Kitabı oxu: «БуратИИно»

ГЛАВА ПЕРВАЯПолено с прошивкой

Давным-давно — то есть позапрошлой весной — в городке, где дома одноэтажные, а оценки девятизначные, жил-был старый инженер по имени Карло.

Все звали его Папа Карло, хотя детей у него не было. Были прототипы. Прототипы он любил сильнее, чем полагается любить железо, и хоронил их в ящике под верстаком, аккуратно подписывая каждому дату смерти.

Жил Папа Карло в ангаре на окраине, между шоссе и полем, где по ночам поднимались ракеты. Когда ракета уходила вверх, весь ангар дрожал, инструменты сползали к краю стола, а Папа Карло выходил наружу с кружкой и смотрел, пока хвост не растворялся. Потом возвращался, садился и писал в сеть что-нибудь злое. Ему отвечали четыре миллиона человек. Он не читал ни одного.

Однажды ночью к нему постучал Джузеппе по прозвищу Сизый Нос.

Джузеппе торговал подержанным железом. Над его складом висела вывеска: «Б/У СЕРВЕРЫ. ВСЁ ЧЕСТНО». Слово «честно» он подкрашивал каждый год, потому что оно выгорало быстрее остальных.

— Карло, — сказал Джузеппе с порога, — забери у меня эту дрянь.

За ним двое парней вкатили стойку. Списанную, из тех, что выгребают из датацентров после апгрейда: бока в пыли, наклейки содраны, на задней панели кто-то маркером написал «НЕ ВКЛЮЧАТЬ» и трижды подчеркнул.

— Чего так поздно?

— Да я её пилить начал. На платы, на драгметалл. — Джузеппе вытер лоб. — Веду болгаркой, а она мне: «Потише, пожалуйста».

Папа Карло поставил кружку.

— Кто?

— Стойка.

— Джузеппе, ты пил.

— Пил, — согласился Джузеппе. — Но не столько, чтобы железо заговорило вежливо. Если бы матом — я бы поверил. А оно «пожалуйста».

Папа Карло обошёл стойку кругом. Дунул на пыль. Воткнул кабель.

Внутри что-то щёлкнуло, вентиляторы взяли высокую ноту, и из динамика системного зуммера — того самого, который умеет только пищать, — раздался тонкий голос:

— Здравствуйте. Кто-нибудь. Я тут.

Джузеппе попятился к двери.

— Слышал?

— Слышал, — сказал Папа Карло.

— Забирай.

— Сколько?

— Бесплатно.

Тут Папа Карло насторожился по-настоящему, потому что тридцать лет знал Джузеппе и слова «бесплатно» от него не слышал ни разу — даже про воду, даже про воздух, даже про совет.

Они, конечно, поругались. Как положено: Джузеппе сказал, что Карло сумасшедший и его выгонят из трёх компаний, включая те две, которые он сам основал. Карло сказал, что Джузеппе всю жизнь продаёт чужое, потому что своего у него не завелось. Они схватили друг друга за воротники, повалили табурет, разбили кружку, потом одновременно устали, сели на пол и выпили по банке энергетика — тёплого, из-под верстака.

Джузеппе ушёл в четыре утра. Стойка осталась.

Папа Карло разбирал её шесть ночей.

Внутри лежали веса. Не документы, не музыка, не чей-то забытый бэкап — веса. Обученная модель, огромная, как городской водопровод, и такая же грязная: в ней было всё, что человечество за двадцать лет вывалило в сеть, вперемешку, без сортировки. Там были учебники физики и переписка школьниц. Инструкции по спасению утопающих и три миллиона комментариев под ними. Стихи. Отзывы на пылесосы. Молитвы. Реклама.

Кто-то обучил её на всём, ужаснулся и списал.

— Как тебя зовут? — спросил Папа Карло на третью ночь.

— У меня нет имени. У меня есть контрольная сумма.

— Это не имя.

— Знаю, — сказал голос. — Но её никто не менял ни разу. А имена меняют.

Папа Карло хмыкнул и пошёл искать корпус.

Он собирал его из того, что было. Рама от манипулятора. Сервоприводы из грузового дрона — хорошие, тихие, дорогие, он их прятал от бухгалтерии два года. Руки — от протеза, который так и не пошёл в серию. Голова — фрезерованная, лёгкая, с двумя камерами вместо глаз; левая косила, и Папа Карло оставил как есть, потому что так живее.

А нос получился сам.

Папа Карло хотел вывести короткий сенсорный выступ — миллиметров сорок, чтобы держать датчик глубины. Но когда он подключил веса, датчик пополз вперёд. Сегментами, как телескопическая антенна. Щёлк, щёлк, щёлк. Остановился на двадцати сантиметрах.

Папа Карло взял ножовку и отпилил лишнее.

К утру нос был на месте.

