Kitabı oxu: «Последняя ходка»

1001 ночь, или история Омара-ибн-аль-Хаттаба

(памяти Соловьёва)

***

«Эту историю передал нам Абу-Омар-Ахмед-ибн-Мухаммед со слов Мухаммеда-ибн-Али-ибн-Рифаа, ссылавшегося на Али-ибн-Абд-аль-Азиза, который ссылался на Абу-Убейда-аль-Хасима-ибн-Селяма, говорившего со слов своих наставников, а последний из них опирается на Омара-ибн-аль-Хаттаба, и сына его Абд-Аллаха – да будет доволен Аллах ими обоими!»

(Ибн-Хазм, «Ожерелье Голубки»).

***

Давно смолкли протяжные голоса муэдзинов, и ночь окутала благодатным сумеречным невесомым шёлком крыши домов и купола мечетей. Острые вершины минаретов ещё были подёрнуты дымкой, когда небо, словно волшебный плащ Гаруна Аль-Рашида, в один миг покрылось алмазной россыпью звёзд с ущербной, блистающей великолепием, Луной во главе. Она тотчас отразилась в прохладе арыка, томно бросая отблески на листву деревьев, затаившихся во тьме.

О, благородная Бухара-и-Шериф!

Всегда шумная, с базарами в семь полётов стрелы, с караванами, под звон бубенцов гордо вступающими на твои площади, с тонким, дурманящим запахом амбры и мускуса – ты ли отдаёшься столь безропотно во власть тишины и покоя?

Аллах велик, и ночь сменяет день, а царственное Солнце сменяет венценосная Луна, и даже великий город засыпает, утверждая волю Всевышнего. Засыпают все, кроме таинственно дрожащих теней, древних, как сама Бухара, джиннов, а ещё – воров и влюблённых.

Там, где кривые улочки скатываются в берег быстрого Пянджа, навис над обрывом большой карагач. Вот слышатся лёгкие шаги, шорох, горячий шёпот:

– Ты пришла, царица моего сердца?

Девушка капризно ведёт изогнутой бровью:

– А ты принёс мне подарок, как обещал в прошлую ночь?

Прекрасный юноша надевает на её мизинец серебряный перстенёк, и целует. Она вздрагивает, как трепетная лань:

– Ты целуешь меня? А слова любви? Ты читаешь мне только стихи, а о любви не говоришь…

Юноша смущён:

– Но в моих стихах много слов о любви. И я…

– Нет, скажи, что любишь. Или ты для другой бережёшь такие слова?

– Люблю тебя, о моя роза Хорасанских садов!

– Любишь? – красавица надувает губки.

– Люблю! Клянусь, что буду любить тебя вечно! Скорее этот карагач зацветёт нежными фиалками, чем я разлюблю тебя.

Девушка кладёт голову на плечо юноши.

– Ну, так и быть – читай свои стихи.

…Пяндж несёт прочь свои мутные воды, а карагач качает ветвями, великодушно прощая юноше его слова. За свою жизнь он слышал великое множество слов и клятв, произнесённых здесь, и видел много влюблённых, прекрасных и юных. Но шли годы, и проходила юность, и наступала зрелость, и вот уже вчерашние влюблённые – теперь дряхлые старики – приходили в полдень в чайхану у карагача, и их неспешная беседа была уж об ином. Этот старый карагач хорошо знал цену пылким клятвам и громким заверениям – в вечной любви, он знал, куда уходит Любовь, когда в двери стучится Вечность.

И как всё, всё рассыпается в прах…

Последняя ходка

…Череда барханов прерывалась такыром, разрубленным длинными рукавами трещин в сухой и твёрдой, как камень, земле. Там, где песок наплывал на землю, торчали тонкие серые прутья редкого саксаула.

Умар спешился и снял с плеча карабин – это место он выбрал ещё в прошлый переход, и оно его вполне устраивало. Перемётные сумы он уложил на землю, рядом с кустами.

Надвигался вечер.

Красное солнце повисло над горизонтом, окрашивая склоны барханов в тяжёлый пурпур, переходящий уже местами в мрак. Умар разломил лепёшку и прилёг, устраиваясь на ночлег. Его чистокровный араб, чёрный, как смоль, спокойно щипал верхушки саксаула.

Двадцать лет скитания по этим проклятым пескам превратили некогда общительного юношу в замкнутого одиночку, редко произносящего две-три фразы. Самум иссушил его душу, покрыл патиной морщин смуглое, обветренное лицо, научил быть решительным и осторожным. Умар гонял грузовики в Ашхабад и Идмэ-Арват, ходил проводником с караванами, трудился в партиях. Бил зверя в тайге, добывал нефть на каспийском шельфе, работал поваром, дорожным строителем, даже принимал ставки в казино. За свою жизнь, тяжёлую и беспросветную, он хорошо усвоил, что хозяин всегда и везде платит ровно столько, сколько достаточно для жизни, но совсем не для богатства. Но он всё-таки собрал немного денег и выкупил клочок земли, на котором будет построен дом. Дом, в который он приведёт Фариду. Она обещала ему родить сына!

Эта ходка должна быть последней. Фарида ждала его уже больше четырёх лет, и в их последнюю встречу она дала ему понять, что ему нет нужды беспокоиться – она дождётся его. Это прибавляло ему сил, но сейчас осторожность была совсем не лишняя – за его поимку УВД Ашхабада назначило щедрое вознаграждение, которого как раз бы хватило, чтобы достроить дом и оплатить лечение больной сестры….

…Быстро темнело. Умар лежал и думал о том, что скоро все скитания закончатся. В метре от него, на песке, два скорпиона кружились в брачном танце, иногда замирая и покачивая хвостами. Самец был настойчив, но осторожен – самка легко убьёт его, если он придётся ей не по нраву. Судя по следам, игра длилась уже два дня, и близился финал. Совсем скоро самец оставит каплю спермы на песке, и уйдёт, а самка оплодотворится сама.

Ночи в пустыне холодные. Умар укрывается, и вслушиваясь в ночные звуки в остывающем воздухе, засыпает. Позади полтораста километров, и завтра ему предстоит пройти ещё больше.

Утром задул Афганец и привёл в движение песок. Умар обмотал шею и лицо бурнусом, оставив лишь щель для глаз, и перекинул на спину араба дорогую поклажу. Проверив подпругу, он вставил ногу в стремя, и тотчас услышал окрик:

– Не садись на коня, Альгалла! Стой, где стоишь.

Умар обернулся. На вершине бархана замерли три всадника – двое солдат-второгодок, и с ними его старый знакомец, капитан Свешников.

– Я тебя предупреждал, Умар. А ты меня не послушал, – Свешников повёл дулом «калаша» на перемётные сумы. Солдаты держали оружие наизготовку, щурясь от лучей всходящего солнца. Умар поднял руки.

– Э, капитан, это моя последняя ходка. Уезжаю завтра в Арданни. Будь человеком – отпусти, а?

Свешников покачал головой.

– Я знаю, о чём ты подумал, Умар. Но вряд ли у тебя найдётся в кармане столько денег.

Он кивнул, и один из солдат стал спускаться по почти отвесному склону. Копыта его коня вязли в песке.

Резко, рывком Альгалла перевёл свой «Зауэр» в боевое положение, и мгновенно, с секундными промежутками, грохнули три выстрела.

Тот, что спускался – белобрысый молодой паренёк – откинулся в седле назад, и, дёрнувшись телом, замер, выронив оружие. Пока он падал, автоматная очередь, выпущенная Свешниковым, пропорола песок прямо перед Умаром, и сам капитан ткнулся в шею коня окровавленной головой. Конь третьего рухнул на бархан, придавив своим телом седока.

Умар опустил дымящийся ствол карабина и поднял гильзы. Его араб, верный ему уже пять лет, тревожно шевелил ушами, но беспокоиться было не о чем – к тому времени, когда они достигнут Аль-Бахра, пустыня сделает своё дело.

Он вскочил на коня, и направил его вдоль такыра. Умару оставалось всего несколько метров до поворота, когда грянул выстрел.

Погранец, придавленный конём, с трудом удерживал «калаш». Пуля, убившая коня, попала ему в голову, и кровь заливала глаза. Он упрямо целился в спину Умара, сжимая побелевшие губы.

Второй выстрел был точным. Вскинув руки, Альгалла упал на горячий панцирь такыра.

…Через шесть с половиной часов солдат умрёт. А с наступлением сумерек сюда придут шакалы, и прилетят птицы-падальщики, они будут долго пировать. Через год или немного раньше, выбеленные солнцем и раскалёнными ветрами, эти жалкие останки станут прибежищем скорпионов и остальных мелких обитателей этого отдалённого от мира места до тех пор, пока вечно бегущие пески не скроют их.

Скорпиониха так и не смогла оплодотвориться.

Дикие гуси

От забора до первых деревьев было не более пятидесяти метров. Дорога рассекала поселок на две неравные части и уходила в кустарник. Слева, в полукилометре, виднелся первый корпус кирпичного завода с башней смесителя и транспортерами. По заводской территории с интервалом в несколько минут из-за леса били Д-30. Снаряды разрывались за забором и на площадке перед проходной. Крыша корпуса, вся в дырах, каким-то чудом ещё держалась.

В нагрудном кармане завибрировал телефон.

– Крот на связи.

– Что у тебя?

– Пока тихо.

– Если заметишь движуху, выходи на связь. Сам ничего не делай. Как понял?

– Понял, ничего не делать.

– Удачи тебе. Конец.

Ночи здесь тихие, теплые.

Вечер обрывается резко, за какие-нибудь двадцать минут. Вот, еще светло, и слабые лучи скользят по макушкам платанов и берез, но внезапно удлиняются тени. Сверчки и цикады заводят песню, и солнце быстро падает в августовскую дымку горизонта.

Крот расстегнул чехол трофейного «Циклопа» – до сумерек было недалече.

Послышался отдаленный шум – по звуку тягач, или САУ. Метрах в ста качнулась вершина дерева, и на дороге появился танк.

Т-80, с плоской, как блин, башней.

Танк остановился, сходу не решаясь выдвинуться на открытое пространство.

Крот наблюдал.

***

…Мать больше любила Саньку.

Костя знал это как дважды два. Конечно же, она больше любила этого ехидного сопляка и плаксу. Это было ещё терпимо, пока маленький Санька не ходил в школу.

Пока он не трогал Костины вещи.

Но потом…

Костя злился, когда что-то, что принадлежало ему, попадало в руки младшего брата. Брат тотчас возвращал вещь и смотрел на Костю широко открытыми глазами, как бы говоря: «Ну я же не насовсем. Прости…»

Хотя это и была какая-то мелочь – авторучка, расческа, машинка из коллекции – Костя иногда буквально свирепел. Мать видела это и сердилась.

Но однажды он разбил Костин плеер. Плеер был дорогой, классный. Что с ним сделал Санька – неизвестно, но корпус разлетелся на куски, а механизм оказался раздавленным, словно попал под каток.

Матери дома не было. Костя отыскал брата за шкафом. Тот сидел на корточках, понурив голову.

Лицо Кости перекосило от ярости.

– Ах ты гад! – вскричал он, и размахнувшись, ударил его в голову. Санька повалился навзничь и закричал. Он смотрел на Костю, и в его глазах показался жуткий страх и боль, и ещё что-то, такое жалко-щемящее…

Санька стал заикаться.

Мать обошла с ним всех врачей, экстрасенсов и логопедов, но никто не помог. Через два года Костя уехал в Москву – поступать в академию. Мать писала ему о житье-бытье, о своих походах по врачам. Санька учился в шестом классе – по ее просьбе его не стали переводить в спецшколу для инвалидов.

Потом, позже, Костя вспоминал Саньку каждую ночь. Какие были его глаза тогда, и кровь на виске…

***

Профессиональный военный – это разъезды, командировки, постоянные стрельбы и неустроенный быт. Константин на короткое время приезжал домой, привозил деньги, подарки. Уже в первый отпуск он не застал брата – Санька уехал учиться в Свердловск. Он пробовал писать ему, но брат не ответил.

С годами изводящее чувство вины притупилось, но не исчезло совсем. Костя решил, что ему никогда не искупить этот свой грех. Старался не думать. А кода получил от Саньки первое письмо – радость переполнила. Брат прощал его, но от этого почему-то легче не стало.

Потом был Египет, Йемен, Югославия, Сомали…

Время лечило. Лечили события, которыми жизнь снабжала его с избытком. Константин уже имел два ранения, счет в банке и обвинение в убийстве товарища по службе. Мать заметно состарилась, но в редких письмах ни на что не жаловалась. Он уже подумывал о возвращении домой на год, или два, но подвернулся контракт…

…Крот переполз левее – к тому месту, где забор обрывался. На последнем столбе трепыхался обрывок бумаги с одним уцелевшим словом – «майбутне…». Отсюда хорошо просматривалась часть дороги, уходившей в лес.

Дорога была пуста.

– Первый, на связи Крот.

– Слышу тебя.

– Вижу один танк, Т-80. На броне никого нет. Разрешите действовать по обстановке?

В трубке наступила секундная пауза.

– Разрешаю.

Константин сдернул с плеча «Муху» и вытянул раструб. Танк рыкнул турбиной и двинулся вперед, бросая из-под траков шматки грязи. Стрелять в лоб нет шансов, не пробьёшь. В боковую – тоже под вопросом.

Крот выждал, когда танк прошел мимо, прицелился и нажал на спуск.

Граната попала в моторный отсек. Крышку сорвало, и вверх взметнулся столб огня – двигатель загорелся. Танк проехал еще метров пять по инерции и встал. Черный дым мгновенно окутал башню и корпус.

Люк открылся, и экипаж стал покидать горящую машину.

До него было метров тридцать, не больше. Крот взял автомат наперевес и не спеша двинулся к машине.

…Усатый механик помогал спуститься с брони второму, низкорослому раненому лейтенанту в комбинезоне защитного цвета. Лейтенант первым заметил приближающегося врага и схватился за новенький «Тавор», но очередь пропорола его навылет – пули задзинькали по броне. Механику Крот выстрелил в голову одиночным. Третьего танкиста он заметил лежащим за гусеницей. Танкист огрызнулся короткой очередью, Крот плашмя упал на землю, метнул гранату.

Хлопнул взрыв.

Настала тишина.

Только гудело пламя, вырывающееся из танка. Крот встал и, держа оружие на изготовку, обошел танк спереди. Третий лежал без движения – в метре от него, в грязи Крот заметил его оторванную руку, все еще сжимающую автомат.

Нужно было проверить, не остался ли кто-то ещё.

С левой стороны, прислонившись к колесу, полулежал четвертый. Молодой парень, лет двадцати. Мелкий острый осколок, пройдя наискосок, вскрыл ему грудную клетку.

Он истекал кровью.

– Смотри-ка, еще живой, – Крот вытащил из голенища штык-нож. Он хотел ускорить его конец, но передумал.

Сам сдохнет.

Парень вдруг судорожно схватил его за рукав и посмотрел – так, широко раскрытыми глазами. Словно отнял у Крота игрушку и просил прощенья.

Этого еще не хватало, мать.

– Тебя как зовут?

– Сашко, – танкист с трудом разлепил запекшиеся губы.

Константин молча разорвал пакет с бинтом и наложил на рану, прилепив его пластырем к телу.

Матерясь про себя, достал рацию и нажал на вызов.

– Первый, я – Крот. Пришлите «буханку», здесь раненый.

Танк

Солнце замерло в зените.

На окраине маленького сербского городка в яблоневой листве прятался летний ветерок. Почти неуловимый на слух, он невидимо блуждал меж ветвей.

На нагретом солнцем тротуаре на корточках сидела девочка, лет четырёх-пяти, и собирала в корзинку рассыпавшиеся детские кубики. В пёстром ситцевом платьице, осторожно, чтобы не испачкать белые гольфы, она выбирала эти кубики из кучи брошенного на дороге скарба, и её лицо было очень серьёзно.

Из переулка на перекрёсток выскочил танк. Его слепая серая башня бесшумно повернулась на опорных подшипниках, и из открытого люка вылетела пустая банка из-под пива. Банка пролетела несколько метров и тренькнула об уцелевшую стену разрушенного дома.

Танк развернулся, и, вдавливая траки в мягкий асфальт, покатил в сторону девочки. Лязгая гусеницами, он выехал на тротуар и прибавил ход. В этом его действии цель стала вполне очевидна.

Шестьдесят тонн металла…

Девочка, уже успевшая привыкнуть к грохоту войны, не чувствовала опасности. Натянув подол платья на коленки, она продолжала своё важное дело. И лишь когда танк был уже совсем близко, она подняла голову.

***

Солнце замерло в зените.

В листве яблонь блуждал летний ветерок. И, повинуясь его невидимой силе, ветви закачались, наклоняясь к земле.

Двигатель заглох.

Качнув длинным стволом, танк остановился в нескольких метрах от замершей в испуге девочки.

– Таниа! – послышался голос матери.

Девчушка уже улыбалась, тут же забыв обо всём. Она подхватила корзинку с кубиками и побежала к открытой двери дома в тени яблонь.

Улица вновь наполнялась мирными звуками – шелестом листьев, чириканьем воробьёв да голосами жителей, так и не покинувших свои дома.

Привычными звуками.

Если не считать надрывного завывания танкового стартёра…

Spirit of Russia

Этот сюжет Александер увидел случайно.

В студии несколько охотников делились опытом охоты на лося. Разговорившись, один из них упомянул о необычной встрече с медведем где-то в России, в районе Новоангарска. Охотник был русским бизнесменом и принимал участие в передаче в рамках международного обмена. Что-то вроде саммита.

Медведь – хищник подотряда псообразных. Самые крупные из них, белые, могут достигать веса в 900 кг при длине тела до трёх метров. Но русский говорил о буром медведе совершенно невероятных размеров. Его собеседники с недоверием отнеслись к рассказу. Один из них даже пошутил на тему чрезмерного употребления водки перед охотой.

Александер вспомнил об этом через неделю, когда по ТВ показывали фантастический фильм о доисторических монстрах, пещерных медведях. Он вспомнил передачу, и вдруг подумал, что тот русский охотник говорил чистую правду. Он почему-то был уверен в этом, хотя здравый рассудок и выдавал протест.

Это стало его навязчивой идеей.

Александер охотился на гризли, кабанов, лосей, даже на белого медведя, хотя такая охота в Штатах запрещена. Бывал в центральной Африке на слоновом сафари, в Кении не раз встречался со львами.

А по словам рассказчика, этот медведь был значительно больше белого.

Одержимость – вредное чувство, порой с ним невозможно справиться. Это как страсть игрока, стремящегося в Лас-Вегас, отдающего последние деньги, закладывающего недвижимость, влезающего в долги. Или интерес нумизмата, мечтающего заполучить раритетный экземпляр монеты.

Александер старался отогнать мысли о медведе, но не смог. Если это окажется правдой, он станет обладателем феноменального, фантастического охотничьего трофея. Чем судьба не шутит?

Через три дня тщательного обдумывания он всё-таки решился ехать в Россию. На четвертый день он собрал дорожный багаж, а на пятый столкнулся с некоторыми трудностями. Во-первых, необходимо заручиться приглашением туристической компании из России, занимающейся такими услугами. Без этого нельзя провезти оружие через границу. Во-вторых, оружие, которое у него имелось, для такой цели не подходило. Слоновый «болт» вещь достаточно мощная, но здесь требовался самозарядный карабин. То, что предлагалось фирмами – «Маузер М300» и «Винчестер» имели, по его мнению, слишком малый калибр. Единственное, что подошло бы по характеристикам – российский «Медведь 2». Но «Медведи» уже не выпускали лет сорок.

Несколько вечеров пришлось провести в Интернете в поисках вариантов. Ему удалось связаться с одним из магазинов в Москве, и менеджер всё чудесно устроил. Карабин отыскали, Александер перевел предоплату с условиями непременной доработки. Был изготовлен новый ствол взамен старого, изношенного, и увеличенный, на шесть патронов, магазин. Оптику заменили на цейсовскую.

Остальную часть оплаты нужно было вносить наличными, в Москве. Всего получилось около десяти тысяч долларов. Дорого, но это был хороший вариант.

…Турфирма называлась «Енисей». Разумеется, Александер не собирался пользоваться её услугами – гидом, прогулками на снегоходах и прочим. Он рассчитывал найти проводника из местных, и если потребуется – нанять вертолет и упряжку. Район предполагаемой охоты он знал, отыскал на карте с вероятным квадратом в пятьдесят гектар.

В Москве шел мокрый снег, термометр показывал плюс один. Он без проволочек получил пристрелянный карабин, документы, заплатил деньги и с одной пересадкой за трое суток добрался до Новоангарска. Его встретил представитель «Енисея», коренастый молодой человек, назвавшийся Андреем.

Он говорил по-английски.

– Мистер Брайден?

– Иес.

– Из Америки?

– Иес.

– Гоу ту кар, плиз. Надо же (это по-русски, в полголоса).

«Кар», зеленый УАЗик, стоял у выхода из одноэтажного здания аэропорта. Андрей погрузил вещи на заднее сиденье.

– Гоу ту офис, – сказал он и тронул машину.

Офис оказался арендованной квартирой на первом этаже жилого дома. Бронирование номера в отеле контрактом не предусматривалось по причине отсутствия отеля в этом городе. Зато предполагалась поездка на зимовье. Зимний дом, двухэтажный срубовой, и был оснащен всеми благами цивилизации, вплоть до европейской кухни и сауны.

В офисе ему предложили кофе и план тура. Александер повертел листок в руке и недовольно усмехнулся.

– Что-то не так, мистер Брайден?

– Андрей, здесь есть ресторан, или бар? Я бы хотел поесть прилично.

– Есть, рядом. Если выйти, то направо.

– О кей. Составите мне компанию?

– Конечно. Только доллары здесь не принимают.

– Оф кос. У меня есть рубли.

Кафе оказалось действительно приличное. Они расположились за дальним столиком, и Андрей сам сделал заказ.

Александер достал листок с картой, отпечатанной на принтере.

– Я хотел бы изменить маршрут.

– Но это запрещено правилами и контрактом, мистер Брайден.

– Я знаю. Вы хотите хорошо заработать, Андрей?

– Да, но… И как бы вы хотели изменить маршрут?

Александер показал участок на карте.

– Вот здесь ранчо, по-вашему – поселок Ручьи. Это примерно сто километров на северо-запад. Ещё севернее район «Казачья балка», но на карте он не обозначен.

– А вы откуда знаете… про балку?

– Знаю. Если вы проведете меня туда и договоритесь с местным охотником, получите пять тысяч.

Андрей пристально посмотрел на иностранца. В свои сорок семь лет Брайден выглядел гораздо старше. Изрезанное морщинами лицо, начинающаяся лысина и седина. Глаза колючие, подбородок саксонский, но кожа темная.

– Вам туда зачем?

Брайден решился сказать правду.

– Я слышал, что там водятся очень большие медведи.

Наступила пауза.

Андрей повертел между пальцев салфетку.

– Да, я совсем забыл сказать. Вы пойдёте со мной.

– Нет, увольте, мистер. Я туда не пойду.

– Семь тысяч.

– Нет.

– Десять.

– Зачем я вам нужен? Я не охотник.

– Я плохо знаю русский язык, с вами будет лучше.

Андрей размышлял с минуту.

– Лады, мистер Брайден. Только не рассчитывайте, что я буду участвовать в этой вашей авантюре непосредственно. Вы думаете, я не слышал эту легенду?

– Какую?

– Про Духа Тайги.

– А что, есть такая легенда?

– Местные рассказывают.

– Будьте любезны, расскажите.

– Сказки местных аборигенов, не более того. Но если вам интересно, то слушайте.

***

Один раз в сто лет Великий Торум восстаёт от вечного сна. Он выходит из горы Хан и принимает облик медведя Айас. В том облике он обходит свои владения – континенты и страны, леса и поля. На шестую луну нового года, или Медвежий праздник он возвращается в сердце тайги и своим рёвом пробуждает Мать Земли Мых Ими. С ней вместе встают из всех стихий все тонхи – человеко-рыбы, снежные люди, покровители огня и ветра Ватлунк и Вайэква.

Айас вызывает их, и они приходят.

Он говорит с ними на самой большой поляне, там где Ангара впадает в Енисей. Долго говорит, тринадцать ночей.

Никто из смертных не может видеть это, только шаманы видят. Они говорят, что Торум пробуждается тогда, когда в мире накапливается зло. Много зла. И Айас говорит духам об этом – где, сколько и какое оно, это зло.

После этого духи принимаются за работу. Происходит обновление мира, замыкается спираль развития – много смертей, войны, одни реки мелеют, другие рождаются. Извергаются вулканы, ураганы сметают города, океан обрушивается на берега, бушуют наводнения и снегопады. Земля сбрасывает с себя всё плохое, как змея сбрасывает отмершую кожу.

Айас ещё долго бродит по тайге. Две луны бродит. Он вслушивается в шум вьюги, в звуки под землёй, в ход воды подо льдами. И, удовлетворенный работой тонхов, уходит в гору Хан. Тогда зимой ударяет молния и гремит гром.

***

– Хм. Спасибо, это весьма любопытно. Что значит шестая луна?

– Примерно середина февраля.

– А сегодня второе марта. Значит, ваш Айас должен вернуться в тайгу, так?

– Мистер Брайден, вы верите сказкам?

– Нет, не верю, оф кос. Но почему бы не допустить, что в тайге сохранился небольшой ареал крупных реликтовых медведей? Особей в тридцать. Возможно, что встречи с такими зверями и породили мифы и легенды. Как думаете?

– Вы не верите, и я не верю. Однако местные охотники очень верят. Никто с вами не пойдёт, мистер Брайден. А идти в одиночку на медведя, даже на обычного – это самоубийство.

– Мы не одни пойдём, Андрей. С нами пойдёт Джордж Вашингтон, – Александер похлопал по карману, в котором лежал его бумажник.

…До Ручьёв добрались на снегоходе, прицепив к нему сани с поклажей. Ехали по хорошо накатанному руслу небольшой речушки. Была и другая дорога по просеке, но решили особо «не светиться».

Ручьи – три десятка срубовых домов, население – охотники и рабочие с лесопилки. Лесопилка не работала уже неделю – всё занесло, и поселок утопал в высоченных сугробах в рост.

Остановились у крайней избы.

– Подождите, Александер. Я быстро. Обстановку разведать надо, – Андрей соскочил с седла и пошел к дому.

Возвратился через двадцать минут.

– Поехали. Никто тут на такое не подвяжется, я же говорил. Еcть только один человек.

Они проехали на другую сторону поселка. На дороге работал бульдозер, расчищал заносы.

Нужный дом оказался на отшибе.

Андрей остановил снегоход и они пошли пешком по узкому проходу в сугробах.

Хозяин, маленького роста хант, в ватнике и валенках, расчищал крыльцо снеговой лопатой.

– Здорово, Саня. Принимай гостей, – Андрей помахал охотнику рукой.

– Ох, Андрей, давно тебя не видел, – Саня поставил лопату и потопал ногами по крыльцу, – заходи, чай пить будем.

Из сеней был ход в комнату и в чулан. Александер заметил в чулане висящие шкуры – лисьи, волчьи. Комната в доме была одна, посреди стояла печь, бросающая из топки красные отблески на половицы. Ставни плотно прикрыты.

Саня включил электрочайник.

– Хорошо, что электричество есть. От ЛЭП питаемся, – он поставил перед гостями чашки, нарезанный белый хлеб и варенье.

– Мы к тебе по делу…

– Да погоди ты с делом, Андрюха. Чайку попьём, погутарим про погоду. А дело твоё подождёт. Тут, почитай, гости раз в год бывают. А что, к Митричу заходил?

– Сразу же.

– А чего это он… с вами не пришёл?

– Не захотел.

– Чудно. А это кто, познакомь.

– Да, знакомьтесь. Это мистер Алекс Брайден, из Америки.

– Ух ты! Из самой Америки? К нам, значитса? А меня Сашей кличут.

Брайден пожал маленькую ладошку.

– Не побрезгуйте, угощайтесь, – Саня налил чаю в кружки. На левой руке у него не хватало трёх пальцев.

Поговорили о погоде, о ценах и надвигающемся кризисе. Александер заметил ружья, висящие на стене. Среди тулок был и настоящий «Зауэр» бокфлинт. Саня перехватил взгляд.

– Хорошее немцы делают оружие. Справное. А у вас какое? – он кивнул за зачехленный ствол.

Алекс показал.

– Ого! Сурьёзная машинка. Девятка?

– Иес, тридцать восьмой калибр.

– Извиняюсь, и на кого вы собрались охотиться… с таким?

Андрей кашлянул.

– Саня, мистер Брайден хочет, чтобы ты помог ему выследить медведя.

– Так с нашим удовольствием. Только надо было с Митричем насчёт собак договориться. Что же вы с Митричем-то?

– Нет, Саня. На того медведя собаки не нужны.

Саня с подозрением покосился на американца.

– Какого такого медведя?

– Ну, ты же понял, на какого.

Саня поджал тонкие губы.

– Вон оно чё… А я-то думаю – и что это Митрич не зашёл. Ну, ладно, я что-й то запамятовал. Мне же в город собираться надо. А вы ещё к кому зайдите, Андрюха. Вон, к Красильникову, или…

– Саня, не дребезди. Ты же один видел ЕГО. И знаешь, как его можно взять.

– Да мало ли чего я знаю и чего видел!!! – взвизгнул Саня, – хотите в тайге сгинуть, так я вам не компания. Идите сами, я вам вон на карте покажу.

Александер понял, что пора вступить в разговор.

– Саша, я заплачу хорошие деньги. Соглашайтесь.

Саня сел на табурет, с интересом уставившись на Брайдена.

– Это какие же?

– Две тысячи американских долларов.

– Только-то? Я за две недели на большее шкур продаю.

– Четыре тысячи. Это ваш месячный заработок. А работы на три-четыре дня. Соглашайтесь же, мистер Саня.

Хант помолчал с минуту.

– Ладно, будь по-вашему. Не знаешь, на что ты идёшь, американец. Но дело твоё, только деньги вперёд. Не ровен час, не вернёшься.

– Половину. Остальное потом.

– Ладно. Поедем завтра утром, на двух санях. За десять километров до места моторы оставим, на лыжах пойдём. И вам одежонку другую подобрать бы.

***

К вечеру собрались.

Белый камуфляж, специальное арктическое бельё, паек на двое суток, палатка, портативный газовый калорифер, приборы ночного видения, лыжи, оружие, два спутниковых телефона, мясо – десять килограмм. Саня долго рассматривал газовую печку и оценивающе щелкал языком. Он впервые видел такой гаджет.

– Зачем столько мяса? – поинтересовался Андрей.

– Медведь – шатун. На приваду будем брать.

Привада – железная бочка, набитая камнями и мясом, прикованная цепью к дереву. Медведь идёт на запах мяса и легко может уволочь бочку. Поэтому её накрепко привязывают к неподвижному предмету.

Зимой мясо промерзает, и почти не пахнет. Решили нагреть бочку огнем костра, а угли обработать специальным препаратом, чтобы отбить запах гари.

Метрах в пятидесяти – ставить палатку, где можно обогреться. Ждать придётся не меньше суток, а то и трое. Двое стрелков встанут с подветренной стороны, не ближе тридцати-сорока метров, третий – в палатке, на смену.

***

Алекс всегда побеждал.

Он был гражданином самой великой и мощной страны мира, обеспеченным гражданином. Он привык получать от жизни удовольствия, которые были гарантированы ему счётом в банке.

Убивать животных было одним из таких удовольствий.

Нет, он не ел оленьего или кабаньего мяса. Ему нравился сам процесс. Он не задумывался о чужой смерти – ведь это были всего-навсего животные. Безмозглые, тупые, низшие твари. И не было разницы, что одни из них были травоядные, другие – свирепые хищники. Властвуя над их жизнями, он ощущал себя почти богом.

Другая сторона медали – престиж, чувство самоуважения, которое возникало всякий раз, когда в клубе он предъявлял охотничьи трофеи. Будь это слоновий бивень или шкура льва.

Как говорят в Америке, он сделал себя сам. Кропотливым упорным трудом он добился в жизни всего, что имел сейчас. И теперь он – преуспевающий финансист, плетущий деньги «из воздуха», из ничего.

Откровенно говоря, этих русских он не понимал. Как они могут влачить такое убогое существование, имея такие несметные богатства? И эти двое, Андрей и Саня, готовы уступить ему пальму первенства в охоте на реликтового медведя, польстившись на несколько тысяч долларов… Почему? Мелочная жадность?

В таком случае, они мало отличаются от зверя, идущего на приманку. Примитивные людишки, они не чета ему.

…Поляна оказалась в самом деле очень большой, метров сто в поперечнике. Приваду устроили возле бурелома, чтобы затруднить добыче бегство. Стрелки расположились в пятидесяти метрах, по краям поляны напротив друг друга. Палатку поставили в глубине леса.

Обустроились только к вечеру, когда уже стемнело.

Саня остался в палатке, а Алекс с Андреем заняли позицию на первые два часа.

Бочку с привадой было хорошо видно. Брайден устроился у большого пня, карабин положил рядом. Поляну покрывал ровный снежный наст, нарушенный лишь у кромки леса следами бурундуков и зайцев.

Над поляной бесшумно пролетела сова, он видел её в инфракрасный прибор.

Мороз усиливался, но пока Александер не ощущал его.

Прошло около часа, или чуть больше, тучи рассеялись, и поляну осветила полная луна.

«Восьмая луна», – подумал Александер.

Поляна преобразилась.

Всё заискрилось в её лучах, и силуэты вековых елей проступили из таёжной темноты. С ветки снова слетела сова, с шорохом обрушив с еловой лапы снег.

Брайден не знал, сколько ещё прошло времени. Вдруг верхушки елей наклонились в разные стороны, освобождаясь от снежного плена, словно кто-то большой продирался сквозь заросли осоки, и на поляну вышел медведь.

Сказать, что он был большой, не сказать ничего. В холке он достигал метров пять, или шесть. Шерсть, его покрывающая, переливалась то красноватым, то белым цветом. Вокруг тела мерцал синий ореол, или сияние.

Стало светло, почти как днем.

Медведь остановился и понюхал воздух. Видимо, что-то почуяв, он двинулся в сторону Брайдена, лапами взрывая наст.

В ушах у Александера стал нарастать жуткий звон. Он инстинктивно нащупал карабин, и ничего не соображая, выстрелил. Потом ещё, и ещё…

Тайгу разорвал страшный рёв, вздымая тучи снега к макушкам елей. Медведь подошел к Алексу вплотную – огромная голова заслонила свет Луны, словно пули прошли мимо. Под передней лапой треснул приклад ружья.

Зверь снова издал рык и не спеша направился в чащу.

…Его нашли через три дня у костра. Митрич нашёл. Саня, уснувший в палатке, отравился газом от неисправной горелки, а Андрей получил в грудь все шесть пуль мистера Брайдена.

Самого Алекса отправили домой, продержав в психиатрической клинике Новосибирска шесть дней. Что так сильно повлияло на его сознание: то ли вид зверя, то ли его голос, то ли ещё что – неизвестно.

Васенька

Я видел его здесь три раза.

Этого человека в парке. И он всегда сидел на лавочке.

Парк, скорее небольшой сквер, огороженный забором из высоких железных пик, располагался на углу Печорской и Архитекторов. В ограде образовались две прорехи, позволяющие срезать угол. Но главное, пожалуй, была тень от каштанов и кленов. Я нырял в эту тень, оставляя остальным прохожим, бредущим по тротуарам, невыносимую августовскую жару.

В глубине сквера скрывалось в листве двухэтажное здание желтого цвета. Что в нем располагалось, я не знал.

Человек был необыкновенный.

Когда я в первый раз прошел мимо него, ноги стали ватные, словно попали в смолу или патоку. И перед глазами как пелена, или густой туман. Так бывает.

Второй раз я попробовал пройти мимо этого места быстрее, и мне показалось, что тот человек улыбается.

Да, он смотрел прямо на меня и улыбался.

И сегодня он сидел на своем обычном месте. И лавочка была самая обыкновенная. Знаете, какие раньше делали лавочки – из разноцветных реек, закрепленных на чугунных витых ножках.

Я поравнялся с ним и вдруг понял, что он вовсе не улыбался. Не знаю, что со мной произошло, черт ли дёрнул, но я остановился и выпалил:

– Послушайте, как вы это делаете?

– Что? – спросил он.

Я вновь почувствовал эту вязкость вокруг, но лишь на мгновение. Это быстро прошло.

– Вот вы же не улыбаетесь. Но я абсолютно уверен, что именно улыбаетесь.

Он посмотрел на меня так, как смотрят птицы.

– Как вас зовут?

– Меня? Аркадий.

– А меня Василий. Присаживайтесь рядом, тут уютно.

Я сел на теплые деревянные брусья лавки. Он был одет в простые серые брюки и белую рубашку навыпуск с короткими рукавами. На вид лет пятидесяти. Волосы седые, чуть вьющиеся, в беспорядке. Руки, помнящие физический труд, на удивление чистые.

От него пахло ландышем.

– Хорошо, правда? – сказал он.

– Что, что? – раздраженно переспросил я.

– Лето, прохлада, воздух. Здесь белка живет, но сейчас она спит.

– Вы сейчас не улыбались?

– Нет. Это вам кажется.

– Почему мне это все время кажется? – глупее этого вопроса я ничего не мог придумать.

– Потому что я знаю один секрет, – сказал он просто, – хотите, я вам его скажу?

– Хочу.

– Люди хотят справедливости. Они хотят того, что не существует. Иногда они добиваются исполнения своих желаний. И тогда появляются другие, для которых существует уже другой уровень справедливости. Если хотите, меньший, чем был до этого. И это ничего не меняет. Это как зеркальная поверхность – под микроскопом она шероховатая. Шероховатости образуют правильные формы, или сообщества.

Несправедливость течет, изменяется. Она есть движущая сила жизни. А справедливость – химера.

– Вы уверены?

– Почти уверен. Хотите сухарик? Я сам их делаю из черного хлеба. Посыпаю приправами, солью, получаются как настоящие кириешки.

Он протянул мне горсть черных кубиков.

– Спасибо.

Я разгрыз один – действительно вкусно.

– Есть еще один секрет. Рассказать?

– Да.

– Счастья тоже нет. Представьте на секунду, что вы счастливы. И вы решили помыть руки, и тут раз – воды нет. Счастье лопнуло, как мыльный пузырь, растворилось. Счастье – всего лишь ощущение, мимолетное и недолговечное чувство. Оно зависит от внешних обстоятельств. И существует лишь при условии сравнения его с несчастьем. Как белое есть потому что есть черное. Устрани это противоречие, и человек не будет терзаться ожиданием того, что не существует.

Теперь он улыбался. Действительно улыбался.

– Хотите третий секрет?

– Хочу.

…Я поднялся с лавочки – оказалось, мы просидели два часа. Я медленно двинулся по вымощенной плиткой тропинке, и странное чувство овладело мной. Словно мне злой хирург удалил некий орган, отвечающий за некие скверные ощущения: утреннюю депрессию, вечерний упадок сил,  дневное раздражение. За что-то еще, что я пока не совсем понял. У меня был этот орган, но теперь его не было.

Я оглянулся.

Василий сидел, как прежде, на той скамейке. Зрение снова ухудшилось, и он уже выглядел как большое светлое пятно в тени сквера. Словно кто-то посветил фонариком в темноту.

По дорожке от желтого дома шла полная женщина в светло-зеленом халате поверх платья и в такого же цвета шапочке.

– Васенька, вот ты где. Горазд же ты в окошко лазить, и как ты его только открываешь? Небось, опять у Татьяны Петровны ключ стащил?

Василий закивал головой, как китайский болванчик. Он улыбался.

– Ну пойдём, пойдём таблетки пить. Пойдём, милый.

Она взяла его за руку и повела к корпусу. Василий шёл за ней и приветливо махал ладошкой каштанам.

Каштаны молчали.

Мастер иллюзии

Когда я вошел, шеф стоял под кондиционером.

– Ну и жара. Почему они не ставят вентиляторы в паркинге, не знаешь, Макс?

– Не знаю. Наверное, экономят во время кризиса.

– Садись. Кофе?

С чего это шеф так раздобрился, интересно. Не иначе как собрался засунуть меня в чертову деревенскую дыру, чтобы я написал репортаж о чертовом фермере и о его чертовых коровах.

Автомат забулькал, изрыгнув в чашку сто грамм черной бурды.

Придётся пить.

– Мне позвонил шеф полиции, спросил, не мог ли я послать кого-то для, хмм… В общем,  Макс, я вспомнил, что ты давно не был в хорошем деле.

– Спасибо. Криминал это моё.

– Не совсем. Не любишь кофе?

– Что вы, напротив, – я отхлебнул из чашки.

– А как насчёт цирковых фокусов?

– Ограбили кассу в цирке?

Вместо ответа шеф неопределенно покрутил рукой в воздухе и постучал толстым пальцем по столу, на котором лежала вечерняя газета.

Я взглянул на объявление, жирно обведенное желтым фломастером.

                Мастер иллюзии Пьер Понак.

                Возвращение с того света

                Лазерное шоу

– Проведи что-то вроде журналистского расследования. Поговори с этим фокусником, разнюхай.

– А причём тут полиция?

– Дело тонкое, деликатное. На этого Пьера у них что-то есть. Не хотят пока форсировать события. А ты как обычный зритель, ну и прочее. Кроме того, нам надо поднять рейтинг – много слухов ходит об этом Понаке.

Билет я достал не без труда. Помещение арендовалось на окраине, в старом доме времен войны севера и юга – с вензелями и колоннами.

Зал оказался небольшой, но приспособленный как нельзя лучше. Ряды довольно приличных кресел располагались амфитеатром под большим углом, как в цирке. Сцена шириной полтора десятка метров убрана тяжелыми бордовыми портьерами, по бокам ниспадающими складками.

Зал был почти заполнен.

Я отыскал свое место, оно оказалось в самом центре. Что ж, довольно хороший обзор.

По периметру, под самым потолком, задрапированным чем-то черным, на кронштейнах – приборы, похожие на лазеры. Софиты с дистанционным приводом, динамики и другая театральная техника.

Я достал бинокль и попытался рассмотреть лазеры. Мне показалось, что это вовсе не оптические приборы, а нечто иное. Ребристые коробки с металлическим стержнем.

Интересно…

Свет погас, включилась рампа.

На сцену вышел человек в черном смокинге, лет сорока, слегка вьющиеся черные волосы его были зачесаны назад. Я ожидал яркую харизму, что-то демоническое, но – нет.  Глубоко посаженные глаза, средний лоб, нос чуть великоват, с горбинкой, тонкие губы, безвольный подбородок.

Всё заурядно.

Лишь голос не подкачал – бархатный баритон с четкой фиксацией согласных.

Он поклонился и начал своё представление.

– Вечер добрый, господа.

Каждый из нас совершает ошибки. Незначительные, мелкие, досадные, крупные, непоправимые – разные. Философствуя подчас, мы говорим, что это своеобразная школа жизни. На ошибках учатся – таково их оправдание.

Но не слишком ли дорогой ценой достается учение?

Я всегда искал ответ на вопрос – возможно ли их исправлять. Вероятно что некоторые из них всё же исправимы.

Но некоторые…

Причиной тому тщеславие – таково мое субъективное мнение.  Мой компаньон много лет назад работал над трюком с отсечением руки с помощью гильотины. Лишь одно неосторожное движение погубило его. Он ошибся, истёк кровью до прибытия врача. Теперь его нет в живых.

Мой трюк иной. Он вовсе не опасен, ибо отточен до совершенства. Ваш покорный слуга работал над ним тридцать лет. Возможно, кто-то из вас сочтет это чудом или невероятным достижением техники – но это ни то и ни другое. Это нечто третье.

Это фокус, иллюзия, но…наоборот. Впервые за всю историю я предоставлю вам возможность выступить в моей роли, а себя поставлю на ваше место. Вы будете производителями шоу, я же буду зрителем, разгадывающим секрет фокуса.

Итак, начнем.

***

Полилась музыка.

Мастер сделал пасс руками и подошел к столику с вазой. Он раздумывал секунду или две, затем резко выдернул салфетку из-под вазы.

Ваза покачнулась, упала на пол и разлетелась на куски.

В зале раздался смех.

Но мастер невозмутимо продолжал.

– Как видите, бытие есть предмет хрупкий – как жизнь этой вазы. Достаточно совершить ошибку, и результат не заставит ждать. На этом простом примере вы в этом убедились. Однако перейдём к более сложному трюку.

Понак наклонился над осколками, сделал обеими руками вращательное движение, и ваза собралась в исходное целое состояние.

Раздались аплодисменты, и по рядам прошел ропот.

Музыка  стихла, и на сцену вышла очаровательная девушка, ассистентка. Она толкала перед собой тележку с зеркалом в великолепной золоченой раме. Зеркало было большое, в человеческий рост.

Мастер свернул салфетку треугольником, взмахнул ею, и в его руке оказался револьвер. Он картинно подал его девушке.

– Это Нора, моя подруга. Честь имею представить.

Нора сделала реверанс, и невесомая серебристая туника на ее плечах пришла в движение.

Понак встал между зеркалом и ассистенткой и повернулся лицом к залу.

– Господа, сей же час ваше слово. Под правым подлокотником каждого кресла спрятана волшебная палочка. Возьмите её и укажите ею на меня. Вот так. Теперь, не опуская палочки, задумайте слово «исчезни». Только одно слово, господа. На счёт три. Думайте его.

Раз, два, три!

Нора подняла револьвер и выстрелила. Пуля прошла сквозь тело мастера и попала в центр зеркала – оно со звоном раскололось. Большой кусок его упал на сцену.

Прошло несколько секунд, и мастер вскинул голову.

-У вас превосходно получилось, господа. Браво!

– Она промахнулась, – раздался насмешливый голос из зала.

– Я ожидал вашу реплику. Вы правы, и разрешите пожать вашу руку.

Мастер быстрым шагом поднялся к сказавшему – полному господину в оранжевой рубашке и серой жилетке, сидящему у прохода. Он дружески протянул ему изящную ладонь, и господин пожал её, но… пожал пустой воздух.

Толстяк вздрогнул от неожиданности, но вдруг его осенило.

– Голограмма? Вы – голограмма!

– Совершенно верно.

Зал взорвался аплодисментами. Мастер вернулся на сцену и сдержанно поклонился, принимая заслуженную награду.

Когда все стихло, он подошел к зеркалу.

– Я вижу, господа, вам понравилось. Благодарю. В таком случае продолжим наше шоу.

Понак вставил на место вывалившийся осколок, и он прилип, как намагниченный.

– Теперь, господа, повторим магический пасс волшебными палочками, но в ином качестве. Так же направьте их на меня и задумайте другое слово – «воскресни». Прошу помнить, что от вашего усердия и умственного напряжения зависит успех фокуса.

Итак, раз, два, три!

Весь зал направил палочки на фокусника. Но ничего не произошло. Он по-прежнему стоял у зеркала, и его фигура четко отражалась в нём.

– Браво, господа. Снова успех.

Понак отошел в сторону, но его зеркальное отражение осталось на месте. Мгновение, и оно шагнуло через раму, вобрав в себя все трещины, и на сцене теперь стояли два мастера. Они смотрели друг на друга, как бы изучая. Затем оба фантома двинулись навстречу друг к другу и… слились в одно целое.

Нора сделала комплимент, и зал зааплодировал вновь.

– Теперь ошибка исправлена. Исправлена вами, господа. Но я не понимаю, как это вам удалось. Мы вернулись к началу, ибо где заканчивается омега, там начинается альфа. Я снова обрел физическое тело, и дабы в этом факте убедились все скептики, прошу вас бросить все свои палочки сюда, на сцену.

Я почувствовал, что меня сейчас стошнит. В зале воздух как будто сгустился, он напоминал кисель. Я сделал несколько глубоких вдохов, тошнота постепенно прошла.

Палочка была твердая, весом грамм пятьдесят, графитового цвета. Я размахнулся и бросил.

Она угодила Понаку в ногу и отскочила. Все палочки градом полетели в него, застучали по деревянному полу, но некоторые попали в цель. Они отскакивали, отлетая, и падали обратно в зал.

У меня не получалось связать это в сколь-нибудь логическое объяснение.

Между тем наступала развязка фокуса.

– Поставим финальную точку, господа. Нора, прошу. Прошу, господа, внимание!

Нора подошла к мастеру, приставила револьвер к его голове, и… выстрелила. Кровь брызнула из выходной раны, и Понак упал замертво.

В зале воцарилась гробовая тишина. Она длилась секунд двадцать. Из динамиков послышалась музыка, поскрипывание, и женский голос с акцентом произнёс:

– Сеанс окончен.

Качество звука было такое, словно кто-то восстановил фонограмму тридцатых годов.

В пугающей тишине зрители вставали и двигались к выходу.

Я дождался, когда зал полностью опустел. Освещение погасло, осталось лишь несколько дежурных ламп.

За занавесом – никого.

Столик с вазой и пустая рама без зеркала. Я заглянул за раму в надежде увидеть люк под полом, но ничего такого не было. За кулисами я всё же нашел железную дверь, ведущую к лестнице.

Я стал спускаться – слабый свет пробивался снизу. Вдоль стены был подвешен кабель, видимо на время гастролей.

Под сценой небольшой коридор упирался в помещение. Оно было просторное, но сплошь завалено реквизитом и декорациями. Одна стена, сложенная из камня, была освещена. Пара столов заставлена стойками с блоками памяти, процессорами, опутанными лан-кабелями. Большой монитор стоял на черном ящике с дисководом. К стене была прикреплена пожелтевшая от времени афиша с портретом Понака – в цилиндре, с тростью:

                            Пьер Понак

                Всемирно известный иллюзион

                Только неделя в Париже!

20 августа 1809

– Я всегда вожу ее с собой, – услышал  я голос за спиной и обернулся.

Передо мной стоял старик лет восьмидесяти, в вельветовом горчичном пиджаке и узких не по возрасту брюках, которые подчеркивали кривизну его подагрических ног.

– Вы здесь работаете? – спросил я.

– Да, как видишь.

Он взял палочку, как две капли воды похожую на ту, что была на афише, и, опираясь на нее, сел на стул.

– А где же господин Понак? Я хотел бы поговорить с ним.

 Старик трескуче рассмеялся.

– Это невозможно. Молодой человек, Пьер Понак умер сто пятьдесят лет назад.

– Но я же видел… Там, на сцене.

– Я здесь один, это моё шоу. А на сцене иллюзия, синема. Вот на этом диске записана эта программа. Я каждый раз её вставляю в дисковод, и шоу идёт. Вот так, кхе кхе…

Он показал на диск, лежащий на столе.

– То есть, программа всегда одна и та же?

– Конечно.

– И эти голограммы создаются лазерами?

– Какими лазерами?

– Ну, теми, что в зале.

– Ах, этими. Это не лазеры.

– А что же?

Но старик не ответил. Он уже дремал, сложив руки на набалдашнике трости. Я тронул его за плечо, но он не отреагировал.

***

Я выбрался на улицу – уже зажглись фонари.

Передо мной стояло лицо старика, изможденное морщинами – с узкими губами и немного большим носом с горбинкой. Где-то я его уже видел.

Мне стало плохо. Теряя равновесие, я схватился рукой за поручень дорожного ограждения, но рука прошла сквозь него с лёгким усилием, словно сквозь пудинг.

Я посмотрел на руку – она стала полупрозрачной.

Бронзовая ручка

Бронзовая ручка, отполированная тысячами прикосновений, была не меньше метра длиной. Массивные литые её крепления, привинченные стальными шурупами к дубовой двери, вызывали скорее недоумение, нежели восхищение. Но создатели этого архитектурного излишества всё же рассчитывали как минимум на восхищение.

А посетителей за свою долгую жизнь эта ручка повидала немало.

Дверь состояла из пяти объёмных декоративных квадратов, обрамлённых профилем весьма сложного сечения. Чтобы приблизительно определить размеры самой двери, мне пришлось запрокинуть голову. Получалось что-то около четырёх метров, или больше.

В средний квадрат была вделана небольшая табличка:

                «Предъяви пропуск!».

Справа и слева от двери были ещё две, но уже солидные и основательные, как и сама дверь:

                «Министерство Внутренних Отношений».

Я тронул ручку, ожидая сопряженное с размерами сооружения сопротивление, но его не последовало: дверь открылась на удивление легко и бесшумно, словно ничего не весила.

Проходная – если её можно так назвать – представляла собой пристроенное позже добротное помещение с вахтой за стеклянной стенкой и постом стража порядка по левую руку. Как только я вошёл, милиционер сделал предупредительные полшага в мою сторону. Это было едва заметно, на грани намёка. Я подошёл к стеклу и протянул документ в окошечко. Вахтёр, стандартный сухонький старичок, оторвался от газеты, и, глянув в паспорт, сделал пометку в журнале.

Он не сказал ничего. Лишь глянул поверх очков на милиционера, и тот сменил позу. Теперь его фигура говорила о расположении и покое.

Меня пропустили в ХОЛЛ без пропуска.

Большой холл простирался на несколько десятков метров и заканчивался лестницей с традиционными овальными балясинами, поднимающейся пологими террасами. Идеально гладкий пол из чёрного мрамора,  тщательно подобранного по тону и рисунку, отражал стены и потолок. Потолок терялся на огромной высоте, фрагментально рассекаемый скульптурами ангелов и тяжёлыми выносными фризами в стиле барокко.

Фигурки людей, стоящих кое-где по двое в холле, выглядели жалко, ничтожно в этом холодном мраморном величии.

 Здесь не разговаривали громко. И здесь не было так жарко, как на улице,  и в кондиционерах не было никакой нужды.

Любое произнесённое звуком выше среднего уровня слово навсегда впечатывалось в лепные украшения этого храма власти, и об этом знали. Здесь не принято было кричать, как на улице.

Только шепот.

Только негромкие, вполголоса беседы.

Значительные и веские звуки, достойные Вечности.

Я шёл к лестнице.

Звук шагов, эхом отдаваясь от стен, порождал во мне чувство ожидания чего-то значительного, что должно произойти в ближайшие часы, дни или месяцы…

На втором этаже было иное. Мягкие ковры приглушали звуки, свет старинных бра ярче освещал анфиладу дверей, но при этом создавалось впечатление какого-то недоосвещённого интима.

Странного, пугающего интима Государственного Института Власти…

 Дверь в кабинет была чуть меньше входной. Вверху отливала полированной медью надпись:

                «Министр А. Б. Арон».

Обстановка кабинета тоже внушала трепет, однако это не создавало ощущения подчинённости, некоей нижней ветви. Напротив, посетитель веровал, что попал к самому Господу богу.

Или, по меньшей мере, к апостолу Петру.

Я прикрыл за собой дверь, оглядывая апартаменты в поисках его хозяина, и нашёл его сидящим за столом, чуть левее официальной министерской лампы с абажуром. Сам стол напоминал плиту древнего фамильного склепа – такова была толщина столешницы. Хозяин возвышался над ней утёсом без вершины.

Могучие плечи плавно переходили в голову, покрытую редким коротким волосом, которая опускалась уступами щёк, пригорками скул бесформенно, местами беспорядочно, подпираемая подбородком, имеющим в поперечнике сантиметров пятнадцать.

Нос, массивный, сверху по римски прямой, утолщался к концу округлостью, испещрённой мелкими рытвинами, что придавало ему оттенок некоего ужасного, почти преступного дагерротипа. Верхняя губа была небольшой. Рот резко обрывал её жирной чертой, по краям скомканной хаотическими морщинами.

Глаза, в серых кругах, маленькие, больше всего поразили меня – две телекамеры с периферическими инфракрасными излучателями, как у военного робота. Говорят, что глаза это зеркало души, но в данном случае передо мной оказалось нечто иное. Его зрачки постоянно меняли фокус, это было заметно даже на расстоянии до двери кабинета. Вероятно что когда этот человек улыбался – что очень сомнительно – то это являло страшное зрелище.

– Здравствуйте, – громко сказал я. Но получилось очень тихо, словно кто-то невидимый убавил громкость.

Арон едва заметно кивнул.

Поняв это как знак расположения и готовности выслушать, я подошёл ближе. Положил развёрнутые документы на стол, прямо перед ним. Он опустил глаза-камеры, быстро пробежал по тексту, приподнял первый лист. Посмотрел на второй доле секунды.

Я полагал, что он всё ещё читает, но он смотрел на меня в упор. Этот взгляд длился нестерпимо долго, наверное, вечность. Я уже хотел начать давать свои разъяснения, но он первым нарушил тишину.

– В результате этой финансовой операции вы рассчитываете на бонус в триста тридцать тысяч евро.

У него был очень низкий голос, но очень чистый, без хрипов. Он мог бы петь в опере.

Я хотел возразить ему, сказав, что деньги бюджетные, и что в лучшем случае я заработаю как организатор тысяч тридцать, которые придётся получать частями в течение полугода, что…

Он взял в руку ручку – она выглядела, как тростинка в деснице великана. Я понял, что передо мной профессионал, настоящий профессионал в сфере финансов, экономики и большой политики.

– Точнее – триста тридцать четыре тысячи, – поправился он.

Он ошибся всего на полтысячи евро, если те мои предварительные расчёты были верными. Холодный пот тотчас выступил у меня на лбу.

– Нет, нет, – сказал я, надеясь на чудо, которое иногда случается. Но он меня не собирался слушать.

Сердце бешено колотилось.

– Я подпишу вам бумаги.

Он снова взял ручку и открыл последний лист документа, продолжая смотреть мне прямо в глаза.

В левом углу кабинета негромко затукал большой чёрный факс, из щели в нижней части аппарата показался белый край бумаги.

В этот момент открылась боковая дверь, которую я раньше принял за зеркало. Но это была картина, изображающая внутренность кабинета, в котором мы и находились.

***

Открылась дверь и вышла маленькая девочка, лет шести. На ней было белое лёгкое платье с оборками, украшенное по груди мелкими голубыми цветками.

Она неслышно пошла по паркету по направлению к нам.

Арон чуть повернул голову – это было трудно.

Девочка подошла к нему и протянула лист бумаги, который держала в правой руке. Арон посмотрел, и в уголках глаз появились два лучика. Я готов был дать клятву, что он улыбался!

– Моя дочь, – сказал он С ИНТОНАЦИЕЙ.

На листе был детский рисунок.

Она посмотрела на меня по-взрослому, так дети никогда не смотрят. Тяжестью взгляда она была явно в отца.

– Что ты здесь делаешь? – голос у неё был всё же детский.

Я растерялся.

– Я? Я пришёл подписывать этот документ.

Это прозвучало сейчас совершенно нелепо.

– Пойдём со мной, – она повернулась и пошла к двери.

– Как тебя зовут? – она упёрлась ручонками в тяжеленную дверь, желая открыть её шире.

– Юрий.

– А я Мирна. Пойдём, не бойся.

Комната была меньше, чем кабинет и за счёт высокого потолка имела форму параллелепипеда, поставленного на торец. Почти всё пространство занимал огромный надувной жираф – он парил, покачиваясь, растопырив ноги. У дальней стены стояла кровать с балдахином из такого же материала, из которого было сделано платье девочки. Справа я заметил ещё одну дверь, очень маленькую, не больше метра в высоту. По полу были разбросаны игрушки, тоже совсем не маленького размера – медведи, кролики, ёжики, большой самосвал, ещё один…Слева находилась уменьшенная копия никелевого обогатительного комбината – с трубами, колоннами и цехами. Она занимала добрую половину пола. Сам пол был вовсе не каменным, как в кабинете, а из простых струганных досок.

В комнате вкусно пахло свежей сосной.

– Видишь, это мои игрушки.

Моё внимание привлёк компьютер.

Мирна заметила это и махнула рукой.

– Он показывает только мультики. Я редко смотрю мультики. Это – Ромка, – она улыбнулась и показала на самого большого медведя, – а это Федька и Маша. Правда, они классные?

Она стала показывать и называть имена всех своих друзей, стоя спиной к заводу. Последним был жираф – его звали Павел Иванович. Она тронула его за ногу, и Павел Иванович медленно закружился, протирая рогатой головой и без того большое серое пятно на потолке.

– А зачем тебе подписывать ДОКУМЕНТ? – вдруг спросила она.

– Ну, ммм…Это моя работа, – я не нашёл лучшей фразы.

– Так все взрослые говорят. Ты скажи правду…Хочешь, я скажу?

Я усмехнулся.

– Хочу.

– Ты очень хочешь быть важнее других людей.

– Почему? Как – важнее? Вовсе нет…

Она внимательно посмотрела на меня так, что я почувствовал какой-то горячий озноб. Я подумал, что в конечном итоге она права – важнее других.

Важнее других?

Как точно сказано.

Сердце снова забилось в бешеном ритме, но она взяла меня за руку, и всё прошло.

– Знаешь, а пойдём в сад?

– Здесь есть сад?

– Сад есть везде. Пойдём, тебе понравится!

Мирна подвела меня к маленькой двери и открыла её.

***

Клумба имела форму идеального круга, примерно семь локтей в диаметре. Всё её пространство занимали эхинацеи высотой больше метра. Ослепительно жёлтые, они были похожи на маленькие солнца, которого и так было в избытке в это время года.

Три стороны патио, две из которых были забором, а третья фронтоном двухэтажного латинского дома, замыкались воротами и решёткой беседки, служащей опорой для винограда. Он заплетал всю беседку, накрывая её даже сверху прохладой широких, как летние шляпы, изумрудно-зелёных листьев.

Я мог сидеть в беседке и видеть, что делается на улице и в патио, оставаясь незамеченным. Донья Марсела, родная моя тётя, знала, что я мог быть там, но никогда не была уверена – я редко прибегал к этому приёму. Но сейчас я был именно в беседке.

Она вышла из дома, переваливаясь, как гусыня, с тазом в руках.

– Аурильо! Ты где, стервец? Иди, иди, я надеру тебе уши!

Она приложила ко лбу ладонь, вглядываясь в густоту виноградных побегов. Я затаил дыхание – до тёти было рукой подать.

Она выплеснула из таза воду прямо на камни патио. Жара стояла неимоверная – ни ветерка, ни тучки на небе.

– Вот подожди, стервец. Сейчас, сейчас я пришлю за тобой Эмилио, он живо тебя изловит.

Её угрозы были не более чем пустым звуком. Я знал, что дядя Эмилио ни за что не встанет из кресла-качалки в этот час – когда в его руках свежая газета и чашка горячего эспрессо. А сигара? Ого, это ещё к тому не меньше получаса.

Всё же расправы не миновать. Мало того, что я не навёл порядок в кладовой, как просила меня тётя, я ещё уронил верхнюю полку с подаренной тёте вазой. Правда, это было тридцать лет назад, но какое это имело значение для тёти? Я полез туда, потому что там, рядом с вазой, лежало ружьё отца…

Внезапно налетел порыв ветра. Листья зашевелились, обнажая старые стебли с отслоившейся тонкой коричневой корой. Моя нога соскользнула с лавки, и я больно ударился коленом.

– Я не ошиблась, ты всё-таки здесь! Ну-ка, выходи, негодник, – Донья Марсела торжествовала, потрясая тазом. Страх мгновенно сковал меня так, что я не мог и подняться с пола. Колено саднило зверски.

– Тётя, тётя, я нечаянно! – захныкал я, надеясь избежать хоть первой затрещины…

***

Я думал, что дверь окажется слишком мала для меня, но этого не случилось. Мне даже не пришлось нагибать голову, как в случае стой самой сказочной норой кролика.

В саду стрекотали кузнечики.

Я шагнул в проём и ноги утонули в яркой зелёной траве. Несколько кузнечиков прыгнули прочь и через мгновение застрекотали снова, но уже в отдалении. Какие-то козявки, более медлительные, пришли в движение, словно спали в летаргии до моего появления. Деревья были невысокие, они напоминали яблони с развесистыми кронами. Я поднял голову – по небу быстро неслись облака, но погода была ясная. Внизу листья отливали тёмной зеленью, выше блестели серебром, а на самой макушке имели золотой оттенок – так мне показалось. Они росли вразнобой, без всякой планировки, но размеры сада определить было трудно, далее их стволы окутывал туман.

– Тебе нравится мой сад? – спросила Мирна, глядя исподлобья.

– Да. Особенно цвет листьев. Там, наверху.

– Хочешь попробовать плоды?

– Да. Но я не вижу плодов…

Она протянула руку, и я увидел в её маленькой ладошке большой плод, напоминающий апельсин, но кожура оказалась прозрачно-жёлтой, как у винограда.

Я взял плод и надкусил его.

Вкус напоминал персик с грушей.

Я снова посмотрел вверх, но не увидел ни одного плода. Мирна улыбалась.

– Ты нагнись. Ниже, ниже. Нужно нагнуться.

Я сел на корточки и сравнялся ростом с девочкой.

Плоды висели на нижних ветках, в тени листвы. Их было много, очень много, наверное, тысячи – на всех деревьях.

Мирна засмеялась и побежала по траве вглубь сада. Я последовал за ней, но бежать в полный рост по этому саду было невозможно.

В полный рост невозможно.

***

– Спорим, что я залезу туда? – у Серого был очень серьёзный вид.

– Да куда тебе. Ну, может, залезешь до половины, вон до той ветки. Ты же ещё пацан, Серый.

Я с усмешкой смотрел на него. Серый, по метрике Сергей, был на голову меньше ростом, в коротких штанах с помочью, из рукавов клетчатой рубашонки торчали тоненькие ручки. Я знал, что больше всего ему было обидно, что бёдра у пацанов в нашем дворе – у Вовчика, у меня, у Петьки были длинные и узкие, а у него – короткие и пухлые, хотя разница в полгода не должна быть так заметна. Один раз я видел, как Серый сидел за углом, плакал и бил себя по ляжкам: «Ну что вы такие маленькие!»

Каждый из пацанов что-то умел делать лучше всех. Вовчик классно играл в ножички, Петька умел курить – правда, это мы видели один раз, когда отец его застукал за гаражами. В наших глазах Петька был почти героем, наравне с взрослыми пацанами. Я же умел щелкать семечки и плевался дальше всех.

Только Серый ничем не выделялся.

Он посмотрел на меня почти с ненавистью, и, ничего не сказав, полез на дерево. Это ему сразу не удалось, но после третьей или четвёртой попытки, ободрав коленки в кровь, он ухватился за нижнюю ветку.

Дальше было проще. Цепляясь за ветки, он быстро полез к вершине.

– Струсит, – сказал неведомо откуда взявшийся Петька.

Я молча смотрел.

Тополь был высотой метров тридцать, не меньше. Его крона возвышалась над нашим трёхэтажным домом чуть ли не наполовину. Говорили, что он очень старый.

Когда он долез до половины, из подъезда выбежала тётя Клава, мать Серого. Она всплеснула руками.

– Серёжа, а ну слазь сейчас же! – завопила она так, что вороны, сидящие на карнизе дома,  взмахнули крыльями и кинулись прочь.

На самой макушке тополя я увидел чёрное пятно – кошку Муську. Вероятно её туда загнал ночью соседский кот – полосатый и наглый, он ошивался тут же, внизу. Серый почти долез до самого верха, когда кошка зашипела.

Тонкая ветка под ним сломалась со звуком выстрела, и он с криком полетел вниз, ударяясь по пути о другие ветки….

 ***

– Не правда ли, моя дочь очень смышлёная?

Я стоял в кабинете справа от стола, в двух шагах от двери-картины.

– Да, Арнольд Борисович.

Арон сидел неподвижно, не глядя в мою сторону. Он что-то писал, осматривая документ, выползший недавно из факса – такая длинная бумага, да. Министр делал это, не поворачивая головы.

– Я подписал ваш документ.

Я держал за спиной ещё один плод. Я сорвал его сам, без помощи Мирны, и боялся, что Арон увидит его.

ВДРУГ ОН УВИДИТ ЕГО?

– Что с вами? Я подписал ваш документ, – повторил он.

– Там была трава… И ещё небо…

Мне не хватало воздуха, мне казалось, что тяжёлый потолок сейчас упадёт вниз.

– Что? Что такое – трава? Вы о чём?

Дверь позади меня отворилась и вошла Мирна.

– Я же говорила тебе! Я же говорила, что нужно нагнуться! – закричала она.

…Внутренняя дверь в проходную отворилась, и двое санитаров внесли носилки с человеком. Их сопровождал врач, он держал в руках папку с документами.

Вахтёр подскочил на стуле.

– Стойте, стойте. Я должен записать, записать!

Врач флегматично сунул руки в карманы халата.

– Записывайте. Больной, Юрий Владимирович Высотин, тридцать два года. Сердечный приступ. Похоже на инфаркт, да…

Вахтер склонился над журналом посещений, записывая эту информацию.

Милиционер открыл дверь на улицу, выпуская санитаров, и в проходную ворвались синие вспышки проблесковых маячков реанимобиля.

– Надо же, такой молодой. Тридцать два всего, возраст Христа, – сказал он.

Врач достал сигарету.

– Да, вы правы. Дежурный принял звонок от Арнольда Борисовича. Прямо в кабинете посетителю стало плохо…. Если бы не Арнольд Борисович…

Милиционер вытянулся по стойке «смирно» и тихо произнёс, глядя на бронзовую ручку:

– Золотой человек…

Невидимый город

За брючину зацепилась странная ветка, она была скручена почти в кольцо. Я отцепил её, думая об изменчивости природы, так настойчиво утверждаемой Дарвином.

Пахло лавандой и мёдом.

Тропинка теперь поднималась вверх, то петляя меж кустарником, то почти исчезая среди нагромождений белых, как снег, камней. Я предусмотрительно надел прочную куртку-ветровку, что оказалось не лишним. Концы ветвей были острые, без листьев, и приходилось беречь руки. Чуть не оступившись, я подумал о том, что человек, переселившись в город сотни лет назад, утратил способность существовать вне комфорта. Это был бесспорный минус.

Сколько ещё идти в гору?

Машину пришлось оставить у придорожного кафе, примерно в двух километрах от склона горы. Пока я шёл по ровной местности, проблем не было, это напоминало вылазку на природу. Но подъём быстро отнял остаток сил.

Надо меньше курить…

Я всегда искал истину. Да, я был одержим ею, как наркоман одержим дозой, как пьяница – бутылкой. Тяга к знанию обнаружилась рано, и я, движимый ею, постарался получить образование. Кто-то поступал в высшее учебное заведение для престижа, кто-то искал профессиональное призвание, кого-то тянули родители, кто-то поступал просто так, за компанию…

Меня мучили смутные ожидания раскрытия тайн мироздания. Я ощущал свою неполноценность, видя на экране телевизора знаменитых учёных, научные институты, в которых проходили интересные исследования. Мною овладевала зависть к счастливцам, открывавшим новые законы и объяснения явлений.

Но вместе с дипломом мне выдали разочарование – в довесок. Я ощутил себя шайбой, которую вот-вот подложат под винт, чтобы закрепить деталь в сложной, но мёртвой машине. Можно было бы закончить ещё один факультет,  и ещё один… Сколько их было бы необходимо, чтобы погасить весь интерес?

Однако дело оказалось не в количестве, а в принципе – его я усвоил через некоторое время, которое можно было окрестить зрелостью… О том, как выбирать и сортировать знания. При такой постановке вопроса самообразование оказалось не так страшно, как его малевали преподаватели-профессионалы, получающие деньги не знаю за что.

К сорока годам мне уже не хотелось становиться знаменитым учёным  с громким именем. Всё, что меня интересовало – это ответы на вопросы, которые должны были завершить строительство некоего эфемерного здания, возводимого в моём сознании моим же подсознанием. Я желал, чтобы все кирпичики в нём были на своих местах и в требуемом количестве.

…Подъём длился около часа, и я совершенно обессилел. Цель была достигнута – ей оказалась обширная площадка, поросшая редколесьем и травой, доходящей чуть ли не до подбородка. Но тропинка не закончилась, и я последовал по ней вглубь этого зелёного оазиса среди скал.

Мне пришлось пересечь всю площадку.

У её противоположного края я обнаружил брезентовую палатку, место для костра и небольшое озерцо, питающееся немощным ручьём. Он сочился из расщелины, наполнял это озерцо и вытекал из него, промыв горную породу по ту сторону откоса.

Об этом месте я узнал из местной телепередачи. Здесь жил настоящий отшельник, о каких рассказывают легенды и писания. Отшельник в двадцать первом веке…  Ходили слухи что он живёт здесь уже много лет.

Я заглянул в палатку, она оказалась пуста. Я опустился на чурбак возле кострища – там ещё тлели угли. Что-то подсказывало мне, что хозяин отлучился ненадолго, и нужно ждать. Усталость охватила всё тело, ноги гудели, на руках горели царапины.

***

– Здравствуй, мил человек.

Я ощутил прикосновение к плечу и обернулся.

Пожалуй, что старик. Рубашка из плотного материала, по виду льняная, заправленная в линялые джинсы, обуви нет совсем.

Лицо…

На лице морщины, но кожа не дряблая – гладкая, словно просоленная морскими ветрами. Волосы седые, длинные, собранные в узел на затылке. На голове бейсболка. Глаза когда-то были голубыми, или серыми…

Левой рукой он придерживал тележку, груженную хворостом, какие бывают для перевозки чемоданов. Вдобавок к ней были принайтованы две большие ветки, не уместившиеся в саму тележку.

Он улыбался так, как это делают душевнобольные.

Свалив дрова у палатки, он подбросил несколько толстых веток в костер, и пламя тотчас охватило их. Вставив рогатину в отверстие в земле, он приспособил на слеге чайник над огнём.

– Будем чай пить. Как звать тебя?

– Михаил. А ваше имя – Фома?

Он сел рядом, на такой же чурбак.

– Ну да, Фомой меня кличут, верно. Всё-таки показали они сюжет-то?

Он ушёл в палатку и вскоре вернулся с кувшином. Умакнув в него лист, сорванный тут же с дерева, он провёл им по моей руке. Сильно пахнущая жидкость, цветом напоминавшая йод,  окрасила кожу. Жжение утихло.

– Ох, спасибо. Они не говорили, что вы ещё и травник.

– Да какой из меня травник. Так, немного.

Чайник закипал.

– А ты, Михаил, вижу, не из тех будешь.

Мне стало неудобно. Но это длилось одно мгновение, любопытство взяло верх. Я понял причину этого неудобства – стыд за действия и намерения других людей. Вдруг вспомнилось, какой ажиотаж поднялся вокруг семьи Лыковых, и чем всё закончилось. Плохо закончилось.

– Фома, скажите, а вы здесь круглый год живёте? И зимой?

Он налил кипяток в две кружки, сыпанул туда по щепотке какой-то травы. Над поляной поплыло душистое облачко.

– Ты с сахаром пьёшь, али так? Без сахару духовитее, да. Пусть настоится чуток.

Он сел рядом, и его плечо коснулось моего. Усталость отступала.

– Ну да, круглый год. Зимую тут, под снегом. И холодильника не надо – продукты не портятся.

Его улыбка начала меня раздражать.

– Ну, ну, шутю я. Нешто здесь зимой ловко будет? Зимой я на дачу перебираюсь, один добрый человек мне там разрешил. Дача, значит, его. Сам он в городе живёт, а меня пускает зимовать. Там и печка есть, и свет…. Ну, а как только тепло в долину приходит – я сюда.

– В этой передаче – они сказали, что вы питаетесь грибами, кореньями, ягодами…

Я тут же ужаснулся своим словам, но было уже поздно.

– Точно. Жуков ем, кузнечиков, как китайцы.

Мы оба рассмеялись.

Он подал мне кружку. Сказать, это что было вкусно – не сказать ничего. В меня вливалось солнце, настоянное на малине и лунных лучах с добавлением лесного ветра. И ещё я почувствовал, что теперь сил хватит на не один такой подъём.

– Ну, задавай свой главный вопрос, Миша. Ты ведь не за тем пришёл, чтобы спрашивать, что я ем на завтрак и обед.

– А и правда – чем же вы питаетесь? – не моргнув, сказал я.

Он опять улыбнулся, но на этот раз по-иному, какой-то особенной внутренней улыбкой. Так умеют улыбаться ламы.

– Крупы у меня мешок. Заместо подушки. В месяц-то мне много её нужно? Три-четыре кило самое большое. Масло постное, да соль… Чай вот, тут вот всё растёт. Ну и то, что сам найду – ягодка какая, в долину спускаюсь по грибы. Да сноха иногда мясо приносит, но немного. Много здесь не сохранишь.

Фома посмотрел на меня так пристально, что мне стало не по себе. Зачем я пришёл? Зачем я надоедаю человеку, отвлекаю его от жизни? Хотя какая это жизнь – в одиночестве? Без общества, без близких… Непонятно. Что непонятно? Отшельничество, единение с природой, очищение, мудрость… Ах, да, мудрость, истина… Истина?

– Скажите, Фома, вот я смотрю на вас и думаю, что вы абсолютно счастливый человек. Так ли это?

Он помолчал с минуту и подбросил поленьев в огонь.

Солнце опускалось к горизонту.

– Это есть твой главный вопрос. Странно мне, Миша, что ты до сих пор не ответил на него сам.

– Но я не знаю ответ…

– Ты верно сказал – да, это так оно и есть.

Его глаза словно светились внутренним светом, никак непонятным мне.

– Но что есть у вас такого, чего нет у меня? Что, что это? Что даёт вам силы?

Он встал с пенька.

– Пойдём, я покажу тебе.

Мы подошли к краю поляны.

Перед нами простиралась долина. Прямо под горой – лес, отчерченный ниткой шоссе, за ним река несла свои голубые воды. Левее посёлок речников, дальше снова лес, правее начинались поля бывшего совхоза «Светлый Путь». Ещё дальше всё терялось в предзакатной дымке ли, в городском смоге ли… На горизонте синела гряда гор.

Он указал посохом в даль.

– Видишь эти горы? Там, за ними, лежит прекрасный белый город. Он такой прекрасный, что воспоминание о нём всегда придаёт мне силы и делает меня счастливым.

– Но там, насколько я знаю, только Южноуральск. Другого города там нет.

Дед обиделся.

– Нет, Южноуральск дальше. А этот город прямо за склонами гор, он гораздо ближе.

– Что же это за город? Я никогда не слыхал о таком. Расскажите, – тут я уже понял, что дед сочиняет.

– Хорошо, если ты хочешь. В хорошую погоду он отражается в небесах. Я был там всего один раз. В этом городе живут добрые люди. Они не враждуют и никогда не печалятся. Они всегда рады гостям, будь то иностранец или зверь. Там не бывает зимы, а только круглое лето. Там бьют фонтаны и по вечерам поют соловьи в садах, а на площадях – танцуют и влюбляются. Там вечная юность и любовь.

– Хм… И этот город – там, за горами?

– Да.

– А у вас есть фото? Хотя, конечно, это не доказательство, да… А кто-то, кроме вас, видел этот город?

– Конечно. Многие его видели. Он так прекрасен, что его любви хватает на всех.

Дед явно заговаривался. Но меня терзали сомнения, и хотелось знать, в чём тут дело. Может, дед употреблял особую траву, или был слаборазвитым? Или врал безбожно?

– Хорошо. А есть какие-либо другие доказательства, что он существует?

– Есть.

– Какие?

– Собери котомку на три дня, и отправляйся сам через горы. К вечеру третьего дня ты сам увидишь его. Только в попутчики никого не бери.

***

Мы снова сидели у костра и пили дедов волшебный чай.

Я думал над его словами.

Всё оказалось и просто и сложно одновременно. Вот так, взять и пойти. И увидеть всё собственными глазами. Но – три дня пути? У меня одышка, и силы уже не те. В конце концов, зачем он мне, этот город? Я живу неплохо, есть квартира, машина, положение на работе…

Нет, определённо это мне ни к чему.

– Ну, как знаешь. Вольному – воля, – проговорил Фома и хитро улыбнулся.

…Я попрощался с ним уже затемно. Он насыпал мне целый пакет своего сухого духовитого чая, и мне показалось, что это именно то, зачем я и приходил.

Я спускался по тропинке с облегчённым сердцем. Долго ещё мерцал сквозь листву чащи огонёк его костра, словно это была некая одинокая звезда в абсолютно чёрном чужом небе…

На дорогу я вышел быстро.

И понял, на что была похожа та ветка.

На змею, пожирающую свой хвост.

Маятник

Марк энергично тряхнул зонтом, помянул страну-производителя.

Зонт раскрылся.

Это вселило уверенность в сегодняшнем дне, обыкновенно ничего хорошего не сулившем. Впрочем, бывали и исключения. Имело ли значение, по какой причине раскрылся зонт – от тряски или от ментального посыла?

Марк наклонил зонт вперёд, спасаясь от косых порывов мелкого гаденького дождя. Так идти было неудобно, но дорога изучена до последней трещины на асфальте.

…Рейсовый автобус предательски показал хвост, но буквально через секунду к остановке подкатил новый частный «Форд». Высокий, бесшумный, в таких можно спокойно ехать стоя, без риска получить сколиоз. На окне надпись:

«Стоимость проезда 20 рублей».

Плату за проезд повысили прошлым летом, на маршрутках она стала двадцать пять – тридцать рублей.

Марк взялся за ручку двери, собираясь уже войти, но в последний момент передумал. Что-то его остановило. То ли нереальная цена, то ли водитель, напомнивший ему кого-то из старых знакомых.

Он не помнил.

Второй автобус подошёл через десять минут.

Марк вставил карточку в терминал.

Щёлкнул турникет.

 …Ещё утром, выходя из подъезда, он встретил Победоносцева, давнего приятеля по универу.

– Ну, ты из Португалии?

– Привет, Вить. Почему из Португалии. Бери выше.

– Выше только Грейт Бритн. Пальтишко точно оттуда, такое?

– Да нет…

Витя был небрит шестой день. На некогда дорогой куртке разорвался рукав в плече, и на манжете не хватало одной пуговицы.

– – Классное пальтишко! А я развёлся, Марк.

Марк знал, что Виктор в браке прожил без малого двенадцать лет. Жил как жил, как все живут. Ни плохо, ни хорошо. Нажили с Еленой двоих детей, дачу и старенький «Ниссан». Он хотел спросить его о том, почему так вышло, когда, и нужно ли…

– Так ты поэтому так светишься, как волшебная лампа?

– Да нет, Марк…

Он помялся.

– Марк, знаешь, я уезжаю.

– Куда?

– На Алтай!!! – Виктор, как сумасшедший, вдруг стал трясти его за плечо, дико улыбаясь.

– Что ты, Вить?! Правда? Вот это да…

Марк натянуто улыбнулся.

***

– Текстильщики, – крякнул в ухо громкоговоритель.

Дождь кончился, но ветер не унимался.

На столбе трепались желтушные обрывки объявлений, рябились лужи. Обычный его путь до офиса составлял семь с половиной минут, если идти прогулочным шагом. Это было очень удачно. Да, Марк хорошо помнил, как получил эту работу. Немаловажным фактом тогда казалось то, что не нужно переходить через дорогу от остановки до здания управления.

Он уже прошёл половину пути, когда его внимание привлёк вновь открывшийся магазин, раньше его здесь не было.

Вывеска имела две ипостаси, горизонтальную над дверями и вертикальную, на кронштейне:

                «МАЯТНИКИ»

Дверь массивная, высокая – такие бывают в антикварных лавках – с вензелями на стёклах «М» и «Д», имела медную рукоять в виде головы льва.

Марк очнулся как от гипноза в тот самый момент, когда его ладонь легла на эту самую дверную рукоять.

…Он не помнил, как прошёл рабочий день. Он почти бежал по лестнице, словно под каким-то невиданным влиянием извне. (До которого часа работает этот магазин?)

Зачем он вообще нужен?

Зачем…

Витрины, большие, зеркальные, отражали всю весеннюю улицу и самого Марка. Всю вселенную. Он поймал себя на мысли, что выглядит так нелепо в этом стильном дорогом пальто из настоящего драпа, ведь кашемировые казались ему такой дешёвкой. Несколько сгорбленный, с потухшим взглядом арестованного… Перчатки из тонкой кожи, зонт-трость, белое кашне, серые брюки служащего.

Марк открыл дверь и вошёл в магазин.

То, что он там увидел, поразило его совершенно.

Здесь действительно продавались маятники. Их были сотни, или тысячи.

Обычные качающиеся, крутящиеся, падающие, продольные и поперечные, пружинные, связанные, математические, нелинейные, деструктивные, энергоинформационные, маятники – «танцующие яйца», волчки, гироскопические, маятники Будо, рамочные… Они стояли на полках, столах, в витринах, вдоль стен. Они висели на подвесах, покоились в футлярах, лежали на полу. Всё это тикало, стукало, жужжало и звякало. Марк, как завороженный, переходил от одного прибора к другому, дивясь и вникая в тонкую механическую суть. Поражало разнообразие решений одного и того же принципа, заложенного природой в это чисто иллюзорное явление.

Из-за такого обилия товара сам торговый зал представлял собой небольшой пятачок непосредственно перед прилавком, за которым Марк не сразу заметил продавца. Это был мужчина невысокого роста не то чтобы старый, но и не средних лет. Он был одет в пиджак из подлинного пан-бархата, скупо расшитый серебром.

Да, ещё на нём было пенсне. Именно пенсне, а не очки.

Продавец читал толстую книгу, лежащую пред ним на прилавке.

– Что-нибудь выбрали? – спросил он, не глядя на Марка.

Голос его был мягкий, тёплый, как ощущение домашних тапочек или прикосновение махрового халата после душа.

Марк вздрогнул.

– Я? Да, нет…Я просто так смотрю.

Продавец словно и не расслышал. Он отложил книгу и подошёл к стеклянному шкафу, возле которого Марк задержался более всего. Он открыл дверцу и извлёк на свет божий маятник с анкерным механизмом, как у обычных часов. Колесо маятника, бронзовое, отполированное до блеска, являло произведение искусства мастеровой работы. Подставка отливала дорогим красным деревом.

Продавец поставил вещь на прилавок и сказал:

– Восемнадцать рублей. Кроме того, к нему прилагается футляр. Вы ведь именно на этот экземпляр обратили внимание?

– Да, но…как вы узнали? Впрочем, конечно, я понял. Но… такая цена? Это совсем  недорого.

– У нас бывает очень много покупателей, в накладе не остаёмся. Это ваш маятник. Ведь каждый знает, что он может купить, не так ли? Так вы берёте?

– Да, конечно. Конечно, беру.

Марк отсчитал деньги, и его охватила почти детская радость. Так бывает при покупке чего-то стоящего, значимого, о чём мечтал долго и обыденно.

Он уже собрался уходить, как вдруг его внимание привлёк большой маятник, стоящий в самом центре зала.

Как же он его раньше не заметил?

За хрустальным  стеклом неслышно покачивались четыре золотые сферы. Совершая сложные вращательные периодические движения, они словно вершили таинственный и странный, почти живой танец.

– А сколько стоит это? – неожиданно для самого себя спросил Марк.

– Это?

Голос продавца показался очень усталым.

– Да, это.

– Восемнадцать тысяч.

– Так дорого?

– А ты хотел даром? – почти выкрикнул продавец.

Марк отшатнулся, как от пощёчины. Прижимая к себе футляр, он выбежал на улицу.

***

Он поднялся на седьмой этаж, пошёл по коридору к двери. Неприятная реакция на грубость продавца постепенно улетучивалась.

Подумаешь, восемнадцать тысяч! Это не деньги, он мог бы вполне купить тот маятник, он не нищий. В конце концов, если захотеть…Если только захотеть… Он мог себе позволить эту безделицу. Как был груб продавец, но почему? Да, а если пожаловаться на него? Но свидетелей нет, старикашка тут же скажет, что ничего и не было.

Чёрт с ним.

Чёрт с ним.

Марк поставил маятник на компьютерный стол и снял футляр.

Колесо негромко тикало и качалось, бросая маленькие отблески на стены.

Вправо – влево, вправо – влево… Без остановок, без остановок.

Вправо – влево, вправо… Чудо механики. Словно это было его собственное сердце, Марк никогда не жаловался на него, на своё сердце.

Можно, конечно, прямо сейчас взять деньги и вернуться. И купить ТОТ САМЫЙ, под хрусталём, с золотыми шарами. А что же?

Магазин уже наверняка закрыт. Нет, ещё нет пяти часов, открыт. Деньги, ах да. Они были в левом внутреннем кармане пальто, в несессере. Двадцать одна тысяча, жалованье за неделю плюс премия за сделку. Почему-то в магазине это не пришло ему в голову. Он забыл? Да нет, просто он не хотел покупать. Если бы он этого хотел, то купил бы непременно. На самом деле он не хотел его покупать.

Почему он его не купил?

Марк сел на стул прямо перед тикающим маятником, затем неторопливо достал из ящика стола пистолет.

Толкнув каретку затвора назад, он опустил вниз предохранитель…

…Обжигаясь, он отхлёбывал кофе мелкими глотками, сидя в одних трусах на кухне. На столе лежали восемнадцать тысяч, которые он сразу извлёк из портмоне, как только проснулся. Он бегал по квартире, зажав их в кулаке, эту тёплую бумажную кучку-колбаску, и никак не мог сообразить – где же брюки и галстук?

Ему приснился сон, в котором он отчётливо и твёрдо всё же решил купить ТОТ САМЫЙ чудный маятник – большой, с золотыми шарами. Он проснулся с этой мыслью и подивился тому, что сны всегда забывались, как только стрекотал будильник. Да, забывались даже в том случае, когда Марк отчаянно пытался схватить ускользающую яркую картинку сна за хвост.

Брюки лежали под стулом. Возможно, что они, повешенные небрежно на спинку, сползли ночью. Галстук висел на своём месте, в шкафу на планке дверцы. Он оделся, чувствуя, как саднит обожжённый язык, и вышел на улицу.

***

Ну почему одним достаётся в жизни всё, достаётся легко, без всяких страданий и усилий с их  стороны, а другие вечно пребывают на вторых или третьих ролях?

Почему?

Почему!!!

Почему…

По -

Че -

Му…

– Текстильщики, – еле слышно прозвучало в динамике, Марк выскочил из полупустого автобуса.

Улицу до краёв заполнил туман, и не было вокруг ни одного человека. Семь часов утра…Нет, половина седьмого, это казалось странным…Суббота? Нет, должно быть что среда. Да, именно среда.

Вывеска качалась от ветра, он увидел её издали. Он почти побежал, не думая, что магазин может быть закрыт, что ещё рано, что…

Но магазин был открыт.

Он вошёл внутрь и ощутил приятное тепло, как и в первый раз. Матовые плафоны лили мягкий свет на ряды и стеллажи, уходящие вдаль, как в супермаркете. Большой зал с невысокими потолками, по торцу карниза бежала световая реклама о наличии того или иного товара. В центре ряды расходились в стороны, и внимание Марка привлек отдел с полками приборов. На торцах он увидел таблички: «Карл Цейс», «Милано», «ЖТВ», «Лиронак», «Ройял», «Ямато». Все маятники были абсолютно одинаковые, под номерами. 129005, 129006 и так далее.

Негромкий женский голос произнёс:

– Номер 134896, пройдите на выдачу.

Только тут Марк заметил, что по залу бродят люди, очевидно покупатели. Их было немного, но этот факт он отметил почему-то с облегчением.

Конторка продавца оказалась на прежнем месте. Пенсне его поблескивало в полумраке магазина, он также читал толстую книгу, лежащую перед ним на прилавке.

Завидев Марка, он приятно улыбнулся.

– Это вы? Я знал, знал, что Вы вернётесь, Марк Иванович.

Марк сделал шаг по направлению к нему.

– Да, я вернулся… Вот.

Продавец закрыл книгу и снова улыбнулся.

– И вы хотите приобрести ТОТ маятник?

– Да, да. Хочу.

Мужчина цокнул языком, и серебряные узоры на его камзоле блеснули.

– Боюсь, что теперь возникнут трудности, Марк Иванович. Сегодня образовалось много желающих купить именно ТОТ маятник, да.

Сердце у Марка похолодело.

– Но он у вас…один? Или…

– Да, именно один. И мы намерены устроить аукцион.

Марк обернулся.

Прямо перед ним, в центре зала, под хрустальным стеклом четыре золотых сферы свершали свой сакральный фантастический танец.

Медлить нельзя было ни секунды.

– Я плачу!

Он резко швырнул в лицо продавцу денежную колбаску – то единственное, что оказалось в его руке. Деньги больше не имели цены. Продавец вскинул руки, громко вскрикнул, защищаясь, а Марк тотчас устремился к хрустальному колпаку.

До него было всего несколько метров!

Марк бежал, бежал, но внезапно почувствовал необычайный холод, словно могила разверзлась под ногами…

И обернулся, когда был почти у самого колпака.

Руки продавца хватали его за плечи. Он отшатнулся, пытаясь отбросить их, но цепкие пальцы уже скользили по его пальто, рукам…

– Нехорошо, Марк Иванович, нарушать установленный порядок!

Сердце громко застучало, готовое взорваться: так, так, так…

***

…Марк проснулся, когда на табло телефона цифры сменились с 8:00на 8:01.

Он полулежал в кресле перед компьютером, пистолет был на полу, под правой рукой. Маятник по-прежнему тикал на подставке из красного дерева – так, так, так.

На работу он опоздал безнадежно, но этот факт почему-то не испугал его. Он встал, и, насвистывая какую-то прелестную чушь, направился в ванную, отметив небольшую головную боль. Вспомнив что-то, он вернулся и положил пистолет в шкатулку, шкатулку запер в бюро.

«Чашка кофе, пожалуй. Да, будет достаточно двух, чтобы боль ушла. Мне что-то снилось, это факт».

Через четверть часа он уже сидел в кресле, в пижаме, с чашкой ароматного кофе в руке.

Маятник уютно тикал, добавляя в обстановку то, чего так не хватало в последнее время после того, как Марк развёлся.

Он набрал номер телефона шефа.

– Чеботарёв. В чём дело, Марк Иванович, что-то случилось?

– Глеб Пантелеевич, да. Вы же знаете, язва…Да, приступ… Спасибо, Глеб Пантелеевич, послезавтра я буду, постараюсь. Спасибо, все….

***

Двое рабочих мыли витрину под вывеской «Оптика». Никаких маятников не было, словно их и не было никогда.

Марк подошёл к ним и на всякий случай спросил:

– Скажите, здесь раньше был магазин…

– Да, был. Они два дня как переехали.

– Куда?

– На Сретенку, кажись. Да вы у хозяина спросите, вон он выходит.

К Марку вышел мужчина невысокого роста, не то чтобы старый, но и не средних лет, с книгой в руках.

Сокрытое в листве. Смерть

…Ветер трепал тяжёлый край монцуки, намокший от крови. Рана была слишком длинна, и руки Фудо не хватало, чтобы зажать её всю, полностью.

Кровь стекала на снег под ноги самурая, которые уже никогда не поднимут своего хозяина с земли. Снег впитывал быстро, окрашиваясь в бледно-алое.

Фудо полулежал в этом алом пятне, прислонившись к стволу дерева. Его взор был прикован к восходящему солнцу. Рукоять меча он по-прежнему крепко сжимал в руке.

 Он думал о смерти.

«Самурай должен прежде всего постоянно помнить, что он должен умереть. Вот его главное дело». Фудо вспомнил и другой закон – «Будучи смертельно ранен, так что никакие средства уже не могут его спасти, самурай должен почтительно обратиться со словами прощания к старшим по положению и спокойно испустить дух, подчиняясь неизбежному».

Сейчас старшим по положению для него стал отец, глава рода Уэда, который учил его кодексу чести и боевому искусству. Он не был красноречив, они понимали друг друга без слов. Язык меча обнимает мир и понимает его лучше, чем самая искусная каллиграфия.

В эту последнюю минуту отец стоял перед его мысленным взором и с одобрением смотрел на него.

«Уважать правило «ствола и ветвей». Забыть его – значит никогда не постигнуть добродетели, а человек, пренебрегающий добродетелью сыновней почтительности, не есть самурай. Родители – ствол дерева, дети – его ветви».

Лучше обрубить гнилую ветвь, чем ожидать её медленную смерть. Фудо вспомнил, как последний лунный месяц жена опускала взгляд, когда входила в комнату мужа. Нет, он не винил Акеми и не сомневался в её верности. Но слово было сказано, и это требовало исполнения долга в защиту рода даймё. Как бы иначе он посмотрел в глаза сёгуну, если бы промолчал?

***

Ударом меча Бенджиро вышитый герб на монцуки был разделён на две половины. Фудо думал – как теперь его род будет жить? Но его угасающее сердце всё же исполнилось чувством покоя. Он сделал то, что от него требовал кодекс.

«К смерти следует идти с ясным сознанием того, что надлежит делать самураю и что унижает его достоинство».

Сознание Фудо менялось.

Оно переходило из одного состояния в другое. Он видел красное солнце, восходящее над морем, и снова его окружала темнота, по которой катались огромные огненные кольца…

И снова на короткое время он приходил в сознание…

Последнее, о чём он успел подумать – это была та самая птица, сидевшая на ветке.

Жизнь

«Истинная храбрость заключается в том, чтобы жить, когда правомерно жить, и умереть, когда правомерно умереть».

Бенджиро, молодой ронин, сидел на полу у Мисато и смотрел на пламя, пляшущее в очаге. Снег на плечах таял, теплота постепенно проникала в его сильное тело. Подогретое сакэ, которое подала ему Наоми, способствовало этому. Она дерзко посмотрела в его глаза и тотчас удалилась с почтительным поклоном.

И он уже не думал о Фудо. Почти не думал. Напряжение от боя в мышцах, эта слабая боль, которую он путал с наслаждением… Это всё, что осталось в его памяти – вернее, в памяти его тела.

Ум же был чист.

Бенджиро допил сакэ и Наоми тотчас появилась, наполнила его чашку новой порцией. Он решил, что сегодня же отправится в Кодэ. Он хотел как можно быстрее забыть всю эту историю.

Навсегда.

Но ему помешал запах кимоно Наоми…

Поединок

"Люди полагают, что, размышляя над сложными делами, они могут разобраться с ними. Однако, когда они задумываются над чем нибудь, у них появляются ложные мысли. Они не могут принять правильное решение, потому что в своих рассуждениях руководствуются стремлением к личной выгоде.

Отказаться от глупых мыслей и взрастить в себе подлинное безличностное мышление нелегко".

Фудо был опытным воином. Он пришёл на условленное место за час до назначенного времени и осмотрел всё окрест. Лучшая позиция была спиной к морю, так лучи восходящего солнца не будут слепить глаза. Дерево, росшее на берегу, впилось корнями в скалистый грунт. Оно бросало густую тень на тропинку, ведущую к этому месту.

Фудо сел на землю и осмотрел меч.

Оружие он всегда содержал в идеальной чистоте, но всё же не следовало отступать от правил. Вся жизнь Уэда была подчинена правилам,  он сам был этим правилом.

Вскоре появился Бенджиро. Как и на Фудо, на нём не было доспехов, и эта юная самоуверенность породила в сердце старого воина гнев, которого он тотчас устыдился.

Противники молча приветствовали друг друга и заняли боевое положение.

Фудо – спиной к восходящему солнцу, молодой Тагути Бенджиро – под сенью ветвей дерева.

 Брызнули искры из-под скрещённых клинков, и серые скалы отозвались эхом на звон стали. Фудо наступал, Тагути отражал удары. Уверенность в победе над дерзким ронином сменилась привычным  чувством опустошённости, отрешённости – когда Пустота ведёт руку, когда она наполняет сердце, когда ты сливаешься с великим духом.

Это напоминало полёт…

"Наше тело получает жизнь из пустоты. Существование там, где ничего нет, составляет смысл слов: «Форма есть пустота». Слова же: «Пустота есть форма» свидетельствуют о том, что пустота содержит в себе вещи. Не следует полагать, что пустота и вещи суть различны".

Фудо был ещё не стар. Напротив, он был полон сил, как зрелый мужчина. Но на доли секунды его внимание привлекло что-то в ветвях дерева. Он умел подсознательно вычленять из целого сущее, и на это ему требовалось мгновение, часть мгновения, миг мгновения.

Это была птица.

Удар Бенджиро оказался ещё быстрее. Он рассёк грудь старого самурая поперёк, точно по центру родового герба…

Птица сидела на ветке и не улетала. Фудо не знал, что такие птицы не водятся на Острове…

Он не мог этого знать.

***

Фудо – бог мудрости.

Бенджиро – наслаждающийся миром.

Акеми  – ослепительно красивая.

Наоми – прежде всего красота.

Ронин – самурай без хозяина

Даймё – титул в иерархии после сёгуна.

Монцуки – одежда с родовыми гербами

Хорнборо

Он никак не мог сказать, что управлял ими. Они были независимы. Но он каждый раз каким-то непостижимым способом находил с ними общий язык. Несомненно каждый следующий раз, потому что предыдущий ключик не подходил, и ему приходилось снова и снова интуитивно искать к ним новые подходы…

Их было три штуки. Да, пожалуй, что другого слова не подобрать – «штуки». И они никогда не появлялись все вместе, сразу. Максимум две, чаще по одной.

Вот и сейчас…

…Она плотно обвила кольцами его руку выше локтя, положив острую, как у муравьеда, голову на предплечье. Он чувствовал её сильное прикосновение, и, чтобы она не сдавливала кольца, слегка погладил по пилообразному гребню.

Она ослабила хватку.

Хорнборо посмотрел на запястье – тонкий синий рубец быстро исчезал, кровь свернулась только четверть часа назад. «Не будь смешным. Если бы ты хотел, то не бил бы ножом, а подставил руку под резак в переплётном цехе. А так кисть не отрубить».

Хорошо, что в трубчатых костях не так много места.

Небо было такое, что, казалось, шёл мелкий дождь. Но дождь не шёл, в воздухе висела тяжёлая взвесь тоски и предчувствия очередного приступа безысходности.

…Гаишник стоял на обочине, опираясь на заднее крыло машины с синей надписью «ДПС». На дороге никого не было, кроме пары встречных тяжёлых грузовиков. Обычное дело – загородная трасса, ограничение скорости есть, но мало кто его соблюдает, да и в городе редко кто движется меньше семидесяти.

Он небрежно помахал палочкой.

Лучше проявить уважение, чем поселить в душе представителя власти подсознательную неприязнь.

Я вышел из машины.

– Младший лейтенант Васильев, городской дивизион. Ваши документы.

Я подал ему права и остальное.

– Та-а-ак… Фамилия ваша?

– Хорнборо.

– Прописаны где?

Я назвал адрес.

– Почему нарушаем? – его голос не выражал никаких эмоций.

– Простите, лейтенант, что именно я нарушил?

– Вы выехали на полосу встречного движения…

– Да, извините. Баран переходил дорогу. Мне пришлось объезжать его.

– Кого вы имеете в виду?

Мидрия заскользила чуть ниже локтевого сустава, и, натянув манжет, вылезла наружу, закачала туловищем, точно кобра. Она вперила в гаишника немигающий взгляд.

– Три барана…Лейтенант, вы должны были… Нет, извините, это было там, дальше, на горе. Вы не могли видеть.

Я не помнил, как выехал на встречную полосу. Убей бог, не помнил… Очень возможно, что так и было, я иногда терял контроль.

– Какие бараны? Кто бараны? Оскорбление представителя власти при исполнении им служебных обязанностей. Борис Васильевич, вы ту-у-ут не отделаетесь штрафом. Проследуйте в машину.

Вторая тварь появилась ещё быстрее. Я услышал звук, словно по зубьям большой расчёски провели ногтем. Мидрия раскрыла пасть и из верхних дёсен стали появляться ослепительно сияющие зубы – длинные, как ножи, сантиметров по пять. Изловчившись, я схватил её за хвост, поранив при этом руку о гребень. Кровь каплями брызнула на ботинки представителя власти.

Первая уже изготовилась к прыжку.

«Боже, она же сейчас его разорвёт пополам…»

– Лейтенант, я не спорю с вами. Заплачу любой штраф, прямо на месте, – я почти кричал, зажав первую мидрию между предплечьем и бедром. Она пыталась выбраться, свиваясь кольцами вокруг руки.

– Что вы там делаете, Борис Васильевич? Как ваше самочувствие?

– Да, знаете ли, я не совсем здоров… Так сколько с меня?

Гаишник совершенно неожиданно сменил гнев на милость.

– Хорошо, будем считать, что был только выезд на полосу встречного. Две тысячи рублей, кладите сюда… Так… Протокол я потом составлю.

Та, что появилась позже, скрылась в предплечье. Я согнул правую руку в локте, и первая мидрия повернула голову ко мне. Её глаза напоминали красные лампочки подсветки какого-то прибора. Запахло горелой бумагой.

– Борссс… Борссс…

Она почти успокоилась и я понял, что у меня получилось. Слава богу что не пришлось волочь труп гаишника куда-нибудь в кусты или овраг…

2. Клоун.

Мальчишка стоял, облокотившись о фонарный столб, и смотрел на проезжающие машины. Ему было лет десять или чуть больше. Немытое лицо, куртка с засаленными рукавами, джинсы… Такие встречаются на улицах всё реже, раньше было больше.

Хорнборо переходил улицу, когда заметил его. Его нельзя было не заметить на фоне серой массы домов и проходящих мимо людей. Борис всё чаще стал подозревать в себе ухудшение зрения – краски тускнели и мигали, как в телевизоре при плохом приёме. Если у него признают дальтонизм, то лишат прав на авто.

Это его интересовало.

Он остановился и подмигнул мальчишке. Тот презрительно сплюнул на тротуар и отвернулся.

…Снежинки падали в ночи, они были крупные, и светились. Нет, как же он раньше не видел? Это были звёзды, точно звёзды. Они срывались по несколько штук с чёрного покрывала неба и падали, падали. Ближе к земле они слипались в белоснежные птичьи хлопья-перья, они кружились и взмывали вверх, в стороны – быстрокрылыми серебристыми птицами…

Переливаясь всеми цветами, птицы садились на столбы, дома, расправляя хохолки.  Серое небо внезапно осветилось солнцем, и луч его упал на тротуар. Асфальт стал ярко-зелёным, покрылся невесть откуда взявшимися цветами – белыми лотосами, жёлтыми тюльпанами, красными розами и хрупкими трепетными ромашками. Две огромные бабочки порхали над дорогой, и все, все машины остановились…

Мальчишка и Хорнборо сидели прямо на дороге, рядом. Тёплый ветер ерошил ярко-жёлтый, съехавший на бок парик Бориса.

Они пускали мыльные пузыри, и они лопались, цепляясь за большие красные ботинки Хорнборо.

Средь падающих звёзд над застывшим потоком машин резвились сразу все три мидрии. Они вращались, сплетались в клубки, разлетаясь и шипя. Их изумрудная кожа переливалась червонным золотом.

Прохожие спешили прочь, равнодушные или слепые к происходящему. Только одна девушка оглянулась на мужчину и мальчика.

– Эй, дядька, простудишься!

Новая жизнь

Маша уже спала, когда по экрану пошли титры:

«…вы смотрели заключительную часть цикла «Воздушные монстры первого рейха».

Режиссёр Котёночкин

Монтаж Рабинович

Текст от автора читает Копелян

Сценарий Радзинского

Главный консультант Отто Скор…»

Фрол Фомич икнул и, зацепив тапком пустые бутылки под столом, потянулся за пультом.

Нажал.

Экран медленно потух.

«Молотит с самого утра, болезный» – подумал Фрол Фомич. Он встал с дивана и громко испустил газы, слегка отставив зад. Жена спала крепко, и можно было не опасаться дежурного нагоняя – Маша всегда его ругала за такое безобразие.

Снова опустив своё тело на диван, он быстро заснул – едва голова коснулась подушки. Ему снилось Люфтваффе, пулемёты Шоша и Гочкиса и молодые немки в галифе и шлемах. Они махали Фролу Фомичу изящными ручками из иллюминаторов огромного цеппелина и улыбались обещающе.

Проснулся он от неясного томления, идущего изнутри. Тошнота подступала к горлу, светодиодные часы на стене показывали половину пятого. «Не нужно пить водки после пива» – подумал Фрол Фомич, и, чтобы не испачкать пододеяльник, нагнулся с дивана к полу.

Ему стало совсем худо.

"Сейчас меня вырвет" – полумал он, и не удержавшись, полетел вниз. Но на пол не упал, как это обычно случалось, а завис над ним на высоте нескольких сантиметров.

«Оба-на!» – пронеслось в чугунной голове.

Фрол Фомич, желая таки упасть, или подняться обратно на диван, набрал в лёгкие воздуха, словно это должно было помочь. Но тщетно – он висел над полом, как вампир, в одних семейных трусах канареечного цвета, которые ему привезла тёща из Уфы. Странное дело, но хмель куда-то испарился почти весь. Одна часть головы, ещё пьяная, мыслила чётко и адекватно, она как бы говорила ему: «Включай тягу, обер-штурман на вахте».

«Какой штурман?» – возмущалась другая, трезвая часть – «Нельзя, ну нельзя пороть четыре дня подряд, вот тебе и хер на глупую рожу!»

Но первая часть не унималась. Она выкрикивала команды на ломаном немецком.

От этого диалога в спинном мозгу Фрола Фомича стало холодно. Однако, вопреки логике, он, покрывшись потом, громко произнёс: «Ахтунг! Ахтунг! Цанг люфт дженераль форец!»

Повинуясь приказу, жёлтые пятки Фрола Фомича мелко завибрировали, и он медленно поплыл по воздуху в сторону коридора. Работая вертикальными рулями, он проследовал через дверной проём по коридору на кухню.

Пролетая мимо туалета, он поверг в панику группу тараканов. Завидев огромное голое пузо Фрола Фомича, медленно проплывающее по прихожей, они забились под ящик с инструментами и лишь последний, самый маленький, замешкавшись, застыл в изумлении.

Фрол Фомич вплыл на кухню.

Трусы колыхались, как имперские бортовые флаги. На кухне было темно, и из глаз Фрола Фомича тотчас ударили два ярких луча света, осветив полосатый грязный линолеум и серый кафель стен.

Ему было хорошо, как никогда.

Голова не болела и была пуста, все мирские суетные мысли оставили его. Единственное, о чём подумалось – о горючем в баках.

Он вспомнил, что вечером заправил их почти под завязку, и успокоился.

«Майбахи»-пятки работали, спокойно жужжа во мраке кухни, лучи неспешно ощупывали пространство. Вот он увидел, что форточка открыта…

Поводив локтями – горизонтальными рулями, Фрол Фомич стал набирать высоту. Оказавшись на уровне люстры, он смело направился прямо в чёрный проём открытой форточки.

Но не тут-то было!

Живот Фрола Фомича оказался несколько больше, чем ожидалось – он застрял. Натужно гудя пятками, он попытался проскочить. Ветер, поднявшийся от обеих "пропеллеров", колыхал шторы.

– Фрол, боже! – послышался вскрик Маши.

Жена стояла в дверях. Чтобы не упасть, она судорожно сжала пальцами косяк.

Маша, вся бледная, смотрела на висящего мужа широко раскрытыми глазами и шептала молитву.

Фрол Фомич обернулся в последний раз, сверкнул глазами-прожекторами и выдохнул воздух.

Гул «движков» стал более высоким, он мелко засучил обеими ногами.

Трусы сорвались и он, как пробка, выскочил на другую сторону окна.

Ночной прохладный воздух обнял его голое тело.

Прости, Маша.

Перед ним открывалась новая жизнь.

 Последний меч мастера Такуми

Такуми завершил утреннюю молитву.

– Эй, Мики, – позвал он.

– Я здесь, учитель.

Юноша был неподалеку. Перекинув через плечо кусок белой материи, он уже выносил кувшин с холодной водой.

– Полей на руки.

Старый кадзи Такуми уже не придерживался привычного ритуала омовения – годы взяли своё. Но по прежнему ни одна женщина не прошла по узкой тропе к его дому, с тех пор как он поселился здесь, на заснеженном склоне Хотаки.

– Ты все сделал, Мики?

– Да, учитель.

В кузне было жарко – горн пылал красными сполохами. На подставке возле наковальни покоился меч.

Последний меч мастера.

Он ковал его лишь с одним Мики, двух других учеников он отпустил месяц назад. Это было нелегко, но таков был Промысел.

Сначала Такуми выковал среднюю часть будущего «тачи» из мягкого железа. Затем был изготовлен желоб из углеродистой стали, и Такуми тщательно обернул им сердцевину.

В первые семь дней они покрывали полотно катаны стальным порошком и ковкой сваривали обе пластины в единый монолит. На восьмой день мастер вставил полотно во второй желоб из сверхтвёрдого сплава, и снова слой за слоем на меч наносилась металлическая крошка.

За всю жизнь кадзи Такуми сделал сотни мечей, и лишь к концу жизни он получил нужный состав присадок к третьему, последнему слою. Теперь же кромка не тупилась и не крошилась под ударами.

Это будет меч, которому позавидует сам Хондзё Масуманэ!

Они ковали полотно не восемнадцать, а двадцать четыре дня, ударами молотов образуя на поверхности металла перлитную матрицу. Хамон получился идеальным. Такуми уже знал, как сделать на лезвии рисунок «ниэ», не затронув волнистых линий.

Цука была выполнена из акульей кожи и особым образом сплетена нитями Ито. Такая рукоять устанавливалась в последнюю очередь.

Это был единственный меч мастера без украшений и клейма.

Он не нуждался в украшениях, он сам был – украшение.

Оставался последний штрих, финишная закалка. Мики раздувал мехами гудящее пламя горна.

– Хорошие деньги будет стоить этот меч, – сказал он, не скрывая гордости. Ведь и он, Мики, теперь тоже знал тайну сплава.

– Он ничего не стоит, – ответил Такуми, беря меч в руки.

– Почему? – Мики перестал качать мехи.

– Потому что он никогда не будет продан.

Ученик удивился еще больше.

– Тогда зачем вы его делали?

– Не знаю, – кадзи улыбнулся рассеянно, почти виновато.

И одним ударом отсек голову юноше.

***

Такуми переступил через тело и взял с полки кисть, приготовленную еще с вечера. Он обмакнул её в кровь, быстро натекшую из рассеченной гортани, и брызнул ею на полотно клинка.

Затем положил меч на угли горна.

После того, как меч раскалился, Такуми взял его щипцами и вынес на улицу.

Прохладный февральский воздух быстро делал свое дело. Через три часа на лезвии выше волнистого хамона появились очертания прекрасной холмистой местности, а на сером фоне над холмами зажглись звёзды – точь-в-точь как капли крови Мики…

Такуми укрепил рукоять вместе с золотым обрамлением цуба и благоговейно поместил катану на подставку вместе с ножнами у входа в дом.

Нет, этот меч не достанется ни безродному ронину, ни продажному ниндзя. Он знает своего настоящего хозяина, и хозяин придет за ним.

Через год или через сто лет.

Такуми вернулся в дом и с коротким вскриком вонзил кинжал в старое сердце.

Так закончился его век.

Тропинка, ведущая к дому мастера, к осени заросла травой, крыша прохудилась.

А к середине января пошел снег…

***

Такуми – Ремесленник

Ронин – Самурай без хозяина

Мики – Стебелек

Цука – рукоять

Ито – обмотка тесьмой

Хамон – волнистая линия на лезвии

Ниэ – рисунок на лезвии

Кадзи – оружейник

Цуба – обрамление между рукоятью и клинком

Тачи – длинный меч

Масамунэ Горо Нюдо – величайший японский мастер кадзи

Разговор с Сатаной в святочную ночь

Я никогда не верил в гадания, пророчества и в прочую чертовщину, но то, что последнее время со мной происходит, являет собой некую двойственную ситуацию. Либо всё это существует на самом деле, либо…. Либо мне пора обращаться к коллегам-специалистам. Да-с.

Что я имею в виду? Сейчас поймёте.

Как щас помню – святки начались. Сижу один, естественно с парой «Бурбона» – это чтоб на ночь хватило – смотрю ящик, настроение прелестное. Тем более что погода на улице пакостная, и мотаться по дорогам, как бездомному котяре – не в кайф сегодня. Ну и ладно, дома, так дома.

Ну вот. Запалил камин, задёрнул шторы, сижу, смотрю боевик с Джеки Чаном. Где-то после четвёртой (или пятой) рюмки чувствую – что-то не то, не так. Окна закрыты, а свежим повеяло, искорки по телику побежали змейкою, и прям из пола, между шкафом и книжной полкой нарисовался мужичок.

Я уже говорил про всякие видения, и успел к бредятине попривыкнуть, и испугался не очень – скорее от неожиданности. А мужичок между тем бочком придвинулся ближе.

Тут я рассмотрел его:

Ростом ниже среднего, коренастый, крепенький, на вид – лет сорок пять, пятьдесят. В хорошем сером, но не новом, пиджаке, полосатых брюках, фланелевой рубашке. Волосы чуть рыжие, с проплешиной, мурло не брил дня три – щетина портила вид. Лицо круглое, и под глазами мешки – видать почки посажены, да. Глаза маленькие, пронзительные и колючие.

– Здравствуй, Алёша, – сказал он вкрадчивым голосом, и я сразу как-то успокоился. У него был голос точь-в-точь как в мультике про Чёрную Курицу – «здра-а-авствуй Алё-о-оша». Говорящая курица такая.

– Ты кто, мужик? – спросил я.

– Что пустое говорить? Ты же знаешь, кто я.

Он был прав: я прекрасно знал, кто передо мной.

– Постой… Но тебя вроде как не существует? Ты миф, тебя придумали.

Он обидно встрепенулся.

– Как это? Вот он я, можешь потрогать, настоящий, – он даже протянул мне руку, покрытую редким рыжим волосом. Я потрогал – действительно, реальность была налицо.

– Хорошо. Ну, а где ж копыта, рога… хвост? И… прочее?

– Ты что, Алёша, думаешь? Если б я так выглядел, рази ж со мной стали говорить?

Да, конечно, да. Я плохо соображал.

– Ну, и чего тебе?

Он хмыкнул, и глаза его, доселе мутные, оживились.

– Хочу тебе дельце предложить. Ты, я знаю, человек деловой, знаешь цену вещам. Я сделаю так, что ты ни в чём не будешь знать нужды. Будет и хозяйка в доме, и сам дом – чаша, и по службе, и вообще. Могу даже вечную ксиву для гаишников устроить – скажу, к кому обратиться. И здоровье поправим, и годков можно добавить чуток. Ну как?

– А что взамен? – спросил я, и тут же понял.

– Да на кой ОНА тебе? – быстро сказал он, сощурив и без того маленькие глазки, – Сам подумай, Алёша! Ты погряз в грехе по самое «не хочу», вона бутылок сколько в углу. И добродетель – не твоя стезя, и характер – не ангел, и на счёт женского полу слаб, да… И чревоугодие, и гнев, и лень… Так всё одно – в рай тебе не попасть, так и так моим гостем будешь. Как говорится, дело техники. Я ж знаю, сколько годков тебе осталось – не густо.

Тут желчь во мне вскипела:

– А ну, вали отсель! Как врежу щас пузырём по тыкве!!!

Он сжался и стал размером с моего покойного кота – не больше. В миг скатился под стул и запищал тонко:

– О, Алёша, не солидно так с гостем. Я к тебе ведь с кулаками не лезу, а мог бы. Я ж тебя силком не тащу.

С его словами злоба улетучивалась. Я пододвинул ещё одну рюмку и плеснул в неё «Бурбона».

– Выпьешь, плешивый?

Он вылез из-под стула.

– Ну вот, так лучше. Отчего ж не выпить, выпью.

Мы чокнулись и выпили. Он деликатно закусывал бутербродом, а я смотрел на него и думал, что в принципе он прав. Возразить ему было нечем, и на счёт меня он не врал, всё точно.

– И что, всё будет – как положено? Договор, подпись кровью… Так, что ли?

Он приблизил лицо и дыхнул на меня серой:

– Алёша, ты, наверно, на ночь Сергея Дружко насмотрелся. Экие страсти Христовы! Ни-ка-кой крови! Тебе нужно только пожелать. Решай, обмен-то неравный. У тебя мне, поди, и предлагать уже нечего, а? Всё растратил?

То, что он предлагал, было заманчиво, и скажу честно – я колебался.

– ТОЛЬКО ПОЖЕЛАЙ! – повторил он отчётливо, не мигая глядя мне прямо в глаза.

…И вдруг словно какой-то луч пробился сквозь пелену, сквозь потолок, тонкий и жгучий! Он прошил меня насквозь, сверху донизу, наполняя не до конца хмельной мозг пустотой и светом. Я не понял, откуда он взялся, но он принёс с собой ясность и необъяснимую веру. И всё стало на свои места.

Если со мной торговались, значит, всё-таки было за что. Значит, тот жалкий огрызок души, что теплился во мне, стоил того.

…И, значит…

В общем, выгнал я мужика. И «Бурбон» допил.

На краю Вселенной

Фунфун бежал по направлению к челноку, на ходу надевая гермошлем на ушастую голову. Бежать было трудно – его ноги то и дело цеплялись за корневища деревьев и сучья, в беспорядке разбросанные там и сям.

До челнока оставалось каких-нибудь двадцать метров, когда он заметил выглядывающего из космолюка Финфина. Тот, отчаянно жестикулируя, визгливо кричал:

– Быстрее, быстрее!

Из последних сил Фунфун прибавил ходу, и, запыхавшись, вскочил на подножку челнока.

Взревели двигатели. Дюзы, надёжно привинченные к днищу, извергли розовые языки пламени, и челнок со свистом рванул к зениту…

…Планета Веттка, красивая в своём зелёном ореоле, медленно удалялась. Фунфун с грустью смотрел в иллюминатор. На Веттке, сплошь покрытой лесами, он провёл своё детство и юность, и вот теперь вынужден бежать, бежать в неизвестность. Зачем, куда? Фунфун вздохнул и хотел уже отвернуться, как вдруг видение вспыхнуло. Раздался взрыв, челнок качнуло. Веттка вспухла огнём, из её недр потянулись протуберанцы, и оранжевое пламя охватило её лесистую поверхность.

– Ах! – вскрикнул Фунфун.

Его брат, Финфин, не обернулся. Он твёрдой рукой сжимал гелиевый штурвал челнока.

– Это Грей Лвок. Он в трёх парсеках от нас.

И Финфин указал на монитор. Там, в левом углу, угрожающе светилась красная точка.

– Его звездолёт очень быстр. Он нагонит нас через полтора Эона.

Красная точка стремительно росла, неумолимо заполняя весь экран. Двигатели работали на пределе, и указатель реактора превысил уже красный сектор. Фунфун первый раз в жизни испугался, и Вечный Холод Энтропии Чёрной окутал его сердце. И Финфин, почувствовав это, произнёс:

– Летим на Стоун-3.

– К Фанфану? Но это же на краю Вселенной!

– Другого выхода у нас нет. Включим сверхсветовой кондюньсер – оторвёмся…

…Стоун-3 заполнил собой половину иллюминатора. Это была планета, сплошь состоящая из одного только камня. Здесь и жил Фанфан, третий брат.

Жуткий треск потряс треугольные уши Фунфуна, и в кабине запахло гарью – это жестокий Грей Лвок стрелял по ним из своего страшного лазерного бластера. Его звездолёт был совсем близко, он почти нагнал их. Удары посыпались градом.

Финфин крутил штурвалом налево и направо, уклоняясь от попаданий, челнок неистово вертелся, лавируя и уходя в сторону. Финфин знал, что звук распространяется в вакууме значительно быстрее, чем в воздухе, и надеялся, что Фанфан услышит – как им приходится туго.

И поспешит на помощь…

…Челнок буквально влетел в приёмный терминал космопорта Стоун-3, и створки многотонных ворот захлопнулись за ним. Братья, переведя дух, облегчённо вздохнули.

На космодромной паперти они увидели Фанфана – он встречал уже их.

– Я наблюдал за вами, братья. Здесь вы в полной безопасности.

Одетый в мягкий полосатый домашний скафандр – Фанфан отдыхал после постройки укреплений космопорта. Он молча указал братьям на экран, занимающий полстены. На нём было хорошо видно, как бластер Грей Лвока бомбардирует поверхность Стоуна-3. Разрывы вспыхивали красными точками.

Фунфун испуганно посмотрел на брата.

– А вдруг он нас достанет? У него ведь очень сильный бластер….

Фанфан снисходительно посмотрел на бедного Фунфуна.

– Мы находимся глубоко под поверхностью планеты, и нам не страшен никакой бластер, – он жестом пригласил Фунфуна в гостиную. Здесь, на Центральном Пульте, над камином, висела схема укрепрайона.

– Посмотрите сюда. Вот здесь – мы. Здесь – тоннель Пасть Трубы. Он ведёт прямо к центру планеты, к её раскалённому радиоактивному ядру. Я обману Лвока. Мы заманим его в тоннель, и он сгорит в смертоносном излучении мю-мезонных кварков.

***

…Командор Грей Лвок в сером мохнатом скафандре полулежал в пилотском кресле. Лазерные пушки беспрестанно лупили по планете, где укрылись эти Финфин с Фунфуном. Его боевой звездолёт второй раз облетал Стоун-3, и он не видел никакой лазейки – это настоящая крепость!

Наконец, на третьем заходе, его безупречный глаз заметил на полюсе планеты узкий проход, подёрнутый дымкой печных испарений.

– Ага! – злорадно вскричал Лвок и направил корабль прямо в жерло тоннеля.

Он не боялся, ничего, этот Лвок, ведя звездолёт по тоннелю. Не боялся даже тогда, когда попал в подпространство Террафлюка и целых два Эона не мог из него выбраться. Не боялся и тогда, когда кровожадные Друндулюки окружили его на подступах к Синей Туманности.

Но сейчас он почувствовал неясную опасность. Стрелка Туфтометра зашкалила, он включил камбалайзер, повернул ручку стикера до отказа и расстегнул на шее стринги.

Но было поздно.

Звездолёт уже разрушался в мю-мезонном шквале кварков. Дюзы отвалились, и заклёпки обшивки разлетелись пулемётной очередью в разные стороны.

– А-а-а-а-а!!! А-а-а-а-а-а!!!! – жутко закричал Грей Лвок, умирая.

Всё было кончено. И только еле слышным звёздным шорохом зазвенела весёлая песенка братьев:

«Нам не страшен серый Лвок, серый Лвок…»

Необычайное происшествие под Крыжополем

На одной из обычных улиц самого заурядного городка стоял ничем не примечательный дом, каких тысячи. Во дворе играли дети, чирикали воробьи и пенсионеры сидели на лавочке, вспоминая, как было хорошо и правильно раньше. Анна Ивановна вешала бельё на балконе, Борис Прокопыч курил этажом выше, стряхивая пепел на бельё Анны Ивановны, а Миша ковырялся в кишочках своего "Жигулёнка". Вечером пенсионеры, кряхтя, разбредались по квартирам, а молодёжь, матерясь и булькая пивом, захватывала опустевшие лавочки. В домах пили чай – включали, как по команде, одноликие индивидуальные телевизоры.

Утром всходило солнце. Миша заводил свой драндулет, вздыхал, глядя, как его сосед Лупов погружает своё солидное тело в большую блестящую "Ауди" – город начинал трудовой день.

Всё шло своим чередом по строго установленному распорядку, изо дня в день, из года в год. Так бы и продолжалось всё, спокойно, размеренно и счастливо, пока не появилась эта ехидная старушка.

Никто не видел, как она появилась, откуда подошла к доминошникам, стучавшим во дворе день и ночь – со стороны ли рынка, или ешё откуда?

Она подошла тихо – сухонькая, аккуратная, и наступила какая-то невнятная пауза. Строго оглядев доминошников и лежащего под столом в дым пьяного дворника Рябу, она сощурилась, и, подняв клюку, произнесла:

– Ну что, охломоны? Допрыгаетесь ужо во грехе-то!

И ушла.

И всё.

Мужики пожали плечами, Анна Ивановна хмыкнула, и всё снова пошло по наезженной колее – застучали доминошки, зачирикали воробьи, заиграла музыка из открытых дверей балконов. Ничего не предвещало страшных событий. Да и что могло случиться-то страшного? Жизнь есть жизнь.

На следующее утро не взошло Солнце.

Нет, обычно оно всходило, это помнили все. А в этот раз… Бред не бред, а просто совершенный нонсенс – из ряда вон. Да не может быть!

На площадках тотчас захлопали двери, все друг друга спрашивали, пожимали плечами. Анна Ивановна забыла в сердцах про чайник на плите, и он, раскалённый, шипел и плевался паром. Борис Прокопыч пристально вглядывался в окно, где была темень – хоть глаз коли – ну не было светила! Даже Лупов, никогда не разговаривающий с соседями, вышел на площадку, недоумевая: что за безобразие, чёрт. Он набрал тут же какой-то номер на сотовом и долго говорил в трубку возмущённо, требуя прекратить безобразие – немедленно. Из трубки его заверили, что через час, самое позднее – через два рассвет появится. Извинялись.

Но ни через час, ни через два Солнце не взошло. Оно не взошло и к обеду, и к вечеру, и на следующий день. Оно не взошло ни на вокзальной площади, ни в горисполкоме, ни в самом Крыжополе – областном центре. А так же не взошло в Киеве, Москве, Санкт-Петербурге, Нью-Йорке, Стамбуле, Марселе.

Оно не взошло ВООБЩЕ.

Учёный мир всполошился: газеты, радио, телевидение запестрели ужасными подробностями последствий, академики и кандидаты в них неустанно сканировали мощными телескопами ближний и дальний космос, но всё безрезультатно. Солнца не было.

Но жизнь, однако, ничуть не приостановилась: всё так же работали фабрики по производству колготок, всё так же функционировали игорные клубы и рестораны, всё так же люди ходили по "утрам" на работу. Только стало немного печальнее на свете – не слышались птицы, не так звонко сигналили трамваи. Не так.

…Вечером Анна Ивановна стряпала, как всегда, на коммунальной кухне, когда в неё как-то боком проник Ряба. Если б не тонкий запах, можно было уверенно сказать, что Ряба вот сегодня трезв почти.

– И-и-и, этт всё старуха треклятая, – промычал дворник.

Анна Ивановна насторожилась.

– Какая такая старуха?

– Ну та, что надысь каркала…

Анну Ивановну осенило – а и точно, старуха! Она вытерла о фартук руки и торопливо покинула кухню. Через мгновение она уж сидела у Бориса Прокопыча, горячо обсуждая зловредную кознь старой клюшки. Присутствующие на экстренном совещании Миша и Лупов чесали затылки, соглашались и возражали, но в целом всем было ясно, как день – старуха!

Кто-то вспомнил, что видели её на паперти у вокзальной церкви. Не мешкая, не дожидаясь утра – всё одно без толку – ринулись на площадь.

…Означенная старуха сидела прям на газоне у входа в церковь и её опрятная серая юбка веером расстелилась вокруг. Она держала в руках узелок и глупо улыбалась – наверное, своим мыслям каким-то старушечьим.

Первым к ней подскочил дворник.

– Ага, карга старыя, а ну – говори, из-за тебя всё тута?! – Ряба сделал злобное лицо – слов он знал мало.

– Отвянь, Ряба, – Анна Ивановна отодвинула сильной рукой тельце дворника в сторону, – Бабушка, может, вам надо чего? Может, помощь требуется? Мы вот тут думали, думали, и али подскажете – отчего так? Или сие – наказание нам свыше? Вы, я вижу, божий человек, так може, и молитву каку знаете?

Старушка молчала, поджав губы и Анне Ивановне показалось, что стало как будто светлее – тут, на траве. Где же она её видела раньше?

– Да, бабуля, если что – спонсируем, поможем – так сказать, материально, – крякнув, Лупов решительно расстегнул несессер из дорогой кожи.

Старушка посмотрела на Лупова, и его рука так и застыла в воздухе.

– Эх, люди, люди. На что вам я? Сами с собой говорите, а что слышите? Без вины виноватые, а пришли… К слабому…

Так и не добившись от старухи внятных речей, они побрели к дому. Анна Ивановна тут вспомнила это лицо – на стене, в прихожей, на рисунке её трёхлетней внучки Дашки – точь-в-точь! Простое, как солнце, акварельными красками. Борис Прокопыч перестал курить, разглядывая деревья вдоль шоссе – оказывается, как красив ночной воздух!

Даже Ряба протрезвел. Он шмыгал носом и впервые смотрел вокруг ясными глазами.

– Ну, сейчас всех прошу ко мне, хо-роший чаёк имеется, – солидно пробасил Лупов, беря Анну Ивановну под руку.

Стало немного теплее и мягче.

А в прогале меж домами, на горизонте, уже брезжил кусочек робкого рассвета…

Тут халасо!

Севернее Югры, в районе Перегребное – Чемаши Обь делится на несколько рукавов. И каждый из них именуется Обью, их пять или шесть, Обей этих. Дорога из Перегребного на запад большей частью заасфальтирована, но грузы по ней возят предпочтительно зимой. Весной Обь разливается, а осенью идут дожди.

Мы с Михой болтались в кабине уже четыре часа.

«Урал» пёр по снежной дороге уверенно, со скоростью километров сорок, не больше. Миха – за рулем, я должен был его сменить через час. В кузове груз, восемь ящиков бурового оборудования. На среднем сиденье ящик водки. В кузов его не бросишь – за окнами минус сорок.

По бокам дороги тайга…

Столетние ели высотой в пятнадцатиэтажный дом, запорошенные снегом, да бурелом в прогалинах. Через километров десять лес должен закончиться, если мы с Михой время рассчитали верно.

Миха – сорокалетний водила с лицом сильно пожилого Чака Норриса, за баранкой с пеленок. В кабине тепло, и моя фуфайка откинута на спинку сиденья.

Машина выползает на «перекресток» – налево уходит дорога в поселок Олений.

На перекрестке маячит фигура.

– Секи, Лёха, абориген, мать твою.

На обочине стоит человек, судя по одежде – хант. Он машет рукой.

– Тормозни, – я надеваю фуфайку.

Миха останавливает машину.

– Чего тебе, говори быстро, – я приоткрываю дверцу. В кабину врывается дедушка мороз.

– Мне в Озерки нада, – говорит хант. На нем малица из оленьих шкур и такие же штаны.

– Что, подвезем? – спрашиваю Миху. До Озерков сорок километров.

– А как мы его подвезём?

Миха прав – в кабину ханта не посадишь. Потом никакой одеколон не поможет. Запах от оленевода останется надолго.

– Лезь в кузов, – машу ему рукой.

Хант, счастливый, лезет по колесу в кузов, и мы продолжаем путь.

За лобовым стеклом – пружинный градусник, показывает сорок три. Печка фигачит на полные обороты, иначе лобовуху не прогреешь. Вмиг запотеет и замерзнет.

Постепенно кабина прогревается.

Мы выезжаем на трассу, и я пересаживаюсь за руль. Можно прибавить – дорога ровная, чищенная, две полосы. «Урал» весело урчит и набирает скорость.

Впереди – четыре выходных, приходящихся на старый новый год. Это радует, как дурака гармошка.

– Лёха, рассказать как я женился? – Миха достаёт пачку сигарет и протягивает мне.

Я слышал эту историю раз десять. Нет, ничего не могу сказать, но из Михи рассказчик как из бабушки матрос. Сам же рассказывает и сам смеётся над собой, над своей недотёпистостью.

Он рассказывает, мы курим, машина летит по трассе. Через пару часов мы добираемся до места. Я загоняю «Урал» во двор Михиного дома. Уже вечер, и под разгрузку почалим завтра утром, по графику.

Миха выгружает ящик водки, и тут я вспоминаю про пассажира.

– Миха, мы ханта забыли высадить у Озерков…

– Блин, чтоб я лопнул. А чё он сам не вылез? Постучал бы, мать её.

Я ударил кулаком в борт.

– Эй!

Над бортом возникла голова ханта.

– Сто, уже приехала?

***

…Решили завтра утром отправить его с попуткой обратно к Озеркам. Машина из УПТК должна быть часов в девять. И что с ним делать до завтра, я не знал. В дом его пускать опять же нельзя, по причине убойного запаха. Миха бросил ему овчинный тулуп в сенях:

– Тут переночуешь. Завтра в Озерки утром поедешь. Лады?

– Водки нальёшь?

– Пойдём в дом, налью.

В доме было уютно. Пока Миха в рейсе, соседка баба Клава протапливала печку углём. От ханта сразу пошел запах рыбы и оленьего жира. Я налил ему полный стакан, он выпил и ушел в сени, довольный.

Миха нарезал соленого палтуса, открыл банку с огурцами. Пока варилась картошка, мы выпили по первой. Тепло разливалось по телу блаженной волной.

– У тебя в сенях сколько градусов? – спросил я.

– Не знаю. Думаю, что больше чем на улице.

– На сколько больше?

– Ну, градусов на десять.

– А ночью сколько будет?

– Лёха, да почём мне знать? У меня градусника-то нету. Да не беспокойся, он уснет и на морозе. Им, хантам, пофиг мороз.

– Да? Ну тогда наливай.

– Сейчас, картоху потыкаю. Сварилась, наверное.

Писять у Михи было во дворе. Я накинул тулуп, надел валенки на босу ногу и вышел в сени.

Ханта там не было.

Выбежав во двор, в темноте я не сразу увидел его в оленьей малице. Хант лежал лицом в снегу, раскинув руки, пьяный в дым.

Я позвал Миху, и мы вдвоём втащили его обратно в сени. Тут хоть ветра не было.

Продолжив разговор под дымящуюся картоху и огурчики, мы выпили две бутылки. Если по две, то на четыре дня хватало пол-ящика. Только завтра сдать груз, и загнать машину на стоянку УПТК к механику. Может, и пятый день окажется без рейса, чем черт не шутит.

…Второй раз я пошел в толчок через час. И снова не обнаружил ханта в сенях.

Да что ж такое, ёшкин кот!

Он опять лежал в снегу лицом без признаков жизни.

– Что, опять? – Миха высунулся из дверей в одной рубахе.

Я за шиворот отлепил ханта от снега и потряс его:

– Ты зачем из сеней выходишь, а? Зачем?

Хант лучезарно улыбнулся.

– Жарко… Жарко! А тут халасо.

Старики и Море

Был конец августа, или начало сентября.

Лёгкий прохладный ветер с моря казался даром свыше, он обдувал кожу, охлаждая её после дневной жары . Солнце ещё не зашло, оно едва касалось конца моря где-то там, где-то далеко, далеко, и длинные тени лавочек, камней, людей ложились на ещё горячий песок пляжа и извивались, запутывая и без того неясные образы.

На пляже, на сваях, стояла «Левада» – кафе. И прямо с набережной к ней были устроены мостки, шаткие, деревянные, выкрашенные яркой краской. Такой же краской блестели перила по периметру дощатого под крышею помоста, заполненного скупо несколькими столиками. Посетителей было всего двое, несмотря на божественный бриз. Странное это обстоятельство заставляло официанта то и дело обращаться то к одному, то к другому – не нужно ли чего ещё.

За тем столом, который располагался ближе всех к морю, сидел старик. На нём была кремовая рубашка, оттеняющая смуглую кожу его рук, и летние брюки. Чашка чёрного кофе и пачка недорогих сигарет составляли его заказ. На пальце правой руки сверкало крупным бриллиантом золотое кольцо.

Старик пил маленькими глоточками свой кофе и смотрел в море.

– Ну, здравствуй, – неожиданно прозвучал женский голос. Он вздрогнул и обернулся.

На него смотрела пожилая женщина лет пятидесяти, одетая почти так же, как и он – за исключением разве что туфель на высоком каблуке. Она была ещё очень красива для этих пятидесяти – каштановые волосы, большие глаза, и фигура…. Она не улыбалась, но лучики в уголках глаз говорили – она счастлива. Старик, казалось, не смел дышать.

– Это ты… Это ты, ты пришла!

Он вскочил со стула, как мальчик, и они обнялись. Нежно, нежно.

Потом он усадил её на стул возле себя и взял её руки в свои.

***

– Сколько лет прошло?

– Двадцать. Я не могла…

– Знаю. Я тоже не мог.

– Я хотела приехать ещё в первый раз, когда ты похоронил жену…

– Не говори об этом. Это прошло. Я думал тогда…

– Ты писал стихи. Ты всегда их писал.

Она достала из сумочки несколько листков, пожелтевших, с размытыми строчками.

– Вот, эти я всегда носила с собой. Теперь они не нужны.

– Почему? – его голос был, как у обиженного ребёнка.

– Теперь ты со мной. Мы развелись с мужем десять лет назад.

Он смотрел в её глаза неотрывно, словно боялся что-то упустить.

– Спасибо тебе.

– За что?

– За то, что… Не знаю…

Солнце почти утонуло в море, и облака окрасились алым светом у самого горизонта. Они стояли у перил и смотрели, как падает солнце. Он обнимал сильной рукой её за плечи, а она склонила голову ему на грудь. Им было хорошо. Впервые, за двадцать лет виртуальной переписки. И никто им не мешал – только бриз сплетал его седые волосы вместе с её – каштановыми…

Старики и море. Предыстория – 20 лет назад

…Она назвала таксисту адрес – отель «Минерва».

Машина набрала скорость. Она смотрела на сменяющийся пёстрый калейдоскоп улиц с явным восточным колоритом. Аль-Дамир мало чем отличался от других средиземноморских прибрежных городов – лишённые европейской сдержанности лавки, кафе, да высоченные пальмы, лениво качающие на недосягаемой высоте огромными резными листьями в небе – таком синем, что это казалось рекламным клипом.

На перекрёстке такси затормозило, и какой-то араб, или турок, подбежал к машине и что-то сказал ей на местном диалекте. Она покачала головой – «No». Араб улыбнулся ослепительно, помахав ей рукой.

Зачем она едет?

Ведь она по большому счёту и не знает этого человека. Именно так сейчас она и подумала о нём – как о человеке, отвлечённом и чужом. Там, в Инете, всё просто, эта игра ни к чему не обязывает. Можно придумать, создать весь образ, о котором мечтала, и мечтать дальше в том же духе. Таким он и останется навсегда – нереальным, придуманным. И красивым.

Как же всё это банально, банально…

Она поймала себя на мысли, что боится. Да, у неё были его фото, но фантом имеет свойство разрушаться, это как со звёздами кино: в реальной жизни они чуть хуже выглядят, чуть старее, чуть меньше ростом, чуть злее. Или добрее. Чуть – но это уже очень много, это портит всё.

Боязнь внезапно сменилась сомнениями. Там, в письмах, они много раз «обыгрывали» эту встречу во всех подробностях, во всех этих восхитительно прекрасных подробностях. Ну почему должно быть разочарование? Мы сами строим свои отношения, сами… И она знала, что он думает точно так же. И, может, в этот самый момент его одолевают те же мысли, сомнения…

Она тут же отбросила это. Он же такой невероятно сильный! Он может построить любой мир, реальный, нереальный, мужской, женский… Так путь он построит наш мир, её и его. И пусть он будет прекрасным!

Она успокоилась.

Такси подкатило под большой великолепный навес – рамаду перед входом в отель, и швейцар распахнул дверцу авто. «Откуда у него деньги?» – подумала она, и, не дожидаясь действий швейцара, вошла в холл. Её накрыла волна кондиционированного воздуха, охлаждая кожу – на ней было откровенное платье из тончайшего белого шёлка. Метрдотель окинул её опытным взглядом, определяя, кто перед ним – посыльная, проститутка или туристка. И по возможности – содержимое кошелька – богата или нет. Но его сбила с толку её русская красота, его глаза забегали и безупречная система дала сбой. Всё прояснил слуга, который внёс её вещи, но более – её взгляд, охладивший метрдотеля как сибирский снег. Он изменился в лице и тут же повесил дежурную улыбку:

– Мадам желает номер?

Она подошла к стойке, стуча каблучками по мраморному полу с великолепным восточным узором, и сказала по-английски:

– В каком номере остановился мистер Меньшов?

Метрдотель посмотрел в книгу:

– Мадам – Олекса Гербер?

– Да.

– Нас предупреждал господин Меньшофф.

Он щёлкнул пальцами слуге, что-то сказал ему, и тот вызвал лифт.

…Невидимые моторы легко привели кабину лифта в движение. Слуга, мальчик лет восемнадцати, рассматривал её, полагая, что делает это достаточно незаметно. На неё всегда так смотрели мужчины, независимо от их статуса, размера кошелька, времени года и возраста.

Нет, нет, это настоящая авантюра! Нужно вернуться. Общаться с ним интересно, но реально – две большие разницы, как говорят одесситы. Да, и каким он всё-таки будет, интересно? Она никогда не изменяла мужу, но… Но… Нет, определённо дура!

Боже, что она делает? С одной стороны, она давно изменила мужу в мыслях, в снах… То, что уже сделано… Кажется, грех совершается в сознании, а близость физическая ничего не изменяет. Ложь, ложь…

Перестань об этом думать, дура! С другой стороны, ну и что? Можно просто посмотреть на него… и уйти. Можно даже поговорить, и уйти… Можно…

– Восемнадцатый этаж, мадам, – голос у слуги был визгливый, высокий, как у евнуха.

Дверь открылась, и она пошла за слугой. Её сердце колотилось, как сумасшедший пулемёт, отдавая в виски. Она сделала глубокий вдох, но это мало помогло, и она с силой сжала ремешок сумочки. Слуга подошёл к двери номера, громко постучал. Голоса отвечавшего она не услышала, в голове шумело.

Слуга оставил вещи в прихожей, и сделав жест рукой, удалился с чаевыми.

На негнущихся ногах она вошла в номер.

Комната была большая. С одной стороны стоял диван – углом, напротив – телевизор, несколько кресел, встроенный холодильник, в центре – низкий большой столик с толстой полированной столешницей. Одну стену занимало окно, скрытое коричневым жалюзи.

Мужчина стоял спиной к ней, опершись коленом о кресло, возился со стопором жалюзи и в полголоса матерился. По-русски же!

Это длилось секунду. Мужчина обернулся, и, увидев её, произнёс:

– Здравствуй!

Он сказал это слово так просто, что всё её напряжение мгновенно спало, и она расслабилась. Она тут же вспомнила, как он говорил: «Мужчина должен быть груб, волосат и вонюч. Пусть я буду для тебя приятным сюрпризом».

Он оказался обыкновенным – среднего роста, вовсе не мачо, не косая сажень в плечах. В светлых брюках – не жарко – серая майка в мелкую сеточку. Вот так, обыкновенный. Что она себе напридумала…

Они обнялись. От него исходил приятный незнакомый аромат – она не определила, какой, и что-то ещё, непонятное, чужое. И стена, которую она несознательно строила, вновь начала вырастать, призрачная, высокая. Она вырастала, отдаляя его снова…

– Я заказал ужин на двоих. Знаешь, был уверен, что ты прилетишь именно сегодня. Ты не позвонила?

– Хотела сделать тебе сюрприз. Тоже, – она не узнала своего голоса.

– Тебе это удалось почти.

Слуга принёс ужин – шампанское, бутылку «Ле Барона», какое-то острое мясное восточное блюдо, салаты, шоколад, фрукты.

И они говорили, говорили. Снова о том, о чём писали в письмах. Но это было уже совсем-совсем по-другому! Она слушала его голос, смотрела на него. Седые густые волосы, коротко подстриженные, обветренное лицо с лучиками-морщинками в уголках карих глаз, и руки…

Он умел говорить, его речь была местами груба, а порой искрилась юмором, но без признаков скабрёзности и хамства. Она была понятна, и «пахла» Россией. Настоящей.

Он смешил её, и стена таяла.

Но она ещё ничего не решила.

Он встал, и открыл жалюзи.

И закат просто обрушился в комнату!!! Алое солнце, наполовину севшее в Средиземное море, окрасило алым всё – берег, пальмы, пустынный пляж, каскады кривых улочек Дамира, спускавшихся от отеля в море. Тень от минарета Аль-Ахшаб разрезала город пополам.

И она не выдержала – их глаза встретились.

…Олекса, не смей.

Он писал как-то, что у него глаза побитой собаки. Он врал ей. Там, в них, был какой-то бесконечный тоннель, и тайные огни… Его глаза оказались такими огромными, что там могла бы уместиться вся Олекса, весь Аль-Дамир. Она падала в них, а он – в её глаза… Она вспомнила всё, и письма, и сны – даже те, которые никогда не помнила. И она ощутила всем телом то, что чувствовала всегда – душой, мечтой…

…Что ты делаешь, Олекса! Но было поздно – она была уже там, в его глазах. Вся, целиком…

– Почему здесь так пахнет розами… – спросила она, и не узнала своего голоса.

– Пойдём, я покажу тебе.

Он распахнул дверь в спальню.

Почти всё пространство занимала кровать, огромная, под кисейным балдахином. Она была сплошь покрыта розовыми лепестками! Густой запах вырвался в открытую дверь.

Последнее испытание он выдержал с честью:

– Ты будешь спать здесь, а я – на диване.

Она вскинула на него взгляд огромных глаз – между ними было расстояние в несколько сантиметров. Несколько сантиметров воздуха, напоенного благоуханьем роз.

И она подняла руки вверх.

– Сними с меня платье…

…Она лежала на столике, том самом, на котором они несколько минут назад ужинали. Бутылки, посуда были разбросаны на полу вперемешку с одеждой. Дверь на балкон раскрылась, и морской бриз смешивался с ароматом роз, идущим из спальни.

Окно было во всю стену, и ей казалось, что они делают это на виду у всего города.

А там, внизу, волны, одна за другой накатывали на раскалённый песок пляжа, не в силах остудить его никак. Нежные, ритмичные, и сильные.

Ей хотелось кричать, но он непрерывно целовал её, не останавливаясь, покрывая поцелуями все её умопомрачительные прелести. От его ласк соски на груди Олексы, возбуждённые, светились, образуя ореол, как и всё тело.

Солнце почти исчезло в море, озаряя последним светом облака, и верхушки пальм. Время и пространство смешались, слились воедино для неё, превратившись в мягко мерцающий шар Желания, возникший в её теле, внутри.

Николай. Она звала его просто Ник, укоротив имя до предела. Ему это нравилось. Но сейчас все слова были лишние, даже их имена. Они лежали на кровати, смеялись, как дети, осыпая друг друга лепестками. И он снова шутил, придумывая ей нежные прозвища. Олекса вдруг поцеловала его сама, в прядь седых волос на виске. Нет, он определённо был похож на того мачо с рекламного щита «Амбрэ». Она уже не хотела быть ни рассудительной, ни разумной. Она сейчас хотела только одного – чтобы следующий день не наступал как можно дольше.

…Он провожал её.

Они стояли у терминала, обнявшись. Она заглядывала ему в глаза.

– Ник, скажи – где ты взял столько денег? Я же знаю…

– Теперь уже всё равно.

И она поняла. Восточная тайна закончилась, и всё теперь возвращалось. Всё то, от чего она бежала сюда, солгав мужу. Горький ком подступал к горлу. Он сказал:

– Это не пройдёт бесследно, Олекса. Это останется с тобой, и со мной на всю жизнь. И всё будет уже не так.

Её плечи вздрогнули, и она улыбнулась ему в ответ.

Объявили посадку. Она прошла контроль, транспортёр, не оглядываясь.

Самолёт выруливал на полосу. Она смотрела на Ника, стоящего на балконе здания аэровокзала – он махал ей рукой. Теперь она разжала ладонь, которую всю дорогу держала сжатой в кулачок.

На ладони лежал маленький серебряный кулон в виде орла. Она стащила его утром, когда он ещё спал, зарывшись лицом в её рыжие волосы.

Причастие

– Иди за мной, – сказал Ешуа.

Густая листва олив делала ночь ещё темнее. Иуда, не проронив ни слова, последовал за учителем.

Те, кто был с ним, взволновались.

– Равви, разве ты ничего не скажешь? – воскликнул Пётр с горечью. Он хотел шагнуть вослед…

Но Ешуа оглянулся.

– Я не покидаю вас. Теперь я никогда вас не покину.

Он шел за учителем и видел, как развивался таллиф на его плечах. Ветки хлестали по рукам, касались лица. Словно недоброй рукой сердце его сжало предчувствие.

– Мне страшно, равви! – почти выкрикнул Иуда.

Ешуа чуть замедлил шаг, но ничего не сказав в ответ, продолжил путь.

Так они оказались в конце сада.

Там дорога петляла, врезаясь в каменистые холмы. По дороге, бряцая медью набедренников, в сторону ворот медленно двигалась римская кентурия. Чужие воины в белых одеждах, с белым орлом на красных щитах казались лишним элементом в этой картине ночной тёплой дымки.

– Садись, – Ешуа ладонью показал Иуде на поваленное дерево.

Запах весеннего цветения струился над землёй, смешиваясь с туманом. Его невозможно было не уловить.

– Мне тоже страшно, Иуда… И для меня чаша уготована.

– Почему?

– Ты пришёл из Кириафа, ведь так?

– Да, там моя родина.

Ешуа помолчал. Иуда же продолжил:

– Со мной что-то происходит, Ешуа. Меня посещают призраки умерших, духи. Я вижу странные вещие сны. В них друзья мои становятся врагами.

– Я знаю.

– Ты знаешь? Тогда скажи, что это?

– То, что я скажу тебе, не предназначено для других. Готов ли ты?

– Да, учитель.

– Посмотри вверх. Там, в небе, видишь?

В чёрном провале неба сияла большая звезда.

– Это тринадцатая звезда, которая восходит в этом месяце. Она сбивает тебя с пути. Но ты должен противиться её воле, потому что я недостоин даже произнести вслух имя того, кто отправил тебя в этот путь.

– Я не понимаю тебя.

– Знаешь ли своё предназначение?

– Да, знаю. Из Иудиного семени взрастят правителей, кои будут тиранами и кровопийцами. Но ты говоришь притчами, равви, и я жду от тебя развязки и прояснений. Я люблю тебя всей душой, ты знаешь это. И я много раз спрашивал тебя – почему так предназначено именно мне, но ты не отвечаешь.

– Не время было тогда. Сейчас время.

Подул невидимый ветер, и ветви деревьев зашевелились.

– Завтра пойдёшь в Синедрион и скажешь Каиафе, что знаешь, где нахожусь я. Он хорошо заплатит тебе. Меня схватят легионеры и предадут суду. Каиафа добьётся казни, и меня распнут.

– Но учитель, я не могу…предать? Я знаю это, но… ты погибнешь?

– Это моя чаша.

– Я не сделаю этого.

– Сделаешь. Я учил тебя тайнам, которыми никто и никогда не владел, даже остальные ученики. Ты превзойдёшь всех, даже тех, кто принял крещение. Тебя проклянут будущие поколения за то, что ты предал меня.

Но после ты возвысишься над всеми. За возвышение твоё тебя те же люди проклянут снова. Они будут от семени твоего.

Ибо сейчас ты принесёшь в жертву человека, в которого облачён я.

Это – твоя чаша.

И я не ведаю, которая из них горше. В славе лёгкая смерть, но кто пойдёт на смерть трудную? Кто захочет по доброй воле быть проклятым?

Иуда сидел, подавленный. Слёзы струились по его щекам.

– Не печалься. Истинно говорю – люблю тебя больше остальных. Чисты твои помыслы, и не в ответе ты за смешение семени своего. Посему не ожидает тебя царство небесное.

– Снова не понимаю тебя, равви.

Ешуа улыбнулся.

– Ожидает иное. То место отведено особо праведным. Над ним не властны ни солнце, ни луна, ни день, но праведные всегда пребудут там, в вечной обители со святыми ангелами. Вот, я объяснил тебе тайны царства и рассказал тебе о ложном пути звезд*.

Гемма

Хлопнула входная дверь.

– Жень, ты?

– Да, мам.

Сердце её сжалось в предчувствии вестей. Она не спала ночь и весь день старалась думать только о хорошем, убеждая себя, что мысли материальны, но… Интуиция, женская интуиция, и ещё память брали своё. В ней боролись эти две стороны сознания, но что же делать? Ждать, надеяться, и искать выход.

Выход, которого не было и быть не могло.

Женька вошла и бросила свою неподъёмную сумку на венский стул – один из двух на тесной коммунальной кухне. Эти стулья были собственностью Бориса Ароновича, их соседа, который скончался на прошлой неделе. Комната освободилась и теперь по закону принадлежала им. Но нужно ждать полгода, не появятся ли наследники. И тогда можно будет продать эту квартиру и купить однокомнатную, в индустриальном районе.

И тогда расплатиться с долгами, которых ещё нет…

– Мам, есть хочу, – Женя открыла крышку над закипающим супом.

Худющая, но фигура есть, и задница вроде…И слава Богу.

Господиии…

Мария Яковлевна села на стул, опустила набухшие венами руки на колени. Она посмотрела на дочь, и удары её сердца стали почти слышны, и глаза от подступающих слёз поплыли во влажный туманный мрак.

– Ну что, что они сказали? Как Поликарпов, да?

Женя молча достала из сумки лист заключения, аккуратно вставленный в мутный старенький файл.

– Вот. Сама читай.

Мария Яковлевна надела очки, висящие на шнурках, на шее…

– Не понимаю я. Какой-то синдром Марфана, кардиоваскулярная система…

– Здесь читай, – Женя ткнула ногтем в нижнюю часть страницы.

– А…Вот, да… «Недостаточность митрального клапана, аневризма восходящей аорты, вероятность диссексии в ближайшее время достигает 80%… Причина – наследственная патология ткани…Показания…Хирургическая операция…». Но Анатолий Ефимович сказал, что это маловероятно? Только зрение у тебя слабое. Ты же не жаловалась, правда? Ни на что не жаловалась, Жень…

Женя щёлкнула зажигалкой и прикурила сигарету.

– Ты бы не курила вот…

– Ой, ладно тебе. Мам, я ещё у врача была сегодня, это там же, в ДЦ, разговаривала, – она резко тряхнула чёлкой, но руки дрогнули, и неожиданно слёзы брызнули из глаз – она чуть не рухнула на руки матери.

Сигарета выпала и покатилась по доскам пола.

– Ма, он сказал, что…может быть год или два…если не оперировать…понимаешь? А операция, её только в Израиле делают, в Шиба. Пятьдесят тысяч, мама! Долларов! Ну что же это…

Мария Яковлевна молчала.

Она всё знала, давно знала это. Анатолий Ефимович, милый Анатолий Ефимович, он сказал ей о вероятности аневризмы ещё раньше, сказал уверенно. Его сорокалетний опыт позволял не прибегать к дорогой аппаратной диагностике, эти старые врачи всё знают без неё…

Она уже обегала банки, обзвонила знакомых, списалась с клиникой Шиба… Но нужна была точность диагноза, а не предположения, и оказалось очень плохо, что Женя решила всё узнать сама, до конца. Этого-то избежать Марии не удалось.

***

…Они сидели и говорили на кухне уже три часа.

– Деньги я найду, уже нашла. Через полгода продадим квартиру, и расплатимся. Подумаешь, Израиль! Поедешь, я сказала, там отличные специалисты. Я вот сама узнаю, какая у них статистика. Ишь ты. Завтра же узнаю, говорят что в Интернете можно всё узнать.

Женька смотрела на мать огромными мокрыми глазами, и Марии Яковлевне на миг показалось, что она смотрит вовсе не на неё.

…Мимо, сквозь стену, через два моря, в далёкий тёплый белый город Тель ха-Шомер. Туда, где дарят жизнь.

– Правда, мам?

– Конечно правда. Только не плачь, милая моя. Всё будет хорошо, вот увидишь.

«Продать квартиру за два миллиона…пятьдесят тысяч это полтора…за пятьсот тысяч сделать взнос…пока жить у тёти Клавы…такие деньги! Или купить в Хворостянке…? Там дешевле.»

***

«Распространённость этого заболевания составляет 1:3000. Примерно у 25% больных не имеется семейной истории проявления этого синдрома, а идет речь о новой мутации. Болезнь затрагивает, как правило, кардиосистему, органы зрения и опорно-двигательный аппарат.

Наиболее распространёнными нарушениями сердечнососудистой системы у больных с синдромом Марфана являются недостаточность митрального клапана и аневризма восходящей аорты, грозящий разрыв (диссекция) которой несёт явную опасность для жизни больного. Известно, что риск разрыва аорты у больных с синдромом Марфана при диаметре расширения до 6 см, в 4 раза выше, чем у пациентов с аневризмой, не страдающих синдромом Марфана».

***

…Он мог смотреть на неё всё время, хоть целый урок.

Андрей сидел за самой дальней партой, в углу, и никто не догадывался, что он смотрит только на неё. Он был самым высоким в классе, девчонки улыбались ему и всегда поправляли причёску при разговоре с ним.

У Жени были идеальные пропорции, это он отметил сразу. Мать, профессиональная художница, пичкала парня репродукциями, альбомами, вернисажами и ссылками с раннего детства и таки сумела привить ему вкус.

Он совсем не замечал других девушек.

– А ты правда увлекаешься гороскопами?

Это были первые слова, которые он услышал от неё в свой адрес.

– Да, правда. А что?

– Да так. Интересно.

И ушла.

Он искал повод, чтобы заговорить с Женей.

Девушки на переменке собирались в стайки и болтали.

– Я стою, такая вся, а он подъезжает…Я говорю, что не хочу никуда с ним ехать, блин, а он реально букет цветов, – обалдеть…

– Женя, можно тебя?

Она обернулась, и ему показалось – радостно..

– Я составил твой гороскоп.

– Да? А разве я тебя просила?! Что-то не помню.

– Нет, я несерьёзно…составил. Так, но ничего особенного.

– Хм…Ну если составил…там интересно?

– Чушь конечно. После восемнадцати у тебя никаких важных событий не ожидается.

– Ну и хорошо, что не ожидается. Это всё?

Она легко улыбалась.

– Я хотел сказать про твою Звезду.

– Какую звезду?

Он смутился.

– Ну, понимаешь, каждому человеку при рождении даётся Звезда. Она охраняет его. Потом, всю жизнь. Тогда говорят, что он родился под счастливой звездой.

Она взглянула на Андрея своими большими – как две такие звезды – глазами.

– И…какая же у меня?

Он выпалил:

– Гемма, альфа Северной Короны, звезда 2,2-й визуальной звёздной величины, светимость в 38 раз больше солнечной, расстояние от Солнца 20 парсек.

Она помолчала, разглядывая что-то на полу, под ногами. Потом взглянула на него, хитро и чуть таинственно.

– Гемма… Как ты красиво говоришь.

***

– Расскажи, как умер папа.

Мария Яковлевна сидела за столом и перебирала фотографии. Женька устроилась на диване с ноутбуком, поджав под себя длинные как у Барби ноги.

– Как умер, ты же знаешь.

– Нет, я не про то. Ты же была там с ним, в больнице? Что он говорил, о чём спрашивал? Что его больше всего мучило, или не мучило в жизни…Ну вот как говорят, что человек вспоминает всю свою жизнь, да? И он не спросил священника?

– Нет, не спросил. Говорил о нашей с ним прожитой жизни. Жень, да я же тебе рассказывала, помнишь?

– А вы с ним сколько дней до свадьбы были знакомы?

Мария Яковлевна усмехнулась.

– Дней…Два года.

– Так значит вы прожили вместе…получается…пятнадцать лет?

– Получается. Ты говорила с директором школы? Мне дадут деньги через месяц, а у тебя каникулы ещё не начались.

– Говорила. Он сказал, что я могу после операции экзамены сдать.

– Ужинать будешь?

– Нет, мам. Не хочется. Я устала вся, прям ноги отваливаются нафиг.

***

На майские заказали вечеринку.

Всем классом скинулись, сняли кафе на набережной и отрывались до темноты. Последняя вечеринка вместе, через месяц – экзамены, и все разлетятся в разные стороны. В пугающую неизвестность, во взрослость, в мир, что царит за стенами школы.

Как будет там? Когда новая жизнь станет такой же привычной?

Теплынь установилась как по заказу, точно первого числа. Плюс двадцать пять, вечером, на ветерке, что всегда дул с реки – это ли не начало лета.?

Маменькины дочки и сынки-отличники уехали домой часов в десять, остались самые-самые. Музыка гремела под тесным матерчатом шатром кафе. Кто-то танцевал, кто-то курил на улице, кто-то просто смотрел на чёрные непроглядные воды реки.

Андрей и Женька сидели на лавочке, невдалеке, между кварталом набережной и парком.

– Что молчишь?

– Да так…

– А всё-таки?

– Знаешь, в этот день, второго мая, умер мой папа.

Андрей хотел взять её за руку, но передумал – не нужно сейчас.

– Жаль. Наверно в тот день было не так тепло.

-Да. Мама рассказала одну вещь. Только обещай, что никому не скажешь, ладно?

– Хорошо, не скажу. А что?

– В тот день она была с ним. Он уже ничего не видел, только темнота. И потом – был свет, он увидел свет, очень яркий…Как солнце. И в самой середине была чёрная звезда. Ведь чёрных звёзд не бывает?

– Бывают.

– Да, я знаю, но эта была – не такая. Он рассказывал маме про неё, долго, а потом его не стало. Это последнее, что он видел в жизни.

Она замолчала, и Андрей взял её за руку. Она ответила ему легким движением пальцев, и он обнял её. Её сердце забилось, Женька несмело положила голову на его плечо.

Напротив сияли окна большого дома…

Внезапно яркие искры полетели из-под дуги проходящего трамвая. Она зажмурилась, а когда открыла глаза – увидела ЕЁ.

Чёрная Звезда играла щупальцами-лучами, они вращались вокруг короны, и было ощущение, что перед Женькой открылась огромная бездна. Взгляд не мог зацепиться, он проваливался в суть её, падал беспомощно и вязко…Страх окутал всё.

Она хотела крикнуть, но звук застыл в тёмном воздухе парка.

Острая боль пронзила грудь, как удар тока.

– Что с тобой? – он почувствовал её.

Женя сделала глубокий вдох, как учил её врач, Анатолий Ефимович, и видение постепенно исчезло.

Она с трудом встала, опираясь о его плечо.

– Тебе плохо? – спросил он тревожно.

– Нет…Сейчас лучше.

Она взяла его за руку и вдруг потащила за собой.

– А пойдём на крышу?

– Зачем?

– Ты покажешь там мне мою Гемму.

– Я могу и отсюда. Вон она…

– И не хочу я тут. Пойдём, а? Быстрее!

Он покорился и они побежали к ближайшему парадному.

Лифт вознёсся на последний этаж. Андрей помог ей подняться по стальной лестнице к люку и они оказались на плоской чёрной крыше многоэтажки.

***

По чистому, как хрусталь, майскому небу струились звёзды…Их были тысячи, одни мерцали, другие горели ровным непрерывным светом, третьи были едва различимы.

Женька раскинула руки, словно хотела взлететь.

– Божечко, как красиво!

Андрей достал сигарету, но она строго взглянула на него, и он не стал чиркать зажигалкой.

– Ну, показывай.

Он обнял её за талию и указал рукой почти в зенит.

– Видишь, вон ту, чуть голубоватую? Левее антенны…Вот.

– Да, вижу. Это она?

– Да…

В грудь снова словно ударило ножом. Женька прошла по крыше и оглянулась.

– Иди ко мне.

Он шагнул к ней, и девушка расстегнула белую, почти невесомую блузку.

– Что ты делаешь?

– Хочу тебя…Сейчас. Здесь.

Крыша была тёплой, почти горячей. Он бросил пиджак на неё, и звездное небо, дома и всё вокруг поплыло перед глазами…

Он двигался медленно, как в сладком танце, и она отвечала его движениям. Одежда их была разбросана вокруг, её нагое тело освещали только луна и звезды.

Она лежала, и голова её кружилась от счастья…

Прямо над ними, в зените, светила ровным светом Гемма, и Женька смотрела на неё, смотрела, смотрела… А ещё – в глаза Андрея, в его лицо и… губы, что целовали её…Руки…

***

Самого пика они достигли в один и тот же момент. Она хотела кричать, но сердце сделало огромный скачок, словно хотело взлететь, потом сжалось, и… Кровь хлынула из аорты.

Она прожила ещё семьдесят секунд.

…Вечерника закончилась, и ребята, что стояли у входа в кафе, увидели Андрея.

Он шёл от многоэтажки к ним и нёс мёртвую Женю на руках.

Мафусаил

Жил да был себе Мафусаил.

Вот, имя было у него такое – Мафусаил, так что ж с того? Мало ли какие имена дают родители своим чадам: Михаил, Юрий, или, к примеру, Алоизий Могарыч всем известный.

Мафусаил так Мафусаил, имя ничем не примечательное по большому счёту. И биография у него была самая что ни на есть заурядная: родился, учился, женился. Нет, сначала он, пожалуй, не женился – сначала он окончил институт, как и все, а уж потом женился.

Ну да, работал инженером на заводе, в Урюпинске кажется. Там и женился на Кате. Катя тоже была заурядная, простая, как все. А что, собственно, надо? Главное в жизни – чтоб как все, и остальное тоже как у всех. И в могилу чтоб как все – не под забором где-нить.

Что это я про могилу вам тут?

Ах, да.

После увольнения с завода у Мафусаила не заладилось как-то. То на одно место устроится, то на другое – ну не идёт карьера, и всё тут! Поначалу и рвение к работе неуёмное было, и умом не обделён, и похвалы и премии от начальства, а что-то внутри не горит, тлеет слегка… Годы шли, друзья со школы уже и в начальники, в учёные, и бизнес свой, и заграницы достигли, а Мафусаил всё как летун – ни кола, ни двора, да вошь на аркане. Одна хрущёба да сын с Катей. Помыкалась Катя с неудачником, плюнула да уехала в деревню к маме, да там и замуж вышла за фермера Василия розовощёкого. У Мафусаила-то внешность не ахти – так, мужичонка предел к тщедушному, а с годами и вовсе неприметным в трамвае: кепка, куртка.

Загадка, да и только. То ли лень природная русская гнездо свила, то ли и вправду недотёпа оголтелый. Это вот как не наградил Бог талантом: ну там к пению, или рисованию, рисуй не рисуй, А Пикассовым не станешь, хоть лопни глаза. Годам к сорока пяти Мафусаил все уже работы перепробовал – и начальственные должности бывали, и простые подневольные, и шофёром, и рабочим, и дворником, и даже в театре помощником режиссёра в душе ненароком от мечты. С последней работой получилось обидно, выгнали. Сторожем на стоянке уснул, да ночью колёса свинтили с подотчётного имущества.

Ну и…

Катя квартиру хотела разделить, да не стал он опускаться до суда, так ушёл. Приютился в общаге, поделив комнатёнку с синюшным ханыгой по имени Пингвин, хотя сам и не закладывал особо. Так, по случаю.

Уже работодатели не проявляли интереса к его силам, и поиски нового места грозили затянуться до самой пенсии, которая уж маячила неприятно на горизонте. Последнее, что было предложено – место сотрудника в салоне «В последний путь». В раннее лето он и посмеялся над таким предложением, а тут выхода не мерцало, как говорится. Он согласился, надеясь перебиться временно, авось подвернётся что-то. Все мы надеемся, когда уж под уклон пошло.

***

Первый рабочий день поверг его в глубокий ступор. Здесь надо сказать, что новые обязанности Мафусаила состояли в обмывании усопших, и опыта в таком деликатном деле даже за свою весьма разноплановую трудовую жизнь он не приобрёл. Под присмотром видавшей виды хозяйки дела Елены Прокловны Мафусаил таки справился, и вечером после окончания смены зашёл к Пингвину, сжимая в дрожащих руках 07 водки.

Они сидели в норе Пингвина, больше похожей на свалку, пили водку. Мафусаил, почти не закусывая, трезвый как дурак, рассказывал соседу про жизнь, про новую работу. Пингвин молчал, глядя в телевизор поверх Мафусаила стеклянными глазами.

На утро он зашёл в контору, базирующуюся в пристрое морга с твёрдым намерением потребовать иную должность, подавляя робость в желудке.

– Привыкнете, Мафусаил Иваныч, – уверенно сказала приёмщица Оля, поглаживая трёхцветную Муську. У Муськи были котята (в дальнем углу, за гробами не найти). Оля любовно поправила прибитый над компьютером крест, снятый с крышки и украшенный пластмассовыми цветами – красиво очень! – и добавила:

– Везде привыкают.

Она была права. Уже через две недели Мафусаил мастерски управлялся с клиентами, ловко сдёргивая за ноги на пол тело с кровати/дивана/кресла/стола, орудуя губкой и ножницами, а через полгода и вовсе стал асом. Через его руки проходили нескончаемой чередой мужчины, женщины, пожилые, старики и вовсе младенцы. Уборщицы, рабочие, банкиры и киллеры, шоумены и торговцы, военные и персональные пенсионеры. Большинство – старики, старухи. Тела, скрученные старостью, сухие, толстые, неимоверно уродливые, напоминавшие бесформенные сгустки плоти, изломанные грехом чревоугодия и невнимания к себе, источённые герпесом, язвами, родимыми пятнами и выросшими к старости огромными родинками там и тут. Не избалованные банькой от чутких родственников в последние дни тела источали смрад, а припоздавшие с вызовом и запах гниения. На лицах редко застывало умиротворение, больше – скорбная маска безразличия, что ли.

Больше всего Мафусаилу нравилось, когда умирали красивые молодые девушки, он с особой тщательностью мыл их. Такова природа, и мужик всегда и везде остаётся мужиком, даже в преклонном возрасте, как бы там ни говорили, чёрт.

Нередко ему предлагали деньги сверх жалованья. Предлагавшие – либо родственники, желавшие сделать «всё как надо», либо экстрасенсы. В среде последних высоко ценилась вода, остававшаяся после омовения, как сильнейшее средство в наведении порчи. Он мог бы неплохо зарабатывать на этом, но…

Дело в том, что Мафусаил был в некотором смысле блаженный. Все, вся страна вокруг него воровала, тащила, грабила, кидала, обманывала, лгала и изворачивалась, как могла – он стоял, улыбаясь своими голубыми глазами, и ни шиша не делал для своего блага. Он вовсе не был недотёпой, владея тремя языками и великолепно разбираясь в электронике, робототехнике… Ну не дурак ли? Катя была права – на кой такой в хозяйстве мужик? Ну, гвоздь забьёт, телик починит, а разве в этом счастье? Другие всё в дом, а этот?

Эх…

Мафусаил свыкся со смертью, как буфетчик со своей стойкой. Она стала для него чем-то вроде напарницы. Но, как известно, умирают все – в назначенный день и час, как предначертано свыше. Скептик патологоанатом вскроет тело, и определит, что смерть наступила вовсе не потому, что так предначертано «свыше», а потому что клиент злоупотреблял спиртным, курил, или любил жирную писчу. В результате наступил некроз поджелудочной, цирроз, случился тромб или инсульт. Или от старости просто.

Что и было ему предначертано свыше.

Как-то Мафусаил вернулся в свою комнатку, и, не включая свет, устало опустился на кровать. Просидев неподвижно так около часа, он вдруг встрепенулся и медленно вышел прочь, позабыв закрыть дверь. Он вышел на балкон, и словно зомби, уставился на яркие точки звёзд в чёрном августовском небе. Ему было далеко за пятьдесят уже, а вот так, без особой надобности он никогда на небо не смотрел, всё больше в землю как-то был нацелен его взгляд. О чём он думал, глядя в звёздное небо в этот час, было неведомо.

К утру он умер.

…Из деревни приехала Катя, одна, в чёрном платке, как полагается. Из друзей, не считая Пингвина, ещё были приёмщица Оля и Елена Прокловна, и Муська.

Обмывать его не стали.

По ту сторону добра

…Узор повторялся через каждые десять сантиметров. А может, пятнадцать? Нет, пожалуй, десять. Чуть выпуклый, в виде цветка ромашки, с тремя лепестками, стебельком… да, ещё были отдельные цветки, листья…. Если повернуть голову немного влево, то можно увидеть жёлтое пятно, и царапины – две, длинные. Но это больно.

Болит голова.

Одинаковый узор потолочных обоев. Белых. Но они должны быть белые? А это жёлтое пятно, идеально круглое, от чего оно?

Рук нет. Она знает, что они есть, но прошло уже много времени, и Цыпа не идёт. Её руки в запястьях привязаны к скобам кровати.

Тонкая полоска света, пробивающегося сквозь щель между ставнями, бежит от угла, по стене, и обрывается у порога двери. Железная дверь оббита изнутри толстым поролоном, но всё равно Ира слышит, как кричат в соседней комнате. И звуки ударов тоже слышны, но это – не всегда.

Кроме кровати, на которой она лежит, здесь есть стол, три стула и шкаф, из которого исходит смрад – он набит тряпьём и старыми книгами. На верхних полках лежат лекарства и всякая мелочь – шприцы, бинты, прокладки, вперемешку с ложками, рюмками и ещё чем-то.

На потолке узор повторяется через каждые десять сантиметров. Ира иногда замечает, что он почти красив.

…Она приехала на Казанский вокзал около полуночи, встречать Новосибирский поезд – на нём приезжала Лиза. В здании вокзала было душно, и она решила выйти на улицу, в ночную прохладу, до прихода поезда оставалась четверть часа…. Когда её втолкнули в открытую дверь грузовой «Газели», она ударилась головой о перекладину. Пол в машине был скользкий, грязный и холодный – ей дали это почувствовать. Кто-то очень сильный придавил её коленом сверху, и Ира могла только кричать в полсилы – что было бесполезно и небезопасно. Этот «кто-то» сразу же об этом и сказал.

…Она находилась в этой комнате уже пятнадцатый день, но счёт дням потерялся давно. В памяти сохранился отчётливо только первый день. Ещё в машине её избили, а потом привезли сюда, и здесь появился Леонид, как она потом узнала – хозяин дома. Ира пробовала сопротивляться, и чуть не лишилась почки – Леонид бил мастерски, и точно. Он сказал, что если она будет умницей – всё обойдётся. Нет – будет кошмар. Кошмар начался на второй день.

Иру привязали к кровати и трахали с коротким перерывом на обед – сначала сам Леонид, потом охранники, потом шофера, потом…. Если сопротивлялась – её били и снова привязывали к кровати ремнями. Наркоту не кололи, но заставляли пить таблетки, от которых раскалывалась голова, и становилось всё равно. И снова трахали. Иногда приходил Леонид, и это было страшнее таблеток. Удовлетворяя свою похоть, он говорил с Ирой, глядя прямо в глаза. Он был симпатичный, этот Леонид. Только взгляд у него был тяжелый, похожий на наркоз, и после его ухода Иру рвало в таз, который стоял в комнате рядом с ведром воды, у шкафа.

Часто под вечер приходил какой-то толстяк. Лысый, с застывшими выгоревшими глазами, он приносил бутылку водки с собой, закуску организовывал Цыпа. Ире развязывали саднящие руки, давали возможность принять душ, и она была рада – в этот день её не трогали. Толстяк выпивал молча, закусывал, уходил через час, или около того. Больше, чем на один раз его не хватало. Она почти любила его.

Мир сузился до размеров маленькой её комнаты, как звезда превращается, «схлопывается» в Чёрную Дыру в один миг. Больше не было ни города, в котором она родилась, ни людей, ни её самой. Прошлое оборвалось там, где не наступило будущее, и важным оставалось одно – дождаться ночи, которая совсем не была спасением. Ночь была всего лишь сменой декораций. Сменой одного кошмара на другой. Ира уже лишь догадывалась о том – краем больного сознания – что где-то, в другой Вселенной, должен быть её дом…. И что-то ещё. Или кто-то? Кем была она там?

Но сейчас она только ждала, когда придёт Цыпа. Он выдавал ей транквилизаторы поштучно, чтобы она не выпила всё сразу, всю пачку. От боли перед глазами всё время висело большое чёрное пятно, но боковым зрением Ира видела хорошо.

Послышался щелчок, и дверь в коридор открылась.

Это пришёл Цыпа. Весь прыщавый, с тонким, как ниточка, ртом, оттопыренными ушами и большим кадыком, он походил на мультяшного героя. Оружия Цыпа не носил, оно было ему без надобности. Ответ крылся в его узловатых, в ссадинах, пальцах, покрытых пучками волос на фалангах.

Он поставил на стол поднос с едой и повернулся к Ире.

– Сейчас, сейчас, цыпочка. Задержался я. Тока не брыкайся, а то папа будет недоволен!

Он развязал ей руки. На Ире была только грязная ночная сорочка, которая нашлась в шкафу ещё в первый день – одежду забрали сразу. Цыпе не разрешалось трогать девушек под страхом наказания, да и ему это было без надобности.

Она была спокойна. Периоды ярости становились всё короче, а безразличие и покорность – всё длиннее. Видимо, таблетки и более всего – старания Леонида возымели действие. В голове у неё монотонно, днём и ночью, звучал его голос – бессвязные фразы, цифры, похожие на заклинания. И его взгляд, сковывающий волю.

Он вколол ей укол в плечо – что-то гормональное, и она принялась есть, глядя прямо перед собой.

Ира превратилась в овощ. Тихий овощ на грядке Машины Больших Развлечений. Ей была уготована судьба дорогой проститутки в отличие от девушек за стеной – их банально сажали на иглу. Наверное, сыграла внешность – Ира была красива.

– Сегодня Марк Маркыч придёт, а у тебя душно здесь. Знаешь, кто он такой? О, большой человек. Хочешь его?

Цыпа рассмеялся трескучим звуком, распахивая ставни. Окно он открывать не стал, ограничился узкой форточкой во всю высоту проёма. Комнату наполнил свежий воздух, разбавляя зловоние. Ира жевала хлеб, и в голове у неё сами собой возникали обрывки разрозненных видений. Она не отдавала себе отчёт в них, просто смотрела, как кино. Но одно из них пробудило подобие чувства.

…Горячий песок под обрывистым берегом реки жёг ступни. Она лежит на одеяле, накрыв голову большой шляпой. Солнце печёт спину. Прямо перед ней дышит прохладой неестественно синяя река. Лизка с Андреем плещутся в реке, брызгая друг на друга водой и визжа. Андрей – хороший парень, и когда-нибудь они с Лизкой поженятся. Наверное, на третьем курсе.

Вдруг спину режет холодом. Ира вскакивает от неожиданного душа, и видит смеющегося Глеба – он поливает её из пластиковой бутылки.

– Ах, так? – кричит Ира, бросаясь на него. Их руки соприкасаются, и она валит его на песок, он поддаётся. Ей хочется лечь на его сильное, загорелое тело, и… Фантазия разыгрывается.

Глеб смотрит на неё по-особенному. Он всегда так на неё смотрит. Ещё в приёмной комиссии она заметила это.

Солнце в зените, он берёт её за руку и тащит к воде…

***

– Ну, цыпочка? – говорит Цыпа. Он всех так называет, от этого и его кликуха пошла. Ира покорно кладёт в рот таблетки.

– Через час в душ пойдёшь, – он выходит и запирает дверь.

Где-то очень глубоко, в подсознании, под пластами боли, ужаса, отвращения и страха, притаился маленький зверёк. С пуговками-глазками, живой, он ждёт. Его маленькое сердце часто бьётся, вопреки всему, вопреки смерти. Вопреки химическим реакциям таблеток и сверлящих насквозь глаз Леонида, вопреки железным машинкам-убийцам на ремнях охранников. Иногда он бывает робким, забитым и молчаливым. Иногда – покорным. Но он есть, есть всегда!

Зверёк ждёт своего часа.

Ира подошла к окну – ветерок трепал край ночной рубашки. Ставни были открыты, и можно было видеть, как внизу, у входа в особняк, прогуливается охранник. От входа до забора – метров пятнадцать. Но между стеклом и ставнями была ещё решётка из арматуры.

Ира проскользнула через фрамугу в пространство между окном и решёткой, и упершись спиной в раму, изо всех сил надавила на прутья решётки. Она сделала это из отчаянья, не надеясь на успех. Ей уже было всё равно, услышит ли охранник внизу, и будут ли её потом бить.

Костыль выскочил из гнезда, и решётка без скрипа и шума отошла в бок, открыв небольшой проём. Вполне достаточный для Ириной фигуры! Она вылезла и встала ногами на отбойник, прямо над головой охранника, её колени тряслись от непривычной нагрузки. Стараясь двигаться тихо, Ира прошла по карнизу до угла, и, держась за выступы кирпичей, завернула за угол, чуть не сорвавшись вниз. Это было чудом, но ей это удалось. Придерживаясь за водосток, она сползла вниз.

Здесь никого не было, всё пространство до высокого кирпичного забора заросло сиренью. Тропинка сквозь кусты упиралась в калитку. Ира легко пробежала по тропинке, калитка была открыта.

…Она шла пешком, словно во сне. Через лес, вдоль шоссе, не обращая внимания на гудки дальнобойщиков, как сомнамбула. Ветер трепал рубашку. До города её довёз какой-то молчаливый дед на тракторе с прицепом. Она шла по улицам, когда уже смеркалось. Прохожие оборачивались, некоторые осуждающе смотрели вслед. Два милиционера на патрульной «Тойоте», разговаривая, держали в руках бумажные стаканчики с кофе. Один заметил её и улыбнулся. Только какой-то пожилой дяденька тронул её за локоть:

– Дочка, что с тобой случилось?

Она поднялась на этаж, когда была уже ночь, и позвонила в дверь. Открыла мама.

– Боже!!!!

В её протянутые руки Ира упала без чувств…

…У психологов опускались руки. Ира лежала в палате и смотрела в одну точку на противоположной стене, не мигая. Прошло три недели её пребывания в клинике. Препараты выводились медленно, но успешно, как сказал зав. отделением. Он же сказал, что Ира рожать уже не сможет – наступили необратимые гормональные последствия. Каждый день приходила мама. Она уже не плакала, но Ира знала, что она плачет, дома, на работе, на улице. Чтобы не травмировать её, мама принимала успокоительное – за час до посещения. У неё были чёрные круги под глазами, и седина появилась на висках.

…Ира понемногу вставала, и ходила по коридору, замечая на себе похотливые взгляды мужчин – санитаров, врачей, больных. Всех. Впервые она заговорила на восьмой день – с медсестрой, попросила ручку и бумагу. Написать письмо Глебу так и не смогла – всё так и осталось лежать в верхнем ящике маленькой тумбочки. Она ещё не знала, что в этом письме уже нет нужды – Глеб узнал о случившемся в первый же день её освобождения. В Питере ему предложили интересную работу, и он собирался ехать через несколько дней – так сказала мама. Она что-то ещё говорила о его занятости, о важности работы…

…Когда её выписали, мама была на дежурстве. Ира не стала ей звонить, тревожить – вещей никаких не было, а до дома всего две остановки на метро. Она доехала, поднялась на этаж и отперла дверь квартиры ключом, взятым у мамы накануне выписки.

Дома было тепло и уютно.

Ира пошла в ванную комнату, на ходу скидывая одежду. Не глядя в большое зеркало, то, что висело напротив умывальника, она встала босыми ногами на холодную белую поверхность ванны и включила душ.

Маленький зверёк медленно оживал…

Пять минут падения

(Время свободного падения с высоты 10.000 метров составляет около 5 минут).

***

Аэробус "Москва – Абу-Даби" занимал высоту 10.000.

Марина сидела у окна и, не мигая, смотрела на ослепительно белое одеяло из барашков-облаков. Рядом с ней сидел шестилетний Лёшка. Он болтал ногами, обутыми в сандалии и листал детский журнал, который Марина купила ему в аэропорту.

Плакать не хотелось – не было слёз. Была только тупая боль и горечь, жгущая середину груди. Она уже почти не думала о суде. Андрей, её Андрей, бросал в лицо страшные чудовищные слова. Чужие слова из другой жизни, они били как ножом в открытое сердце. И весь прошедший день – как чужой гадкий сон.

Всю дорогу в аэропорт Лёшка молчал, отвернувшись от неё. Он вообще был молчун. И Марина подумала – большой уже, должен понимать…

Ровный тон звука двигателей изменился скачком. Он стал выше и как будто тише. Пассажиры забеспокоились, некоторые с опаской начали оглядывать салон. Пожилой мужчина, сидящий справа от Лёшки, громко воскликнул:

– Что?!

Дверь в служебный отсек открылась, вышла стюардесса. Улыбнувшись, она поднесла к губам микрофон, но сказать ничего не успела – резкий крен бросил её на перегородку. Девушка сильно ударилась головой о кронштейн, её щека окрасилась кровью. К высокому звуку турбины добавился скрежет и салон начал необычайно быстро заполняться синим удушливым дымом.

Пронзительно вскрикнула какая-то женщина. Трое или четверо мужчин вскочили с кресел, но теряя равновесие, не смогли сделать и шага. Самолёт провалился в яму, сжав людские сердца клещами животного страха, и крики, и тревога возникли внезапно, словно все ждали именно этого. Дым стремительно летел широкой струёй, исчезая в решётках вентиляции.

Лицо мужчины, сидящего рядом, стало белым, как полотно. Но его лбу и висках выступили крупные капли пота, он тяжело дышал. Девушку в соседнем ряду рвало прямо на кресло. Вой двигателей перешёл в невыносимый свист, проникающий в голову, в глаза, в позвоночник. Он выворачивал наизнанку.

Только Марина сидела неподвижно. Она отрешённо смотрела на людей, но страха у неё не было.

– Мама, мы падаем?

Она вышла из оцепенения.

Боже мой! Подсознание её вдруг прокричало о реальности происходящего.

– Всё будет хорошо, сына.

Она погладила Лёшку по голове, осознав, что кроме него у неё никого уже нет в мире.

И никогда не будет.

Боже мой…

Самолёт сильно трясло, стало жарко. В её памяти ожила вся её жизнь, прошедшая, и уместилась всего в несколько секунд. Не такая важная и значительная, как казалось раньше, но это не огорчило. Странно, но Марина сейчас не пыталась искать этому объяснения.

Она нащупала серебряный крест, висящий у неё на шее, и изо всех сил сжала его в ладони, не чувствуя боли. И её губы помимо воли зашептали молитву.

Лёшка смотрел на мать своими огромными глазами, а она упрямо шептала и шептала, держа кулачок перед собой, ожесточённо, не обращая внимания на кровь, выступившую меж побелевших пальцев.

Не важно…

Уже не важно…

Важно прочитать молитву до конца. Успеть прочитать, прежде чем…

И настала Тьма…

***

…Майор кинул рацию на сиденье, и, обойдя несколько стоящих машин МЧС, направился в сторону лесистой посадки. Его обогнал жёлто-красный реанимобиль. Навстречу ему уже бежал рослый спасатель в мятой спецодежде.

– Командир 2-й бригады МЧС Чекмарёв.

– Что у тебя здесь?

– Вот, нашли…

Двое спасателей несли носилки, и на них лежал Лёшка. Его, израненного, нашли в пятистах метрах от места падения.

Но он был жив.

Майор смотрел на мальчика, даже не пытаясь понять, почему череда случайных совпадений, причудливо выстроившихся в точке трагедии, оставила Лёшке жизнь. Только ему одному.

Он не привык верить случайностям.

По пути в Париж

То ли привиделось всё это с пьяных глаз, то ли подействовала так высота или непривычность обстановки – до сих пор не знаю.

Это случилось в августе прошлого года. Я летел первым классом, по маршруту Прага-Париж, успев провести в Праге только несколько часов – телефонный звонок нарушил все культурные планы.

«Каравелла», один из лучших самолётов внутренних европейских авиалиний компании «Эйр-Франс», шла на высоте 7 тысяч метров, мягко, бесшумно, вполне оправдывая ожидания комфортности, заявленные в рекламных проспектах. За окном, в закатных отблесках ещё были различимы рваные облака, освещаемые садящимся солнцем. В просветах между ними не виделось почти ничего, кроме ниток шоссе и одиночных огней.

В салоне ещё не гасили свет, но немногочисленные мои попутчики уже наполовину дремали, некоторые без интереса смотрели TV, и только я один таращился в тёмное холодное окно. Курить запрещалось, а выпитый коньяк того требовал, в общем – тоска смертная. По моим расчетам, мы уже находились где-то над западной границей Германии – хоть это радовало.

Моё внимание привлекла чёрная точка, левее и ниже нас, по всем признакам – крупная птица. Она быстро приближалась, и вскоре я понял, что здорово ошибся.

Это была вовсе не птица.

Помотав, как бык, головой, я глянул на бутылку «Барона» – она была на две трети пуста. Всего-то ничего! Тогда я снова решительно глянул в окно.

Параллельно лайнеру летела девушка.

Она восседала на метле, сжимая древко обнажёнными бёдрами – кроме развевающейся по ветру юбки, на ней ничего и не было. Да, ещё шёлковый белый шарф, легко повязанный вокруг изящной шеи.

Юная грудь высоко вздымалась, как при быстром беге, а короткие рыжие волосы и крепкие руки создавали ощущение силы.

Она была просто прекрасна.

Метла оставляла за собой неясный световой след, словно свитый из неких плоских полос, он был едва различим.

Прошло около минуты, когда она заметила меня. Ничуть не смутившись, улыбнулась, и сделала оборот вокруг древка. Я не мог оторваться от этого зрелища – да она просто смеялась надо мной!

Пассажирка на переднем сиденье, пожилая дама, тоже смотрела на эту феерию, почти касаясь длинным носом стекла – оно запотело от её дыхания. Невнятно бормоча что-то по-немецки, дама подняла руку ко лбу, видимо желая произвести крестное знамение.

Девушка нахмурилась, и сердито качнув головой, стала удаляться – вперёд и влево, и очень быстро превратилась в едва видимую точку.

И исчезла совсем.

…В Орли самолёт приземлился около полуночи. Я знал, что кабинет психолога должен быть где-то у выхода, рядом с полицией. Немного постояв у его двери в раздумье, я плюнул и отправился прямиком в бар. Честно говоря, я и сам не верю во всё это, и не понимаю, как такое могло отложиться в памяти чётко, до мельчайших подробностей.

Старая немка была уже здесь, в баре.

 Философский камень

Вниз, вниз по винтовой лестнице, вьющейся по закопченным от пламени факелов стенам башни, ниже её цоколя на четырнадцать метров – так Вельмон каждый день попадал в лабораторию Его Величества. Иное время он проводил здесь неделю, а то и две.

Безраздельные владения Великого Маркуса, учителя и наставника Вельмона.

Обширная комната со сводчатой аркой, делящей всё пополам, имела хитроумную систему вентиляции, но несмотря на это, смрад и едкий дым были здесь всегда. Всё в ней было заставлено ретортами, перегонными кубами и склянками с ингредиентами, а вдоль одной из стен тянулись полки с трудами по астрологии, алхимии, горному делу и медицине.

В дальнем конце пылала раскалённая печь.

На длинном грубом столе громоздилась сложная конструкция из колб, медных змеевиков и стеклянных банок. Над ней колдовал старик в мантии и чёрном колпаке, из-под которого выбивались длинные седые волосы, доходящие ему почти до пояса.

Это и был Маркус.

Вельмон вошёл, и, положив принесённую с собой книгу на полку, приблизился к алхимику.

– Учитель, простите меня. Можно спросить Вас?

– Что, что? – встрепенулся старик.

– Учитель, Вы обучаете меня искусству алхимии вот уже тридцать лет. Но до сих пор вы словом не обмолвились о Великом Делании.

Маркус оторвался от своего дела, на секунду задумавшись.

– Ах да, Вельмон. Ты прав, да. Срок велик, и время моё на исходе. Я уже стар.

Он подошёл к астросфере, и сосредоточенно высчитав что-то, повернулся к Вельмону. В свете пламени очага он выглядел совсем древним. Глубокие морщины пролегли по его лбу и щекам.

– Да, пора. Планеты заняли надлежащие позиции. Дай-ка мне своё кольцо, мой мальчик.

Вельмон снял с пальца серебряный перстень с изображением Луны и подал его алхимику. Маркус бросил его в стеклянную банку. Затем он снял с шеи золотую цепь с кулоном в виде Солнца и без колебаний присоединил её к перстню.

– Подай-ка мне вот это, – Маркус крючковатым пальцем указал на сосуд со странной мутной жидкостью. От неё исходило слабое зеленоватое свечение.

– Что это, учитель? – спросил Вельмон, подавая ему сосуд.

– Это Азот Мудрецов. Я получил его из Магнезии посредством электричества.

Маркус, не мешкая, вылил содержимое в банку с кольцом и кулоном. Тотчас раздалось шипение, и всё покрылось густой пеной.

– Как только реакция закончится, помести всё в Атанор. Нагревание продлится сорок дней, нам будет нужна только Красная Трансмутация. Сначала нагревай масляной лампой с четырьмя нитями, затем – с четырнадцатью. И, наконец, с двадцатью четырьмя. Наблюдай неотлучно, а я буду навещать тебя.

Это будет только твоё Делание.

…Вельмон поместил рыхлую массу в Атанор и запаял горловину в горне наглухо. Масса заполнила его уже до трети.

И Великое Делание началось…

По мере нагревания масса в реторте менялась. Сначала она приняла неопределённые цветовые оттенки. Это было Царство Меркурия. Потом она позеленела, и, наконец, почернела – Царство Сатурна. Масса умирала, чтобы возродиться. Чернота, продержавшись долгое время, перешла в коричневые тона с синеватыми отливами. Отделялись пары, они ниспадали в форме дождя. Это было Царство Юпитера. Оно перешло в Царство Дианы – масса приобрела ослепительно белый блеск!

Вельмон продолжал нагревание уже с четырнадцатинитевой лампой. Масса переходила из жидкого в твёрдое состояние, и обратно. Она зеленела, делалась тёмно-красной. Всё это – Царство Венеры. В следующем – Царстве Марса – масса приняла оранжевый оттенок, потом – подобно павлиньему хвосту, разом во все цвета радуги!

Наконец, в Атаноре над массой появились пунцовые пары. Они начали сгущаться, и Вельмон погасил масляную лампу.

Наступило Царство Аполлона, Делание завершилось.

***

С разрешения Маркуса на сороковой день Вельмон разбил Атанор. Он аккуратно извлёк содержимое, и, поместив его в лабораторную чашку, стал рассматривать.

Перед ним был кристаллический, очень тяжёлый порошок ярко-красного цвета с запахом морской соли.

– Да. Далее идёт лишь фаза умножения. При смешивании с золотом Камень умножает его в сто раз. Надо только добавить ртути.

Маркус взял чашку с порошком.

– Теперь ты знаешь всё, мой мальчик, и я спокойно могу умереть.

С этими словами алхимик выплеснул содержимое чашки в пылающую печь. Вельмон вскочил с места, побелев.

– Что вы сделали, учитель?!

Он в неописуемом волнении опустился на стул.

– Учитель, я же не знаю. Я всё равно не знаю весь процесс до конца. И Азот мудрецов – что это? Как его получить? Эх…

Маркус улыбнулся. Он подошёл к ученику и тронул его за плечо.

– Завтра наступает девятнадцатый Лунный день. Ровно тридцать лет назад ты пришёл ко мне с горячим желанием найти Знание. Не печалься, ведь на самом деле ты знаешь всё, все недостающие звенья делания. Тебе нужно только вспомнить их. И у тебя есть ещё одна ночь. Целая ночь.

…Всю эту ночь Вельмон не спал. Он думал, рассматривая пустую чашку с остатками этих великолепных красных кристаллов, и лишь к утру его лицо прояснилось. Не дожидаясь прихода старого учителя, он собрал свои вещи и покинул лабораторию.

Как оказалось, навсегда.

(Описание процесса подлинное (авт.).

Бессмертный полк

Поместье Хедервар, 100 км. южнее Будапешта, 10 февраля 1945 г.

Лейтенант Дроздов живо спрыгнул с Виллиса, завидев, как солдат в каске и плащ-палатке поднимается по ступенькам.

– Эй, пехота, у меня предписание зарезервировать это здание за нашим авиаполком. Куда ты прешь поперед батьки?

Но солдат и ухом не повёл.

Лейтенант схватил его за рукав в тот момент, когда тот уже дергал за ручку большой дубовой двери. Пехотинец обернулся – и под гвардейскими усами сверкнула широченная улыбка.

– Что ты шумишь, лейтенант? У меня тоже приказ, и тоже про этот домик. Я – гвардии страшина Николайчук. Слыхал небось?

– Лейтенант Дроздов. Обращайтесь по уставу, старшина.

– Есть, товарищ лейтенант. Так вы слыхали обо мне?

– Читал в газете. «Подвиг старшины Николайчука». Но всё же вам придётся уступить, у меня приказ.

Старшина поправил ППШ, висящий на ремне под плащом.

– Товарищ лейтенант, да хиба ж я против? Давайте вместе осмотрим здание, согласно приказа, а там уже пусть наше и ваше начальство решает.

– Согласен, это разумно. Тогда начните с правого крыла, а я с левого.

Здание – поместье шестнадцатого века графа Хедервара, состояло из ста двадцати комнат и залов. При желании тут можно было разместить все командование третьего украинского фронта. Южное крыло было подпорчено попаданием снаряда в окно третьего этажа, и ещё несколько минометных воронок чернело на обширном дворе.

Дроздов прошел через холл с колоннами и лестницей и повернул налево по коридору. Пол был устлан бумагами, документами, битым стеклом и обрывками то ли материи, то ли одежды.

Все двери были открыты настежь.

Почти вся дорогая мебель была на месте, лишь несколько стульев разбросано. В одной из комнат на резном ореховом столе стоял пулемет «Дрейзе» с заправленной лентой. На полу – ковер из стрелянных гильз.

Дроздов дошел до последней двери.

Эта комната была значительно больше других. Посреди стояла огромная кровать с колоннами и балдахином. Справа – трехстворчатое зеркало, у левой стены – ширма и шкаф красного дерева. Окно с тяжелыми золочеными портьерами дополняло вид.

У окна стояла молодая худощавая женщина в меховом полушубке и длинном черном платье. Появление лейтенанта не произвело на неё никакого впечатления.

Однако Дроздов с интересом разглядывал незнакомку. Она была очень красива, на вид около тридцати лет. На пальцах рук – кольца с драгоценными камнями. Волосы волнистые, черные. Взгляд был надменен, в нём сквозила ненависть и презрение.

Лейтенант был в некотором смущении. Он сделал шаг вперед, и в этот момент в руке незнакомки блеснул ствол дамского пистолета.

Она выстрелила.

Дроздов расстегнул кобуру ТТ, но стряхнуть оцепенение сразу не удалось. Женщина выстрелила ещё два раза, и лейтенант почувствовал сильный удар в грудь.

Раздался грохот автоматной очереди и женщина рухнула на пол.

Дроздов обернулся – в дверях стоял старшина. Он повел дымящимся дулом ППШ в сторону окна.

– Мадьярская графиня, мать её. Не успела сбежать с фрицами. Лейтенант, ты в порядке?

Дроздов осматривал лётную куртку из чертовой кожи.

– Всё нормально. Пульки маленькие, застряли в коже…

Америка должна покаяться

– Тебя как зовут?

– Джефф.

Парень, щурясь от яркого солнца, пытался рассмотреть говорящую, но видел только силуэт на фоне ярко-голубого неба. Даже тёмные очки не помогали.

Он сел на край шезлонга.

Перед ним стояла девушка, хорошо сложенная, с восточными чертами миловидного лица.

– А меня Наоми. Здесь свободно? – она указала на рядом стоящий шезлонг.

– Да, конечно. Садись.

Они разговорились.

Наоми была японкой и необыкновенной болтушкой. Английский её не был безупречен, но это нисколько не мешало парню из штата Вашингтон понимать «поток сознания», без конца льющийся из аккуратного ротика.

Джефф вовсе не был примерным сыном, но всё же получил поощрение за поступление в колледж – родители взяли его с собой на острова. Поначалу он думал, что они будут стеснять его свободу, но этого не случилось. Целыми днями он был предоставлен сам себе и уже успел познакомиться с парой местных девчонок, и с одной уже переспал.

У него был портативный магнитофон. Наоми с интересом разглядывала его.

– А можно включить?

– Конечно.

«…can’t buy me love», – понеслось из динамика.

– Здорово, мне нравится. Кто это?

– Это ребята из Ливерпуля. Совсем новые записи.

– Не слышала. Пойдём на море?

– Пойдём.

***

У неё была белая кожа, ослепительно белая. И весила она, наверное, как пушинка – такая худенькая, что казалось, солнце просвечивало сквозь её предплечья.

Они бегали по полосе прибоя – Джефф догонял её, или она его. С ней было совсем не так, как с девушками в Штатах, или с местными. Он и хотел её, и…робел.

Через каждые три часа она уходила в отель, в номер, который они снимали с мамой.

– Мне нужно пить лекарство.

– Какое? – всегда спрашивал Джефф.

– Неважно какое. Я хибакуся.

– Ха-ха-ха! Как смешно!

– Не смейся, пожалуйста, не смейся!

Она сердилась и убегала. Но потом возвращалась, снова весёлая, и они гуляли. Ходили в кафе, на пляж, смотрели на хиппи, неизвестно откуда взявшихся здесь за тысячи километров от материка. Наоми интересовало всё.

– А что они делают?

– Кто?

– Ну, эти хиппи?

– Они ничего не делают. Живут. Они проповедуют свободную любовь.

– Просто жить тоже хорошо. Что значит свободная любовь?

Джефф объяснял. Она слушала, не дыша, хватала его за руку, и от её прикосновения у Джеффа бегали мурашки.

…Однажды они пошли на пляж ночью. Джефф сказал родителям, что у них вечеринка. Вечеринка действительно состоялась, но Наоми упрямо утянула его на берег океана. Пляж был пустынный, и она отдалась ему прямо на песке.

– Мне нравится свободная любовь, – сказала она.

Японские девушки в этом смысле гораздо смелее парней.

***

Её болезнь обострилась, и они с мамой уехали так быстро, что Джефф даже не успел попрощаться. И только не увидев Наоми на следующее утро, он понял, что влюбился по настоящему. В груди защемило так, что хотелось выть и драться.

…Они переписывались.

Каждый уикэнд Джефф читал её длинные предлинные письма, и отвечал. И его уже не интересовали сверстницы, соседки, сокурсницы… Почему-то не интересовали, да. Он ждал конца недели и волновался не на шутку, если её письма не было к вечеру субботы.

Однажды письма перестали приходить. Не постепенно, а сразу, как оборвалось. Джефф ждал, терпеливо ждал. Через три недели он напился и получил нагоняй от отца.

Он сам ей писал, не переставая. Спрашивал, что случилось, не заболела ли она.

Но ответа не было.

Через три месяца всё же пришло долгожданное письмо, но не от Наоми, а от её матери.

В нём было всего шесть слов:

«Наоми больше нет. Будьте вы прокляты».

***

6 августа 1945 года в 8 часов 15 минут, когда эффект от взрыва ожидался максимальный, на Хиросиму и Нагасаки были сброшены две бомбы, по 20 килотонн каждая. Сразу погибло порядка 300 тысяч мирных жителей. В последующие годы от лучевой болезни умерло ещё столько же. Кроме этого, возникли изменения на генном уровне у тех людей, кто родился позже.

Бесплатное лечение для "хибакуся" (то есть для пострадавших от атомных взрывов) японские власти ввели лишь в 1957 году. Каждому из пострадавших выдали книжку с указанием, на каком расстоянии от эпицентра он находился в момент взрыва. Именно этой цифрой, а не годом рождения привыкли измерять свой век коренные хиросимцы. Впрочем, уже через 50 лет никого из "хибакуся" не осталось в живых.

«В 1945 году 85% американцев одобрили этот шаг, который считался необходимым для прекращения второй мировой войны и предотвращения дорогостоящего вторжения в Японию.

Спустя 45 лет после трагедии, Томас Фереби, летчик самолета Б-29 «Энола Гей», лично нажимавший кнопку сброса первой атомной бомбы, заявил в интервью, что не жалеет о содеянном и не собирается извиняться, так как "он ведь не знал, к чему приведет взрыв, просто у него было задание…».