Kitabı oxu: «Терновник страха. Жуткие истории»
В краю кровососов
Чтобы скрываться и партизанить, нет мест лучше брянских лесов. В наших краях до сих пор остались природные островки, куда десятилетиями не ступает нога человека. А где нет людей, там порой селятся другие.
Стоял жаркий, душный июль 1976 года. Служил я тогда следователем органов внутренних дел. Сижу в райотделе, потею, бумажки из стопки в стопку перекладываю, как вдруг вызывает меня по телефону начальник. Захожу к нему, он за своим столом. Немолодой, грузный, залысины от пота блестят, очки на кончик носа приспущены по-деловому.
— Садись, Владимир Сергеевич, — кивает на стул напротив. Когда он вот так приглашает садиться — сразу смекаешь: дельце предстоит серьёзное.
Я уселся, он закурил, предложил папиросу и мне. Я поблагодарил, но курить не стал.
— Помнишь посёлок Пальцо?
— Помню-помню, — ответил я. — Наши банду кассовиков там накрыли.
— Верно, — кивнул тот, щурясь от дыма. — В составе Пальцо есть обособленные селения при участках торфоразработок вдоль Белобережской узкоколейной дороги. Одно из таких — посёлок Тридцатый участок, он же Пальцо-тридцать. Людей мало: торф весь выработали — кто в колхозе покамест работает, те и живут, остальные в другие края подались. Место глухое, медвежий угол. Неподалёку деревня Зайцев Двор, тоже в лесах затерялась, но покрупнее, чем Пальцо-30. Двое детей пропали — один в Зайцевом Дворе, другой на Тридцатом. Между селениями километров семь, за каждым свой участковый смотрит. Нужна посильная помощь и координация. Вот тут подробности. — Он подтолкнул ко мне по столу тощую папочку. — Собирайся, выезжай в Белые Берега. Ещё успеешь на последний поезд до Пальцо. Твоя остановка — платформа «Двенадцатый километр». Оттуда с версту по лесу на север до Тридцатого участка. Пальцовский участковый договорился, чтоб тебя лесничий на ночлег пристроил. Ты калач тёртый, как действовать — знаешь. Дерзай.
На такие случаи у меня на работе в шкафчике всегда лежал джентльменский набор: походная одежда, рюкзак, смена белья, всё для водных процедур, перочинный нож, прочая бытовая мелочёвка.
Ввечеру добрался до Белых Берегов, там до вокзала узкоколейки. Вокзал — одно название: платформа да пара будок деревянных, одна из них — билетная касса. На платформу стягивались измученные жарой граждане. Поезд прибыл из Пальцо битком, зато обратно народу не так много — мест на деревянных сиденьях хватило всем.
Состав тронулся и сразу углубился в лес. Вагон наполнился посвежевшим предвечерним ветерком с ароматами хвои и трав, а заодно жирными оводами да слепнями, что свободно влетали и вылетали на ходу.
Я единственный сошёл на «Двенадцатом километре» — захолустном полустанке посреди болотистого смешанного леса. От комарья и прочей кусачей твари рябило в глазах. Дорога в посёлок грязная, разбитая, ухаб на ухабе. В ямки накиданы палки да ветки — хоть как-то подлатать. Местами колеи мягкие от болотной влаги. Сплошная низина на километры и километры — боязно представить, как тут по весне половодье бушует.
Я пересёк по настилу русло ручейка, миновал поселковое кладбище с кривыми-косыми надгробиями, вышел на улицу: с десяток приземистых домишек, между ними покосы да огороды. Посреди улицы бревенчатое здание с крыльцом. Окна-двери заколочены, в крыше прорехи. Был, видать, дом культуры с библиотекой, да стал ненужным. Рядом краснокирпичный постамент без памятника. Кое-где выглядывают из травы остатки фундаментов: те жители, что перебрались в другие места, свои дома разобрали да увезли.
Навстречу мне худая пожилая женщина в цветастом платье и платке — с любопытством глядит на чужака. И так голову повернёт, и эдак — словно бы вещь диковинную разглядывает. Улыбается доброжелательно. Я поздоровался, сообщил, кто я, откуда, зачем. Спросил, где живёт лесничий. Женщина улыбнулась: лесничий тот — муж её.
