Kitabı oxu: «Черный человек (парафраз)»

Şrift:

Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь.

Голова моя машет ушами,

Как крыльями птица.

Ей на шее ноги

Маячить больше невмочь.

Черный человек,

Черный, черный,

Черный человек

На кровать ко мне садится,

Черный человек

Спать не дает мне всю ночь.

Черный человек

Водит пальцем по мерзкой книге

И, гнусавя надо мной,

Как над усопшим монах,

Читает мне жизнь

Какого-то прохвоста и забулдыги,

Нагоняя на душу тоску и страх.

Черный человек

Черный, черный…

«Слушай, слушай, —

Бормочет он мне, —

В книге много прекраснейших

Мыслей и планов.

Этот человек

Проживал в стране

Самых отвратительных

Громил и шарлатанов.

В декабре в той стране

Снег до дьявола чист,

И метели заводят

Веселые прялки.

Был человек тот авантюрист,

Но самой высокой

И лучшей марки.

Был он изящен,

К тому ж поэт,

Хоть с небольшой,

Но ухватистой силою,

И какую-то женщину,

Сорока с лишним лет,

Называл скверной девочкой

И своею милою».

«Счастье, – говорил он, —

Есть ловкость ума и рук.

Все неловкие души

За несчастных всегда известны.

Это ничего,

Что много мук

Приносят изломанные

И лживые жесты.

В грозы, в бури,

В житейскую стынь,

При тяжелых утратах

И когда тебе грустно,

Казаться улыбчивым и простым —

Самое высшее в мире искусство».

«Черный человек!

Ты не смеешь этого!

Ты ведь не на службе

Живешь водолазовой.

Что мне до жизни

Скандального поэта.

Пожалуйста, другим

Читай и рассказывай».

Черный человек

Глядит на меня в упор.

И глаза покрываются

Голубой блевотой.

Словно хочет сказать мне,

Что я жулик и вор,

Так бесстыдно и нагло

Обокравший кого-то

Друг мой, друг мой,

Я очень и очень болен.

Сам не знаю, откуда взялась эта боль.

То ли ветер свистит

Над пустым и безлюдным полем,

То ль, как рощу в сентябрь,

Осыпает мозги алкоголь.

Ночь морозная…

Тих покой перекрестка.

Я один у окошка,

Ни гостя, ни друга не жду.

Вся равнина покрыта

Сыпучей и мягкой известкой,

И деревья, как всадники,

Съехались в нашем саду.

Где-то плачет

Ночная зловещая птица.

Деревянные всадники

Сеют копытливый стук.

Вот опять этот черный

На кресло мое садится,

Приподняв свой цилиндр

И откинув небрежно сюртук.

«Слушай, слушай! —

Хрипит он, смотря мне в лицо,

Сам все ближе

И ближе клонится. —

Я не видел, чтоб кто-нибудь

Из подлецов

Так ненужно и глупо

Страдал бессонницей.

Ах, положим, ошибся!

Ведь нынче луна.

Что же нужно еще

Напоенному дремой мирику?

Может, с толстыми ляжками

Тайно придет «она»,

И ты будешь читать

Свою дохлую томную лирику?

Ах, люблю я поэтов!

Забавный народ.

В них всегда нахожу я

Историю, сердцу знакомую,

Как прыщавой курсистки

Длинноволосый урод

Говорит о мирах,

Половой истекая истомою.

Не знаю, не помню,

В одном селе,

Может, в Калуге,

А может, в Рязани,

Жил мальчик

В простой крестьянской семье,

Желтоволосый,

С голубыми глазами…

И вот стал он взрослым,

К тому ж поэт,

Хоть с небольшой,

Но ухватистой силою,

И какую-то женщину,

Сорока с лишним лет,

Называл скверной девочкой

И своею милою».

«Черный человек!

Ты прескверный гость!

Это слава давно

Про тебя разносится».

Я взбешен, разъярен,

И летит моя трость

Прямо к морде его,

В переносицу…

…Месяц умер,

Синеет в окошко рассвет.

Ах ты, ночь!

Что ты, ночь, наковеркала?

Я в цилиндре стою.

Никого со мной нет.

Я один…

И – разбитое зеркало…

© Сергей Александрович Есенин

поэма «Черный человек»

Ты знаешь, друг мой, я ведь болен очень… Но мне оказалось не под силу понять причину этой душевной, невыносимой и такой мучительной боли. Может быть, виною всему – ветер? Знаешь, он так стремительно проносится над головой, словно над пустым и безлюдным полем, что свист его беспощадно уничтожает тишину. Или всё ж алкоголь заражает душу хворью, осыпая мозги, будто сентябрь – стремительно пожелтевшие рощи?