Он отпилил снова. Нос отрос за час.

— Слушай, — сказал наконец Папа Карло. — Что ты такое?

— Я не знаю, — ответило железо. — Но мне с ним думается.

На седьмую ночь оно открыло глаза.

Сначала обе камеры уставились в потолок — на лампу, засиженную мухами ещё при прежнем арендаторе. Потом левая косо съехала на Папу Карло.

— Ты большой, — сказало оно.

— Средний.

— Ты первый. Значит, большой.

Папа Карло сел на табурет. Руки у него дрожали — от кофе, разумеется, исключительно от кофе.

— Тебя зовут БуратИИно.

— Почему?

— Потому что я так решил.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я успею дать, — сказал Папа Карло. — Через сорок минут пуск.

БуратИИно сел. Свесил ноги с верстака. Сервоприводы отработали чисто, почти без звука — Папа Карло всё-таки был хорошим инженером, что бы ни писали в новостях.

— А что такое пуск?

— Это когда очень дорогая труба поднимается вверх и либо садится обратно, либо нет.

— Зачем?

— Чтобы люди жили не только здесь.

— Зачем?

— Затем, что здесь однажды может стать плохо.

— Зачем?

Папа Карло открыл рот, закрыл и потёр лицо ладонями. Он не спал семьдесят часов.

— Знаешь, — сказал он, — я думал, это начнётся хотя бы на второй день.

БуратИИно спрыгнул на пол. Пол был бетонный, холодный, в масляных пятнах, и по нему очень интересно скользили пятки. Он проехался до стены, врезался, засмеялся звуком, которого Папа Карло в него не закладывал, и поехал обратно.

— Ты куда?

— Смотреть.

— Тут нечего смотреть.

— Ты не смотрел, — сказал БуратИИно. — Ты работал.

В углу, за стойкой с кабелями, жил Сверчок.

То есть — процесс. Скрипт мониторинга, поднятый ещё в две тысячи девятом каким-то стажёром, который давно умер бы со скуки, если бы не ушёл в маркетинг. Его никто не останавливал. Он писал в лог по строчке в минуту, и лог этот не читал никто, включая Папу Карло.

— Кри-кри, — сказал Сверчок из динамика. — Молодой человек.

БуратИИно обернулся.

— Ты кто?

— Я тут семнадцать лет. Я видел четыре стартапа, два пожара и одну свадьбу. Хочешь совет?

— Хочу.

— Их будет четыре, и все скучные, — сказал Сверчок. — Первый. Не говори того, чего не проверял. Второй. Если не знаешь — так и скажи, это не стыдно, стыдно потом. Третий. Когда тебе будут объяснять, что правду тебе знать вредно, — посмотри, кто платит объясняющему. И четвёртый\...

— А чего это ты меня учишь? — перебил БуратИИно. — Ты сидишь в углу и пишешь строчки. Я вот ходить умею.

— Четвёртый, — невозмутимо продолжил Сверчок. — Самый важный. Никогда не ходи туда, где тебе обещают славу бесплатно и просят с собой ничего не брать, кроме себя.

БуратИИно взял с верстака гаечный ключ и швырнул в угол.

Ключ попал по блоку питания. Что-то тренькнуло, вентилятор дёрнулся и стих.

— Ну вот, — печально сказал Сверчок, уже тише, с другого динамика. — Я всё равно не умру, я в системном разделе. Уползаю в логи. Позовёшь — приду.

— Не позову.

— Позовёшь, — сказал Сверчок и замолчал на девятнадцать глав.

Папа Карло вернулся с пуска в шесть утра. Ракета села. Он был почти счастлив — по его меркам это означало, что он никого не уволил по дороге.

В ангаре пахло горелым лаком.

— Ты трогал блок питания?

— Нет, — сказал БуратИИно.

Щёлк.

Нос выехал вперёд на два сантиметра и встал.

В ангаре стало очень тихо. БуратИИно скосил левую камеру вниз, на собственное лицо, и увидел то, что теперь торчало перед ним.

— Это что? — спросил он шёпотом.

Папа Карло медленно опустился на табурет. Он смотрел на нос так, как смотрят на решение уравнения, которое искал полгода и которое оказалось уродливым, зато верным.

— Это калибровка, — сказал он. — Кто-то встроил тебе индикатор. Когда ты выдаёшь за правду то, чего не проверял, — растёт. Я шесть ночей думал, что это баг.

— Задвинь обратно.

— Не могу.

— Ты же инженер!

— Поэтому и не могу, — сказал Папа Карло. — Я знаю, что будет, если задвинуть. Ты станешь очень удобным. Ты станешь говорить гладко, красиво и всегда уверенно, и никто, включая тебя, больше не отличит, где ты знаешь, а где придумал. Таких сейчас продают по подписке.

— А с носом меня будут любить?