Звали её Матрёной Гавриловной. Повела меня к ним в дом. Вскоре явился и хозяин, Иван Иваныч, — высокий, статный, седой, с выбритым лицом. Заведовал лесом, приглядывал ещё за дорогами, полустанком, кладбищем, братскими могилами.
— Мать, — обратился он к жене, когда мы перезнакомились и всё что нужно каждый о себе сообщили, — ты гостю-то порассказала ужо, как дела-то обстоят?
— А, да не, покамест не успела, — ответила та.
— Наш-то малец возвернулся, — сказал Иван Иваныч.
— Вернулся домой? — удивился я.
— Ну. Двое суток не было, а сегодня нарисовался. Днём с огнём сыскать не могли, а тут на́ тебе — сам явился. Из лесу вышел как ни в чём не бывало. Раненько с утра — солнце еле-еле проклюнулось. Я в эти часы уж на ногах — вот первым его и увидал. Поспрошал, чего как, а он, бледный как смерть, и говорит: я, мол, дедуля, по ягоды пошёл да заблудился. Я его к матери и отвёл за ручку. Она от счастья сама не своя. Заглянул чуть попозжа справиться, всё ль хорошо, не съездить ли поездом в Пальцо за фе́ршелом, а она говорит: не, дела — порядок, мальчонка уморился, спит. Я к ним больше и не заходил, а они из дому не показывались. Девка вторым беременная, понял? А муж ейнай погиб пару месяцев тому на поле — сеялку испытывали, да что-то там стряслось нехорошее — его и убило насмерть.
— А девочка из Зайцева Двора вернулась? — спросил я.
— Того не знаю, — развёл руками старик.
— Вы участковому сообщили, что нашёлся малец?
— Аккурат перед вашим приездом встретил Степана, он с покоса на телеге сено вёз — я ему записку и вручил. По моему разумению, он должен бы уж добраться до Пальцо, передать участковому. Ежели не заглянул по дороге выпить с кем…
— Давайте-ка ужинать, пока щи горячие, — говорит хозяйка.
Хлебая щи, я прокручивал в голове услышанное. Итак, один из пропавших детей вернулся жив-здоров. Выходит, два подряд исчезновения в одной местности — не система, а простое, хоть и маловероятное, совпадение… скорее всего.
Едва я прикончил порцию, тут же попросил Иван Иваныча отвести меня к дому, где вернувшийся малец жил с матерью. Матрёна Гавриловна порывалась было угостить меня добавкой, но я вежливо отказался — объяснил, что на службе, рассиживаться некогда.
Лесничий привёл меня к нужной хате. Дверь открыла упитанная молодка на шестом с виду месяце беременности — звать Василисой. Я назвался, представился.
— Спит Петька, — сказала она, стоя на крыльце. Впускать меня в дом не торопилась. — Цельный день уж. Как явился — поесть ничего не поел, только молочка пару глоточков. Говорит: мама, мол, уморился, спать хочу. Я спрашиваю: Петенька, у тебя, может, болит что? К фершелу, может, поедем? А он: нет, мамочка, я просто дюже уморился, постели́ мне. И глазки трёт кулачками. Ну, я его и уложила. Пока засыпал, спросила, чего в лесу повидал. Говорит, мол, ничего — плутал-плутал, а потом выплутал-таки к дому. Вот и вся история.
— Можно на него взглянуть? — попросил я тоном, который не допускал отказа. Мне казалось странным, что ребёнок спит весь день. У него уже должен был разыграться волчий аппетит — растущий ведь организм.
Мать меня, конечно, пустила, но с подозрительной неохотцей — будто что-то скрывала.
Мальчишка действительно крепко спал, посапывал во сне. Больным не выглядел. Окошко закрывала сложенная в несколько раз холстина, прибитая к раме мелкими гвоздями. Василиса щёлкнула выключателем — под потолком зажглась лампочка.
— Для чего окно задрапировали? — поинтересовался я вполголоса.
