпел, ограничившись проклятиями жестокой судьбе, внезапно перевернувшей его жизнь.

Гасель знал, что с той злополучной ночи пути назад уже нет. С тех пор как Хасан сообщил ему, что его выбрали в качестве карающей руки оскорбленного народа.

Может быть (только может быть!), если б годом раньше ему удалось расплатиться с долгами и жениться на Алине, у них уже был бы ребенок и он смог бы провести остаток своей жизни, не заботясь ни о чем, кроме своей семьи.

Однако теперь Алине придется найти другого мужчину, от которого она заведет детей, а он будет продолжать убивать джихадистов, пока у одного из них не появится возможность вышибить ему мозги.

Ну что ж, в конце концов, это будет сражение между равными: кто кого.

На ум пришла фраза деда:

«Туарег никогда не должен противостоять слабому, потому что победить его – это позор. Не следует также встречаться с равным себе, потому что результат поединка будет зависеть только от удачи. Сражаться можно только с тем, кто сильнее, потому что победа над сильным приносит истинную славу».

Эти слова всегда казались ему очень красивыми, но сейчас он не верил, что можно добиться славы, убивая ничего не подозревающих часовых.

Или можно?

Если хорошо подумать, он подстрелил не просто «ничего не подозревающих часовых», а наемников, хорошо знающих, на что они подписывались.

И их по-честному предупредили. Оповещение было послано месяц назад и облетело все уголки пустыни, от Алжира до Нигерии, от Судана до Мавритании. У туарегов-отступников и у тех, кто выдавал себя за них, было три недели, чтобы сложить оружие, а если не сложат, их ждала казнь, где бы их ни нашли.

Если эта пара кретинов оказалась настолько тупой, чтобы позволить ишаку обмануть себя, они заслужили своей участи.

Гасель вспомнил разговор с Хасаном.

– Это некоторые из тех, кто сопровождал полковника Каддафи, когда он пытался покинуть Ливию, и кому-то из его конвоя удалось бежать через границу, после чего он был убит, – пояснил Хасан. – Судя по всему, сейчас они ищут пути, чтобы присоединиться к какой-нибудь джихадистской группировке. Но, насколько нам известно, они не идейные – готовы продаться тому, кто предложит самую высокую цену.

– Сколько их? – спросил Гасель.

– Около пятнадцати, так что приказ очень четкий: постарайся убить как можно больше, но не рискуй. Нам не нужны герои, нам нужны исполнители.

Для Гаселя было ценно, что Хасан употребил слово «исполнитель», а не «палач», что, по его мнению, подходило гораздо больше. Хотя в итоге это не имело никакого значения – как его ни назови, он бы чувствовал такое же беспокойство.

Что действительно имело значение, так это то, что двое из наемников были уже мертвы, а остальные должны четко понимать, насколько серьезна угроза. С этого момента с каждой дюны и за каждым поворотом отступников будут ждать истинные туареги, для кого честь не пустое слово.

Хасан вышел из их с матерью дома, так и не показав лица, но они почти час разговаривали наедине. Инструкции, которые Хасан ему дал, не должна была знать даже Ассалама.

Первая – и, несомненно, самая болезненная – гласила, что он, Гасель, должен забыть, что у него есть друзья и семья. Как только он приступит к исполнению приказа, его единственной семьей и друзьями будут те, на кого укажет Хасан.

– Твоя мать должна говорить, что ты эмигрировал в Европу, а мы позаботимся о том, чтобы она могла жить достойно до самой своей смерти.

– Когда бы она за ней ни пришла?

– Даже если она проживет сто лет.

– И что я скажу Алине? Я был уверен, что мы скоро поженимся.

– Ничего, потому что ты ее больше не увидишь.

Это был тяжелый удар, возможно, даже самый тяжелый. Ассалама всегда будет знать причины, по которым потеряла сына, а бедная Алина проведет остаток дней, считая, что от нее отрекся человек, который, по ее твердому убеждению, должен был стать ее мужем.

– Это несправедливо… – горько пробормотал Гасель. – Это несправедливо по отношению ко мне, но прежде всего несправедливо по отношению к ней. Она так долго ждала… – Мы позаботимся о том, чтобы ее близкий родственник – не могу сказать, кто именно, но этому человеку мы абсолютно доверяем, – разъяснил ей, что произошло… – Хасан сделал короткую паузу, прежде чем добавить: – Но не сейчас.

– К чему все эти секреты? – позволил себе спросить Гасель. – Если туареги решили отстоять свою честь, было бы логично сделать это публично.

Казалось, его собеседник устал от того, что ему приходится давать одно и то же объяснение, но, будучи тем, кем он был, и понимая, что от него требуется, он заставил себя заговорить:

– Если по какому-то невероятному стечению обстоятельств французы решат отстоять свою честь публично, они будут иметь на это право, как и итальянцы, англичане, китайцы или американцы. Но, с юридической точки зрения туареги, живущие в Алжире, не имеют права отстаивать честь туарегов, которые живут в Нигере, а туареги, живущие в Чаде, не могут отстаивать честь тех, кто живет в Мали… Понимаешь?

– Полагаю, да.

– Есть страны, где проживают разные народы с разными обычаями, и к ним применяются одинаковые законы. Но туареги – особый народ. Они – кочевники, живут и тут и там. Здесь, в пустыне, границы четко не очерчены, и мы никогда не можем точно знать, какой закон действует в одном месте и какой будет действовать через три километра отсюда.

– Действительно хаос… – вынужден был признать Гасель.

– Вот-вот. И мы, туареги, в этом хаосе живем. В каждой из стран законы меняются со сменой правительства, а смена правительств происходит слишком часто. В этой части мира больше дней с переворотами, чем с дождем, и те, кто вчера были демократами, завтра становятся фашистами или коммунистами.

Он сделал паузу, потому что длинная тирада иссушила его рот, и, подняв обе руки ладонями вверх, как бы указывая на то, что это действительно нерешаемая проблема, спросил:

– Что можно сделать, когда перед тобой сто дорог, ведущих в сто разных мест? – Подождал ответа, но, поскольку его не последовало, добавил: – Выбрать единственный, который ты знаешь. Кодекс туарегов всегда был очень четким: кто совершает поступок, тот и расплачивается. После полувека осторожного молчания эттебели – наши священные барабаны – снова гремят, и враги обязаны их услышать, а если не услышат, могут считать себя мертвыми.

Гасель Мугтар прекрасно знал, что, когда имаджеганы принимали трудное решение ударить в огромные барабаны – символ власти, дающей им право созывать собрания, вершить суд и даже объявлять войну, у каждого туарега – неважно, кто он, мужчина, женщина или ребенок, – было только два варианта: либо немедленно откликнуться на призыв, либо скрыться в самых отдаленных уголках ада.

Некоторые могли бы посчитать абсурдным обращаться к такому устаревшему методу, как барабанный бой, в эпоху мобильных телефонов, но мобильный телефон есть даже у самого бедного уличного торговца, которого слушать никто не будет, что бы он ни сказал, а эттебели были только у имаджеганов, и они могли вынести смертный приговор, всего лишь ударив в барабан.

Хотя одно дело – выносить приговоры, и совсем другое – исполнять их, особенно если приговоренные к смерти скрываются среди бескрайних барханов и камней пустынь, чья площадь в два раза превышает размер Европы. – Мы понимаем, что наказать тех, кто отказывается слушать нас, будет нелегкой задачей, – добавил Хасан, словно прочитав его мысли. – Но выживать в самом беспощадном уголке планеты всегда было трудно, и только мы обладаем глазами и ушами там, где их больше нет ни у кого. Мы знаем, как добраться в места, куда не доберутся даже самые современные армии с их изощренным вооружением.

В этом он был абсолютно прав. В сердце Сахары ни одна машина не могла превзойти инстинкт туарега и ни один спутник последнего поколения не смог бы обнаружить следы кочевника, пересекающего пески.

Сила туарегов была в том, что они обладали армией терпеливых пастухов, хитроумных охотников, отчаянных контрабандистов и неутомимых караванщиков, готовых следовать приказам, которые отдал эттебель.

– Тебе укажут, где скрываются виновные… – сказал Хасан перед самым уходом. – А ты поможешь избавиться от них.

Иншалла!

Возразить было нечего, как и найти предлог отказаться, когда приказ поступил с самого верха.

1.Несмотря на разрозненность, обусловленную образом жизни (не всегда кочевым), туареги делятся на сословия. Племена (техедже) возглавляют аменукалы – вожди. Наиболее почитаемый слой общества представляют имаджеганы и имохаги – «благородные», «чистокровные». Аменукалы, как правило, избираются из имаджеганов. Имгады («козопасы») – это простые общинники, их большинство. Икланы («черные») – потомки негров-рабов. Инислимены – служители культа. Есть также другие социальные категории, связанные с родом занятий. – Здесь и далее примеч. ред.

2.Основной язык туарегов (есть разновидности, связанные с местом локации).

3.Гасель Мугтар призван на борьбу с джихадистами, большинство которых входят в исламские террористические организации, запрещенные в России.