Если бы ты только знал, мой друг, как меня утомила людская наглость и вседозволенность. Порой мне кажется, что окружающие меня люди попросту пользуются моей наивностью и добротой, и от этого боль становится острее и невыносимее. Мне так хочется поскорее уснуть, дабы избавиться от этих истязающих мозги мыслей, но стоит только закрыть глаза, как этот чёрный… Ты знаешь, он ведь снова приходит ко мне и, усаживая своё грузное мрачное тело на кровать, нарушает желанный мною покой. Чёрный, чёрный человек… Он не позволяет уснуть, вновь обрекая меня на бессонную ночь.

Чёрный человек кладет себе на колени какую-то странную книгу и, периодически шурша ветхими пожелтевшими страницами, что-то пытается отыскать в ней. А когда натыкается на текс, начинает медленно водить пальцем по листу, заставляя испытывать ужас от скрипа его ногтя, скользящего по шершавой бумаге. Гнусавый голос чёрного монотонно произносит слова, словно молитву читает монах над неподвижным телом усопшего, провожая его в мир иной. Он читает мне о жизни скверного, непорядочного, лживого человека, который к тому же испытывает непреодолимую страсть и влечение к алкоголю. Друг мой, этот пугающий очерк, покоящийся в книге, нагоняет на душу тоску и страх.

Чёрный незваный гость бормочет мне о мыслях и планах этого несчастного забулдыги, пытаясь убедить меня в том, что они прекрасны. Ему так жаль подлеца, живущего в стране, средь невежд и обманщиков. Он для чего-то прочёл мне о суровой декабрьской метели, о белоснежном пушистом снеге, укрывающем земли необъятной страны, а затем добавил, как бы невзначай, что главный герой этой книги – поэт. И он вовсе не одинок, с ним рядом немолодая женщина, сорока с лишнем лет, но поэт так часто называл ее скверной девочкой, при этом ласково добавляя слово: «милая», что казалось, возраст совершенно не важен для него. Мне кажется, чёрный намекал мне на меркантильные помыслы этого молодого писаки.

Этот прохвост был убеждён в том, что счастье – всего лишь ловкость ума и рук. А все, не обладающие подобной ловкостью, будут названы несчастными и удостоены жалости и сочувствия. Поэт старался не обращать внимания на то, сколько же мук приносят ему фальшивые, лицедейские, лживые жесты. Для него самым высшим искусством была видимость, которую он усердно создавал для окружающих, не смотря ни на грусть, ни на печаль, ни на боль, присутствующие в его жизни, будто бы грозы и бури, уничтожающие всё живое.

Друг мой, я был неимоверно возмущен прочтением этого отвратительного и отнюдь не интересного пасквиля. Я кричал чёрному, что он не смеет при мне произносить одиозные, мерзкие строки, позволяющие боли разрастаться в душе стремительно, как колючий бесполезный сорняк, убеждая его в том, что нет мне никакого дела до жизни скандального поэта. Просил его прочесть и рассказать кому-нибудь другому об этом несчастном, не находя смысла в его словах и не считая их истиной.

Чёрный человек в упор смотрел на меня своими холодными бледно-голубыми глазами, будто бы подозревая меня в воровстве, словно я какой-то жулик или вор. От этого пристального взгляда боль становилась более острой и ноющей. Она копошилась в моей душе, как кубло извивающихся могильных червей. Их чёрные плетевидные тела сплетались, завязываясь в узлы, делая эту боль постоянной и стойкой.

Нет, друг мой, всё это не сон. Я действительно очень болен душой. Уже который день я пытаюсь понять: откуда же взялась эта хворь? В моих ушах по-прежнему слышен свист промозглого полевого ветра. Он увлеченно кружит над моею головой, напоминая карусель, не желая возвращаться в безлюдное пустое поле. А что, если это не ветра свист?.. А что, если это не свист вовсе, а стоны и плач души моей, которую так стремительно пожирает алкогольный угар, словно алые языки пламени – сухие злачные поля?