— Да Петька попросил, — ответила хозяйка. — Говорит: мамочка, мне свет в глазки бьёт, занавесь. Я занавесила, а занавески-то от солнца считай что и не спасают. Он давай хныкать: мол, жарко, глазки режет, косточки ломит. Ну, я и пригвоздила холстину. Тогда поуспокоился, уснул.
Хотя беседовали мы у детской кроватки, мальчик никак не реагировал.
— Очень странно, — сказал я. — На вашем месте я бы всё-таки показал его врачу. Мало ли — змея укусила или ягоды какие не те съел, грибы.
Мы распрощались с хозяйкой и покинули дом.
— До Зайцева Двора семь километров? — уточнил я у Иваныча.
— Без малого.
— Прогуляюсь, пожалуй, пока время до заката есть.
— Дело хорошее, — одобрил старик. — Курточку токмо накинь, а то комарья у нас тута видимо-невидимо. И оводы тоже лютуют — мама не горюй. Край кровососов!
— Что за памятник стоял на этом постаменте? — поинтересовался я, когда проходили мимо заколоченного дома культуры.
— Дак Сталин стоял, — ответил лесничий. — Лет пятнадцать как сняли. Прибыли по разнарядке с району, сковырнули, а постамент оставили. Взамен скульптуры не дали. Хоть бы Ильича прислали иль бабу с веслом — всё покрасивше, чем тумба голая.
В Зайцев Двор вела накатанная дорога. Местами многовато песка, но шлось в целом бодро. К вечеру от болот потянуло прохладцей — жара спадала, лес остывал. А вот комарья да всяких кусачих мух и вправду до чёрта налетело — не обманул лесничий. Чертовски удивительно, как таким полчищам хватает в лесу пропитания! Чудна ты, мать природа, на разные выверты горазда!
Зайцев Двор оказался крупнее, кучнее и оживлённее Пальцо-30. На завалинках беседовали старички да старушки, у прудика резвились детишки, слышался отовсюду деловитый деревенский шум — молоток, топор, пила, блеянье коз, перекличка соседей.
С подсказками жителей отыскал я нужную хату. На лавке у крыльца усатый мужичок цедил папиросу. Рядом, сложив руки на коленках, женщина с измождённым лицом.
Я поздоровался, представился.
— Слава богу! — всплеснула руками женщина. — Хоть из центра человека прислали!
Я сообщил, что мальчик из Пальцо-30 нашёлся. Попытался их обнадёжить:
— Значит, вашу девочку тоже вряд ли кто-то похитил. Тоже, скорее всего, заблудилась.
— Ох-ох-ох! — сокрушался отец семейства. — Не пошла бы она одна средь ночи в лес тайком от нас! С мужиками всю округу обыскали. Да что толку! — махнул рукой.
— Попытаюсь что-нибудь сделать, — пообещал я. — А где участковый-то ваш?
— Во-о-о-о-он в том доме живёт.
Участковый оказался парень бойкий, но зелёный. Ну и, честно скажем, темнота крестьянская до мозга костей. Проку мне от него выдалось мало — он всё больше пересказывал, что и так все знали, да руками разводил.
Солнце закатилось за горизонт, потому не стал я долго с участковым разговоры разговаривать, двинулся обратно. К ночи вернулся на 30 участок. О том, что я к нему приближаюсь, возвестили истошные крики. Какая-то гражданка визжала во всю мощь своих недюжинных связок. Собеседница пыталась отвечать в той же манере, но в сравнении выходило слабовато.
Напротив ДК, у освещённого крыльца хаты Василиса и какая-то соседка ожесточённо спорили, а о чём — того я уразуметь не смог. Слова понимал, а в единую картину они складываться не желали. Василису было не узнать: уперев руки в мясистые свои бока, она напирала грудью на противницу, та шаг за шагом пятилась. Глаза у Василисы вылезли из орбит, рот раскрывался широко-широко, а голосила она так, что даже меня, тёртого калача, брала оторопь.
— Ну что, вернулся, Владимир Сергеич? — голос из темноты. Иван Иваныч наблюдал в сторонке за разгоревшимся скандалом.
— Вернулся, — ответил я. — Что у вас тут стряслось?
— Не поделили чего-то, видно. Василису я такой прежде не примечал. Всегда спокойная девка была, уравновесистая. А щас вон — как кликуша.
— Та-а-а-а-ак, бабоньки! — прервал перепалку я. — Прекращаем базар. Час поздний, люди отдыхают. Порядок не нарушаем, а не то отконвоирую вас в кутузку внеплановым рейсом, — говорил я полушутливо. — Расходимся по домам. Расходимся, расходимся, не задерживаемся! Поторапливаемся!
Василиса смерила меня презрительным взглядом, ушла молча. Другая баба, бормоча слова возмущения, тоже двинулась восвояси.
— Чертовки, — сказал Иваныч, когда мы остались вдвоём. — Одно слово — бабы. Баба — она как: то человек человеком, а тут р-р-р-раз — взбрыкнёт, и уж не узнаёшь её совсем. Как словно подменили! Ладно уж, шут с ними… Девочка в Зайцев Двор возвернулась? — спросил он с надеждой.
— Увы, нет, — ответил я. — Так что, видать, завтра продолжу вас доканывать.
— Да эт пожалуйста, сколько угодно, — искренне заверил лесничий. — Ладно, пойдём уж в хату. На боковую пора.
Спозаранку, первым поездом, надо было смотаться в Пальцо, встретиться с тамошним участковым, расспросить — таков порядок, — а по результатам решать, как быть дальше.
Когда проснулся, хозяева уже чаёвничали. Я пожелал доброго утра, вышел на двор. Умылся ледяной водой из рукомойника, окатил торс, обтёрся полотенцем, почистил зубы. Вернулся в дом — сытно позавтракал блинами со сметаной. Иван Иваныч отбыл по лесным делам, а я двинулся на полустанок.
Пальцо — посёлок, в чей состав административно включены Пальцо-30, Пальцо-52 и Пальцо-66, хотя и не примыкают к нему. Изначально, в двадцатые годы, главный посёлок назывался Пальцо-77 и главным не был, а только потом разросся да остальные к себе присоединил. Название — в честь лесного урочища. Где то урочище — сейчас уж никто не вспомнит, зато посёлки имя это сохранили.
Головное селение — большое даже само по себе, без анклавов. Работают торфопредприятие, локомотивное депо, баня, столовая, ДК, школа. Прямиком со станции я направился в пункт милиции. Дорогу спрашивать не пришлось — все пути вели в центр.
Встретил меня участковый по фамилии Смирнов — высокий, подтянутый парень.
— А, товарищ следователь! — обрадовался он, пожимая мне руку. — Здравствуйте, здравствуйте! Мы вас ждали. Мне вчера сообщили, что наш, пальцовский мальчик нашёлся. Так что, видать, не доведётся нам с вами вместе поработать.
— Зато девочка в Зайцев Двор не вернулась, — ответил я. — Поговорить точно нужно — вдруг что полезное от вас узнаю.
— Пойдёмте-ка в сельсовет, там побеседуем, — пригласил участковый.
Сельсовет ютился в том же здании, с другого торца. Внутри нас ждали двое: крупная женщина с высоким бюстом и, несмотря на жару, в плотно запахнутом пиджаке — секретарь парткома — и маленький мужичок с лицом мученика — председатель сельсовета.
Встретили меня радушно, предложили чай и сушки.
— Ну, хотя бы один из двоих нашёлся! — вздохнула секретарь парткома. — Уж думали грешным делом, началось сызнова то, что в конце сороковых было.
— А что было в конце сороковых? — спросил я.
— Тоже дети пропадали. Один, другой, третий по окрестным деревням.
— Так и не разобрались тогда, в чём дело, — добавил глава сельсовета.
— Я тех времён не застал, не родился ещё, — сказал Смирнов, — но наслышан.
— И никаких зацепок? — спросил я.
— Совсем никаких, — ответила секретарь. — Кто-то считал, что детей похищают. Грешили на людоедов — после войны голодно, сами знаете. Но вслух о том говорить не принято. Чтоб при победившем социализме — и людоедство? Я и сама ни на грамм не верю. Тут болота кругом — видать, в них всё дело. — Она неуверенно пожала плечами.
— Несколько детей из разных деревень, — взялся я рассуждать вслух. — Местность одна, но пропадали каждый по отдельности — так? Значит, не болото виновато…
За окном затарахтел автомобильный двигатель — «запорожец», судя по звуку. Машина остановилась у здания, где проходила наша беседа. Послышался частый топот женских башмачков к двери участкового пункта.
— Батюшки, да где ж он делся-то?! — встревоженный женский голос.
Смирнов подошёл к окошку, выглянул.
— Тут я.
Визитёрша подбежала к окну. Белокурая, тоненькая как тростинка, с наивными глазами девушка в скромном платьице. На личике тревога.
— Ой, батюшки! Ой, господи боже ты мой! — задыхалась она.
— Привет тебе, Анастасия Павловна, — поздоровался Смирнов. — Что стряслось?
— Товарищ Смирнов! — заверещала она, не здороваясь. — Девочка у меня пропала!
«Вот те раз!» — подумалось мне.
— Поподробнее? — попросил милиционер.
Анастасия Павловна принялась сыпать обрывками фраз.
— Так, — прервал Смирнов. — Выдохни. Ещё раз выдохни. Теперь говори.
Она сбивчиво объяснила, что произошло. Муж по первым петухам отбыл на работу. Анастасия, учительница в летнем отпуске, хлопотала по хозяйству и подметила, что шестилетняя дочка слишком долго не выходит из своей комнаты. Заглянула — кроватка пустая. Тогда вспомнила, что ранним утром, только светало, поднялась она и обнаружила: дверь входную запереть на крючок забыли, когда спать укладывались. Но теперь выходило, что не забыли, а девочка ночью поднялась и покинула дом.
Семья жила в Пальцо-52, четыре километра от Пальцо головного. Пара улиц, магазинчик, кладбище да пассажирская платформа. Лес на том участке особенно сильно заболочен. Анастасия подняла на уши всех, кто по работам не разъехался. Местные посёлок обыскали, лесные тропки поблизости прочесали — девочка не нашлась.
— Что ж, — заключил Смирнов, лоб его прочертила глубокая морщина, — Владимир Сергеич, придётся вам задержаться. Вовремя вы прибыли. Поедемте.
Анастасию Павловну привёз на драндулете её пожилой сосед. Мы трое погрузились в прокуренный спичечный коробок. Автомобильчик вырулил из Пальцо, дальше осторожно пробирался по ухабистой дороге. Вскоре показались первые хаты.
Дом Сологубских — фамилия семьи — стоял в центре, на перекрестье двух улиц, и выделялся среди других: небольшой, но новенький, опрятный, с резными наличниками. Под окнами цветничок, грядочки с лучком, укропом.
Осмотрели детскую. Хозяйка утверждала, что ничего не трогала. На подушке вмятина от головки. Одеяльце беспорядочно сбито в сторону окошка, под которым стоит кровать.
— Прежде чем уйти, девочка, похоже, посмотрела в окно, — сказал я. — Что-то — или, скорее, кто-то — привлёк её внимание. Возможно, позвал. Пойдёмте-ка поглядим снаружи.
Тылом дом примыкал к болотистому перелеску. Земля мягкая — я сразу нашёл, что искал.
— Следы! — объявил я, рассматривая находку.
— Босые, — сказал Смирнов. — Тонкие ступни. Похоже, женщина.
— Угу, — согласился я. — Или подросток.
— Это что же получается?! — ужаснулась Анастасия, прижимая ладони к щекам. — Мою Женю кто-то выманил и похитил?!
— Пока рано утверждать, — уклончиво ответил я, чтобы её не расстраивать, хотя она попала в точку. — Будем разбираться. Идите в дом или посидите на крыльце, Анастасия Павловна. Нам нужно тут поработать.
— Но… — попыталась возразить она.
— По незнанию можно случайно уничтожить что-нибудь важное. Идите, пожалуйста.
Она повиновалась, а мы, стараясь ничего не затоптать, отправились по следам туда, откуда явился злоумышленник — или, скорее, злоумышленница. Тропинка кончалась у озерца за несколькими высокими деревьями. Вокруг озерца топи да хмызник. У берега дощатый причалец. Там следы и начинались.
— Хм… — Смирнов почесал затылок. — Словно из воды вышла. Кикимора, что ль?
— Того и бойся, — отозвался я. — Сюда следы не возвращаются. Значит, девочку увели в другую сторону. Пойдёмте.
Анастасия сидела на лавочке под козырьком крыльца, сложив ладони на коленях, и тихонько плакала. В то самое время, когда подошли мы, с соседней улицы явилась древняя старуха в просторных чёрных одеждах и с сучковатым костылём. Ни дать ни взять монахиня с полотен прошлых веков. На вид лет сто, не меньше.
— Что, доченька, ребятёночек твойный пропал? — сочувственно обратилась она к Анастасии, не обращая внимания на нас.
Та кивнула.
— Опять разыгралось в лесу! — покачала головой старуха.
— Что разыгралось? — спросил я.
— Чисть, — бросила та, не глядя на меня.
— Чисть? — переспросил я. — Подробнее можете рассказать?
— Голодной Чистью то место зовётся. Заманивает, завлекает детей. Ребятёнок можеть уйтить навсегда, но иногда оне возвращаются. Тогда только держись! Больше не знаю ничаво, — почти сварливо добавила она, пресекая попытки дальнейших расспросов. Развернулась и слишком бодро для своего видимого возраста убыла восвояси.
— Кто такая? — спросил я.
— Баба Прасковья, — ответил Смирнов. — Ей с сотню лет. Не понимает, что несёт.
Чёрное пятно скрылось промеж домов.
Мы со Смирновым обошли посёлок, прочесали дорожки-тропинки вокруг и обнаружили следы ещё в одном топком месте — за полустанком на разбитой дороге. Обе пары ног босые. Одна пара — та, что наследила под окном, а вот другая — детская. Так мы выяснили, в каком направлении похитительница увела ребёнка.
— Территориально образуется треугольник, — заключил я. — Тридцатый участок, Зайцев Двор, Пятьдесят второй участок.
— Ну что ж, — сказал Смирнов, — хоть знаем теперь, где прочёсывать в первую очередь. Отшельники в лесах окопались, что ли?.. Старообрядцы или ещё какая секта…
— Нужен поисковый отряд крепких мужиков, — сказал я. — И чем скорее, тем лучше.
— Раньше завтрашнего дня не соберу, — покачал головой участковый. — Надо дождаться, пока люди с работ вернутся, созвать на площадь, записать добровольцев, дать указания. А там уж дело к ночи, впотьмах не пойдёшь. Не раньше утра, в общем.
Условились, что Смирнов возьмёт на себя головной, 52 и 66 посёлки, а 30-м займусь я. Встреча у платформы 52-го в семь утра. Пожали на прощанье руки — и я уселся ждать поезда.
По дороге от платформы «12 километр» к Пальцо-30 повстречал упитанного мужичка с пухлым, под стать хозяину, кожаным саквояжем. Поздоровался, представился, поинтересовался, кто такой. Оказался фельдшер из головного Пальцо — по просьбе Иван Иваныча прибыл осмотреть ребёнка.
— Каковы результаты осмотра? — спросил я.
— Да никаких, зря приехал! — досадовал фельдшер. — Она меня даже на порог не пустила. Взялась горланить на всю улицу, что, мол, ребёнок спит и нечего его беспокоить. Ребёнок спит, а орёт она так, что мёртвый очнётся, ей-богу. Что-то там неладно — руку на отсечение дам. Мамаша — кликуша натуральная, её саму подлечить бы.
После сытного обеда я удалился в комнату писать подробный отчёт начальству, пока в голове свежи детали. Времени это заняло до самого вечера. Закончил — выглянул в окно. Близились сумерки. Отправился к Василисе. Подошёл к хате, постучал настойчиво.
— Кто там ещё?! — бранчливый крик изнутри.
— Владимир Сергеевич, следователь. — Голос у меня оставался твёрдым, но отчего-то сделалось не по себе. Тревожное марево окутало дом — это чувствовалось в воздухе.
Дверь открылась. На пороге Василиса. Словно бы другая женщина — не та, что показывала мне спящего сынишку сутками ранее. Глаза потемнели, взгляд исподлобья, лицо заострилось, кожа посерела, волосы расчёсаны кое-как. Впускать меня не собиралась.
— Мне нужно увидеть Петю, — сказал я. — Сдаётся, что-то у вас тут не в порядке.
— Петенька спит, — отрезала она стальным тоном. — Пусть отдыхает.
— Не должен ребёнок спать так долго, — возразил я. — Дай пройти по-хорошему, а не то оформлю на тебя протокол — тогда уж не со мной будешь объясняться. И не здесь.
Я, конечно, блефовал, но слово «протокол» возымело волшебное действие — она всё же посторонилась. Я прошёл в комнату с плотно занавешенным окошком, мамаша — следом. Мальчик крепко спал. Дыхание шумное, ровное, здоровое. Я легонько потряс его за плечо — он шевельнулся, вздохнул, но не проснулся.
— Он хотя бы иногда встаёт? — спросил я нарочито громко, даже зычно — вдруг Петеньку это разбудит. — В туалет-то ходит?
— Ходит, — бросила Василиса. Прислонилась к дверному косяку, руки на груди скрещены, недовольный взгляд в потолок. Показывает, что ждёт не дождётся, чтоб я убрался.
Не спрашивая разрешения, я сдёрнул с малыша одеялко. Простынка чистая, сухая — значит, за всё время долгого сна ни разу не обделался. Либо мамаша не обманывает и мальчик действительно иногда встаёт справить нужду, либо Петенька впал в летаргический сон. Об этом явлении я знал мало, так что однозначных выводов делать не торопился.
Я скупо попрощался с хозяйкой и ушёл. Назавтра планировал поговорить с участковым и фельдшером да помимо воли матери забрать мальчика в детскую облбольницу на госпитализацию, пока долгий сон не перетёк в сон вечный.
Вернувшись, я разулся и растянулся на кровати. Мозг отчаянно нуждался в отдыхе — благо я прихватил с собой роман Штильмарка «Наследник из Калькутты». Усталый разум нырнул в круговерть скитаний, сражений и интриг. В свете лампочки я не заметил, как на посёлок опустилась тьма. Звуки деревенского быта растворились в пении цикад да шорохе зелени. Шёпот чащи подействовал на меня усыпляюще — глаза стали слипаться.
Я отложил книгу, погасил свет. Только прилёг, за окошком послышался тоненький детский смех. Время к полуночи — что на поселковой улице в глухой час делать ребёнку?!
Выглянул в окошко. Ни зги не видать. Зато звенит-переливается детский голосок — смеётся, а потом произносит:
— Петенька, ну как же я ночью гулять пойду? Мне у бабушки спроситься надо, а она спит. Да и не отпустит она меня.
В ответ — вкрадчивый шепоток, ни слова не разобрать. Девочка вновь заливается, хоть и пытается сдержать смех. А вот у меня от шепотка того спина кожей гусиной покрылась. Был он шустрый-шустрый, словно шелест листвы под напористым ветром. И был он злой, нехороший. Слов я не разбирал, но интонации говорили: намерения у шепчущего ой какие недобрые! Зачем Петенька пытается выманить соседскую девочку из дому?
Я натянул сапоги, схватил фонарик и бросился наружу. Справа мелькнуло белое. Двое ребятишек, мальчик и девочка, держатся за руки. Мальчик — Петенька — глядит исподлобья, взгляд пустой, омертвелый, но притом и свирепый. У девочки — наоборот, живой, но потухший, словно она под гипнозом. Петенька излучает синеватое холодное свечение — оно обволакивает фигуру по контуру, словно бы мальчишку фосфорным порошком посыпали.
— Та-а-а-ак, ребятня, — сказал я. Ох, и непросто мне было говорить: поперёк горла встрял ком, во рту пересохло. Многое я перевидал за годы службы — иногда такое, о чём и рассказывать неохота, но тут впервые в жизни что-то необъяснимое, неведомое заронило в меня безотчётный страх. Впрочем, долг есть долг. Я двинулся к детишкам. — Отчего это вы побезобразничать решили средь ночи? Петька, а ты, вижу, продрал-таки глаза.
Мальчонка растянул рот в улыбке. И зубы у него, как мне тогда почудилось, были острые. Оттого мне ещё страшнее сделалось. Как материалист, в недавнюю пору юности активный комсомолец, а теперь член партии, в чертовщину я не верил — считал сельские байки вымыслом, пережитком тёмного прошлого. В голове наталкивались друг на друга возможные объяснения. Розыгрыш? Детские игры в нечистую силу? Преступный умысел, в который втянули малолетних? Нутро у меня сжалось от ужаса, который я, к стыду своему, едва удерживал в узде.
Я приближался к детям. В такт шагам подрагивало пятно света от фонарика. Мальчишка дёрнул головой, выпучил глаза. Меня от этого внезапного движения тряхнуло, я остановился. Петенька рванулся в сторону, а следом безвольно потянулась девочка — только мелькнула белая пижамка. По лесу вдаль уносился детский смех.
Я бросился в чащу. Меня тут же облепили тучи голодных кровососов — ни рубашки, ни куртки я не надел, из верха лишь майка-безрукавка. Бежал трусцой, кричал, звал ребят. Под ногами шуршал мох, трещали сучья, хлюпала торфяная грязь. Деревца и ветки хлестали по телу, лицу. То одна, то другая нога проваливалась в коварную болотину. Шарахались прочь зверьки, птицы. То и дело впереди звенел смех — дразнил: беги, мол, сюда, мы тут.
Трудно сказать, как долго я углублялся в чащу. Выдохся — перешёл на шаг. Тогда смех стал отдаляться. Я всё ещё следовал за ним, но нагнать беглецов уже не надеялся. В конце концов голоса растворились в лесном шуме.
Под ногами чавкала вода, дышалось от сырости тяжело. Казалось, все комары и оводы этих лесов слетелись на тёплый запах моего пота. Целясь в одного, я размазывал на себе сразу нескольких. Повезло, батарейки в фонарике покамест не разрядились.
Я топтался на месте, озирался — кругом одинаковые деревья, кустарник, кочки, завалы. Не понимал, в какую сторону идти, чтоб вернуться в посёлок. Вряд ли успел преодолеть большое расстояние — от силы километр, но легче оттого не делалось. Если не знаешь, в каком направлении двигаться, есть риск до посинения плутать возле нужного места, но никогда к нему не выйти. Луны и звёзд не видать — небо затянули облака.
— Что ж, изначально направление было на север, — принялся я рассуждать вслух, чтобы притушить тревогу и страх. — Если и отклонился от курса, то не слишком сильно. Крутых поворотов не делал, по дуге не двигался. Когда оказался здесь, передо мной был вот этот гнилой пень. Значит, нужно вон в ту сторону от него…
Вскоре я угодил в топь. На пути от посёлка она мне не попадалась. Пришлось обходить по касательной. Потом кучно пошли высокие кочки, я то и дело спотыкался. Это утомляло, хотелось промочить горло. Под ногами воды было немерено, однако ж пить я не решался: от такой водицы козлёночком станешь.
Вокруг ничего, что могло бы указать направление к цивилизации. Я окончательно потерялся. Всё чаще усаживался на кочку или пень, переводил дух. Мышцы выли волком, кожа зудела от укусов. А рассвет всё не наступал.
В сторонке мелькнуло синеватое свечение. Двинулся туда — оказался на бугристой поляне, сплошь усеянной крупными алыми ягодами. За стволами разглядел две фигурки.
— Вот вы где, черти маленькие, — прохрипел я и побрёл к ним.
У самой поляны два ствола перед моими глазами загородили детей. Когда же я подошёл — ребятишки как в воду канули. Если бы отошли за деревья, или припали к земле, или ещё как от меня схоронились — услышал бы. В лесу каждое движение сопровождается шорохом. Но тут — тишина мёртвая, даже вездесущий лесной шум замер: не стрекотало, не жужжало, не шуршало.
На меня навалился неведомый дурман. Закружилась голова, одолела тяга улечься, свернуться калачиком, сомкнуть веки и больше не размыкать. Дурман тот источали алые ягоды, что сплошь усеивали поляну. Я пригляделся — костяника. Но необычайно крупная, я такой больше никогда не встречал. Аромат терпкий, как у переспелой сливы, с пряной ноткой.