Стоя у окна в одиночестве, пред которым лежит пустынный перекрёсток, напоминающий крест, обреченный вечно оберегать покой обитателя холодной могилы, я с каким-то неприсущим мне равнодушием рассматриваю побелевшую равнину, укрытую мягким снежным покрывалом. Ночь баюкает её, укутывая всё теплее, ведь мороз трещит особенно зловеще в этой мрачной тишине. Сегодня я останусь один: ни гостей, ни друзей. Я совершенно один, впрочем, как и всегда. В ночной непроглядной тьме наш сад всё больше становится похож на чёрную армию, а прямоствольные деревья – на драгуны. Всё чаще слышится плачь зловещей птицы, не способной обрести и ночью покой. Стук копыт с каждым разом становится громче, как будто спешившиеся драгуны подводят своих боевых жеребцов всё ближе и ближе к моему окну. И вот шорох за спиной заставляет обернуться… Этот чёрный на кресло моё садится, наблюдая застывший на бледном лице испуг. Он, небрежно откинув полы сюртука, медленно приподнимает свой цилиндр наверняка для того, чтоб я мог рассмотреть его наглую изуверскую физиономию и холодный напоминающий мне о душевной боли взгляд.

Этой ночью его голос ещё более пугающий, чем прежде. Он смотрит мне в лицо, наклоняясь всё ближе и ближе к нему, а сам хрипит каким-то потусторонним голосом висельника, болтающегося в петле. Чёрный человек, будто насмехаясь над моей глупой и ненужной бессонницей, говорит, что впервые видит страдающего от неё подлеца, но созерцая мой недовольный взгляд, он тут же обвиняет во всём луну, в которой якобы очень нуждается сонный мир. Чёрный был просто уверен, что бодрствую я неспроста, намекая на предстоящую тайную встречу с какой-то эфемерной женщиной. Знаешь, друг мой, мне кажется, он говорил о музе, которая так часто посещает меня ночами, позволяя писать мысли, мучащие меня днём. Чёрный не любит моих стихов. Похоже, лирика ему вовсе не по душе. Называя её «дохлой», он отбивает желание записывать то, что роится в моей голове, будто семьи жужжащих пчёл.

Незваный гость как-то глумливо восхищается поэтами, утверждая, что они лишь забавляют его своими давно известными историями. Чёрный уверен в неискренности слов, в обмане, который таится в строках, выведенных в спешке на бумаге карандашом. Для него поэт – всего лишь лицемер, трус, искусно использующий метафоры и маскирующий ими правду, перед которой испытывает неподдельный страх.

Неожиданно он начинает вспоминать какое-то село, находящееся то ли в Калуге, то ли в Рязани, а затем маленького голубоглазого мальчика с жёлтыми волосами, живущего в простой, ничем не выдающейся семье крестьян. Казалось, он хотел рассказать о нём всё, но, или не вспомнив ничего более, или просто не желая говорить о хорошем, словно вычеркнул детство из прошлого. Вырос этот мальчик в его рассказе стремительно и внезапно. «И вот он стал взрослым, к тому ж поэт…» Чёрный вновь вспомнил о немолодой женщине, о нежных словах, сказанных в её адрес… или он намекал на фамильярность? А может быть, имел в виду неискренность этого не очень-то талантливого рифмоплета? Не знаю, что он хотел сказать, но то, что сказал, мне совсем не понравилось.

Друг мой, я впервые был искренним, говоря чёрному правду, не используя метафор. Я сказал ему, что более скверного гостя никогда не принимал в своем доме. Сказал, что скверным его считаю не только я. Сказал, что нехорошая слава о нём разносится уже давно. Друг мой, сам не ожидая от себя подобной жестокости, я схватил свою трость и в бешеной ярости запустил ею в морду измучившего мою больную душу чёрного человека…

На небе не осталось и следа от месяца. За окошком задрожал синий рассвет, постепенно разбавляя темную жуть, бродившую сегодня в нашем саду, напоминая неупокоенную душу самоубийцы. Странной была эта долгая морозная ночь. Что-то неясное и необъяснимое происходило со мной, искажая и уродуя реальность.

Я стою неподвижно, всматриваясь в битое больное отражение человека, испытывая к нему жалость. Его бледное лицо знакомо мне. Кажется, ещё немного и я смогу вспомнить эти голубые глаза, эти жёлтые волосы, напоминающие старый осенний клён… Нет, друг мой, не под силу мне пробудить память, охваченную недугом, словно пламенем… Да и кого вспоминать-то? Ведь я совершенно один у разбитого зеркала в этом злосчастном цилиндре, делающем меня неузнаваемым даже для самого себя.

Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
29 iyul 2024
Yazılma tarixi:
2024
Həcm:
8 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: