Kitabı oxu: «Ветров. Синестетик»
ВЕТРОВ · СИНЕСТЕТИК
Глава 1
Свернув с трассы на гравийную дорогу, я взглянул на часы. Начало шестого. Солнце ещё не село, но тени от деревьев уже вытянулись через дорогу. После недавнего мокрого снега земля не успела просохнуть: под колёсами хрустел гравий, в колеях поблёскивала грязная вода. Пришлось ехать медленнее.
Дом показался, когда дорога пошла под уклон. Я сразу узнал его по описанию Егора.
«Красная крыша с неестественным изломом. Не перепутаешь», — написал он.
Крыша действительно бросалась в глаза: старая красная черепица, странный излом ската. Под ней — высокие окна со ставнями и тёмные каменные стены. Дом выглядел так, будто его строили по чьему-то очень определённому вкусу.
Интересно, хозяева сами выбрали такую крышу или она досталась им вместе с домом? Я ещё ничего не знал о людях, которые здесь жили, а уже пытался представить их привычки.
У въезда стояла серая «Лада» Наумова. Чуть дальше — белый служебный «Форд» Валерии, а возле забора — старенькая «Шкода» Егора.
Все уже были здесь.
Я остановился у калитки и заглушил двигатель. После грохота гравия стало непривычно тихо. Ветер шевелил ветки с первыми листьями, рядом поскрипывала незакрытая калитка.
С виду обычный дом, обычный вечер. Только машины коллег у забора напоминали, зачем мы сюда приехали.
Я взял блокнот и вышел.
* * *
Слева от крыльца стоял кинолог. Возле его ноги сидела немецкая овчарка — поджарая, с густой шерстью и янтарными глазами. На груди служебная шлейка. Собака не лаяла, только смотрела на входную дверь.
Я поздоровался с кинологом.
— Ну что, как успехи?
— Пока не очень, — ответил он, ослабляя поводок. — Дина взяла след, довела до асфальта и вернулась. Дальше идти отказывается.
— Пробовали ещё раз?
— Пробовали. Доходит до дороги и обратно. А теперь вот сидит.
Овчарка даже ухом не повела.
— Что-то её там заинтересовало, — заметил я.
— Понять бы что.
В нескольких шагах от Дины я остановился. Она и на меня не обернулась.
— Можно? — спросил я у кинолога.
— Конечно.
Я опустился на корточки и осторожно протянул руку.
— Привет, Дина. Ну что, поработала уже?
Она наконец повернула голову, принюхалась и без особой спешки подошла. Холодный нос коснулся ладони, следом она коротко лизнула пальцы. Я погладил её по шее.
— Хорошая девочка.
Вдруг она насторожилась: уши поднялись, тело напряглось, взгляд снова остановился на доме. Я убрал руку и посмотрел туда же.
Крыльцо, приоткрытая дверь, тёмные окна. Из дома доносились приглушённые голоса коллег. Что насторожило Дину, я так и не понял.
— Она давно так смотрит?
— После того как со следа вернулись. Посидит спокойно, потом опять на дом уставится. А иногда вон туда.
Он кивнул на заднюю калитку. За ней, между огородами, тянулась узкая тропинка на соседнюю улицу.
— Может, кого-то услышала?
— Может. Тут ведь и наши внутри работают. — Он погладил овчарку по спине. — Только я её давно знаю. Обычно после работы она быстро успокаивается. А сегодня всё смотрит и смотрит. Будто что-то её не отпускает.
Дина даже не повернула головы от его прикосновения.
Я ещё раз посмотрел ей в глаза. Спокойный, внимательный взгляд почему-то показался знакомым, но где я его видел, вспомнить не удалось.
Наверное, для неё этот двор был совсем другим: каждый след пах по-своему, за стенами слышались звуки, которых мы не замечали. А я видел только дверь, крыльцо и тёмные окна. На мгновение захотелось узнать, что она почуяла.
Я поднялся и поправил куртку.
— Ладно, не буду мешать.
— Если что-нибудь найдём, сразу сообщу.
— Спасибо.
Уже на пути к крыльцу я всё-таки обернулся. Дина сидела на прежнем месте. Только теперь она смотрела мне вслед.
* * *
За порогом пахло старым деревом, масляными красками и лаком. Дом больше напоминал мастерскую, в которой заодно жили.
Надев бахилы, я прошёл в холл. Под ногой скрипнула половица. Где-то в глубине дома слышались голоса.
На тумбочке у входа лежала раскрытая записная книжка. Взгляд зацепился за строчку: «Суббота, 18:00 — Лиза». Я запомнил имя и прошёл дальше.
Картины висели почти на всех свободных стенах — большие и маленькие, в тяжёлых рамах и вовсе без них. Развешаны они были будто без порядка, но ни одна не казалась здесь случайной.
Возле ближайшего пейзажа я задержался. Одинокое дерево посреди широкого поля, за ним узкая тропинка, которая терялась в высокой траве. Рядом — отражение луны в тёмной воде, чуть дальше — вечерний лес в последних лучах солнца. Было в этих работах что-то спокойное, даже немного печальное.
В живописи я разбирался слабо, зато любил рассматривать картины. Иногда чужой пейзаж вдруг напоминал место из детства — знакомую дорогу или вечер у реки.
Чем дальше я шёл вдоль стены, тем заметнее менялось настроение полотен. Сгорбленные силуэты на берегу перед грозой, лес с искривлёнными стволами, похожими на вытянутые руки, лицо с неестественно длинными чертами и пустыми глазницами.
Я остановился. Трудно было представить, что такие разные работы висят в одном доме. Один художник или целая коллекция?
Чуть дальше висела картина с женщиной у окна. Лицо размыто, но поза передана удивительно точно: слегка опущенные плечи, голова повёрнута к свету, рука лежит на подоконнике. Мне представилось, что она кого-то ждёт. Я поймал себя на том, что придумываю незнакомой женщине целую историю, и пошёл дальше.
В дальнем углу холла, почти в тени лестницы, висел ещё один портрет. Подойдя ближе, я нахмурился.
С полотна на меня должна была смотреть женщина. Но лица у неё почти не осталось: кто-то старательно размазал краску, и вместо глаз, носа и губ остались бесформенные пятна. Волосы, шея, одежда — всё остальное было нетронуто.
Больше всего меня удивило другое: почему картину оставили висеть на стене? Я видел, как люди годами хранят фотографии тех, с кем давно не общаются. Может, и у этого портрета была своя история.
— Костя, ты уже здесь?
В проёме кухни стоял Егор. Рукава рубашки закатаны до локтей, в руке блокнот. По лицу было видно, что день у него выдался длинный.
— Привет. Да вот, картины рассматриваю.
— Нашёл что-нибудь интересное?
— Посмотри на этот портрет.
Егор подошёл. Некоторое время мы молча смотрели на полотно.
— М-да, — протянул он. — Кто-то явно постарался.
— Зачем, интересно?
— Может, задумка у художника такая.
— Может. Только остальную картину не тронули. Будто хотели избавиться именно от лица.
— Да, странно. — Егор склонил голову. — Хозяйка сама художница, но все ли картины её — не скажу. Надо у близких спросить.
— Художница? — Я оглядел стены. — Тогда понятно, откуда их столько.
— Она ещё и татуировки делает. Так что с искусством у неё всё серьёзно.
— Ладно, рассказывай. Кто она?
Он раскрыл блокнот.
— Дарья Морозова. Тридцать семь лет. Тату-мастер, художник. Разведена, живёт одна. Сын Мирон, пятнадцать лет, живёт с отцом.
— Когда пропала?
— Вчера вечером перестала выходить на связь. Сегодня утром бывший муж, Глеб, обратился в полицию. Дарья должна была забрать сына к девяти и не приехала.
— Когда её видели в последний раз?
— Вчера около четырёх. Глеб забирал Мирона. Дарья была в спортивном костюме, собиралась на пробежку. Они уехали, и с тех пор её никто из близких не видел.
— А родители?
— Глеб им позвонил, когда она не приехала за сыном. Галина Викторовна и Анатолий Петрович сразу поехали сюда — у них запасные ключи. Открыли дом, обошли комнаты. Никого.
— Машина?
— Во дворе, за домом. Ключи в замке зажигания.
— Прямо в замке?
— Да.
Я подошёл к окну, выходившему на задний двор. Возле гаража стояла белая «Тойота». Отсюда нельзя было разглядеть, остались ли ключи в замке зажигания. Я записал слова Егора: надо будет выяснить, кто последним видел Дарью возле машины.
— А телефон?
— Домашний телефон нашли под диваном, шнур выдернут из телефонной розетки. Мобильного нигде нет, с десяти вечера отключён.
— Под диваном? — переспросил я.
— Именно. Наумов уже занимается. Берег тоже осмотрели: Александр Львович выделил человек двадцать, прочесали окрестности — ничего. Завтра при необходимости продолжим. Соседей я почти всех опросил. Одна женщина слышала вечером работающий двигатель. Говорит, какая-то машина стояла заведённая.
— Время?
— Около девяти. Но саму машину не видела.
Днём Дарья собиралась на пробежку, а около девяти вечера соседка слышала работающий двигатель. Был ли этот звук связан с исчезновением Дарьи, мы пока не знали. Я отметил время.
— Спортивный костюм нашли?
— Нет. И кроссовки исчезли. Документы на месте, права в машине.
— Если костюм и кроссовки пропали вместе с ней, возможно, она исчезла во время пробежки или после неё, — сказал я. — Только мы даже не знаем, возвращалась ли она домой.
— Вот тут кое-что не сходится, — сказал Егор.
Вместо объяснений он кивнул в сторону кухни.
Через дверной проём был виден обеденный стол, аккуратно накрытый на двоих. Две тарелки, приборы, два бокала.
— А это для кого?
Егор закрыл блокнот.
— Вот поэтому ты здесь, Костя. Пойдём, сам посмотришь.
* * *
Наумов сидел на корточках возле нижнего шкафа: в одной руке кисточка, в другой — увеличительное стекло. Заметив меня, он только коротко кивнул и снова склонился над дверцей.
Я знал его порядок: сначала спокойно осмотреть всё вокруг, потом заниматься отпечатками и мелочами. Наумов никогда не торопился. Мог долго изучать вещь, на которую мы бы и не взглянули, — и не раз оказывался прав.
— Здравствуйте. Что удалось выяснить?
— Добрый вечер, Костя. Меньше, чем хотелось бы.
Он осторожно выпрямился и потянулся.
— Ох, засиделся. Возраст, видно, своё берёт.
— Да бросьте, — сказал Егор. — Вы нас обоих переживёте.
— Посмотрим. — Наумов кивнул на стол. — Вот, взгляните. Две тарелки, два бокала, приборы разложены аккуратно. И ни одного пригодного отпечатка — ни на вилках, ни на ножах, ни на тарелках. Будто всё расставляли в перчатках.
— Может, хозяйка сама протёрла посуду?
— Может. Хотя зачем протирать уже накрытый стол — вопрос интересный.
В приоткрытой духовке стояла курица, на дне сковороды застыл жир. Ужин давно остыл.
— Приготовили, а к столу так и не сели?
— Похоже на то. В холодильнике бутылка белого сухого. Похоже, собирались ужинать вдвоём.
Ещё вчера кто-то стоял здесь у плиты, доставал тарелки, думал о предстоящем вечере. Теперь мы пытались понять, почему ужин так и остался нетронутым.
— Двери, окна?
— Следов взлома нет. Замки целы, окна закрыты изнутри. Если кто-то приходил, хозяйка сама открыла ему дверь. Или у него были ключи.
— Следы обуви?
— Во дворе несколько, в основном старые. Есть и более свежая дорожка следов — предположительно мужская обувь, примерно сорок второй размер. Ведёт от машины к дому и обратно. Образцы возьмём.
— Может, Глеб или Мирон, — заметил Егор.
— Может, — согласился Наумов. — На столике у дивана отпечатки двух человек, возможно, Дарьи и сына, но это ещё надо подтвердить сравнением. На дверных ручках, похоже, её. Больше пока ничего.
Я подошёл к окну. За стеклом темнел лес, на подоконнике стояла пустая пепельница, пахло старым табаком. Сама Дарья курила у окна или кто-то другой?
— А признаки борьбы?
Наумов покачал головой.
— Ничего явного. Ни сломанной мебели, ни битой посуды. Но вы же понимаете, Костя: порядок в доме ещё не значит, что здесь ничего не произошло.
Он вернулся к шкафу.
— Егор, а про Лизу, которая записана на сегодня к шести, ты что-нибудь узнал?
— Звонил ей. Коллега Дарьи. Ничего толком не рассказала, просила держать её в курсе.
— А зачем они собирались встретиться?
— Пока не выяснил.
— Надо уточнить. Может, она знает о планах Дарьи.
Егор сделал пометку.
Я ещё раз посмотрел на стол. Ни взлома, ни следов борьбы, ни пригодных для сравнения отпечатков на приборах. И всё же нетронутый ужин и телефон под диваном говорили об одном: здесь что-то случилось.
Вспомнились слова Быкова: «Когда пропадает человек, сразу думай, что это убийство. Если ошибёшься и он найдётся живым — это лучшая ошибка в твоей жизни. Но если позволишь себе надеяться, что он вернётся сам, и начнёшь работать спустя рукава, ты потеряешь время. А время — это всё, что у нас есть».
Мне всегда хотелось, чтобы такие предположения оказывались ошибкой. Но терять время из-за надежды мы не имели права.
Сверху послышались шаги.
— Валерия там?
— Да, спальню осматривает. Поднимись, может, что-нибудь нашла.
* * *
Лестница на второй этаж оказалась деревянной. Первая ступенька протяжно скрипнула, следующая отозвалась чуть тише. Подняться здесь незаметно вряд ли получится. Хозяйка, наверное, давно привыкла к этим звукам, а вот шаги постороннего здесь было бы трудно не услышать.
Наверху было несколько комнат. Из одной доносились щелчки фотоаппарата.
Валерия стояла у кровати и фотографировала постель. Услышав шаги, выпрямилась.
— О, Костя, привет. Уже приехал?
— Привет. С Егором и Наумовым успел поговорить. Как у тебя?
— Есть несколько любопытных моментов. Сама пока не пойму, что о них думать. Вот, посмотри.
Большая двуспальная кровать занимала почти всю комнату. Одеяло скомкано, простыня сбилась к краю, на одной подушке глубокая вмятина. Вторая половина постели выглядела гораздо аккуратнее.
— Похоже, спал только один человек, — сказала Валерия. — Но меня другое интересует. Видишь вторую подушку?
Я присмотрелся.
— Наволочки нет.
— Именно. И сама подушка лежит совершенно ровно. Будто её специально положили и больше не трогали.
Я обошёл кровать. На фоне смятого одеяла ровная голая подушка и правда бросалась в глаза.
— Может, сняла перед стиркой?
— Я тоже так подумала. Но в стиральной машине её нет, в корзине с бельём нет, в шкафу нет.
— А если её кто-то забрал? — предположил я. — Если подушкой пользовались во время нападения, на наволочке могли остаться следы.
— Тогда почему подушку оставили?
— Хороший вопрос.
— Ладно, отправлю на экспертизу и подушку, и бельё. — Валерия повернулась к шкафу. — Теперь гардероб. Почти всё висит аккуратно, а несколько вещей свалены на полку. Внизу тоже кое-что лежит. Словно кто-то собирался впопыхах.
Между ровными рядами одежды действительно выделялась небольшая куча вещей, а из шкафа торчала пустая вешалка.
— Может, искала что-нибудь перед выходом?
— Может. Или собирала сумку. Хотя никаких признаков, что она уезжала надолго, я не вижу.
На полу возле кровати лежал домашний тапочек. Второй оказался под комодом, куда его, похоже, случайно задвинули ногой. После аккуратной кухни этот беспорядок казался неожиданным. Хотя у кого дома всегда идеальный порядок? У меня уж точно нет.
— А третья странность?
— Шторы. Когда мы приехали, они были закрыты. Я ничего не трогала, сначала всё сфотографировала.
Плотные шторы почти не пропускали вечерний свет.
— Она могла с утра их не открывать…
— Могла. Я ведь не говорю, что всё это обязательно связано с исчезновением. Просто обращаю внимание.
— И правильно.
Я чуть отодвинул край шторы. Отсюда был виден кусок двора и соседние дома. Солнце опускалось, длинные тени уже добрались до забора.
Закрытые шторы и смятая постель могли быть обычным утром Дарьи. С наволочкой было иначе: Валерия перебрала всё бельё и не нашла её. Я попросил отдельно зафиксировать её отсутствие: ещё предстояло выяснить, когда наволочка исчезла.
— Кстати, — вспомнила Валерия, — в тумбочке несколько упаковок лекарств. Одно — антидепрессант. Остальные названия незнакомые, я записала, потом разберусь.
По упаковкам в тумбочке не поймёшь, что переживал человек. Но переписать их было нужно.
— Спасибо. Спрошу у Егора, может, он уже что-то узнал о её здоровье.
Валерия снова взялась за фотоаппарат. Я уже собирался уходить, когда заметил на комоде старую картонную коробку.
* * *
На боку чёрным маркером было выведено: «Фото». Края картона потёрлись, на углах бумага пожелтела и начала отслаиваться.
Старые фотографии всегда меня задерживали. На них люди улыбаются, строят планы, держат на руках детей и щенков — ещё не зная, что случится с ними через несколько лет.
Я попросил Валерию сфотографировать коробку. Мы открыли её, и она зафиксировала лежавшие внутри конверты и стопки снимков, перетянутые резинками. Надев перчатки, я взял верхнюю стопку.
На первом снимке — молодая пара возле деревянного дома. Женщина в длинном платье щурилась от солнца и придерживала рукой подол. Мужчина рядом, в простой рубашке с закатанными рукавами, светловолосый, немного смущённый, будто фотограф застал его врасплох.
На обороте аккуратным женским почерком: «1987, июль. Наша первая квартира. Мы с Толей».
Родители Дарьи. Совсем не такие, какими я их себе представлял по рассказу Егора. Просто молодая пара, у которой всё впереди.
Следующий снимок: у деревянной калитки девочка с тёмными косами держит на руках щенка. Щенок явно не собирался позировать — тянул морду к фотографу, передние лапы свесились с её рук. Девочка улыбалась во весь рот.
«1991. Дашка принесла щенка. Не смогли отказать».
Я представил, как она появляется на пороге с этим щенком и уговаривает родителей. Судя по подписи, уговаривать пришлось недолго.
Потом море. Дарья и ещё одна девушка стоят у самой воды, обнявшись за плечи, и смеются.
«1993, лето, мы на море». И всё, никаких имён.
Дальше Дарья у мольберта с кистью в руке. Короткая стрижка, серьга в ухе, пятна краски на одежде. Она улыбалась не фотографу, а куда-то в сторону, будто её окликнули посреди работы.
«1995. Дашка в своей первой студии. Мы так гордились!»
Значит, рисовала она давно. И родители этим гордились — не каждый так радуется первой мастерской своего ребёнка. Сколько лет она писала картины, которые висели внизу? И откуда среди спокойных пейзажей столько тревожных, почти пугающих?
На следующем снимке Дарья сидела на коленях у молодого мужчины. Он обнимал её за талию, она, запрокинув голову, смеялась. Оба смотрели друг на друга так беззаботно, как смотрят люди, совершенно уверенные в завтрашнем дне.
«1996. Наша свадьба. Глеб и Даша. Счастье».
Глеб. Теперь у этого имени появилось лицо.
Странно разглядывать чужие свадебные фотографии, уже зная, что потом люди развелись. На снимке они так счастливы, что не верится, будто когда-нибудь станут друг другу чужими. Хотя стали ли? У них остался сын.
Родители, молодость, море, первая мастерская, свадьба. Обычная семья. И за каждым снимком — разговоры, маленькие радости и разочарования, о которых постороннему никогда не узнать. Наверное, поэтому я и любил старые альбомы: в них даже самые простые минуты со временем становятся важными.
На дне коробки нашлась ещё одна фотография. Дарья у крыльца, уже взрослая. Тёмные волосы с рыжеватым отливом, светлые глаза, тонкие черты, маленькая родинка над правой бровью. Она не улыбалась и смотрела чуть в сторону от камеры. Не несчастная — скорее задумчивая, будто её отвлекли от важного дела.
«Лето 2011. Даша».
Прошлым летом.
До сих пор Дарья Морозова была для меня строчками из блокнота Егора: тридцать семь лет, разведена, сын, живопись. А теперь передо мной лежали её детство, юность, работа, свадьба. Хотелось скорее её найти и чтобы вся эта история закончилась хорошо.
— Что рассматриваешь? — Валерия заглянула мне через плечо.
— Её фотографии. Вот эта совсем недавняя.
— Это она? Какая красивая, — тихо сказала Валерия. — И глаза живые. Даже без улыбки.
Я показал ей снимок со щенком.
— А здесь она совсем девчонка. Принесла щенка домой, родители не смогли отказать.
— Тут она счастливая.
— Здесь всё: родители, свадьба, первая студия. Целая жизнь в одной коробке.
— Надеюсь, она сама нам ещё расскажет, как всё было, — сказала Валерия.
— Я тоже.
Я сложил снимки обратно и поставил коробку на место. Хотелось, чтобы завтра Дарья сама вошла в этот дом, удивилась тому, сколько людей её искали и объяснила, куда пропала. Думать о других вариантах не хотелось.
— Пойду к Егору. Надо ещё с соседями разобраться.
— Если что-нибудь найду, скажу.
У двери я оглянулся. Обычная картонная коробка, такие есть в каждом доме. Только теперь я знал, сколько в ней хранится.
* * *
На крыльце я с удовольствием вдохнул свежий воздух. После красок, старого дерева и табака вечерняя прохлада показалась особенно приятной. Над соседними крышами темнело небо.
Дина всё ещё сидела у калитки. Только теперь она смотрела не на дом Дарьи, а на соседний участок.
За забором стоял старый серый дом: облупившаяся краска, потемневшие рамы, давно не крашенное крыльцо. Рядом с домом Дарьи он выглядел уныло. В одном из окон темнел силуэт. Лица с такого расстояния было не разглядеть, но человек, похоже, наблюдал за нашим двором.
Давно он там стоит?
Из дома как раз вышел Егор.
— Соседа из серого дома опрашивал? — Я кивнул на забор.
— Днём подходил дважды. Никто не открыл.
— А сейчас дома. Вон, у окна стоит.
— Вижу.
— Схожу поговорю.
— Давай вместе?
— Лучше один. Вдвоём с удостоверениями мы его только насторожим.
— Ладно. Если что, я здесь.
Калитка открылась с неприятным скрипом. Дорожка почти заросла травой, земля после снега так и не просохла. Вблизи дом выглядел ещё старше: потемневшие доски крыльца, мутные стёкла. Обычный старый дом, каких полно в пригороде. Но после ухоженного двора Дарьи разница бросалась в глаза.
Я постучал. Никто не ответил. Постучал громче.
За дверью послышались медленные тяжёлые шаги. Кто-то подошёл, но открывать не спешил. Шаги стихли.
— Здравствуйте, полиция. Можно с вами поговорить?
Несколько секунд тишины. Потом щёлкнул замок, и дверь приоткрылась ровно на длину цепочки. В щели показалась часть мужского лица.
— Чего вам? — спросил хрипловатый голос.
— Добрый вечер. Константин Ветров, уголовный розыск. Хотел спросить вас о соседке.
Я показал удостоверение. Он долго его разглядывал, потом всё-таки открыл дверь шире.
Передо мной стоял старик лет семидесяти, сутулый, худой, в застиранной рубашке. Глубокие морщины, растрёпанные седые волосы. Смотрел он настороженно, но без той неприязни, с которой иногда встречают полицию. Скорее хотел поскорее узнать, зачем я пришёл.
— Ну, спрашивайте.
Войти он не предложил.
— Вы ведь знаете Дарью Морозову?
— Знаю, конечно. А что с ней?
— Со вчерашнего дня она не выходит на связь. Мы пытаемся понять, куда она могла пропасть.
Он чуть подался назад.
— Пропасть? Как это?
— Пока сами не знаем. Поэтому и говорим с соседями. Вчера вечером вы ничего необычного у её дома не замечали?
— Нет, — ответил он сразу. — Я рано ложусь. В девять уже сплю.
Слишком быстро, будто ответ был готов заранее. Хотя, может, он просто не хотел разговаривать с незнакомцем. В его возрасте полиция на пороге вряд ли радует.
— Одна соседка слышала около девяти работающий двигатель. Может, и вы слышали?
Он отвёл глаза в сторону двора.
— Может, и слышал, — сказал он тише. — Гудело что-то. Недолго.
— Откуда, не помните?
— Да откуда ж мне знать? Машины здесь часто ездят.
— А вы в это время ещё не спали?
— Да я… — Он замялся. — Телевизор смотрел. Потом лёг.
Я подождал. Иногда человеку достаточно нескольких секунд тишины, чтобы он сам продолжил. Но он молчал.
— Ваши окна выходят как раз на её участок?
— Выходят.
— Отсюда, наверное, хорошо видно, что у неё во дворе?
Он повернул голову к своему окну.
— Видно, — неохотно согласился он.
— Вы часто там сидите?
— Бывает.
— А вчера?
Он подумал.
— Вчера сидел. Часов до семи, наверное. Потом задремал. Минут на тридцать. Потом телевизор, а часов в девять-десять спать лёг.
Значит, весь вечер был дома, сидел у окна, слышал двигатель — и ничего необычного не заметил. Могло быть и так. Но слишком настороженно он отвечал на самые простые вопросы.
— А саму Дарью вчера видели? Может, выходила или возвращалась?
Он сначала посмотрел куда-то мимо меня, на соседний участок, и только потом покачал головой.
— Нет. Не видел.
— Совсем?
— Я же сказал, не видел.
Впервые в голосе прорвалось раздражение.
— Хорошо, не буду настаивать. Просто сейчас важна любая мелочь.
Он опустил голову.
— Ничего я не знаю, молодой человек.
Злился он не столько на мои вопросы, сколько хотел поскорее от них избавиться. Я сменил тон.
— Простите, что беспокою в такое время. Понимаю, неприятно, когда полиция вдруг стучит в дверь.
— Да уж… Неприятно.
— Мы просто хотим найти Дарью. Её родители очень волнуются.
Он отвёл взгляд.
— Хорошая девушка, — вдруг сказал он.
Впервые он сам заговорил о ней.
— Вы хорошо её знали?
— Да какое там… Соседи. Здоровались.
И снова замолчал. Я не торопил: бывает, о привычном человек говорит охотнее, чем отвечает на прямые вопросы. Но больше он ничего не добавил.
Я протянул визитку.
— Здесь мой номер. Если что-нибудь вспомните, даже мелочь, позвоните.
Он мельком взглянул на карточку, сунул её в карман рубашки — и впервые за весь разговор посмотрел мне прямо в глаза. Раздражение исчезло, настороженность будто отступила. На мгновение показалось, что он хочет что-то сказать и не может решиться.
— Вы что-то вспомнили?
Он словно очнулся.
— Нет. Ничего.
— Тогда до свидания. — Он уже потянул дверь, и я спохватился: — Простите, последний вопрос. Вы здесь один живёте?
— Один.
— Не возражаете, если я ненадолго зайду? Хочу посмотреть, откуда лучше виден соседний участок. Это поможет восстановить вчерашний вечер.
Он посмотрел в глубину коридора, потом на меня. Я уже хотел сказать, что ничего страшного, если неудобно, но он неожиданно отступил в сторону.
— Заходите.
Внутри пахло лекарствами и застоявшейся пылью. Узкий полутёмный коридор, две двери. Хозяин остался у входа и следил за мной.
— Можно взглянуть?
Он махнул рукой.
— Смотрите.
За первой дверью — маленькая спальня: кровать, тумбочка с лекарствами, телевизор на стуле у дверного проёма. За второй — кухня с деревянным столом, табуреткой и газовой плитой. Я смотрел с порога, ничего не трогая. Ничего, что указывало бы на постоянное присутствие других жильцов, я пока не заметил.
У окна в коридоре я остановился. Отсюда был виден экран телевизора в спальне, а за стеклом хорошо просматривался соседний участок, особенно крыльцо и дорожка к дому Дарьи. Если он вчера сидел здесь и не спал, то вполне мог видеть, кто к ней приходил.
Я обернулся. Старик стоял у двери, положив ладонь на косяк, и молча ждал, когда я закончу.
— Вы отсюда телевизор смотрите?
— Отсюда. А что?
— Просто отсюда и телевизор видно, и соседний дом.
Он промолчал. Чем дольше мы говорили, тем больше он замыкался. Сегодня я от него ничего не добьюсь.
— Спасибо, что пустили. Если вспомните что-нибудь о вчерашнем вечере, позвоните.
— Хорошо.
С крыльца я оглянулся. Он стоял в дверях и смотрел мне вслед. Наши взгляды встретились, он тут же отвёл глаза и закрыл дверь. Щёлкнул замок. Потом ещё один. Третий.
Незваных гостей здесь явно не жаловали.
И всё-таки этот человек меня тревожил. Не старость, не замкнутость, даже не сбивчивые ответы. А то, как он менялся, стоило заговорить о Дарье.
Егор ждал у калитки.
— Ну что, поговорили?
— Поговорили.
— И?
— Странный сосед. Вроде ничего не видел, ничего не знает. А разговаривал так, будто я пришёл спрашивать совсем не о соседке.
Егор посмотрел на серый дом.
— Может, просто боится?
— Может. Только я не понял чего.
— Он вчера весь вечер дома был?
— Говорит, да. Сидел у окна, задремал, смотрел телевизор, около девяти лёг. И ничего не заметил. А из его окна весь двор Дарьи как на ладони.
— Тогда надо ещё с ним поговорить.
— Обязательно. Только не сегодня, пусть успокоится. Может, он правда ничего не видел. Но мне показалось, что больше всего на свете он хотел, чтобы я перестал спрашивать.
Егор закрыл блокнот.
— Ладно, запишем.
Дина теперь спокойно следила за кинологом, который поправлял поводок, будто соседний дом её больше не интересовал. А меня он, наоборот, заинтересовал ещё сильнее.
* * *
Я пошёл к гаражу, где стояла белая «Тойота». Обошёл её, заглянул в салон: ключи действительно оставались в замке зажигания. Почему Дарья их там оставила? Собиралась куда-то ехать и передумала? Вышла на минуту и рассчитывала сразу вернуться?
На лавочке возле гаража лежала раскрытая спортивная сумка. Внутри — аккуратно сложенная теннисная форма, полотенце, банка с мячами. Я присел рядом, стараясь ничего не задеть.
— Костя! — Егор шёл от дома, на ходу убирая блокнот.
— Посмотри. Теннисная сумка.
— Глеб говорил, Дарья собиралась утром играть с Мироном. Поэтому и должна была забрать его к девяти.
— Значит, вещи приготовила заранее. Только почему оставила здесь? До машины несколько шагов.
— Может, хотела положить, да отвлеклась.
Я сфотографировал сумку так, как она лежала. Мимо проходил Наумов.
— Сумку у гаража видели?
— Видел, Костя. Заберу, пока не трогал.
Он пошёл дальше, а я ещё раз посмотрел на сумку. Дарья собиралась провести утро с сыном, даже вещи сложила. Ждёт ли сейчас Мирон её звонка? Или уже понимает, что случилось что-то серьёзное?
— Давай соберём всё, что знаем, — сказал я Егору. — Только без догадок наперёд.
— Давай.
— Первый вариант: в пятницу она вышла на пробежку и не вернулась. Костюм и кроссовки пропали вместе с ней, следов борьбы в доме нет. Постель могла остаться такой с утра, а ужин она, возможно, приготовила заранее.
— Возможно, вечером кого-то ждала, — подхватил Егор. — Осталось выяснить кого.
— И где она обычно бегала. Берег прошли, но точного маршрута мы не знаем.
— Могла свернуть куда угодно. Или встретить кого-то на дороге.
— Только телефон под диваном в эту версию не вписывается.
Из-за деревьев тянуло холодом. Я застегнул куртку.
— Второй вариант: после пробежки она вернулась, переоделась, собиралась с кем-то ужинать. А потом исчезла.
— Если к ней приходили, где чужие следы?
— Дверь можно открыть знакомому. И наволочки нет. Если её кто-то забрал, возможно, хотел убрать следы.
— А может, нападения вообще не было, — сказал Егор. — Уехала с кем-нибудь сама.
— Может. Только почему тогда не приехала за Мироном и никому не позвонила?
Егор прислонился к машине.
— Знаешь, что я думаю? Мы гадаем, что случилось, почти ничего не зная о самой Дарье. Может, сначала разберёмся, какие у неё привычки, с кем дружила, кого могла ждать?
— А ведь ты прав.
— Надо же, — усмехнулся Егор. — Запомню этот момент.
Он попал в точку: то, что казалось нам странным, для Дарьи могло быть обычным делом. Сначала нужно было понять, где её привычки, а где следы последних часов.
— Тогда начнём с тех, кто её хорошо знал. И с Лизой: зачем они собирались встретиться.
— А к соседу ещё пойдёшь?
— Завтра.
Белая «Тойота», сумка на лавочке, дорожка к крыльцу — всё на своих местах. Только хозяйки не было.
* * *
Перед отъездом я ещё раз прошёл по дому. За день набралось столько разрозненных подробностей, что хотелось увидеть всё снова, уже в тишине.
На кухне всё так же стоял накрытый стол. В гостиной на верхней полке книжного шкафа — керамическая ваза, когда-то разбитая и аккуратно склеенная; трещина всё равно была видна.
В холле я опять остановился у картин. В сумерках они выглядели иначе: спокойные пейзажи терялись в полумраке, а тёмные полотна будто выступали вперёд.
И снова портрет со стёртым лицом. Лицо уничтожено, а сам портрет висит на виду. Надо будет спросить о нём родных.
На крыльце меня встретил холодный вечерний воздух. Я уже собирался спуститься, когда услышал быстрые шаги.
К калитке шёл мужчина лет шестидесяти, плотный, с сединой на висках, в тёмном плаще. Я подумал, что это отец Дарьи. Совсем недавно я рассматривал снимок у первой квартиры: там он был молодым, смущённым и счастливым. За прошедшие годы его черты сильно изменились.
Он остановился, переводя дыхание.
— Здравствуйте. Константин Ветров, уголовный розыск.
— Анатолий Петрович. Я отец Даши.
Мы пожали руки. Он сразу посмотрел на дом.
— Что-нибудь нашли? Есть новости?
— Пока ничего определённого. Опрашиваем знакомых и соседей.
— Значит, до сих пор неизвестно, где она.
— К сожалению, нет.
Он кивнул.
— А в доме?
— Есть вопросы, но там ещё работают эксперты. Давайте присядем, я хотел вас кое о чём спросить.
У калитки стояла лавочка. Мы сели, Егор остался чуть в стороне.
— Может, она просто у подруги? — сказал Анатолий Петрович, глядя на дом. — Бывало, пропадёт на день-другой, никому ни слова. Потом объявится как ни в чём не бывало. Я ей сколько раз говорил: «Даша, предупреди хоть, куда едешь». А она смеётся: «Пап, я же не маленькая».
Он помолчал.
— И ведь правда не маленькая. Своя жизнь, свои заботы. Только она всегда потом звонила. Даже если поссоримся из-за ерунды. Знала, что мать будет волноваться. Да и я.
— А в последнее время ссорились?
— По мелочам. У кого не бывает. Ничего серьёзного.
— Когда вы видели её в последний раз?
— В среду. Краски ей привозил. — В голосе появилось тепло. — Она же у меня художница. Всё рисует и рисует. Иногда попросит что-нибудь купить, если я в городе по делам. Весёлая была, разговорчивая. Сказала, что скоро закончит какую-то большую работу.
— Какую?
— Не спросил. Да она и не рассказывала. Сказала только, что скоро покажет.
— Ничего необычного в её поведении не замечали?
— Нет. В среду хорошо посидели, поговорили. — Он сжал пальцы. — Вот только телефон выключен, и за Мироном она не приехала. Этого я никак не могу понять.
Он повернулся ко мне.
— Скажите хоть, есть за что зацепиться?
— Есть несколько вещей, которые нужно проверить.
— Ясно.
Он ждал большего, я это видел.
— Ладно, Константин, не буду вас задерживать. Если что-нибудь понадобится, звоните в любое время.
— Спасибо. И вы звоните, если что-нибудь вспомните.
Он поднялся, поправил плащ и ещё раз посмотрел на дом.
— Найдите её, Константин. Очень вас прошу.
На секунду захотелось пообещать, что всё будет хорошо и Даша вернётся. Но знать этого я не мог.
— Сделаю всё, что в моих силах.
У калитки он остановился и несколько секунд смотрел на дом дочери. Плечи его едва заметно дрогнули. Потом он быстро отвернулся, подошёл к припаркованной у дороги машине и уехал.
Я не стал подходить.
Хорошо он держался. Не требовал обещаний, не перебивал, отвечал на вопросы и старался помочь. И только в самом конце, когда попросил найти дочь, прорвалась тревога, которую он весь разговор прятал.
* * *
Наумов и Валерия собирали оборудование. Наумов вышел первым, с чемоданчиком в руке.
— На сегодня всё, Костя. Остальное будем смотреть по результатам.
— Спасибо вам.
— Если что-нибудь обнаружим, сообщу.
Следом на крыльце появилась Валерия.
— Кость, я тоже всё. Ты сам-то долго ещё?
— Скоро поедем.
Коллеги один за другим выезжали на дорогу, и вскоре шум моторов стих за поворотом. Я и не заметил, как пролетел вечер. Небо потемнело, у горизонта догорала последняя светлая полоса, в соседних домах загорались окна.
Только дом Дарьи оставался тёмным.
Ещё несколько часов назад меня занимала его странная крыша. Теперь я думал о женщине, которая вышла на обычную пробежку, а после перестала выходить на связь.
Я сел в машину, завёл двигатель и включил печку. К вечеру сырость пробралась даже под одежду.
Егор вышел на крыльцо, запер дверь, подёргал ручку и пошёл к своей «Шкоде». Я опустил стекло.
— Егор, иди сюда! Холодно. Садись, поговорим.
Он устроился на пассажирском сиденье и протянул руки к тёплому воздуху.
— А я думал, уедешь не попрощавшись.
— Это не про меня.
— Это точно. — Он поёжился. — Днём хоть солнце грело, а сейчас будто зима вернулась.
— Весна в этом году не торопится.
— Как с отцом поговорил?
— Держится. В среду Дарья была в хорошем настроении, собиралась закончить какую-то большую работу. Ничего необычного он не заметил. Но уверен, что так просто она бы не исчезла. Тем более не предупредив сына.
Егор посмотрел на тёмные окна.
— Жалко мужика.
— Да.
Мы помолчали. В тёплом салоне совсем не хотелось снова выходить на холод.
— Давай на завтра определимся, — сказал я. — Если до утра Дарья не объявится, подключай «Ангел». Ещё раз пройти возможные маршруты. И листовки подготовить.
— С утра займусь. А ты?
— Поговорю с родителями, с Глебом. И с Мироном хочу сам. Он последний из близких, кто её видел. Может, заметил что-то, о чём взрослым даже в голову не придёт спросить.
— И Лиза.
— И Лиза. И сосед.
— А я уж думал, ты про него забыл.
— Как тут забудешь. Может, он просто не любит, когда к нему полиция стучится. А может, видел, кто к ней приходил.
Егор откинулся на спинку.
— В общем, скучать завтра не придётся.
— Езжай домой. Отдыхать тоже когда-то надо.
— Это ты себе скажи.
— И себе скажу.
Уже открыв дверь, он обернулся.
— Надеюсь, она всё-таки объявится.
— Я тоже, Егор.
Я остался один. Ветер раскачивал ветки сирени у дома. Когда все разъехались, участок стал совсем пустым.
Почему-то вспомнилась фотография со щенком. Девочка так широко улыбалась… А следом — первая мастерская, свадьба, женщина у крыльца прошлым летом. Ещё утром я не знал о её существовании, а теперь сидел возле её дома и пытался понять, где она.
Где ты сейчас, Даша? Жива ли? Знаешь ли, что тебя ищут?
Хотелось верить, что знаешь. А ещё больше — что мы успеем, если тебе нужна помощь.
Я включил фары и медленно тронулся. Дом в зеркале становился всё меньше, пока не скрылся за деревьями. Впереди был поворот на асфальт — то место, где Дина остановилась и повернула обратно.
Я сбросил скорость. Фары выхватили из темноты обочину, мокрую траву, несколько деревьев вдоль дороги. Самый обычный поворот, таких по пути в город десятки. И всё же именно здесь собака остановилась.
Могла ли Дарья вчера оказаться на этой дороге? Сесть в чью-то машину? Пойти дальше пешком? И куда?
На трассе я прибавил скорость.
Вспомнилось, как в детстве мы с братом засиживались на рыбалке до темноты. Возвращались, когда уже почти ничего не было видно, а мама встречала нас у двери и первым делом спрашивала, почему мы не предупредили. Мы искренне не понимали, из-за чего столько волнений. Мы-то знали, где были. А мама весь вечер могла только гадать.
Наверное, Анатолий Петрович сейчас чувствовал что-то похожее.
Только мы с братом всегда возвращались домой.
А Анатолий Петрович всё ещё ждал.
Глава 2
Я стою на пирсе. Солнце за день прогрело доски, и они до сих пор отдают тепло босым ногам. Лёгкий ветер едва касается лица. Вода спокойная, прозрачная. С самого края видно дно — светлый песок, мелкие камешки, солнечные блики.
Никуда не хочется спешить.
Делаю глубокий вдох и ныряю. Вода встречает прохладой. Вытягиваю руки, скольжу вперёд, открываю глаза. Подо мной проплывает песчаное дно, на камнях играют солнечные лучи. Так спокойно, что не хочется выныривать.
Но свет начинает меркнуть. Сначала кажется, что солнце зашло за облако. Потом вода темнеет и холодеет. Пытаюсь подняться, но меня разворачивает и подхватывает течение.
Выныриваю, жадно хватая воздух.
Вокруг уже не озеро. Река. Небо низкое, серое. Ветер гонит рябь. Холод пробирает до костей. Течение несёт меня, не давая приблизиться к берегу. Плыву против него и только теряю силы. Вода бьёт в лицо, заливает рот. Ноги ударяются о камни.
Впереди старое дерево. Сломанный ствол нависает над водой, толстые ветви почти касаются поверхности. Из последних сил тянусь к ближайшей. Пальцы соскальзывают с мокрой коры, со второй попытки удаётся ухватиться. Повисаю на ветке. Течение тянет ноги вниз, но я хотя бы держусь.
Поднимаю голову — и вижу дом.
Красная крыша с изломом. Стены из тёмного камня. Высокие окна. Дом Дарьи. Стоит прямо передо мной на берегу реки, будто всегда здесь был. Моргаю, оглядываюсь, но он никуда не исчезает.
Чуть в стороне неподвижно стоит мужчина. Высокая тёмная фигура. Лица не разглядеть, сколько ни всматриваюсь. Хочу позвать на помощь, но голос не слушается. Мужчина не шевелится. Просто смотрит в мою сторону.
Вода снова тянет вниз. Пальцы немеют.
За спиной шорох.
Из-за дерева медленно выходит волк. Огромный, серый. Шерсть местами сбилась в клочья, в ней застряли сухие репьи. Он останавливается в нескольких шагах. Смотрит жёлтыми глазами — без злости, без любопытства, спокойно и внимательно. Потом заходит в воду по грудь и замирает. Течение обтекает его, но он стоит так, будто совсем не чувствует холода.
Мы смотрим друг на друга. Хочется позвать на помощь, хотя это нелепо. Но почему-то кажется, что он единственный, кто сейчас может меня услышать.
Наконец волк поворачивается и медленно идёт к дому. Не оглядывается. Очень не хочется, чтобы он уходил.
Смотрю туда, где стоял мужчина. Его больше нет.
Ветка под руками тихо хрустит. По мокрому дереву расползается трещина. Пытаюсь перехватиться ближе к стволу, но не успеваю.
Треск. Течение подхватывает меня, вода смыкается над головой. Гребу и не могу понять, где поверхность. Последний воздух вырывается изо рта. В груди жжёт, в глазах темнеет…
И просыпаюсь.
* * *
Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивался утренний свет. Некоторое время я лежал, глядя в потолок, пока сон не уступил место обычным мыслям.
Половина девятого. Для воскресенья нормально. После вчерашнего удалось выспаться.
Такие сны случались и раньше, особенно когда работа занимала все мысли. Елена Владимировна когда-то посоветовала записывать их сразу после пробуждения. Я взял блокнот с тумбочки:
«Пирс. Озеро. Холодная река. Дом Дарьи. Мужчина на берегу. Серый волк с жёлтыми глазами. Сломанная ветка. Тону».
Отчётливее всего помнился волк. Во сне его спокойствие удивляло сильнее, чем река или незнакомец у дома. Объяснять себе ничего не стал: дом Дарьи и все вопросы о нём так засели в голове, что добрались и до снов.
Пропущенных звонков не было. Зато Настя уже была в сети. Вчера я обещал к ней заехать и не выбрался. Решил позвонить сам, пока она не начала меня разыскивать.
— Кость? Доброе утро!
— Доброе. Не разбудил?
— Нет, я сама хотела тебе написать.
— Настя, прости за вчерашнее. Обещал заехать и пропал. Совсем потерял счёт времени.
— Да знаю я, — мягко сказала она. — Папа говорил, что у вас новое дело. Только хоть сообщение мог прислать.
— Мог. Тут ты права.
— Ладно, прощён. Ты сам-то как? Выспался?
— Представь себе. Только сон под утро странный приснился.
— Снова один из твоих? — Я услышал, что она улыбается.
— Похоже. Потом расскажу. А ты что делаешь?
— Пока дома. Думала выйти прогуляться. Ты сегодня заедешь?
— Хочу вечером. Сначала по делам, потом к тебе. И на этот раз позвоню заранее.
— Договорились.
— Соскучился по тебе, знаешь?
— Я тоже, Кость. Так что не затягивай.
Мы в последние дни редко виделись. Даже короткий звонок напоминал, что кроме работы есть и другая жизнь.
Ещё я обещал сегодня забрать Марка и съездить с ним в парк. Марк жил в интернате в Новочеркасске, но выходные почти всегда проводил у моей мамы. С сегодняшними делами выбраться вряд ли получится. Я набрал мамин номер.
— Алло! Дядя Костя! А мы сегодня в парк поедем?
— Привет, Марк. Как раз поэтому звоню. Сегодня не получится, прости. Я обещал, знаю, что ты ждал. Давай вечером созвонимся и выберем день, когда точно поедем? И про подарок я не забыл.
— А что, опять работа? Плохие люди появились?
— Разбираемся, Марк.
— Такие же, как тогда? — спросил он тише.
— Не знаю. Но ты за меня не переживай, ладно? Я буду осторожен.
— Хорошо. Только про парк не забудьте!
— Не забуду. Передавай всем привет.
С тех пор как Марк потерял родителей, разговоры о моей работе его тревожили. Говорил он об этом редко, но голос менялся, стоило упомянуть опасность. Не хотелось подводить его даже в том, что взрослому могло показаться мелочью, — в воскресной прогулке. Нужно было не просто пообещать снова, а по-настоящему освободить для него день.
* * *
После душа я поставил чайник и сделал нехитрый завтрак. За окном было пасмурно, на ветках поблёскивали капли после ночного дождя. Март не торопился с теплом.
За едой я снова перебирал вчерашнее: накрытый стол, телефон под диваном, пропавшая наволочка, сумка у гаража. Каждая мелочь цепляла, но ни одна не объясняла.
Сегодня — близкие Дарьи. Но начать я решил с соседа. Вчера он несколько раз путался в ответах, особенно насчёт вечера. Хотелось понять, когда он на самом деле лёг и что видел из окна.
Я оставил машину неподалёку от дома Дарьи и подошёл к соседской калитке. Краска на ставнях облупилась, крыльцо просело. У стены аккуратно сложены дрова, на гравии следы шин. Они говорили о проезжавшей машине, но когда она была здесь, определить не удавалось.
На стук ответили не сразу. Шаркающие шаги, звякнула цепочка. Старик выглянул в щель, узнал меня и заметно помрачнел.
— Доброе утро. Можно ещё пару вопросов?
Он помедлил, потом снял цепочку и отошёл в сторону.
Внутри по-прежнему пахло лекарствами и пылью. На этот раз я заметил фотографии в коридоре: мужчина в военной форме, женщина с ребёнком, мальчик у реки. На другом снимке — молодой парень в камуфляже, с автоматом на плече, улыбается в камеру.
— Ваш сын?
— Да. — Голос оставался глухим. — Служил. Сейчас в городе, в охране работает.
— Часто у вас бывает?
— Редко. Когда может. Работа у него.
— Вы давно здесь живёте?
— Лет сорок.
— Значит, Дарью давно знаете. Что можете о ней рассказать?
— Дашу с рождения знаю. И родителей её. Раньше они тут бывали нечасто, дом был вроде дачи. А после развода Даша здесь поселилась. Сын к ней приезжает, Глеб бывал. Ну, бывший муж. Хорошая девушка, всегда поздоровается. Тихая.
— В последнее время ничего не замечали? Может, нервничала? Кто-нибудь к ней приезжал?
Он отвёл взгляд.
— Не знаю. Я не следил.
— Она не говорила, что боится кого-то?
— Нет.
Я ещё раз посмотрел на парня с автоматом.
— Сын ваш на какой машине ездит?
Старик долго молчал. В соседней комнате тикали часы.
— На тёмной. «Ниссан». Но он тут ни при чём… У него работа…
— Я и не говорю, что причастен. Мы разговариваем со всеми, кто мог здесь проезжать.
Он поправил воротник. Говорить о сыне ему явно было неприятно, но почему — я не понимал.
— Он в четверг заезжал, — вдруг сказал старик. — Лекарства привозил. Может, видел что. Я спрошу. Позвоню сегодня.
— Спасибо. Визитка у вас есть.
Провожать меня он не стал. С крыльца я окинул взглядом двор: велосипед у стены, старый колодец, сарай с приоткрытой дверью. Обычный двор. За калиткой я обернулся — старик стоял у окна. Я кивнул, он не ответил.
* * *
В машине я набрал Егора.
— Только что говорил с соседом. У него сын, бывший военный, работает в охране, ездит на тёмном «Ниссане». В четверг заезжал к отцу. Проверишь его и машину?
— Сделаю. Что-то нашёл?
— Ничего определённого. О сыне он говорить не любит. Лучше с самим парнем поговорить.
— А от Наумова новостей нет. Обещал предварительные результаты по отпечаткам и образцам к завтрашнему утру. Пока установили круг её обычных контактов: сын, бывший муж, коллеги. Ответ на запрос по звонкам ещё ждём. И Родин на завтра собирает совещание, к десяти. Всех, вместе с криминалистами.
— Понял. А я сегодня к матери Дарьи, потом к Глебу и Мирону.
— Я тогда ещё раз проеду по берегу. Ниже по течению, где старый карьер. И поисковикам ориентировки раздал.
Я отъехал немного и остановился у старого тополя, откуда хорошо была видна калитка Дарьи.
Днём дом выглядел иначе. Вчера в сумерках красная крыша и высокие окна казались почти чужими, а сейчас передо мной стоял просто ухоженный загородный дом. На дорожке блестели лужи, за соседним забором ветер шевелил мокрые простыни.
Я облокотился на капот и вдохнул мартовский воздух — свежий, с лёгкой горчинкой. С крыши редко и тяжело падали капли.
Улица жила обычным воскресеньем: проезжали машины, кто-то вышел к калитке с мусорным пакетом, за деревьями слышались голоса. Трудно было поверить, что ещё вчера здесь работала целая группа полицейских.
Я уже собирался сесть в машину, когда заметил женщину на лавочке у калитки Дарьи. Тёмное пальто, небольшая кожаная сумка на коленях, волосы аккуратно собраны на затылке. Она сидела неподвижно и смотрела на дом.
По старым фотографиям я предположил, что это Галина Викторовна. Женщина держала спину прямо, не прислоняясь к спинке, а пальцы сцепила поверх сумки.
Я подошёл не спеша, чтобы не напугать. Она подняла голову. Глаза покрасневшие, но держалась она спокойно.
— Здравствуйте. Галина Викторовна?
Она молча кивнула.
— Константин Ветров, уголовный розыск. Мы ищем вашу дочь.
— Это вы вчера разговаривали с моим мужем?
— Да.
— Простите, — сказала она. — Толя просил вас предупредить, а я совсем забыла. Утром хотела позвонить, побоялась разбудить, а потом всё вылетело из головы. Он улетел в Саратов. Там живёт лучшая подруга Даши. Может, она у неё…
— Как зовут подругу? Есть её адрес, телефон?
Она растерялась.
— Контакты у мужа. Он и поехал выяснить.
— Попросите Анатолия Петровича позвонить мне, как только что-то узнает. И передать контакты подруги.
Я записал: «Саратов». Она снова посмотрела на дом, на жёлтую ленту на двери.
— Я после службы, — сказала она негромко. — Церковь тут рядом. Думала, зайду, посижу немного. А про ленту совсем забыла. Вот и сижу.
— Если вы не против, я хотел бы пройти по дому вместе с вами. Вы знаете её привычки и можете заметить то, чего не заметили мы. Только сначала нужно согласовать: дом опечатан.
Она посмотрела на дверь и кивнула, будто решилась.
— Хорошо. Ключи у меня есть.
Когда всё согласовали, мы вошли во двор. Галина Викторовна шла медленно, оглядываясь. Возле сирени остановилась и провела рукой по мокрым веткам. Я не торопил. У двери она протянула мне ключи. Я зафиксировал состояние печати, снял её, открыл дверь и попросил Галину Викторовну пока ничего не трогать.
Она перешагнула порог и замерла, глядя на картины, на лестницу, на свет из окон.
— Здесь пахнет ею, — сказала она тихо. — Она много лет пользуется одними духами. «Мисс Диор». Я их где угодно узнаю.
В холле я остановился у портрета со стёртым лицом. Галина Викторовна проследила за моим взглядом.
— Это Дарья написала? — спросил я.
— Нет. Это портрет Даши, писал другой художник. Прошлой осенью она принесла его откуда-то и повесила. Кто писал — не сказала, отмахнулась: знакомый художник. Похоже было очень. Я ещё смеялась: «Дашенька, ты тут красивее, чем в жизни». — Она помолчала. — А в феврале прихожу, а лица нет. Взяла широкую кисть и закрасила. Я говорю: «Зачем ты испортила такую работу?» А она рассердилась: «Мама, я не испортила. Я так хотела. Не могу больше на себя тут смотреть».
— Почему, не объяснила?
— Нет. Даша иногда так объясняла, что я ещё больше путалась. А тут вообще ничего. — Она грустно улыбнулась. — Я просила её снять. А теперь рада, что не сняла.
Я записал: «Портрет Дарьи. Автор неизвестен. Принесла прошлой осенью. Лицо закрасила сама в феврале». Значит, изменить портрет она решила ещё до исчезновения. Галина Викторовна медленно пошла дальше.
Она прошла в гостиную, задержалась у книжного шкафа, не прикасаясь к корешкам. На кухне у сушилки стояли перевёрнутые чашки.
— Она всегда так делает, — сказала Галина Викторовна. — Когда уходит, переворачивает чашки. «Мама, так в них не попадает пыль». Я думала, это ерунда. А теперь помню каждую мелочь.
В спальне я открыл шкаф и отошёл, чтобы ей было видно.
— Тут не хватает нескольких вещей, — сказала она, оглядывая полки. — Серого свитера с высоким воротом, тёплой куртки и коричневой сумки. Сумку я подарила ей на прошлый день рождения.
— Вы уверены, что они должны быть здесь?
— Всегда были. Может, убрала куда-нибудь. Или взяла с собой. — Она помолчала. — Я уже сама не понимаю, что думать.
Она подошла к комоду. Я надел перчатки и по очереди выдвинул ящики. Когда открылся третий, Галина Викторовна замерла.
Там стояла маленькая резная шкатулка с потёртой крышкой. Сначала сфотографировал шкатулку в ящике, затем открыл крышку, не сдвигая её с места.
На бархате лежали серёжки, цепочки, кольца. И серебряный браслет с кулоном-сердечком. На кулоне гравировка: «Д.М.».
— Вот он, — сказала она, и голос дрогнул. — Я подарила ей его на шестнадцать лет. Она никогда его не снимала. Даже во сне. Говорила: «Мама, это мой талисман. Пока он со мной, я в безопасности».
Пальцы у неё дрожали. Потом взгляд скользнул глубже: там лежала маленькая деревянная расчёска с редкими зубьями. В зубьях запутались тёмные волосы с рыжеватым отливом.
Галина Викторовна закрыла глаза. Я отвернулся, давая ей время прийти в себя.
— Она всегда расчёсывается перед сном, — тихо сказала она. — Сидит у зеркала, напевает. Я ей: «Даша, ну сколько можно?» А она смеётся. Говорит, это её ритуал. Как чай с бергамотом. Как перевёрнутые чашки. Как духи.
В глазах у неё стояли слёзы, но она сдержалась. Я закрыл шкатулку и задвинул ящик.
— Если браслет здесь, значит, она ушла без него, — сказала она. — Она не могла просто так его оставить.
— Мы это отметили. Спасибо, что рассказали.
— Очень хочется верить, что она жива.
Я восстановил печать, проверил дверь и проводил её до калитки. Она ещё постояла, глядя на окна.
— Давайте я вас подвезу.
Она кивнула и села в машину. Всю дорогу молчала, и я не нарушал тишину. У своего двора она поблагодарила, обернулась, будто хотела что-то сказать, — и только кивнула.
Браслет, который, по словам матери, Дарья почти никогда не снимала, остался в шкатулке. Я записал это отдельной строкой.
* * *
По дороге к Глебу я остановился у маленького магазина купить воды. Пахло свежим хлебом и стиральным порошком. У прилавка мальчишка лет десяти держал два больших яблока и пересчитывал мелочь на ладони.
— Эти не бери, — сказала продавщица. — Кислые. Вон те, красные, попробуй. Утром привезли, сладкие.
— А эти красивые, — возразил мальчишка.
— Красивые. Только морщиться потом будешь. Давай другое взвешу?
Он подумал, положил свои яблоки и потянулся к красным. Продавщица дождалась, пока он выберет, и только тогда взвесила.
Мне пробили воду и пожелали хорошего дня.
Она могла молча продать ребёнку любые яблоки, и никто бы не придрался. Но ей было не всё равно. Мне всегда нравились такие люди: они замечают человека перед собой, а не только то, что он пришёл купить.
В машине я сделал несколько глотков. Люди выходили из магазина с пакетами, кто-то разговаривал у остановки. Обычное воскресенье. Хотелось, чтобы у Морозовых воскресенья снова стали такими.
* * *
Глеб жил в новом жилом комплексе на окраине. Ровные газоны, аккуратные дорожки, пустые качели на детской площадке. У подъезда молодая женщина поправляла одеяло в коляске.
Глеб открыл почти сразу. Светлые волосы небрежно зачёсаны, футболка, джинсы, тёмные круги под глазами.
— Проходите.
В квартире было чисто и прибрано. Всегда ли здесь так или он наводил порядок, чтобы чем-то занять руки, я не знал.
— Кофе будете?
Мы сели на кухне. Глеб обхватил чашку обеими ладонями и некоторое время молчал.
— Глеб, мне нужно спросить вас о Дарье. Понимаю, вам сейчас непросто.
Он кивнул, глядя в чашку.
— В последние дни вы не замечали в ней ничего необычного?
— Нет. Она была как всегда. Может, чуть задумчивее. Я на работу списывал, у неё заказов много было.
— Уехать никуда не собиралась?
— Нет. Только на теннис с Мироном. Они по субботам ездили.
— Она кого-нибудь боялась?
Он поднял на меня усталые глаза.
— Не знаю. Мне не говорила. А я и не спрашивал. После развода мы мало общались. Только из-за Мирона.
— А как вы расстались?
Он невесело усмехнулся.
— Она встретила другого. Тимур. Пришёл в студию делать татуировку, разговорились, стали встречаться. Я узнал случайно — увидел их вместе, когда заезжал за Мироном.
— Вы его знаете?
— Только по рассказам. Она не скрывала. Сказала: «Я встретила человека, который меня понимает». — Пальцы на чашке дрогнули. — Скандалить я не стал. Смысла не было.
— С ним вы когда-нибудь говорили?
— Сегодня ночью, около часа, позвонил ему. Мы весь день Дашу искали, она так и не объявилась. Подумал, может, он что знает.
— И что он?
— Сказал, что ничего не знает. И сам перепугался, когда услышал.
— А Мирон знает про Тимура?
Он опустил глаза.
— Знает. Он не спрашивал, но он не глупый. Он видел маму счастливой. И видел, как она ушла.
— Почему Мирон остался с вами?
— Даша после развода переехала в родительский дом за городом. Он раньше был у них вместо дачи. Квартиру делить не стала, оставила нам с Мироном. Так проще: у него школа, тренировки, а она работала допоздна. Не хотела, чтобы он мотался между нами. Решили вместе.
— Можно мне с ним поговорить?
Глеб посмотрел на закрытую дверь комнаты сына. Разговор давался ему тяжело.
— Хорошо. Я ему скажу.
* * *
В коридоре висели семейные фотографии: Мирон совсем маленький, Мирон с отцом на рыбалке, Дарья обнимает сына, и оба смеются прямо в камеру. На последней я задержался.
Мирон сидел на кровати, обхватив колени. Небольшая комната, постеры с супергероями, модели самолётов на полке. Когда я вошёл, мальчик выпрямился, но ничего не сказал.
— Здравствуй, Мирон. Меня зовут Константин, я из уголовного розыска. Можно с тобой поговорить?
— Папа сказал, что вы будете искать маму, — тихо ответил он.
— Расскажи, как вы с мамой провели пятницу. Не торопись, что помнишь.
Он кивнул. Пальцы сжали край одеяла.
— Ты пришёл к ней после школы?
— Да. Она заказала пиццу. Мы ели на кухне. Она спрашивала, как в школе, смеялась, когда я рассказывал про математичку.
— Она была расстроена? Нервничала?
Он задумался.
— Нет. Она была… странная. Счастливая, наверное. Но всё время смотрела в окно. Я спросил, кого она ждёт, а она сказала: «Никого, просто отдыхаю».
— Она готовила ужин?
— Да, что-то запекала. Но чтобы стол накрывала — не видел. Я тогда подумал, может, к ней придёт тот, с кем она встречается. Тимур.
— Откуда ты знаешь Тимура?
— Видел пару раз. Он приезжал к маме, когда я был у неё. Она говорила, что он её друг. Но я видел, как она на него смотрит. — Он опустил глаза. — На папу она так никогда не смотрела.
— Он тебе что-нибудь говорил?
— Нет. Но мама говорила, что он хороший. Что с ним ей хорошо. — Он поднял глаза. — У меня есть его номер.
— Откуда?
— Мама дала. Сказала: «Если вдруг не смогу ответить, позвони Тимуру, он меня найдёт». Я один раз звонил, когда она трубку не брала.
Мирон старался говорить спокойно, но край одеяла он так и не выпустил. Не хотелось заставлять его снова и снова проживать тот день.
— Дашь мне этот номер? Это поможет её найти.
Он потянулся к телефону на тумбочке. Пальцы дрогнули. Он долго искал контакт — водил по экрану, останавливался, начинал снова. Я ждал.
Он продиктовал номер. На последней цифре голос сорвался.
Взгляд его остановился на маленькой фотографии в рамке: Дарья и Мирон на берегу моря. Она улыбается, он щурится от солнца.
— Это два года назад, — тихо сказал он. — Мы в Сочи ездили. Мама сказала, что это лучшее лето в её жизни.
Мы помолчали.
— Спасибо. Ты очень помог.
— Вы найдёте её?
— Мы сделаем всё, что можем.
Он кивнул. Я вышел и прикрыл за собой дверь.
Глеб стоял у стены, скрестив руки, и смотрел на комнату сына.
— Он дал мне номер Тимура.
Что-то мелькнуло в его глазах — боль, удивление, может быть, ревность.
— А я и не знал, что у Мирона есть его номер. Даша, видно, дала на всякий случай. — Он помолчал. — Я не знаю, что думать. Но не верю, что она ушла сама. Она бы не оставила Мирона. Никогда.
Он говорил с уверенностью человека, который, как ему казалось, хорошо знает бывшую жену. Мне хотелось ему верить.
В машине я набрал Тимура. Длинные гудки, потом мужской голос — спокойный, без интонаций.
— Алло.
— Тимур Князев? Константин Ветров, уголовный розыск. Нужно поговорить.
Несколько секунд тишины.
— По поводу Даши? Глеб звонил. Сказал, что она пропала.
— Можем встретиться в ближайшее время?
— Давайте. Есть кафе «Холст», на Советской. Знаете?
— Найду.
— Через час. Я буду там.
* * *
В «Холсте» было немноголюдно. Тёплый свет ламп, запах кофе, приглушённый разговор за дальним столиком. На стенах висели картины, и некоторые почему-то показались знакомыми. За столиком у дальнего окна худой мужчина быстро водил карандашом в блокноте — то поднимал глаза на зал, то снова склонялся над листом.
Тимур сидел у другого окна. Высокий, худощавый, тёмные волосы собраны в хвост. Смотрел на улицу и постукивал пальцами по столу. Похоже, ждал давно.
Он поднялся мне навстречу.
— Тимур Князев.
— Константин Ветров.
Я положил на стол диктофон и объяснил, что хочу записать разговор. Он посмотрел на прибор и кивнул. И заговорил сам, не дожидаясь вопроса.
— Я выбрал это место из-за Даши. — Он обвёл взглядом зал. — Она часто здесь сидит, вот за этим столиком. Говорит, тут можно спокойно подумать. Иногда приносит картины, хозяйка разрешила их вешать. Даша их не продаёт. Ей просто важно, чтобы люди смотрели.
Теперь я понял, почему картины показались знакомыми: похожие висели у Дарьи дома. И ещё одно: он говорил о ней в настоящем времени.
— Давно вы друг друга знаете?
— Год с небольшим. — Он смотрел в стол. — Пришёл делать тату. Ей нужен был клиент, мне мастер. Так и познакомились.
— Когда вы видели её в последний раз?
Он, похоже, ждал этого вопроса.
— Месяц назад. Здесь. Она сидела за этим столиком, я пришёл. Поговорили минут пятнадцать, и я ушёл.
— О чём говорили?
Он пожал плечами.
— Ни о чём. О работе. Что заказов много. Что устала. Обычные слова. — Он помолчал. — Я думал, у нас ещё будет время.
— Значит, вы расстались?
— Четыре месяца назад.
— Почему?
Тимур сцепил пальцы, разжал, посмотрел в окно.
— Я её достал. Ревновал ко всем, к каждому, кто на неё посмотрит. Она сказала: «Ты стал таким же, как Глеб». Я тогда не понял. Потом понял.
— Пытались её вернуть?
— Нет. Она сказала, что не хочет. Я не стал навязываться.
Он не оправдывался. Но насколько всё было именно так, я пока не знал.
— Что она говорила про Глеба?
Он ответил не сразу.
— Что он хороший отец. Что сыну с ним спокойно. — Он поднял на меня глаза. — Но ей не хватало огня. Так и сказала однажды: «С ним тихо. А мне нужно, чтобы горело».
— А вы горели?
Он долго смотрел на меня.
— Я думал, что да. Но, наверное, тоже не так, как ей было нужно.
— Вы знали, что она принимала антидепрессанты?
Вопрос застал его врасплох.
— Нет, — тихо сказал он. — Не знал.
Он провёл рукой по лицу, будто хотел что-то стереть. На руке была татуировка — растительный узор, переходящий в птицу. Линии показались мне знакомыми. Он перехватил мой взгляд и чуть поднял рукав.
— Её работа. Вот с этого всё и началось. — Он посмотрел на птицу. — Она сидела напротив. Работала, молчала. А потом подняла глаза — и всё. Как током. Я сидел и смотрел, как она выводит линии, а она смотрела на меня и улыбалась.
Он медленно опустил рукав.
— Потом месяц ходил как пришибленный. Думал: показалось или нет. А потом она позвонила. Сама. «Приходи. Есть идея». Я пришёл. И всё завертелось. Тату она мне делала три сеанса, по три часа. Мы говорили обо всём. О жизни, о прошлом, о том, чего боимся. Она сказала, что я первый, с кем она может вот так — просто сидеть и говорить. Без масок.
Было видно, как много это для него значит. Что происходило между ними в последние месяцы — другой вопрос.
Краем глаза я заметил, что мужчина с блокнотом встал, бросил на стол деньги и вышел, не допив кофе.
— Тимур, был кто-то, кто мог желать ей зла? О ком она говорила?
Он поднял голову.
— Был один. На танцах. Она ходила в студию «Ритм». Там парень всё время на неё смотрел. Слишком пристально. Я думал — просто танцор. Потом понял, что нет.
— Она его боялась?
— Не знаю. Сказала: «Сама справлюсь». И запретила вмешиваться.
— Как он выглядел?
Он вспоминал медленно.
— Среднего роста. Плотный. Светлые волосы, короткая стрижка. Одевался в тёмное. — Пауза. — Глаза светлые, почти белые. Он смотрел на неё как на вещь. И ждал.
Я записал и спросил, не помнит ли он ещё чего-нибудь. Он покачал головой. Я выключил диктофон.
— Спасибо, Тимур.
Тимур поднялся из-за стола, но, уже подойдя к двери, обернулся.
— Вы мне скажете, если что-то узнаете?
— Если будет то, чем мы сможем поделиться, — постараюсь.
Его чашка так и осталась нетронутой. На стене висела картина с женщиной у окна — почти такую же я видел вчера у Дарьи.
* * *
В машине я ещё раз прокрутил разговор. Расстались четыре месяца назад, виделись месяц назад. А Мирон всё ещё говорил о Тимуре так, будто тот встречается с его матерью. Не знал о разрыве? Или Дарья не хотела ему рассказывать? И когда он последний раз видел Тимура у неё дома? К этому придётся вернуться.
После целого дня разговоров хотелось хоть ненадолго отвлечься. К тому же утром я обещал заехать к Насте и на этот раз не собирался нарушать обещание.
Настя жила у парка, в двухэтажном доме с мезонином и резным карнизом. Стены охристого цвета, на окнах ставни с тонкой резьбой. Когда я подъехал, уже темнело.
Я прошёл к лавочке под яблоней. Из окон лился тёплый свет, ветер шевелил ветки. После долгого дня было хорошо просто посидеть в тишине.
На крыльцо вышла мама Насти — в одной руке полотенце, другой придерживает дверь.
— Костя, здравствуй! А ты ужинал? Голубцы только приготовила, со сметаной. Заходи.
— Здравствуйте! Спасибо, я бы с удовольствием, но я ненадолго, Настю увидеть. В следующий раз обязательно.
— Смотри сам. Голубцы никуда не убегут.
Через несколько минут вышла Настя — лёгкий кардиган на плечах, волосы распущены. Увидела меня и ускорила шаг.
— Привет, — сказал я, обнимая её. — Уже думал, не выйдешь. Всё ещё сердишься за вчерашнее?
— Могла бы, — улыбнулась она и поцеловала меня. — Но тогда ты бы до меня сегодня вообще не дозвонился.
— Значит, повезло. Кстати, я уже знаю, чем у вас сегодня ужинают.
Она засмеялась.
— Мама голубцами заманивала?
— Ага. Пришлось обещать, что в следующий раз зайду. Теперь отступать некуда.
— И правильно. Посидим?
Мы сели на лавочку. Было хорошо просто держать её за руку и никуда не спешить.
— Ну, рассказывай, — сказала она. — Папа только в общих чертах говорил.
— С утра у соседа Дарьи, потом её мать, бывший муж, сын. Потом Тимур, с которым она раньше встречалась. Вопросов хватает. Один отвечает уклончиво, другой вспоминает совсем иное. Завтра совещание у Родина, будут первые экспертизы. — Я посмотрел на неё. — Если честно, сейчас мне приятно поговорить о чём-нибудь другом.
— Тогда давай просто погуляем.
Мы пошли по дорожке к парку. Пахло мокрой корой и прошлогодними листьями. Вспомнилось детство: мы с братом разводили во дворе костёр, а мама ругалась, что придём домой насквозь пропахшие дымом.
Где-то залаяла собака, и я вспомнил Дину.
— Ты чего задумался? — спросила Настя.
— Собаку вспомнил. Служебную овчарку у дома Дарьи. Она всё время куда-то смотрела, будто что-то её беспокоило. То на дом, то на соседний участок. Кинолог тоже удивлялся.
— Собаки иногда замечают то, чего мы не видим.
— Иногда. А иногда просто кошку за забором слышат.
Она улыбнулась.
— Кстати, — вспомнила она, — год назад в «Вечерке» был материал про нападения на женщин в Западном районе. Я тогда делала обзор. Хочешь, подниму старые номера? Вдруг найдётся что-то похожее.
— Посмотри, если нетрудно. Только мы даже не знаем, было ли нападение.
— Понимаю. Просто вдруг пригодится.
Настя умела работать с архивами, и желание помочь было понятным. Но после того, что случилось с Наташей, мне хотелось, чтобы она держалась от этого подальше.
— Если найдёшь что-то интересное, сразу покажи мне. И ни с кем сама из-за этого не встречайся, ладно?
— Кость, я про газетный архив говорю. Никуда бегать не собираюсь.
— Знаю. Просто на всякий случай.
Фонари загорались один за другим, освещая мокрые дорожки.
— И ещё, — сказал я. — Если снова забуду позвонить, напоминай, что телефон у меня не только для работы.
Она рассмеялась.
— Буду. Но лучше сам вспоминай.
Она крепче сжала мою ладонь.
— Спасибо тебе, — сказал я.
— За что?
— За то, что терпишь мой график.
— Иногда и не терплю, — призналась она. — Вчера, например, обиделась. Но сейчас рада, что ты приехал.
Такой ответ был мне понятнее любых обещаний никогда не обижаться.
У калитки она поцеловала меня, и мы ещё немного постояли, не торопясь расставаться.
— Береги себя. И звони, ладно?
— Обязательно. До завтра.
От машины я оглянулся. Настя стояла у калитки под фонарём. Я помахал, она ответила. В зеркале я видел, как она идёт к дому, где на крыльце её ждала мама.
По дороге я снова думал о Тимуре и о человеке с танцев, которого до него никто из близких Дарьи не упоминал. Завтра в десять у Родина. А сегодня — добраться домой и выспаться.
Глава 3
Утро понедельника встретило серым небом. Морось оседала на стекле мутными пятнами, дворники только размазывали влагу. Я выехал пораньше: хотелось до планёрки собраться с мыслями.
Город просыпался медленно. На перекрёстках прибавлялось машин, у остановок собирались люди, кто-то перебегал дорогу, прикрывая голову газетой.
Мне всегда нравилось наблюдать за людьми. Не разглядывать в упор — просто замечать. Женщина с сумкой через плечо, мужчина ведёт ребёнка за руку, парень в наушниках. У каждого свои заботы на этот день.
На светофоре вспомнились два бокала на столе Дарьи. Посуду расставили, ужин приготовили — а никто из опрошенных не знал, кого она ждала.
Я припарковался, как обычно, в углу у торца здания. За годы это место стало почти своим.
Ремонт на нашем этаже закончили недавно: свежие двери, светлые коридоры, новые таблички. Только лестница и дежурный, привычно кивнувший мне у входа, остались прежними.
На седьмом этаже пахло краской и кофе. Егор уже сидел за столом, уткнувшись в монитор. Рядом остывал зелёный чай. Услышав мои шаги, он отложил ручку, которую вертел в пальцах.
— Привет. Ты сегодня рано.
— Не спалось. Решил до планёрки сводки разобрать. Камеры за пятницу. Запросил записи возле дома Даши и по дороге к парку. Пока прислали три. Посмотри.
Он повернул монитор. На зернистой записи тёмная машина проезжала перекрёсток в сторону парка. В углу время — 17:12. Номер не разобрать: запись была слишком зернистой.
— Отправил на обработку, — сказал Егор. — Может, хоть что-то вытянут. И с соседкой ещё раз поговорил, с той, что двигатель слышала. По её ощущениям, двигатель работал минут десять-пятнадцать. Саму машину она так и не видела.
На записи машина была в 17:12, а двигатель соседка слышала около девяти вечера. Пока ничто не позволяло связывать эти события.
За окном не прекращался дождь. Хотелось ещё раз пройти по улице Дарьи, сверить дорогу и время. Но сначала нужно было поговорить с теми, кто знал её лучше нас.
— Егор, дай номер Лизы. Коллеги Даши.
Лиза ответила после нескольких гудков. Голос тихий, сонный.
— Доброе утро, Лиза. Константин Ветров, уголовный розыск. Мой коллега Егор уже связывался с вами. Я хотел бы сегодня встретиться и поговорить о Даше.
Она не ответила сразу. В трубке что-то зашуршало.
— Сегодня не получится. Я у бабушки, в другом городе. Завтра утром вернусь. Приезжайте после девяти в студию, где мы с Дашей работаем. Я всё расскажу, что знаю.
— Хорошо. До завтра.
Её паузы я запомнил. По телефону не поймёшь, что за ними — растерянность, усталость или нежелание снова говорить о случившемся.
— Не захотела встречаться? — спросил Егор.
— Не может сегодня. Договорились на завтра, в студии.
* * *
К десяти собрались у Родина. Большой овальный стол, белая доска, проектор под потолком. Кроме нас с Егором — Наумов и Валерия. Валерия приготовила блокнот, Наумов раскладывал материалы осмотра.
Я сел на привычное место. Стул скрипнул — старый, помнивший ещё Быкова.
Родин вошёл последним, в неизменном тёмно-синем костюме. Дождался тишины.
— Времени мало, вопросов много. Дочь бывшего главного архитектора — журналисты уже звонят. Пока держим их на расстоянии. Давайте по существу.
Он подошёл к доске и взял маркер.
— Дарья Морозова, тридцать семь лет, тату-мастер. В пятницу около четырёх её видели в последний раз. После десяти вечера телефон перестал выходить на связь, а утром в субботу она не приехала за сыном. Сегодня понедельник, третий день поисков. Хочу услышать версии. Не только удобные.
Я встал рядом и взял второй маркер. За выходные мы с Егором успели многое обсудить, но теперь нужно было отделить то, что знаем, от того, что предполагаем.
— Похищение, — сказал я. — У Даши известный отец, поэтому версию с выкупом нужно проверить. Но требований пока не поступало. Если это похищение, мотив мог быть другим.
— Мы даже не уверены, что её увезли, — заметил Егор. — На камере тёмная машина, соседка слышала двигатель. Не факт, что это одна и та же машина.
— Дальше, — кивнул Родин.
— Убийство. Прямых признаков насилия нет. Но есть люди, с которыми у Даши были непростые отношения. Всех проверим.
— Несчастный случай. Она бегала в парке и у реки. Берег и лес осмотрели. Старый карьер ниже по течению прошли не до конца.
— Сегодня уточню у поисковиков, какие участки они прошли, — добавил Егор. — И с карьером договорюсь.
— Добровольный уход, — продолжил я. — Мать не нашла серый свитер, тёплую куртку и коричневую сумку. Это могло быть связано со сборами. Но мы не знаем, взяла ли их Даша сама.
— И мобильного телефона нигде не нашли, — напомнила Валерия.
— Да. При этом в субботу к девяти она должна была забрать Мирона на теннис. Не приехала. Трудно представить, чтобы мать не предупредила сына.
— А домашний телефон? — спросил Родин.
— Нашли под диваном, шнур выдернут из розетки. И наволочку в доме пока не обнаружили.
Я дописал последнюю строку.
— Самоубийство. Прямых указаний на это пока нет. Но планы на субботу сами по себе такую версию не исключают.
Наумов переложил лист.
— В доме мы нашли лекарства. Об этом позже, когда разберёмся, что за препараты и кто их назначал.
Родин посмотрел на доску.
— Значит, пять направлений. Похищение, убийство, несчастный случай, добровольный уход, самоубийство. Ветров, Озеров — дело ведёте вы, Константин координирует. Мне короткий доклад каждый день. Если что-то меняется — сразу, не дожидаясь вечера.
Егор записал. Я смотрел на доску. Пять аккуратных строчек — и за каждой слишком много неизвестного.
* * *
После планёрки Родин попросил меня остаться.
— Присаживайся, Костя. Как держишься?
— Нормально. Только вопросов с каждым днём больше.
— Так и бывает. — Он подвинул ко мне чашку кофе. — Я сегодня с Анатолием Морозовым говорил. Просит держать его в курсе, даже если новостей мало.
— Давит?
— Нет. Просит. Это его дочь. — Родин помолчал. — Я его знаю. Года три назад пристройку к дому оформлял, он помог с разрешением. Не думаю, что ему сейчас легко сидеть и ждать.
— Понимаю. Только мы сами пока не знаем, за что ухватиться. И боюсь начать видеть подозреваемого в каждом, кто её знал.
Он посмотрел на меня поверх чашки.
— Вот это и держи в голове. Проверяй всех, но людей с выводами не путай. Кого сейчас рассматриваешь?
— Глеба, Тимура, соседа и его сына. И человека с танцев, о котором рассказал Тимур.
— Людей и запросы дам, если понадобятся. Но не хватайся за всё сразу. Вы с Егором должны понимать, что проверяете и зачем.
От кофе шёл пар. Родин не торопил меня, и это почему-то помогало больше длинных наставлений.
— Сын Дарьи сильно переживает, — сказал я. — Мама должна была забрать его утром. Он ждал.
— Значит, работай. И помни: не обязательно всё решать одному. Ты не один. — Он пролистал ежедневник. — Вечерами заходи. Рассказывай, что удалось. Или просто поговорить.
— Хорошо.
У двери он меня окликнул:
— Костя, дома-то всё нормально?
— Да, спасибо.
— Рыбок кормишь?
Я не удержался от улыбки. Помнил.
— Кормлю.
— Ну и хорошо. Иди, у тебя дел хватает.
* * *
В коридоре я немного постоял. Родин доверил нам с Егором дело — и не собирался оставлять нас с ним одних.
В лаборатории пахло химикатами и кофе. Наумов работал за столом, Валерия просматривала записи на ноутбуке.
— Что удалось установить?
Наумов снял очки и повернул ко мне коробочку с лекарством.
— В спальне, в тумбочке, — «Нейрофлукс». На упаковке фамилия Морозовой, рецепт февральский. Выписал психиатр, на этикетке печать диспансера.
— Антидепрессант?
— Да. Но по названию о её состоянии не судят. И принимала ли она его регулярно, мы не знаем.
— Есть ещё «Калмазин», — сказала Валерия. — Из ванной. Назначен в марте, тем же врачом.
— Нужно оформить запрос и уточнить назначения, — сказал Наумов. — Причины приёма, дозировки, могла ли она прекратить лечение. Подготовлю сведения по препаратам и список вопросов.
Я смотрел на коробочку. В доме Даши осталось столько вещей, по которым хотелось понять её жизнь: картины, начатые дела, приготовленный ужин. Теперь ещё и таблетки. Но ни одна из этих мелочей не говорила, что она чувствовала в последние дни. Даже близкие могли знать не всё.
В дверях появился Саблин. Коричневый плащ потемнел от дождя, на плечах блестели капли, в руках папка.
— Пётр Михайлович, вы же в Петербург собирались?
— Сегодня вечером еду. Там на дне карьера нашли останки двух девушек. Местные попросили помочь с экспертизой.
— Тяжёлое дело?
— Лёгких таких не бывает. — Он посмотрел на нас. — А по Морозовой есть новости?
— Проверяем несколько направлений.
— И не торопитесь с ответом. Я через пару дней вернусь, если понадобится — подключусь.
— Счастливого пути.
Саблин кивнул и вышел. На полу у двери остались две мокрые отметины от его ботинок.
Мне всегда нравилось, что он говорит о работе просто, без громких слов. Хотелось научиться так же: делать всё возможное и не изображать из себя спасателя.
* * *
Егор сидел за столом и помечал что-то на листке.
— По детализации ответили, — сказал он. — В списке последних соединений — номера матери, Мирона и Лизы. Неожиданных номеров в этом списке нет, но содержания разговоров мы не знаем. После десяти вечера в пятницу телефон в сети не появлялся. А точного местоположения эти данные не показывают.
— Ты сейчас куда?
— К поисковикам. Потом попробую узнать про того мужчину с танцев.
— Давай. А я посмотрю тех, кого уже знаем.
Егор ушёл. Я открыл материалы.
Дарья Анатольевна Морозова. Тридцать семь лет. Судимостей и приводов нет. Развод в июне прошлого года. Два года назад, ещё до развода, был зарегистрирован вызов: «семейный конфликт». Даша сообщила об угрозах со стороны мужа. Приехавшим сотрудникам он всё отрицал, потом заявление отозвали.
Кто и что говорил тогда на самом деле, из сухих строк не понять. Но разговор об угрозах был. Я записал: «Семейный конфликт. Уточнить».
Глеб Смирнов, сорок два года, агентство недвижимости, судимостей нет. Я вспомнил наш разговор: спокойный голос, ровные ответы, готовность говорить о Мироне. Старая запись заставляла присмотреться к нему внимательнее, но виновным его не делала.
Тимур Князев, тридцать пять лет. Они познакомились чуть больше года назад. Расстались четыре месяца назад. Два штрафа за скорость на мотоцикле и драка в баре, закончившаяся административкой. Неприятно, но к исчезновению само по себе отношения не имеет.
Потом Захаров. Антон Николаевич, тридцать четыре года, бывший военный. Уволен после истории в торговом центре: девушка упала с эскалатора и сломала руку. Он называл это случайностью, она утверждала обратное. Дело прекратили за примирением сторон.
Сейчас он работал сторожем на складе в порту и навещал отца, живущего напротив Дашиного дома. Ездил на тёмном «Ниссане». Я вспомнил зернистую запись. Тёмных машин в городе сотни. Связать её с Захаровым без номера и маршрута было бы слишком просто.
Я записал рядом с его фамилией: «Где был в пятницу. Машина».
Когда я оторвался от экрана, за окном уже темнело. Каждое новое обстоятельство оставляло после себя два вопроса вместо одного.
Вошёл Егор, стряхнул капли с рукава и положил на стол папку.
— Кость, у меня есть кое-что по Глебу. Я подумал: развелись они в прошлом году, значит, стоит проверить не только имущество. Вдруг была страховка жизни.
— И?
— Пришла предварительная информация. На жизнь Даши оформляли страховку. Пять миллионов. — Он помолчал. — По первоначальным сведениям, выгодоприобретателем был Глеб.
— Сам договор у тебя?
— Нет. Запросил копию и подтверждение, действовал ли он на момент исчезновения. После развода условия могли поменяться. Оформляли незадолго до развода, точную дату ещё уточняют.
Привычная фамилия Глеба вдруг приобрела ещё один смысл. Только один из возможных: люди страхуют жизнь по разным причинам. Да и исчезновение человека — ещё не повод для выплаты.
— Нужен договор. И кто получатель сейчас, а не тогда.
— Этим и займусь.
— Хорошо, что додумался.
Он пожал плечами. Похвалу Егор принимать так и не научился.
Перед уходом я заглянул к Родину, как обещал. Он выслушал про камеры, детализацию, проверки. На страховке задержал ручку над бумагой.
— Договор получите — тогда поговорим всерьёз. А пока не давайте сумме сбить вас с толку. Как поиски?
Я рассказал про карьер и про завтрашнюю встречу с Лизой. Родин кивнул и отпустил меня домой.
В коридоре было тихо, лампы едва слышно гудели под потолком. Неожиданно вспомнились слова матери Дарьи про «Мисс Диор»: узнала бы их где угодно. Странно, какие мелочи застревают в голове после тяжёлого дня. Вокруг пахло только пылью и краской.
На улице я застегнул куртку. Перед глазами опять стоял накрытый стол, остывший ужин, фотографии в коробке. Дом, откуда исчезла хозяйка, оставив столько незаконченных дел.
Глава 4
Во вторник я проснулся за несколько минут до будильника. За окном было пасмурно, но дождь, похоже, наконец закончился. Новых сообщений в телефоне не было. Последним оставалось вчерашнее, от Лизы.
Она написала поздно вечером: задерживается у бабушки и просит перенести встречу на среду. Причину объяснять не стала. Я ответил, что тогда увидимся в среду утром в студии.
На кухне я поставил чайник, открыл окно — и сразу пожалел: холодный мартовский воздух мигом выстудил квартиру. Во дворе мужчина выгуливал собаку, которая упрямо тянула его к мокрым кустам. У соседнего подъезда женщина поправляла ребёнку капюшон. Город возвращался к своим делам.
За чаем я перечитал вчерашние записи. Больше всего интересовал Антон Захаров. После разговора с его отцом вопросов осталось много, а сведения из базы их только прибавили. Сегодня я увижу его сам.
В машине я набрал его номер. Он ответил не сразу.
— Алло.
— Антон Николаевич? Доброе утро. Константин Ветров, уголовный розыск. Вчера я говорил с вашим отцом насчёт Дарьи Морозовой.
— Да, отец звонил. Я в курсе.
Голос хрипловатый, будто он только проснулся.
— Хотел бы задать вам несколько вопросов. Сможем сегодня встретиться?
— Сможем. Я после смены дома. Подъезжайте.
Он назвал адрес. Разговор занял меньше минуты, и это меня даже удивило: Захаров не спросил, зачем встреча. Похоже, отец успел предупредить его о моём визите.
После ночного дождя на обочинах стояли лужи, машины осторожно объезжали выбоины, чтобы не окатить пешеходов. Я свернул во двор пятиэтажки и заглушил двигатель.
Во дворе было тихо. Скамейка с облупившейся краской, брошенный детский самокат. У подъезда ведро с водой и тряпкой: судя по мокрым ступенькам, здесь недавно мыли пол.
На третьем этаже за чьей-то дверью работал телевизор. Я поднялся выше и позвонил. Шаги послышались почти сразу.
Открыл мужчина с коротко стриженными тёмными волосами. Тридцать четыре, по документам, но выглядел чуть старше. Крепкий, с прямой осанкой и спокойным лицом. Прежде чем заговорить, он внимательно изучил моё удостоверение.
— Константин?
— Да. Доброе утро.
— Проходите.
В прихожей висели куртка и ветровка, у стены стояли ботинки. Чисто, но по-домашнему: на тумбочке ключи, рядом несколько квитанций, из комнаты доносилось тиканье часов. Просто человек привык к порядку.
— Чай, кофе?
— Спасибо, я позавтракал. Не задержу надолго.
— Да мне торопиться некуда.
Он сел в кресло, я — на диван у окна. На столе ноутбук, газеты, раскрытый блокнот. Захаров не суетился и не пытался угадать, чего я от него хочу. Только перед разговором ещё раз взглянул на телефон, лежавший экраном вниз.
— Отец сказал, что вы ищете Дашу, — начал он первым. — Есть новости?
— Пока нет. Мы говорим со всеми, кто что-то знает о её последних днях. Вы ведь давно знакомы?
— С детства. Семьи много лет жили по соседству. Потом жизнь развела: я служил, она училась, работала, замуж вышла. Но когда встречались, всегда было о чём поговорить.
— В последнее время часто виделись?
— Когда к отцу приезжал. Иногда заходил к ней, иногда она сама заглядывала. Особенно после маминой смерти. Отцу тогда тяжело было, да и сейчас он не до конца отошёл. Даша помогала, когда могла. То продукты занесёт, то приготовит что-нибудь. Не потому, что просили. Просто такой человек.
Вместо общих похвал он вспоминал конкретное: продукты, разговоры, заботу об отце. Слушать это было полезнее, чем очередное «она замечательный человек». Хотя искренность по одному разговору не проверишь.
— А между вами были близкие отношения?
— Если вы о том, встречались ли мы, — нет, — ответил он без раздражения. — Мы дружили. Я её девчонкой помню. Могли не видеться полгода, а потом час просидеть за разговором, будто вчера расстались.
— О чём говорили?
— О разном. Про работу, про Мирона. Сыном она очень дорожит. Жаловалась, что времени на него не хватает, что всё бегом. Я ей говорил: не пытайся успеть всё сразу. А она отмахивалась: у меня по-другому не получается.
Он улыбнулся, вспомнив её слова, но улыбка быстро пропала.
— В последнее время что-нибудь изменилось? Может, её кто-то беспокоил?
Он задумался.
— Уставала, это точно. Иногда скажет: надоело всё, выключить бы телефон и уехать куда-нибудь на день. А в следующий раз встретишь — смеётся, планы строит. Что у неё на самом деле происходило, не знаю. Не обо всём же она мне рассказывала.
— Вы допускаете, что она могла просто уехать, никого не предупредив?
— Трудно поверить. У неё Мирон. Она бы о нём подумала. Хотя кто знает, что у человека в голове, когда совсем тяжело.
Последние слова он сказал тише. Я вспомнил теннисную сумку у гаража. Дарья обещала сыну утро вместе — и от этого её исчезновение тревожило ещё сильнее.
— Когда вы видели её в последний раз?
— В четверг приезжал к отцу. Дашу не встретил. Кажется, её машины у дома не было, но я специально не смотрел. А разговаривали мы раньше. Точную дату не назову.
— Ничего необычного у дома не заметили?
— Нет. По крайней мере, ничего, на что я обратил бы внимание.
Он не пытался восстановить по минутам то, чего не помнил, и спокойно признавал, когда не мог ответить наверняка. Мне это понравилось.
— Ещё вопрос. Где вы были в пятницу вечером?
— На работе. Я сторожем на складе в порту. В пятницу заступил после обеда и до утра субботы.
— Что за склад?
— Портовый. Рядом военные корабли ремонтируют. Я за склад отвечаю, не за корабли, — уточнил он. — Можете проверить, когда заступил и когда ушёл. Там пропуска, журнал, камеры.
— Проверим. Это обычная процедура.
— Понимаю.
Старший сержант, десять лет службы, резкое увольнение и работа сторожем. Такую биографию я видел вчера в базе. Оставалась самая неприятная часть.
— Ваш отец упоминал, что после службы у вас был тяжёлый период.
Захаров нахмурился — скорее от усталости, чем от злости.
— Значит, и об этом рассказал.
— Я читал материалы. Хотелось бы услышать вашу версию.
Он потёр ладонью подбородок.
— История старая, а от меня до сих пор не отстала. Торговый центр, года три назад. Ехал на эскалаторе после смены, вымотанный. Повернулся поправить сумку и задел девушку рядом. Она упала, сломала руку. Я сразу помог, скорую вызвал. А потом всё пошло наперекосяк.
— Что именно?
— Она заявила, что я толкнул её нарочно. Свидетели видели, как она упала, но начала толком никто не разобрал. А мне уже никто не хотел верить. Я объяснял, только толку от этого было мало.
Он отвёл взгляд к окну.
— Дело прекратили за примирением сторон. Но на службе это не помогло. Уволили по отрицательным мотивам. Десять лет отслужил, а всё кончилось из-за нескольких секунд на эскалаторе.
— Почему вы пошли на примирение, если считали себя невиновным?
— Устал доказывать. Хотел, чтобы это наконец закончилось. Думал, вернусь к нормальной жизни. А оказалось, поставить точку в документах проще, чем в разговорах людей.
Говорил он без надрыва. Иногда останавливался, подбирая слова, и я замечал, что тяжелее всего ему даётся не сама история, а всё, что было после.
— Отец вам тоже не поверил?
— Он до сих пор не знает, чему верить. Наверное, ему проще держать меня под присмотром. Звонит, спрашивает, где был, с кем встречался. Я понимаю, почему. Но иногда раздражает.
— Ссоритесь из-за этого?
— Бывает. Потом остываем. Он у меня один остался, и я у него. По четвергам приезжаю, лекарства привожу. Не переставать же общаться из-за того, что мы на одну историю по-разному смотрим.
— И всё же ваш отец очень встревожился, когда мы заговорили о Даше.
Захаров тяжело вздохнул.
— Знаю. Он мне потом позвонил. Спросил, давно ли я её видел, почему не рассказывал, что к ней захожу. Я говорю: пап, мы с Дашей всю жизнь знакомы, чего тут рассказывать? А он, видно, решил: раз полиция пришла, значит, кого-то подозревают. И первым делом подумал на меня.
— А вы как к этому относитесь?
— Неприятно, конечно. Но я понимаю, что вы обязаны спрашивать. Меня больше задевает, что отец про меня думает.
Ничего из сказанного не противоречило тому, что мы знали. И чем дольше мы говорили, тем меньше мне хотелось видеть в нём человека, способного причинить вред Дарье. Он не прятал свою неудачу, не выставлял отца плохим и, похоже, по-настоящему переживал за старую знакомую.
Но это было лишь моё впечатление. Я поймал себя на том, что ещё вчера слишком охотно складывал подозрения из его биографии, тёмной машины и рассказа отца. Неужели теперь так же легко поверю в обратное?
— У вас тёмный «Ниссан»?
— Да, во дворе стоит.
— Не возражаете, если я на него взгляну?
— Пожалуйста.
Под навесом действительно стоял «Ниссан» с потускневшим лаком на крыше. С разрешения Захарова я заглянул в салон, а затем он открыл багажник. На пассажирском сиденье лежала сложенная куртка, в подстаканнике — пустая бутылка. В багажнике — запаска, домкрат и аварийный знак. Ничего, что бросалось бы в глаза. Да я и не рассчитывал найти ответ после беглого осмотра.
— Спасибо, Антон Николаевич. Смену вашу проверим. Если что-нибудь вспомните о Даше, позвоните.
Он убрал визитку в карман.
— Обязательно. И если узнаете, что с ней, скажите хотя бы, нашли ли. Отец очень переживает.
Он пошёл к подъезду, а я ещё постоял у машины. Перед встречей я представлял его совсем другим. Может, ошибался и теперь. Но подозревать человека только потому, что однажды с ним случилась беда, было бы несправедливо.
* * *
В машине я набрал Егора.
— Нужна проверка алиби Антона Захарова. Говорит, с пятницы после обеда до утра субботы дежурил на складе в порту. Запроси пропускные данные, журнал смен и записи камер.
— Записал. Ну как он тебе?
— Нормально поговорили. Но лучше проверить.
— Понял. А я до студии танцев не дозвонился. Помнишь человека, про которого Тимур рассказывал? Может, съездим сами?
— Давай. Ты откуда поедешь?
— С работы. Ближе к четырём у входа.
После разговора с Захаровым в голове немного прояснилось. Вопросов меньше не стало, но хотя бы один человек перестал быть для меня строчкой из базы.
Я включил радио. Первые две песни прошли мимо, зато на знакомых аккордах Linkin Park прибавил громкость и улыбнулся: сколько раз я слушал «In the End» в машине. Я вообще люблю ездить. Иногда кажется, что Ростов я знаю не хуже таксиста. Хотя таксист из меня вышел бы сомнительный: слишком часто отвлекаюсь на то, что происходит вокруг.
На перекрёстке рядом остановилась машина с открытым окном. Водитель горячо спорил по телефону и не заметил, что загорелся зелёный. Сзади посигналили. Я покачал головой и поехал дальше.
К студии «Ритм» я подъехал около четырёх. Егор ждал у входа, спрятав руки в карманы.
— Ну что, готов к танцам?
— Если заставят показывать движения, выкручивайся сам.
Егор усмехнулся, и мы вошли.
* * *
Студия занимала первый этаж жилого дома. В узком коридоре вдоль стены стояли скамейки, на крючках висели куртки, у раздевалки ровным рядом стояли туфли. Откуда-то доносилась музыка, её иногда перекрывал женский голос, отсчитывающий ритм. Пахло деревом и чем-то сладковатым — то ли духами, то ли средством для пола.
Девушка в спортивном костюме за стойкой оторвалась от компьютера.
— Здравствуйте. Вы на занятия?
— Не совсем, — ответил Егор и показал удостоверение. — Нам нужен преподаватель Дарьи Морозовой.
Девушка сразу посерьёзнела.
— Жанна Сергеевна? Она ведёт занятие. Подождёте несколько минут?
Мы отошли к стене. Через приоткрытую дверь зала было видно зеркало и людей, повторявших движения. Егор разглядывал фотографии с выступлений. А я невольно представлял Дашу здесь — не пропавшую женщину из сводок, а обычную ученицу, которая после работы переодевается и старается попасть в такт.
Через несколько минут вышла женщина лет пятидесяти, поправила выбившуюся прядь и вопросительно посмотрела на нас.
— Жанна Сергеевна? Константин Ветров, уголовный розыск. Это мой коллега Егор. Мы хотели поговорить о Дарье Морозовой.
— О Даше? А что с ней?
— С пятницы о ней ничего не известно. Мы выясняем, с кем она общалась в последнее время.
Жанна Сергеевна растерялась.
— Господи… А я думала, она просто пропускает. Работа, ребёнок…
— Вы давно её знаете?
— Года три. Способная, быстро всё схватывает. И вообще приятная. С девочками общалась, после занятий задерживалась. А в последнее время приходила уставшая. Я думала, на работе завал.
— Она рассказывала, что её беспокоит?
— Мне — нет. Шутила, что ей бы сутки подлиннее. На занятиях у человека одно настроение, а что у него за дверями студии, я судить не берусь.
Ответ был разумный. Мы часто ждём от знакомых пропавшего того, чего они просто не могли знать.
— Может, она говорила о каких-то планах?
— Хотела с сыном на море съездить. Больше ничего такого. А почему вы думаете, что с ней что-то случилось?
— Мы этого не знаем. Поэтому и спрашиваем. Есть ещё один человек.
Я описал мужчину со светлыми волосами и очень светлыми глазами. Сначала она не поняла, о ком речь, но когда я сказал, что он обычно сидел у стены и почти не двигался, сразу вспомнила.
— Тимофей. Тима Дронов. Да, заходил, сидел в зале. Не танцевал, просто смотрел. Я как-то спросила, не хочет ли записаться, а он сказал, что ему нравится наблюдать. Тихий парень, никого не трогал.
— Он особенно интересовался Дашей?
— Теперь, когда вы спросили… — Она задумалась. — Чаще смотрел в её сторону. Но я значения не придавала. У нас все друг на друга смотрят, когда учатся.
— Он с ней общался?
— После урока в коридоре разговаривали. О чём — не слышала.
Она нашла его номер и продиктовала Егору. Прежде чем уйти, я спросил, не случалось ли на занятиях чего-то, что могло встревожить Дашу. Она покачала головой и попросила сообщить, если будут новости.
На улице музыка из студии ещё какое-то время звучала у меня в ушах.
— Нормально она о нём говорит, — заметил Егор. — Не похоже, чтобы он всех там достал.
— Ей он, может, и не мешал. Это ещё не значит, что Даше нравилось его внимание.
Егор набрал Дронова. Я отошёл, пока они договаривались.
— На работе до пяти, — сказал Егор, убирая телефон. — Просил подъехать к дому к половине шестого. Поговорим во дворе. — Он посмотрел на меня. — Слушай, ты обедал?
— Нет ещё.
— Тут по дороге кафе недавно открылось. На вывеске написано: «Самые вкусные драники в городе».
— Прямо так и написано?
— Ага. Вот и проверим, не обманывают ли.
— Поехали. Только если окажутся обычные, претензии к тебе.
* * *
Небольшое кафе, столики у окон, меню мелом на доске у стойки. Из кухни стучала посуда и пахло жареной картошкой. После сырой улицы здесь было тепло.
За одним столиком обедала пожилая пара, у окна сидели две девушки. Егор ещё не успел снять куртку, а уже изучал меню.
— Есть. Со сметаной, с грибами, с мясом. Тебе какие?
— Обычные, со сметаной.
— И мне. И чай.
Пока ждали, Егор посмотрел в сторону кухни.
— Слушай, а ты сам драники делаешь?
— Давно не делал. Но могу.
— А что обычно готовишь?
— Когда есть настроение — плов. Голубцы люблю, только с ними возни много.
— Это точно. Я проще питаюсь.
— Макароны?
— А что сразу макароны? — возмутился Егор и тут же улыбнулся. — Хотя да. С курицей.
— Я иногда просто с сыром делаю. Быстро и нормально.
— Вот видишь. А на мои макароны ещё намекаешь.
— Я не намекаю. Я прямо говорю.
Егор рассмеялся.
— А Настя тебе готовит?
— Зовёт иногда на ужин. Только у них чаще мама готовит.
— То есть Настя приглашает, а готовит мама?
— Ну да. Зато как готовит!
— Настя?
— Мама, Егор. Ты вообще слушаешь?
Мы засмеялись.
Принесли две горячие тарелки. Драники румяные, с хрустящими краями, рядом сметана. Егор отломил кусочек и довольно кивнул.
— Ну?
— Не зря заехали. Пробуй.
Они и правда оказались вкусными. Какое-то время мы ели молча. Потом Егор вспомнил, как однажды пересолил курицу, а я рассказал, как сжёг плов: отвлёкся на телефон и слишком поздно почуял запах. Егор ещё минут пять выяснял, можно ли после такого доверять мне кастрюлю.
За окном машины объезжали глубокую лужу. Официантка принесла горячей воды для чая. О Даше за обедом никто из нас не заговорил. Думаю, обоим хотелось хоть ненадолго заняться чем-то самым обычным.
Уже расплатившись, Егор ещё раз посмотрел на вывеску.
— Ну что, согласен? Самые вкусные?
— С остальными кафе не сравнивал. Но хорошие.
— Вот всегда у тебя так. Даже драники без проверки не признаешь.
* * *
К дому Тимофея мы приехали чуть раньше назначенного времени. День был пасмурный, в некоторых окнах уже горел свет. Тихий двор на окраине, вдоль дорожки ещё голые кусты сирени.
Пока ждали, Егор рассказывал, куда отправил запросы по Захарову. Потом со стороны улицы появился светловолосый мужчина с продуктовым пакетом. У подъезда он остановился, оглядел двор и пошёл к нам.
— Похоже, наш, — сказал Егор.
Тимофей оказался невысоким и плотным, с круглым лицом и очень светлыми глазами. При свете у подъезда они казались почти бесцветными. Он поставил пакет на скамейку и протянул руку.
— Здравствуйте. Это вы звонили?
— Да. Константин Ветров. Это Егор. Спасибо, что нашли время.
— Да ничего. Я с работы, хотел немного посидеть на воздухе. Можно здесь?
Мы сели на скамейку. Егор с краю, с блокнотом. Тимофей поставил пакет у ног и принялся расстёгивать и застёгивать молнию на куртке. Нервничал он из-за нас или просто не знал, куда деть руки, было непонятно.
— Вы знакомы с Дарьей Морозовой?
— Да. Она ходила в «Ритм». Я там иногда бывал.
— Танцевали?
— Нет. Мне нравилось смотреть, как люди танцуют.
— С Дарьей общались?
— Конечно. После занятий разговаривали. Иногда кофе пили. Она много рассказывала. О работе, о сыне… Бывает, человек просто говорит, а ты сидишь и слушаешь. Мне нравилось с ней разговаривать.
В отличие от Захарова, он то и дело поглядывал на нас, будто проверял, правильный ли дал ответ.
— Кто обычно предлагал встретиться?
— По-разному, — сказал он после паузы. — Могли после занятия выйти. Если она не спешила.
— Дарья знала, что вы приходите в студию в основном ради неё?
Он резко поднял голову.
— Я не говорил, что ради неё.
— Хорошо. Тогда зачем вы приходили?
— Я же сказал. Смотреть. Интересно, как люди двигаются, как меняются, когда играет музыка.
— А смотрели именно на неё?
Он замялся.
— Я не следил. Я просто смотрел. Это же не одно и то же.
— Объясните разницу.
Он задумался, глядя куда-то мне за плечо.
— Ну… следить — это когда мешаешь, лезешь в чужую жизнь. А я просто сидел. Никому плохого не делал.
— Вы когда-нибудь шли за Дашей после занятия?
— Один раз так вышло, что пошли в одну сторону, — сказал он и тут же добавил: — Она меня не видела. Я не подходил.
— Почему?
— Не хотел навязываться.
— А если бы она обернулась?
Он пожал плечами.
— Поздоровался бы. Что ещё?
Он, кажется, и правда не понимал, почему это может насторожить.
— Вы встречались с ней где-нибудь, кроме студии и кафе?
— Один раз ездили на озеро. Она сама предложила. За городом, по старой дороге через лес, там ещё поворот к заброшенной ферме. Даша говорила, что любит туда приезжать. Тихо, людей мало.
— Расскажите.
Он заметно оживился.
— Посидели у воды, поговорили. Она тогда очень устала. Говорила, что иногда хочется никуда не спешить. Мне даже странно было, что меня позвала. Думал, у неё есть с кем съездить.
Точную дату он не вспомнил. Егор записал дорогу и ориентир у фермы, а я попросил Тимофея поискать переписку и фотографии.
— Даша часто туда ездила?
— Не знаю. Но место ей нравилось. Говорила, там хорошо одной побыть. — Он посмотрел на меня. — Вы бы туда съездили.
— Зачем?
— Ну, вы же её ищете. Может, она туда поехала.
— Почему вы так думаете?
— Да ничего я не думаю. — Он развёл руками. — Просто знаю, что она там бывала. Вот и сказал.
Он замолчал и стал разглаживать пальцем край бумажного пакета. Мне показалось, что он нарочно подталкивает нас к озеру. А может, человек просто хотел подсказать место, о котором мы не знали.
— После той поездки вы общались?
— Виделись в студии. Ничего особенного.
— С кем-нибудь из мужчин рядом с Дашей сталкивались?
— Нет… Хотя одну ссору видел. Недели две назад, на парковке у магазина. Она с мужчиной не разговаривала даже — спорила. Я был далеко, слов не слышал. Потом он сел в машину и уехал. А она осталась стоять.
— Мужчину запомнили?
— Высокий, худой. И прихрамывал, кажется, на одну ногу.
— Лицо?
— Нет. Темновато было.
— А машину?
— Не рассмотрел.
— Почему решили, что ссорились?
— По её движениям. Руками махала, головой качала. Я подумал, злилась. Но, может, и ошибся.
Хорошо хоть сам оговорился: по движениям рук издалека чужие чувства не прочтёшь. Он объяснил, где парковка, Егор отметил. Пока это было лишь воспоминание одного свидетеля о незнакомце, которого он толком не разглядел. Проверить предстояло и саму встречу, и дату.
— Где вы были в прошлую пятницу, с пяти до десяти вечера?
— На работе. Я в автосервисе, обычно с восьми до пяти. А в пятницу задержался до восьми. Там камеры, можете посмотреть. Потом домой. Сосед меня в лифте видел.
— Во сколько вернулись?
— Точно не скажу. Пока добрался… Около девяти.
— В пятницу на озеро не ездили?
— Нет. Зачем мне туда одному?
— Я просто уточняю.
Он вздохнул, посмотрел на часы, потом на пакет.
— Может, поднимемся? Здесь прохладно.
Мы переглянулись. Возражать было незачем.
Квартира оказалась этажом выше. В прихожей тесно, зато в комнате во всю стену книжный шкаф. На столе ноутбук, кружка, открытый блокнот и книга с закладкой посередине. Название бросилось в глаза: «Психология тёмной стороны личности».
— Увлекаетесь психологией? — спросил я.
— Иногда читаю. Интересно, почему люди ведут себя так, а не иначе.
— Нашли ответы?
Он улыбнулся.
— Пока больше вопросов.
Мы уточнили контакты и попросили не удалять переписку с Дарьей, если сохранилась. Он согласился. На прощание ещё раз повторил, что ничего плохого ей не делал.
— Мы этого и не говорим. Спасибо за разговор.
Вышли вскоре после шести. На лестнице Егор молчал, а во дворе повернулся ко мне.
— Ну как тебе Тимофей?
— Необычный парень. Не уверен, что он понимает, как со стороны выглядело его внимание к Даше.
— А говорит, и кофе пили, и на озеро ездили.
— Вот и надо проверить, что из этого правда. И в автосервис позвони: до восьми он работал, а нас интересует весь вечер.
— И соседа найду. — Егор заглянул в записи. — Кстати, по базе: права у него есть, а зарегистрированной на него машины нет.
— Значит, своей машины за ним не числится. Если ездил с Дашей, могли воспользоваться чужой. Пока это тоже только его слова.
— Что делаем с озером?
— Съездим посмотрим.
— Тебя что-то насторожило?
— Он сам предложил туда съездить. Мне показалось, ему очень хотелось, чтобы мы это место проверили.
— А может, просто помочь хотел?
— Может. Поэтому и хочу сначала сам увидеть.
* * *
За город повёл Егор: я с утра много просидел за рулём. Старую дорогу нашли не сразу. Сумерки постепенно сгущались, и там, где кончились фонари, Егор сбросил скорость. Асфальт сменился ухабами, в колеях стояла вода, по обе стороны тянулись сосны. Фары выхватывали то мокрые ветки, то глубокую яму.
— Хорошее место для прогулок, — заметил Егор, объезжая лужу. — Особенно вечером.
— В следующий раз попросим Тимофея лично показать дорогу.
Егор хмыкнул.
Минут через тридцать деревья расступились. Озеро лежало в низине, окружённое лесом. Дальний берег уже терялся в сумерках. Пахло сыростью и хвоей, где-то тихо плеснула вода.
Мы включили фонарики. Егор светил на спуск, я подошёл к берегу. На мокрой земле следы шин, кое-где отпечатки обуви, но когда они появились и чьи — не скажешь. В траве застряла пустая пластиковая бутылка. Обычные следы людей, которые сюда приезжают.
— Ну что скажешь? — спросил Егор.
— Пока ничего. Похоже на место, где можно спокойно посидеть у воды.
— Думаешь, он нас не просто так сюда отправил?
Я смотрел на тёмную гладь. «Вы бы туда съездили». Серьёзных выводов из одной фразы не сделаешь, но неприятное чувство не уходило.
— Не знаю. Давай ещё берег посмотрим.
Мы прошли вдоль удобного подхода к воде, Егор сделал несколько снимков. Потом я позвонил Наумову, рассказал о Тимофее и его предложении и сразу предупредил: признаков того, что Даша была здесь в пятницу, мы не нашли.
— И всё-таки хотите проверить озеро?
— Хочу. Понимаю, что это только его рассказ. Но мне показалось странным, что он сам нас сюда направил. Хотя бы прибрежный участок.
Наумов помолчал.
— Пришлите координаты и фотографии подъезда. Узнаю, можно ли сегодня направить дежурную водолазную группу. Решение об осмотре и безопасности примут на месте. Если условия опасные — вернёмся завтра.
Егор достал термос и налил мне кофе в крышку. Я грел ладони о горячий пластик.
— Согласился? — спросил он.
— Попробует. Но ничего не обещал.
— И правильно. Темно уже.
Ожидание затянулось. Егор успел договориться насчёт записей из автосервиса: раньше завтрашнего дня не дадут. Я ещё раз сходил к воде и вернулся. В лесу было тихо, только изредка шелестели ветки.
Когда Наумов перезвонил, я уже собирался предложить ехать обратно.
— Группа будет. Они недалеко. Только осмотр прибрежного участка, весь водоём ночью никто обследовать не станет.
Минут через двадцать среди деревьев показались фары. Из служебной машины вышли трое. Старший, мужчина постарше, попросил показать, что нас интересует. Двое других стали выгружать снаряжение.
— Вода далеко от дороги?
— Метров тридцать, — ответил Егор. — Спуск здесь.
Старший посветил на воду.
— Глубину знаете?
— Нет. Мы здесь впервые.
Он кивнул и вернулся к своим. Один принёс переносной прожектор, другой размотал кабель. Когда включили свет, мокрая трава на берегу выступила из темноты, а дальше по-прежнему лежала чёрная вода.
— Что ищете?
— Пропавшую женщину или её вещи. Но подтверждений, что здесь что-то произошло, у нас нет.
— Понятно. Посмотрим ближний участок. Дальше ночью без подготовки не пойдём.
Мы отошли, чтобы не мешать. Я слышал короткие команды, видел, как проверяют снаряжение и как свет скользит по воде. Наконец водолаз вошёл в озеро, несколько секунд над водой была видна его голова — и он ушёл вниз.
От воды тянуло холодом. Я сходил к машине за курткой и снова встал рядом с Егором.
— Замёрз?
— Немного.
— Надо было второй термос брать.
Я хотел ответить, но старший группы поднял руку.
— Подождите.
Там, где работал водолаз, показались пузырьки. Он всплыл и что-то сказал своим. Издалека я не расслышал.
— Что там? — спросил Егор.
— Нашли что-то тяжёлое. Сейчас попробуем поднять.
Я подошёл ближе, но остановился там, где показали. Освободить находку из ила удалось не сразу. Наконец над водой показался тёмный угол, затем что-то громоздкое, обмотанное верёвкой.
— Чемодан, что ли? — тихо сказал Егор.
Старый чемодан вытащили на берег. С него стекала мутная вода, верёвка туго перетягивала корпус, по краям налипли водоросли и ил.
«Вы бы туда съездили». На мгновение показалось, что теперь я понял, почему Тимофей это сказал.
— Подождите. Прежде чем трогать верёвку, нужно всё зафиксировать. И место, откуда подняли чемодан, отметить.
Егор сделал снимки с разных сторон. Я позвонил Наумову.
— Сначала всё зафиксируйте, потом смотрите. И сразу мне сообщите.
Когда верёвку и узлы сфотографировали, старший группы аккуратно разрезал её. Застёжка поддалась не сразу. Он приподнял крышку, и я невольно шагнул ближе.
Внутри лежали кирпичи. Красные, мокрые, плотно уложенные один к другому.
На несколько секунд все замолчали. Я выдохнул и только тогда заметил, что всё это время стоял, сжав кулаки в карманах.
— Кирпичи? — Егор посмотрел на меня. — И кому понадобилось топить их в чемодане?
— Понятия не имею.
Старший посветил внутрь: под верхним рядом виднелись такие же кирпичи. Тяжёлый груз удерживал чемодан на дне. Зачем его сюда бросили, никто не знал.
Стало легче оттого, что внутри не оказалось ничего страшного. И неловко: слишком быстро я принял слова Тимофея за намёк. Кто-то потратил время, чтобы набить чемодан кирпичами и утопить его. Теперь хотелось узнать зачем.
— Думаешь, это связано с Дашей? — спросил Егор, когда мы отошли.
— Пока ничто на это не указывает.
Я отправил Наумову фотографии. Он попросил сохранить находку. Старший группы записал время и место подъёма и согласился передать чемодан для дальнейшего осмотра. Мы поблагодарили водолазов. Прожектор выключили, и озеро сразу пропало в темноте.
— Кость, поехали?
— Иду.
В машине Егор включил печку.
— О чём задумался?
— О Тимофее. Не пойму, хотел он помочь или я сам себе что-то придумал. И о мужчине с парковки. Если ссора вообще была, надо выяснить, с кем Даша спорила.
— Завтра займёмся. И по Захарову ответ должны дать.
— И с Лизой наконец поговорить.
Пока разворачивались на узкой дороге, я вспомнил её сообщение. Обещала в среду. Посмотрим, получится ли на этот раз.
За окнами мелькали деревья. В блокноте остались адрес Тимофея, описание человека с парковки и имя Лизы.
Глава 5
В среду я приехал в управление раньше обычного. Ночь выдалась беспокойной. Стоило закрыть глаза, вспоминалось озеро: тёмный берег, свет фонарей, водолазы. Когда поднимали чемодан, я успел поверить, что мы наконец нашли что-то, способное объяснить исчезновение Даши. А внутри оказались кирпичи. Чужой чемодан, тяжёлый, нарочно утопленный, — и ни одного ответа.
Досаднее всего было вспоминать, сколько сил ушло на поиски: люди готовили снаряжение на холодном берегу, водолаз работал в тёмной воде, а мы с Егором стояли и ждали. Уснуть удалось только под утро.
В кабинете ещё никого не было. Я включил компьютер, поставил чайник и вставил диск с фотографиями осмотра, который передала Валерия. После вчерашнего хотелось вернуться к тому, что мы действительно видели, а не к догадкам.
Кухню и комнаты я пролистал быстро. На снимке двора задержался: за домом стояла белая «Тойота», водительская дверь казалась неплотно закрытой. На другом кадре, сделанном через открытую дверь, были видны ключи в замке зажигания. Я увеличил изображение и рассмотрел брелок в виде маленькой совы. Может, Даша собиралась сразу вернуться. Может, просто торопилась. Снимки ответа не давали.
Потом лавочка у гаража и теннисная сумка. Вещи могли быть собраны с вечера. И всё-таки сумка осталась снаружи, а ключи в машине. Я записал обе детали, стараясь пока не сводить их в одну версию.
— Опять раньше всех?
Егор вошёл с папкой под мышкой.
— Поздно лёг, а проснулся всё равно рано. Озеро из головы не идёт.
— У меня тоже. Всё думаю: почему Тимофей предложил нам проверить именно это озеро?
— Может, правда хотел помочь. А может, знал что-то ещё. Вчера мы этого не выяснили.
— Зато водолазов зря гоняли.
— Зря ли — тоже не знаем. Чемодан-то кто-то бросил. Только к Даше его ничто не привязывает.
Егор заглянул в экран.
— Снова фотографии?
— Машина с ключами, сумка у гаража. Хотя бы то, что мы видели сами. Не хочется строить всё на чужих рассказах.
— И на одном кадре с тёмной машиной в семнадцать двенадцать, — добавил Егор. — Дополнительные записи сегодня досмотрю.
В коридоре послышались шаги. Валерия заглянула, спросила, нужен ли ещё диск.
— Пока оставлю. Спасибо.
Было почти девять. Пора ехать к Лизе.
* * *
Утро было прохладным, но после бессонной ночи мне даже было приятно пройтись от машины до студии. Студия занимала первый этаж невысокого здания. За окнами виднелись рабочее кресло, лампа, стол с эскизами.
Над дверью звякнул колокольчик. Девушка за стойкой подняла голову.
— Константин?
— Да. Доброе утро.
— Я Лиза. Проходите. Кофе?
— Лучше воды, если можно.
Пока она наливала, я огляделся. Всё здесь было устроено для работы: рисунки под прозрачными папками, аккуратно разложенные инструменты, чистый стол. Одно из кресел пустовало.
— Есть новости? — спросила она, ставя передо мной стакан.
— Пока нет. Мы пытаемся понять, что происходило с Дашей перед исчезновением. Вы видели её почти каждый день. Может, вспомните то, о чём даже близкие не знали.
— Я всё время об этом думаю. Особенно о пятнице.
— Расскажите, как вы тогда виделись.
— Я пришла на смену, а Даша уже собиралась уходить. Поговорили, как обычно. Она сказала, что утром поедет с Мироном на теннис, а потом заглянет сюда — хотели кое-что доделать. Я ей: «До завтра». Она: «До завтра». — Лиза помолчала. — Почему-то именно это теперь и вспоминаю.
— Она была чем-то расстроена?
— В тот день нет. Улыбалась. Но вообще последние месяцы она изменилась. Раньше мы могли болтать целый день. Даша шутила, что-то придумывала, обсуждала новые рисунки. А потом всё чаще молчала. С клиентами держалась как обычно, а как останемся вдвоём — будто силы кончались.
— Давно вы это заметили?
— С февраля, наверное. Может, раньше. Спрашивала, что случилось. Она говорила: «Устала».
В феврале — в том самом месяце, когда, по словам матери, Дарья закрасила лицо на портрете. Я записал совпадение.
Лиза провела ладонью по запястью. Там была татуировка: тонкая веточка с листьями и мелкими цветами, обрывавшаяся у края.
— Даша делала? — спросил я.
— Она. — Лиза улыбнулась. — Я никак не могла решить, какие цветы добавить. Даша смеялась, что со мной труднее, чем с любым клиентом. В субботу к шести собиралась закончить.
Улыбка быстро пропала. Лиза опустила руку.
— Мне иногда кажется, она хотела о чём-то поговорить, а я не поняла. Незадолго до её исчезновения мы сидели после работы, пили чай. Она вдруг спросила, бывает ли у меня так, что всё напрасно. Работаешь, добиваешься, строишь планы, а радости всё меньше. Я сказала: устали, наверное, весна же. Она согласилась, и разговор сам закончился. А теперь думаю: не надо было отмахиваться.
— Вы к этому ещё возвращались?
— Пробовала. Она говорила, что всё нормально. Я не хотела давить.
— А она не пыталась с кем-нибудь поговорить серьёзнее? Может, к психологу ходила?
Лиза подняла глаза.
— Ходила. Только просила никому не говорить. Однажды сказала, что ей надо успеть на приём. Я спросила куда, и она призналась. А потом попросила оставить это между нами.
— Знаете, к кому?
— Нет.
— Почему решили рассказать сейчас?
— Её ищут. Если это хоть как-то поможет… — Она не закончила.
— А когда перестала ходить, помните?
— В феврале. Я спросила, почему больше не ездит, а она: «Так надо». И всё.
— По каким дням ездила?
— Кажется, по понедельникам или пятницам. В понедельник она обычно отдыхала, в пятницу заканчивала пораньше. Точнее не скажу.
Наумов показывал упаковку препарата с февральским рецептом психиатра. Связано ли это с посещениями психолога, я не знал. Сначала нужно было найти самого психолога.
— Вы допускаете, что она просто уехала? — Лиза посмотрела на меня почти с надеждой. — Побыть одной, от всего отдохнуть?
— Этого мы тоже не исключаем.
— Она могла на день куда-нибудь уехать. Но Мирону обязательно позвонила бы. Они каждый вечер созванивались.
Мирон ждал мать в субботу к девяти утра. О её планах знали многие. А что случилось вечером в пятницу, мы до сих пор не представляли.
— Простите за тяжёлый вопрос. Когда вы узнали, что она пропала, не думали, что она могла сама причинить себе вред?
Лиза отвела взгляд.
— В первые часы всякое в голову лезло. Но потом вспоминала, какие у неё были планы. Хотела расширить студию, мы вместе обсуждали, что купить. И хорошие дни у неё были, понимаете? Она не ходила всё время несчастная. То смеётся, планы строит, то замкнётся — слова не вытянешь.
За стеной что-то щёлкнуло, и Лиза посмотрела на пустое кресло.
— Она ещё боялась оставаться одна в доме. Особенно ночью. Говорила, что он слишком большой и тихий, всё слышно. Хотела продать и купить квартиру поближе к работе.
— Что останавливало?
— Не знаю. Несколько раз собиралась и передумывала. Однажды сказала: «Не могу уехать. Будто предам кого-то». Я спросила кого. Она пожала плечами.
Я вспомнил дом Даши. Днём он казался уютным. Какой он ночью, я мог только догадываться.
— И ещё, — сказала Лиза. — Недавно мы здесь цветы поливали. Даша вдруг говорит: «Если со мной что-то случится, позаботься о цветах». Я засмеялась: «Ты куда собралась?» А она даже не улыбнулась. Потом сказала, что глупость в голову пришла.
— Больше к этому не возвращались?
— Я спросила, что она имела в виду. Отмахнулась. Может, надо было настоять.
— Вы не могли знать, что случится. И мы пока не знаем, был ли в её словах особый смысл.
— А если она знала?
Ответить мне было нечего. Я записал её слова.
Лиза снова посмотрела на кресло у окна.
— Прихожу утром и всё жду, что она откроет дверь. Скажет, что задержалась, и мы начнём работать.
Красивых слов в этом не было. Она просто скучала по человеку, с которым привыкла делить каждый день.
— Спасибо, Лиза. Если вспомните что-то ещё, даже совсем мелочь, позвоните.
— Позвоню. И вы сообщите, если Даша найдётся.
— Как только сможем.
Уже в коридоре я решил поговорить и с хозяином помещения. Его офис находился этажом выше.
* * *
На втором этаже было тише. Я постучал в дверь с табличкой «Борис Иванович» и вошёл после короткого «Да».
За столом сидел мужчина с седыми висками, перед ним счета и накладные.
— Здравствуйте. Константин Ветров. Я насчёт Дарьи Морозовой. Вы сдаёте ей помещение?
— Да, конечно. Присаживайтесь. Вы из-за того, что она пропала? Лиза говорила. Я всё надеялся, найдётся.
— Мы тоже надеемся. Решил зайти к вам: может, вы замечали то, чего не знает Лиза.
— Да что я… Мы в основном по аренде пересекались. Даша третий год здесь работает. Ни разу серьёзных проблем. Хорошая девушка. — Он помолчал. — Раньше зайдёт, пошутит, про дела спросит. Бывало, кофе себе возьмёт и мне стаканчик принесёт. А в последние месяцы стала тише. Только о работе.
— Давно это заметили?
— Зимой, наверное. Значения не придал. У каждого своё бывает.
— Студию закрывать не собиралась?
— Наоборот! — удивился он. — Несколько недель назад спрашивала про соседнее помещение. Хотела расширяться. Я ей дал телефон риелтора.
Он нашёл визитку, и я переписал номер.
— И ещё, — вспомнил Борис Иванович. — Месяца два назад заплатила сразу за полгода. Обычно помесячно. Я спросил, зачем так надолго. Говорит: хочу этот вопрос закрыть и спокойно работать.
— Раньше задерживала оплату?
— Бывало, на несколько дней, но всегда предупреждала. А тут сама всё наперёд. Я даже удивился.
Расширение студии, оплата вперёд — всё говорило о том, что Дарья собиралась работать дальше. Но о пятнице это не говорило ничего.
— Незнакомых людей у студии не замечали? Может, кто-то о ней спрашивал?
— При мне нет. Я ведь не всё время внизу.
— Спасибо, что нашли время.
— Вы только дайте знать, если будут новости, — попросил он у двери. — Нехорошо всё это.
* * *
Ближе к вечеру я поехал к Родину домой. Накануне он обмолвился, что у Елены Владимировны день рождения. По дороге я купил бегонию в горшке: она любила комнатные растения.
Дверь открыла сама именинница. Увидела меня с цветком и удивлённо улыбнулась.
— Костя! Вот кого не ждала. Саша ещё не вернулся.
— А я сегодня к вам, Елена Владимировна. С днём рождения!
— Спасибо, дорогой. — Она осторожно взяла горшок. — Ну проходи, чего на пороге стоишь.
Из кухни выглянула Нина, её подруга. Елена Владимировна нас познакомила, и Нина вернулась к пирогу. В доме пахло выпечкой и корицей.
— Чаю выпьешь?
— Я буквально на несколько минут.
— Значит, и чай успеешь. Садись.
Спорить с ней было бесполезно. Пока она устраивала бегонию на подоконнике, я заметил, что живот у неё заметно округлился. Она перехватила мой взгляд и улыбнулась.
— Да, Костя. Четвёртый месяц.
— Вот это новость! Поздравляю. Как вы себя чувствуете?
— Хорошо. Устаю только быстрее. Мы пока почти никому не говорим. Саша волнуется, просил подождать.
— Понимаю. От меня никто не узнает.
Она принесла чай, села напротив и внимательно на меня посмотрела.
— А ты, я вижу, совсем себя не бережёшь. Когда последний раз нормально спал?
— Сегодня точно нет, — признался я. — После озера всё думал о том, что мы там нашли. Люди столько работали, а Даша как пропала, так и пропала.
— Саша рассказывает, как идут поиски. Знаю, что ты переживаешь. — Она придвинула ко мне чашку. — Но помнишь, о чём мы говорили? Когда устаёшь, перестаёшь замечать даже очевидное. Умей вовремя остановиться, отдохнуть, а потом возвращайся к деталям. Ты умеешь их видеть.
— Пока они мне не очень помогают.
— Не все ответы находятся сразу. И не требуй от себя невозможного.
Елена Владимировна не говорила ничего, чего я раньше не слышал. И всё-таки рядом с ней было проще признать, что я устал и пока не знаю, как помочь Даше. Перед ней не нужно было делать вид, будто всё под контролем.
— А дома как? Мама, Андрей? Кристина?
— Кристине скоро рожать. Андрей детскую кроватку уже два раза переделывал. Каждый раз говорит, что теперь-то точно как надо.
Елена Владимировна рассмеялась.
— Представляю. А Марк с Евой?
— Всё хорошо. Стоит мне приехать — шум до потолка. Мама только головой качает.
— Значит, дома тебя ждут. Это тоже надо помнить, Костя.
Мы ещё немного поговорили о её самочувствии. Потом она спросила:
— А сны? Всё ещё снятся?
— Иногда. Недавно опять волк. Помните, я рассказывал?
— Помню. Ты стоял у реки.
— Сначала на пирсе, потом в реке. Держался за ветку, а волк стоял в воде совсем рядом.
— И каким проснулся?
— Уставшим. И не знаю, что он значит.
— Может, пока и не нужно искать в нём значение. Отдохнуть тебе сейчас важнее, чем разгадать ещё одну загадку.
Из кухни Нина позвала её помочь с пирогом.
— Пойдём, Костя, хоть попробуешь.
— Спасибо, мне ещё в управление.
— Тогда подожди минуту.
Она вернулась с аккуратно завёрнутым куском пирога.
— Вот. Съешь потом с чаем. Только не забудь.
— Теперь уж точно не забуду. Спасибо вам за всё.
— Себя береги. И семье привет.
Елена Владимировна проводила меня до двери и ещё раз поблагодарила за цветок. Уходил я с пакетом пирога в руке и с тем знакомым чувством, когда после простого разговора легче возвращаться к делам.
* * *
У машины я встретил Родина. Он шёл домой с портфелем.
— Костя? Ты к нам?
— Уже ухожу. Заезжал Елену Владимировну поздравить. И с другой хорошей новостью вас обоих поздравляю.
Родин улыбнулся.
— Спасибо. Мы пока не распространяемся.
— От меня никто не узнает.
— Как у вас там?
— Был у Лизы и у хозяина помещения. Кое-что выяснилось, но как это связано с исчезновением Даши, пока непонятно. Завтра расскажу.
— Ты сейчас куда?
— Ненадолго в управление.
— Смотри не засиживайся. До завтра, Костя.
* * *
Настя ответила почти сразу.
— Привет. Ты где пропал?
— У Родиных был, Елену Владимировну поздравлял. Сейчас обратно в управление.
— Опять? Кость, ты хоть сегодня поужинаешь?
— Елена Владимировна дала мне пирог. Велела обязательно съесть.
— И правильно. А нормальная еда была?
— Пока только чай.
— Не считается, — сказала Настя, и я услышал, что она улыбается. — Ты неисправим.
— Исправлюсь. Как ты? Как день?
— Устала, но нормально. Соскучилась по тебе.
— Я тоже. Хотел бы сейчас к тебе, а не в кабинет.
— Тогда не сиди там до ночи. Остальное утром доделаешь.
— Постараюсь. Завтра созвонимся нормально, ладно?
— Договорились. И пирог съешь.
— Теперь точно придётся.
Мы попрощались, но я ещё некоторое время держал телефон в руке. Последнее время мы виделись урывками. После её голоса особенно захотелось оказаться не в пустом кабинете, а рядом с ней.
* * *
В управлении почти никого не осталось. Я включил настольную лампу, развернул пирог и заварил чай.
Пирог оказался вкусным. Настя бы одобрила. Пока ел, перечитал записи. Психолог, страх оставаться одной в доме, планы расширить студию, оплата за полгода вперёд. «Будто предам кого-то». Несколько фактов, которые никак не складывались в одну картину. Но теперь хотя бы было что проверять.
Я позвонил Егору.
— Кость, ты чего так поздно?
— Да всё ещё на работе. Ты дома?
— Дома, ужинаю. Рассказывай.
— Был у Лизы. Даша ходила к психологу, в феврале почему-то бросила. Ни имени, ни адреса Лиза не знает.
— Попробуем найти.
— Ещё Даша боялась оставаться одна в доме. Хотела переехать, но каждый раз передумывала. А хозяин студии говорит, что она за полгода вперёд заплатила и соседнее помещение присматривала.
— На человека, который собирается всё бросить, не похоже.
— Не похоже. А у тебя с записями как?
— Досмотрел. Ничего нового. Тот кадр с тёмной машиной в семнадцать двенадцать так и остаётся единственным. И Захарова проверил: в пятницу с обеда до утра субботы был на смене в порту. Пропуск, журнал и люди подтверждают.
— Значит, на проверенное время он действительно был на смене.
— Да. Слушай, а про озеро ты ещё думаешь?
— Думаю. Но без новых сведений о Тимофее дальше не продвинемся.
— Иди уже домой.
— Иду. Приятного аппетита.
Усталость не помогала думать, только гоняла по кругу одни и те же вопросы. Я выключил компьютер и вышел.
* * *
На улице уже стемнело. У управления было тихо, изредка проезжали машины. Подходя к своей, я заметил мужчину у фонарного столба, чуть в стороне от дорожки.
Он стоял лицом ко мне. Среднего роста, плотный. В полутьме черт не разобрать. Мне показалось, что он смотрит прямо на меня.
— Вам что-то нужно? — спросил я.
Он не ответил. Развернулся и ушёл за угол здания. Не побежал, не оглянулся — просто ушёл.
Я прошёл следом, но за углом уже никого не было. Ждал он кого-то или просто остановился у здания — непонятно. Но теперь я невольно прислушивался к шагам за спиной. Запомнил я только рост и сложение. Маловато, чтобы кого-нибудь опознать.
Я не успел далеко отъехать, как позвонил брат.
— Кость, ты можешь говорить?
— Да. Что случилось?
— Я сегодня от Стёпы возвращался. Иду по Спортивной, а навстречу Дубовы. Оба.
Я сбросил скорость и остановился у обочины.
— Ты уверен?
— Конечно. Сразу узнал. Они меня, кажется, не заметили.
— Ты к ним не подходил?
— Нет. Немного прошёл следом, но они свернули во двор, и я их потерял. Кость, получается, их уже выпустили?
— Похоже на то. Я выясню.
Перед глазами встали родители Марка. Та история так и осталась без ответа. Я считал Дубовых причастными к их смерти, но доказать не удалось. И вот они снова в городе.
— Андрей, если ещё встретишь их, не подходи и не следи. Просто позвони мне.
— Хорошо. Ты тоже будь осторожен.
— Буду. Спасибо, что сказал.
Я посидел, глядя на дорогу. Потом вспомнил мужчину у управления и набрал дежурного: попросил проверить, не попал ли он на камеры. Включил поворотник и вернулся в поток.
Завтра я снова займусь поисками Даши. А сегодня к тревоге за неё прибавилась новость, которой я совсем не ждал.
Глава 6
Утром снова шёл дождь. Когда я выехал, он почти закончился, но дорога оставалась мокрой. Я рассчитывал быстро добраться до управления и узнать у Егора, что с психологом Дарьи.
Но мысли всё время возвращались к вчерашнему звонку Андрея.
С Дубовыми была связана история, которую я предпочёл бы не вспоминать. Когда-то я подозревал их в убийстве Ильи и Алины, родителей Марка. Доказать ничего не удалось.
Помню, как держал Марка на руках после гибели его родителей. Совсем маленький, он жался ко мне и всё оглядывался. Я пытался его успокоить, хотя сам не представлял, что можно сказать ребёнку, который только что потерял маму и папу.
А теперь Дубовы ходят по улицам Новочеркасска, где мама, Андрей, Кристина, Ева. Где Марк проводит каждые выходные. Братья никому из наших не угрожали. Андрей обещал больше не следить за ними, но его упрямство я знал слишком хорошо. И всё же я снова и снова возвращался к одному вопросу: помнят ли они нас с Андреем?
Из бокового проезда неожиданно выехала машина. Я поздно её заметил, резко сбросил скорость и взял правее. Колесо задело край обочины, под ним зашуршал гравий.
Чёрт.
Я повернул руль обратно, чтобы выбраться на асфальт, — и сразу понял, что перестарался. Машину повело боком. Ещё одно движение рулём сделало только хуже. Я ударил по тормозам, но автомобиль уже разворачивало.
Впереди мелькнул столб.
Я только сильнее вцепился в руль.
Удар.
Меня дёрнуло вперёд. Ремень врезался в грудь, бровью я ударился о руль. Что-то треснуло, посыпались мелкие осколки. Потом машина остановилась.
Несколько секунд я сидел не двигаясь. Прямо перед капотом стоял столб. В салоне продолжал щёлкать поворотник. Почему-то этот звук мешал больше всего.
Над бровью щипало. Я провёл пальцами по лбу — на руке осталась кровь.
Первая мысль: только бы никого не задел.
Машина, которой я уступал, остановилась дальше по улице. Больше вокруг никого. Я выключил зажигание, пошевелил ногами, руками. Вроде цел. Перевёл дыхание и открыл дверь.
Пахло мокрым асфальтом. Я выбрался, держась за дверцу, и обошёл машину. Смятый передний угол, разбитая фара, перекошенный капот. Своим ходом она отсюда не уедет. Я положил ладонь на мокрую крышу и только теперь по-настоящему испугался.
— Мужчина, вам помочь?
Рядом стоял водитель, остановившийся позади, мужчина лет сорока в тёмной куртке. Я даже не заметил, как он подошёл.
— Спасибо. Вроде всё нормально.
— У вас над бровью кровь. Голова не кружится?
— Нет. Сейчас разберусь…
Я прижал к брови платок. Пальцы дрожали. От мужчины я это скрывал, но от себя-то не скроешь.
— Присядьте лучше. Скорую вызвать?
— Вызовите, пожалуйста. А я другу позвоню.
Он объяснил диспетчеру, где мы, и помог мне выставить аварийный знак. Проезжавшие машины притормаживали у разбитого капота.
— Кость, ты где? — спросил Егор. — Скоро будешь?
— Егор, я попал в аварию.
— Что? Где ты?
— Недалеко от управления. Занесло, въехал в столб.
— Сам цел?
— Вроде да. Бровь рассёк. Сознание не терял.
— Скажи где. Сейчас приеду.
Я объяснил. Он переспросил, с какой стороны дороги стоит машина.
— Скорую вызвали?
— Да. Мужчина помог.
— Дождись медиков. Я скоро.
Я опустил телефон и посмотрел на разбитую машину. Вчера я просил Андрея не рисковать из-за Дубовых, а сегодня сам так задумался о них за рулём, что чуть не разбился.
Скорая приехала через несколько минут. Фельдшер усадила меня в машину, обработала рассечение над бровью и заклеила пластырем. Посветила фонариком в глаза.
— Тошноты нет? Сознание не теряли?
— Нет. Всё помню. Голова не кружится.
— После такой аварии лучше поехать в больницу и обследоваться. Мы можем отвезти.
— Спасибо, я нормально себя чувствую. В больницу не поеду.
Она ещё раз внимательно на меня посмотрела.
— Тогда оформим отказ. Если появятся головная боль, тошнота, головокружение или сильная сонливость — сразу к врачу. И сегодня лучше одному не оставаться.
Я подписал отказ. Кровь остановилась, над бровью белел пластырь.
Мужчина, который остановился помочь, спросил напоследок, справлюсь ли я, и уехал. Я поблагодарил его ещё раз.
Ещё утром я собирался просто приехать на работу. Теперь надо было оформить аварию, найти эвакуатор и объяснить всё Насте. Последнего я боялся больше, чем разговора с ДПС.
Инспекторы приехали быстро. Я рассказал, как всё было: отвлёкся, задел обочину, не справился с управлением. Они осмотрели место и занялись бумагами. Вызвали эвакуатор.
* * *
Егор подъехал, когда оформление ещё шло. Увидев его «Шкоду», я обрадовался. Он быстро подошёл, по дороге разглядывая смятый капот.
— Кость, ты как?
— Нормально. Бровь немного рассёк.
— Дай гляну. — Он посмотрел на пластырь, потом на машину. — Скорая была?
— Была. Звали в больницу, я отказался. Сказали обратиться, если станет хуже.
— А может, надо было?
— Егор, со мной всё нормально. Правда.
Он помолчал, глядя на разбитый передок.
— Кость, ты меня здорово напугал, — сказал он наконец.
— Прости. Сам не ожидал.
— Ладно. Главное, что ты цел. С машиной потом разберёмся.
Он положил мне руку на плечо. Я хотел отшутиться, но не смог. Он бросил все дела и приехал, потому что я позвонил. Этого было достаточно.
— Как тебя занесло-то?
— На обочину съехал. Попробовал вернуться, слишком резко крутанул руль. Дальше уже не справился.
Когда приехал эвакуатор, Егор сам поговорил с водителем и уточнил, куда отвезут машину. Пару раз я пытался вмешаться, но он отмахнулся: сам разберусь.
Машину закрепили на платформе. Жалко, конечно. А ещё я всё время представлял, что вместо столба на обочине мог оказаться человек.
В «Шкоде» было тепло. Я откинулся на спинку и вдруг почувствовал, как устал. Егор не лез с разговорами, и я был ему за это благодарен.
— Андрей вчера звонил, — сказал я. — Дубовых встретил в Новочеркасске. Помнишь, я рассказывал?
— Тех братьев? Которых ты подозревал в убийстве родителей Марка?
— Да. Обоих видел. Просто шли по улице. Он за ними немного прошёл. Я попросил больше так не делать.
— А ты почему так переполошился?
— Дело не только в том, что они вышли. — Я помолчал. — Есть одна история, которую я тебе не рассказывал. Мы с Андреем когда-то сами за Дубовыми следили.
— Вы серьёзно? Одни?
— Андрей тогда ещё в школе учился. Сейчас понимаю, как глупо мы рисковали. Но я был уверен, что они причастны, и не мог сидеть сложа руки.
— И нашли что-нибудь?
— Про убийство — ничего. Следователи их проверяли, у обоих было алиби. А мы несколько недель ходили за ними, даже на старой «шестёрке» ездили. Однажды услышали, как они обсуждают дом на окраине, деньги, сейф. Похоже было, что готовят ограбление.
— И что вы сделали?
— Передали в полицию. Анонимно, боялись, что узнают про нас. Их задержали во время вооружённого разбоя. Каждому дали по восемь лет.
Егор какое-то время смотрел на дорогу.
— Теперь понятно, чего ты опасаешься.
— Однажды один из них обернулся, и мне показалось, что смотрит прямо на нас. Может, и не заметил. Но теперь они снова в Новочеркасске. А там мама, Андрей с семьёй, Марк.
— Кость, я понимаю. Только Андрей их просто видел. Они никому не угрожали.
— Понимаю. Спокойнее от этого не становится.
— Выясни сначала, когда они вышли. И скажи Андрею ещё раз, чтобы не вздумал за ними ходить.
— Обязательно.
— И ты больше так за рулём не задумывайся. Мне на сегодня хватило.
— Мне тоже, поверь.
На светофоре он посмотрел на меня.
— Завтракал сегодня?
— Кофе пил.
— Понятно. Сейчас заедем, купим тебе что-нибудь.
— А то так голодным и останусь.
Егор улыбнулся.
— С голоду не умрёшь. Только больше меня так не пугай.
У магазина он пошёл за едой, а я набрал Настю. Представил, как она узнаёт об аварии от кого-то другого, и стало стыдно. Надо было позвонить раньше.
— Кость, привет. Ты где?
— Еду с Егором в управление. Настя, только не пугайся. Утром в аварию попал.
— Какую аварию? С тобой всё нормально?
— Занесло, въехал в столб. Бровь рассёк. Скорая осмотрела. Сейчас всё в порядке.
— Подожди, а в больницу ты ездил?
— Медики предлагали, я отказался. Если станет хуже, поеду.
Она помолчала.
— Кость, ты понимаешь, как это звучит? Я бы хотела, чтобы тебя всё-таки осмотрели.
— Понимаю. Прости, что только сейчас позвонил. Не хотел, чтобы ты узнала от кого-то другого.
— Мне главное, чтобы с тобой ничего не случилось. Пообещай хотя бы, что сегодня не будешь один и не будешь геройствовать.
— Обещаю. Егор рядом. И я сегодня без машины.
— Машину жалко. Но её можно починить. Ты мне дороже.
— Знаю. Вечером позвоню.
— Обязательно. И береги себя.
Егор вернулся с пакетом и увидел у меня телефон.
— Насте рассказал?
— Да.
— Правильно. А то потом мне бы досталось, что не заставил.
* * *
В управлении было шумно. После аварии я особенно остро слышал звонки и голоса в коридоре. Егор заметил, что я поморщился, и прикрыл дверь.
Он положил передо мной свёрток с едой и стакан воды.
— Ешь. А я расскажу, что успел.
Аппетита не было, но с утра я пил только кофе. Егор дождался, пока я откушу первый кусок.
— Психолога нашли. Игорь Петрович Малинин, частная практика в центре. Вот телефон и адрес. И ещё: по Тимуру посмотрел запись камеры у ворот мастерской за пятничный вечер. Отъезда машины в нужные часы не видно. Сам он выходил к автомобилю за инструментом. Остальное нужно подтвердить: что происходило внутри, эта камера не показывает.
— Хорошо.
— Ты сам сегодня куда-то ехать собрался?
— Сначала узнаю, примет ли Малинин.
— Кость, ты только после аварии. Может, отдохнёшь хоть немного?
— Если станет хуже, поеду к врачу. Обещаю.
Егор посмотрел на пластырь, но спорить не стал. Моему «всё нормально» он явно не очень верил.
Малинин согласился принять меня после обеда.
— На такси поеду, — сказал я. — За руль сегодня не сяду.
— И правильно. — Егор помолчал. — Только помни, что тебе медики сказали.
— Егор, проверь, пожалуйста, старые заявления самой Даши. Мы смотрели прошлое Тимура, но не знаем, жаловалась ли она на него.
— Посмотрю.
У двери я обернулся:
— И спасибо, что приехал.
— Ты бы тоже приехал. Иди уже. Только на связи будь.
* * *
В такси я поймал себя на том, что упираюсь ногами в пол, стоит водителю чуть резче притормозить. Раньше такого за собой не замечал.
Кабинет был на втором этаже старого здания в центре. На лестнице пахло краской. Я пригладил волосы и постучал.
Открыл мужчина лет пятидесяти, с проседью в бороде, в очках в тонкой оправе. На пластырь посмотрел, но ничего не спросил.
— Игорь Петрович? Константин Ветров. Мы говорили по телефону.
— Да, проходите.
Два кресла, стол, полка с книгами, на подоконнике цветок с длинными листьями. От чая я отказался и показал удостоверение.
— Мы ищем Дарью Морозову. Насколько я знаю, она к вам ходила.
— Ходила. Но вы понимаете, что о наших разговорах я рассказывать не могу.
— Понимаю. Скажите хотя бы, когда она перестала приходить.
— В феврале. Сначала пропустила встречу, потом сказала, что больше записываться не будет. Причину не объяснила. — Он помолчал. — А если вас интересуют лекарства, я их не назначаю. О том, что обсуждалось на консультациях, без официального основания говорить не могу.
Февраль. Тогда же Даше выписали антидепрессант. Связаны ли эти события, пока было неизвестно.
— Близкие говорят, что в последнее время она чего-то боялась. Вы могли понять, угрожал ли ей кто-то?
— Я могу судить о переживаниях человека, но не о событиях, которых не видел. А содержание встреч без официального запроса обсуждать не вправе.
Он говорил спокойно, и я не стал давить. Работа психолога держится на доверии — я хорошо это понимал.
— Она приходила только на личные консультации?
— Нет. Какое-то время ходила и на групповые занятия для людей творческих профессий.
— После февраля продолжала?
— Насколько помню, нет. Нужно посмотреть записи.
— Список участников можно получить?
— По официальному запросу.
О группе я раньше не слышал. Среди участников могли быть люди, с которыми Дарья общалась и после февраля. Я поблагодарил его и оставил номер. Уже в приёмной уточнил у Малинина, куда отправить официальный запрос по делу Дарьи Морозовой.
— Буду ждать, — сказал Малинин.
Я повернулся к выходу.
У окна сидела девушка с сумкой на коленях. Услышав фамилию, она подняла голову.
— Простите, вы сейчас о Даше Морозовой говорили?
— Да. Вы её знаете?
— Мы здесь познакомились, в группе. А что с ней?
— Дарья пропала. Мы пытаемся выяснить, где она.
Девушка растерянно посмотрела на меня.
— Пропала? Я ничего не знала…
— Как вас зовут?
— Алёна. Я к Игорю Петровичу на приём. Мы с Дашей раньше общались.
Она казалась совсем молодой. Несколько раз поправила ремешок сумки и оглянулась на дверь кабинета.
— А можно я кое-что расскажу? Мы ведь недавно поссорились.
— Конечно.
Я сел напротив.
— Даша часто мне помогала. А за день до того, как пропала, я попросила её помочь с проектом. Она всё откладывала: то занята, то устала. А я обиделась. Решила, что она просто не хочет со мной общаться.
Алёна смотрела на сумку.
— Наговорила ей гадостей. Сказала, что ей теперь ни до кого нет дела. А она посмотрела на меня и сказала: «Ты не понимаешь, каково это — всё время бояться».
— Вы не спросили, чего она боится?
— Нет. Я ещё злилась. Потом хотела позвонить, извиниться… А теперь вы говорите, что она пропала.
По коридору прокатили тележку. Алёна замолчала, глядя на свои руки. В её голосе ещё слышалась обида, но сильнее — сожаление о ссоре.
— Раньше Даша говорила вам о своих страхах?
— Иногда. Говорила, что за ней будто кто-то наблюдает. А спросишь кто — меняла тему.
— А про Тимура, своего бывшего, рассказывала?
— Да. Говорила, что он никак не оставит её в покое. Звонил, приезжал к студии, мог ждать после работы. Ей это не нравилось.
Тимур говорил, что после расставания почти её не беспокоил. По словам Алёны, Дарья воспринимала его звонки и визиты совсем иначе. Это ещё предстояло проверить.
— Вы сами видели его у студии? Слышали угрозы?
— Нет. Только с Дашиных слов. — Она опять посмотрела на сумку. — Я всё вспоминаю тот разговор. Она сказала, что боится, а я даже не спросила почему.
Хотелось её успокоить, но я не знал, что можно сказать, не дав ложной надежды.
— Спасибо, что рассказали. Если вспомните ещё что-нибудь, позвоните.
Она записала номер и поднялась.
— Вы ведь её найдёте?
Обещать, что Дарья вернётся, я не мог. И говорить привычное «не волнуйтесь» не хотел.
— Мы её ищем, Алёна. И будем искать.
* * *
К вечеру я вернулся в управление. После аварии чувствовалась усталость. Я выпил воды и ненадолго присел.
Егор оставил записку: старые обращения Даши он проверить не успел. Я открыл архив заявлений и стал искать по её фамилии.
Три месяца назад она обращалась в полицию насчёт Тимура Князева. Ночные звонки, ожидание у студии, угрозы. Одну фразу привела дословно: «Ты будешь со мной или ни с кем».
Через два дня в материалах появилась отметка о примирении сторон. Почему Даша решила не продолжать разбирательство, по этой записи понять было нельзя.
Ночные звонки, ожидание у студии, прямая угроза. Теперь слова Алёны о страхе звучали иначе. Запись у мастерской не показывала, что Тимур уезжал оттуда в интересовавшие нас часы. Но его прежнее поведение требовало объяснений — и не давало оснований считать страх Даши выдуманным.
Я позвонил Егору.
— Нашёл заявление Даши на Тимура. Три месяца назад: угрозы, преследование. Через два дня примирение. Хочу ещё раз с ним поговорить.
— Может, я съезжу? Ты после аварии весь день на ногах.
— Доберусь на такси. Не переживай.
— Да не о такси я. Как ты сам?
— Устал. Но нормально. Если станет хуже, поеду к врачу.
— Ладно. Потом позвони. И больше сегодня никуда.
— Постараюсь.
Перед выходом я посмотрелся в маленькое зеркало у двери. Пластырь держался. Вспомнилась Настина просьба не геройствовать. После Тимура — домой и позвонить ей.
В такси я опять следил за каждым торможением.
Мастерскую Тимура я нашёл без труда: вывеска «Князев-мото» была видна издалека. Внутри пахло маслом, стучал инструмент. Тимур стоял у мотоцикла. Увидев меня, выпрямился.
— Опять вы?
— Хочу кое-что уточнить после нашего разговора.
— Я же всё рассказал.
— Не всё. Вы говорили, что после расставания почти не общались. А три месяца назад Даша написала заявление, что вы ей угрожали.
Тимур положил ключ на верстак.
— Так она его забрала.
— Значит, помните. Почему промолчали?
— Не хотел опять всё это вспоминать. Мы поссорились, потом поговорили. Я считал, что всё закончилось.
— А ночные звонки? Почему вы ждали её у студии?
— Хотел поговорить. Да, звонил. Приезжал. Мне трудно было принять, что всё кончено.
— В заявлении ваши слова: «Ты будешь со мной или ни с кем».
Он отвёл взгляд.
— Сгоряча сказал. Понимаю, как это звучит. Но ничего ей делать не собирался.
— После того как она забрала заявление, вы продолжали к ней ездить?
— Пару раз. Хотел объясниться, она не стала разговаривать. Потом перестал.
— И сообщения писали?
— Писал. Чаще, чем стоило.
— Вы понимаете, что Даша могла вас бояться?
Он помолчал, вытирая руки тряпкой.
— Сейчас понимаю. Тогда казалось, что ещё можно всё вернуть.
Он не отрицал ни звонков, ни ожидания у студии. Но «хотел вернуть» не делает такое поведение безобидным.
— Почему она согласилась на примирение?
— Мы поговорили. Она сказала, чтобы я оставил её в покое. Я согласился.
— Но потом снова приезжали.
— Да. — Он посмотрел на меня. — Не горжусь этим. Только к её исчезновению я отношения не имею.
На записи с ворот в нужное время не было его отъезда. Это говорило в пользу его версии, но полного алиби пока не давало. И прежнего преследования Дарьи не оправдывало.
— Если вспомните что-нибудь ещё, позвоните.
— Вы хоть что-нибудь о ней узнали? — спросил он, когда я уже уходил.
— Поиски продолжаются.
Он кивнул и отвернулся к верстаку.
У самой двери зазвонил телефон. Егор.
— Кость, ты ещё у Тимура?
— Уже выхожу. Что случилось?
— В лесопарке напали на девушку. Она в больнице. Мне только что сообщили. Я туда еду.
— Она может говорить?
— Пока не знаю. На месте выясню.
— Я тоже подъеду.
Глава 7
Такси ещё не приехало. Я остановился у ворот мастерской.
Тимур признал, что звонил Дарье по ночам и ждал её у студии. Сначала называл это попыткой помириться, потом всё-таки согласился, что напугал её. Насколько искренне он раскаивался, я не знал. На записи с ворот не было видно, чтобы Тимур уезжал в интересовавшие нас часы. Но полного алиби это ещё не давало, и неприятное чувство после разговора осталось. А теперь все мысли были о девушке из лесопарка.
Во дворе двое рабочих перекладывали железные детали с одного стеллажа на другой. Металл глухо стукнул о металл, кто-то выругался. Из ворот тянуло маслом и сваркой.
Когда я повернулся к дороге, на секунду закружилась голова. Пришлось опереться о ворота. Я постоял, пока не отпустило, и подумал, что Настя была права: с ударом головой не шутят. С обследованием я уже затянул.
За поворотом показались фары. Таксист опустил стекло и назвал моё имя.
— В городскую больницу, пожалуйста.
В салоне негромко играло радио. За окнами плыли вечерние улицы, витрины, остановки с людьми. В выбоинах ещё стояла вода. Я набрал Егора.
— Кость, ты где? — спросил Егор.
— Еду в больницу. Ты уже там?
— Только подъехал. Ребята из дежурной части с ней уже поговорили. Я их дождусь.
* * *
Егор ждал у входа с двумя сотрудниками: у одного папка, у другого раскрытый блокнот.
— Девушку зовут Ксения Титова, — сказал первый. — Двадцать пять лет. В сознании, врач разрешил коротко поговорить. Первые объяснения мы взяли, но она сильно напугана. Кое-что вспоминает с трудом.
— Кто ей помог?
— Компания у реки. Один вызвал скорую, другой — нас. Телефоны оставили, завтра всех опросим.
— Нападавшего кто-нибудь видел?
— Пока нет. Ксения выбежала к ним одна.
Мы поднялись на этаж. Пахло лекарствами и чем-то кислым, больничным. У стойки медсестра разговаривала с пожилой женщиной, из соседней палаты бормотал телевизор.
Врач у кровати разрешил войти, но сразу предупредил:
— Несколько минут. Ей нужно отдохнуть. Станет тяжело — заканчивайте.
Ксения сидела, прислонившись к подушкам. На виске белела повязка, на скуле проступал синяк. Одеяло она придерживала обеими руками у груди. Посмотрела сначала на Егора, потом на меня.
— Добрый вечер, Ксения. Константин Ветров, уголовный розыск. Это мой коллега Егор. Можно присесть?
— Да.
Я придвинул стул. Егор остался чуть в стороне.
— Как вы себя чувствуете?
— Всё болит, — сказала она и попыталась улыбнуться. — Но врач говорит, обошлось.
— Мы хотим понять, кто на вас напал. Если станет тяжело, сразу остановимся. Хорошо?
Она кивнула и потянулась к стакану на тумбочке, но поморщилась. Я подал ей воду.
— Я шла домой через лесопарк, — заговорила она сама. — Иногда так срезаю. У реки тропинка выходит к остановке. Обычно ещё светло, когда прохожу, а сегодня задержалась на работе. Оставалось минут десять. Я думала, успею на автобус, шла быстро, даже телефон не доставала.
Она переставила стакан на коленях.
— Потом услышала шаги сзади. Сначала не обратила внимания, там люди ходят. Но шаги то приближались, то останавливались. Я оглянулась. Мужчина шёл прямо за мной. Его шатало, он чуть в дерево не врезался. Я отвернулась, пошла быстрее, а он крикнул: «Девушка, постойте! Чего так торопитесь?» Я не ответила. Подумала: пьяный пристаёт, сейчас отстанет.
Она провела пальцем по краю стакана.
— А он догнал. Пахло спиртным и сигаретами. Говорил что-то, я даже не всё поняла. Я попросила оставить меня в покое. И тут он схватил меня за плечо.
Она крепче сжала стакан. Я не торопил её.
— Потянул с тропинки, в кусты. Я кричала, отталкивала, но он сильнее. Потом ударил. Я упала на колени. Он наклонился, опять схватил за руку. Я уже почти ничего не соображала, только понимала, что надо вырваться. Ударила его каблуком по ноге, со всей силы. Он вскрикнул и отпустил. Я вскочила и побежала. Не знала, бежит он за мной или нет. Оборачиваться было страшно.
За дверью проехала тележка, колёса постукивали на стыках плитки. Ксения вздрогнула и осторожно поставила стакан.
— Простите. Я всё время слушаю, не идёт ли кто. Понимаю, что здесь безопасно, а всё равно вздрагиваю.
— Как вы добрались до тех ребят?
— Бежала через деревья, сама не понимала куда, лишь бы подальше. Ветки цеплялись за одежду, пару раз чуть не упала. Кричала, звала на помощь. А потом увидела между деревьями огонь, услышала голоса. Там у реки сидела компания. Ребята подбежали, одна девушка дала мне свою куртку — меня очень трясло. Потом скорая приехала.
— Вы их раньше знали?
— Нет. Даже имён не запомнила. Они столько для меня сделали, а я не спросила, как их зовут.
— Наши ребята записали телефоны. Если хотите, передадим им ваши слова.
— Спасибо. Очень хочу.
Она смотрела на свои руки. Я подождал, пока она поднимет глаза.
— Раньше вы этого мужчину в лесопарке не встречали?
— Нет. Я там часто хожу, но его видела впервые. И голос не слышала.
— Лицо разглядели?
— Немного. Лет сорок, может, старше. Небритый, лицо крупное. Тёмная куртка с капюшоном. Он всё время дёргался, шатался. И темновато было.
— Узнаете, если увидите?
Она задумалась.
— Не знаю. Кажется, помню, а начинаю представлять — всё путается.
— Не пытайтесь восстановить то, в чём не уверены. Вы уже многое рассказали. Если что-то вспомнится потом, мы отдельно запишем.
Она устало закрыла глаза. Я посмотрел на Егора: продолжать не стоило.
— Спасибо вам, Ксения.
— Скажите… его ведь ещё не задержали?
Мне хотелось её успокоить. Но человек, который на неё напал, был на свободе.
— Пока нет. Коллеги его ищут. Завтра поговорят с ребятами, которые вам помогли.
В коридоре Егор какое-то время молчал. Потом остановился у окна.
— Бедная девушка. Страшно подумать, чем всё могло кончиться, если бы не вырвалась.
— Хорошо, что добежала до людей.
— Думаешь, есть связь с Дашей?
Мужчина шатался, кричал ей вслед и схватил прямо на тропинке. Больше похоже на внезапное нападение, чем на продуманный план.
— Пока не вижу. Но когда его найдут, надо проверить, где он был в пятницу.
— Заедем на место? Наумов там заканчивает.
Перед уходом мы уточнили у дежурного врача, когда Ксения сможет поговорить со специалистом, который поможет составить портрет нападавшего. Врач предложил вернуться к этому завтра, если позволит её состояние. У входа курила небольшая компания, кто-то по телефону спорил, в какую палату можно подняться. Мы сели в «Шкоду» и поехали к лесопарку.
* * *
Дома остались позади, дорога сузилась. Свет фар выхватывал мокрые стволы и низкие ветки.
До дома Дарьи отсюда было несколько километров. Я невольно вспомнил её возможный маршрут её пробежки и участок дороги, до которого Дина довела кинолога, а потом вернулась.
У тропинки стояла служебная машина. Наумов с двумя сотрудниками осматривал участок у кустов. В свете фонаря блестела мокрая трава.
— Добрый вечер. Что нашли?
— Тропинку и участок у кустов, который удалось определить по рассказу пострадавшей, осмотрели. Следы есть, но здесь весь день ходили люди. После дождя отделить одни от других непросто. — Он провёл фонарём по земле. — В стороне от дорожки примята трава. Похоже, там всё и было. Ещё пустой коробок спичек. Мог неделю пролежать, мог появиться сегодня. Заберём.
— Ксения говорит, от него пахло спиртным и его шатало, — сказал Егор. — Похоже, набросился на первую встречную.
Наумов выпрямился.
— Может быть. Но не станем решать за него, кого он выбирал и почему. Посмотрим, что скажут свидетели.
Мы прошли вдоль края тропинки, не заходя на следы. Внизу за деревьями шумела вода. Фонарей здесь не было, и даже знакомый путь вечером выглядел неприветливо. Я попытался представить, как Ксения бежала отсюда к костру. В темноте между деревьями даже огонь видно плохо.
— Ей ещё добежать надо было, — тихо сказал Егор.
— Главное, что заметила костёр.
От воды тянуло холодом. Где-то на берегу плеснуло — то ли рыба, то ли ветка упала. Обычная весенняя ночь. Трудно было представить, что совсем недавно здесь бежала девушка, спасаясь от незнакомого человека.
Егор договорился с коллегами, которые вели это дело: утром они опросят ребят у реки и проверят, не было ли поблизости похожих случаев.
* * *
На седьмом этаже ещё горел свет. Егор пошёл к нам, а я постучал к Родину.
— Входите.
Александр Львович отложил ручку. Рядом стоял остывший кофе.
— Костя, заходи. Как съездили?
— Поговорили с ней, потом осмотрели место с Наумовым. Ксения сказала, что нападавшего шатало и от него пахло спиртным. Коллеги уже занимаются.
Родин нахмурился.
— Молодая совсем, говорят. Сильно досталось?
— Досталось. Но больше всего меня задело другое: она всё время прислушивалась к шагам в коридоре. Даже там, в палате.
— Представляю. Хорошо, что люди помогли. — Он подвинул стул. — Садись. Думаешь, это может быть тот же человек?
— Пока не вижу оснований. Пусть коллеги сначала установят, кто он.
— Правильно, что съездили. Такое лучше самому услышать.
За окном проехала машина, по потолку скользнул свет фар.
— Александр Львович, я по дороге подумал. Мы ищем Дарью уже несколько дней: близкие, дороги, камеры. А можно обратиться к людям через газету. Фотография, короткое объявление. Вдруг кто-то её видел и даже не знает, что она пропала.
Родин подумал.
— Может, и стоит. «Вечерку» много кто читает. Только без слухов и страшных версий. Ты с родителями говорил?
— Ещё нет. Хотел сначала с вами. Если согласятся, попрошу фотографию. И есть мысль о вознаграждении за сведения, которые действительно помогут. Но это решать им.
— А с редакцией? Настя ведь там работает, отец у неё главный редактор.
— Попробую. Не хочу, чтобы всё свелось к маленькой заметке в конце номера.
— И правильно. Текст согласуем: без наших версий. Если родители предложат деньги, пусть будет ясно, кто обещает и за что. Не «за любую информацию», а за сведения, которые помогут найти Дарью. И телефон служебный, чтобы звонили сразу нам.
— Так и сделаю.
— А с машиной своей разобрался?
— Пока только с эвакуатором и бумагами. На такси сегодня наездился.
— Тогда возьми служебную. Оформи у дежурного «Форд», он свободен.
— Спасибо. Мне как раз к Морозовым.
— Езжай. И завтра расскажешь, о чём договорились. — У двери он добавил: — И передай родителям: если нужна будет моя помощь, пусть звонят.
Пока у дежурного оформляли ключи и путевой лист, я набрал Анатолия Петровича. Ответила Галина Викторовна. Муж уже вернулся из Саратова, оба дома.
— Приезжайте, Константин.
Егор встретил меня у лестницы.
— К Морозовым?
— Да. Насчёт объявления.
— Я тогда домой. Если по нападению что узнаю, сообщу.
Служебный «Форд» стоял у управления. Я подстроил зеркала и какое-то время просто привыкал к чужой машине. Руки ещё помнили утренний рывок руля. Выезжал я медленно.
* * *
У Морозовых свет горел в двух окнах. Галина Викторовна открыла сразу.
— Добрый вечер, Константин. Проходите. Толя в гостиной.
На столе чайник, две чашки, тарелка с нарезанным лимоном. Анатолий Петрович поднялся навстречу. Воротник рубашки расстёгнут, под глазами тени.
— Добрый вечер. Вы сказали, хотите что-то предложить. Есть новости о Даше?
— Пока ничего определённого. Но сначала про Саратов. Вы съездили к её подруге?
Он опустился в кресло и немного помолчал, будто мысленно снова проходил весь путь.
— Съездил. Я сначала обзвонил всех её подруг, чьи номера нашёл. Никто ничего не знал. А до Кати никак не мог дозвониться. Набирал и утром, и вечером. Они с Дашей раньше очень дружили. Вот и подумал: вдруг она у неё? Не мог больше сидеть и гадать. Полетел сам.
— Застали?
— Дома. Удивилась, когда меня увидела. А как объяснил — растерялась. Ничего не знала. Даша к ней не приезжала и о поездке не говорила.
Он помолчал.
— Знаете, тяжелее всего было лететь обратно. Пока туда собирался, всё казалось: откроется дверь, а там Даша. А обратно летел и уже не знал, куда ехать и кому звонить.
Галина Викторовна положила ладонь на его руку. Он замолчал, но руку не убрал.
— Дайте мне, пожалуйста, номер Кати. Может, понадобится что-то уточнить.
Он нашёл контакт. Пока я переписывал, Галина Викторовна разливала чай. Чайник тихо стукнул о край чашки.
— Я всё думаю, — сказала она. — Может, Даша кому-то ещё говорила, что собирается уехать. А мы просто не знаем.
— Поэтому мы и разговариваем со всеми. Но есть ещё одна возможность. Хочу обратиться к людям через газету. Фотография Даши, что она пропала в пятницу, просьба откликнуться, если кто-то её видел. Человек мог встретить её и не придать значения. А увидит фотографию — вспомнит.
Галина Викторовна сразу повернулась к мужу.
— Толя, давай. Может, кто-нибудь отзовётся.
— Я согласен, — сказал он. — Только прошу: не надо писать, будто её похитили или с ней случилось что-то страшное…
— Конечно. Только то, что известно. И служебный телефон.
Я отпил чаю.
— Ещё я подумал о вознаграждении за сведения, которые помогут её найти. Хотел посоветоваться: решать вам.
Анатолий Петрович выпрямился.
— Деньги не вопрос, Константин. Какую сумму надо? Я хоть пять миллионов дам. И больше найду. Мне дочь вернуть надо.
Последнюю фразу он сказал почти шёпотом. Трудно было после этого говорить о суммах, как об обычном объявлении.
— Понимаю. Но я бы не начинал с такой большой. Нам нужно, чтобы объявление заметили, а не чтобы весь город начал гадать, что случилось. Миллион — уже очень серьёзная сумма.
— Вы уверены?
— Думаю, да. И напишем ясно: деньги за сведения, которые действительно помогут найти Дарью. Не за догадки.
Он посмотрел на жену.
— Галя, что скажешь?
— Я согласна. Лишь бы кто-нибудь помог.
— Тогда миллион. Но имейте в виду: если нужно будет больше, я найду. Тут не о деньгах речь.
Галина Викторовна принесла семейный альбом и осторожно перелистнула несколько страниц. Даша с Мироном, с родителями, одна. На одном снимке она стояла на солнце и улыбалась прямо в камеру. Волосы убраны назад, в ушах маленькие серьги с зелёными камнями.
— Мне эта больше всех нравится. Тут она совсем как обычно. Не позирует, просто улыбается.
Дарья стояла чуть боком и улыбалась легко, без напряжения. Такое лицо запоминается даже после короткой встречи.
— Отличный снимок. Можно взять? В редакции сделают копию, а оригинал я верну.
— Конечно.
Анатолий Петрович молча проводил фотографию взглядом.
— А когда газета выйдет?
— Попробую договориться на ближайший номер. Если успеем — завтра. Сразу позвоню.
— Спасибо вам. Хоть что-то можно сделать, а не сидеть сложа руки.
У двери он крепко пожал мне руку. Хотелось сказать что-нибудь обнадёживающее, но слов, в которых я был бы уверен, так и не нашлось.
— И спасибо, что сами приехали.
На крыльце было прохладно. Я убрал фотографию во внутренний карман и ещё раз посмотрел на освещённые окна. Он мог предложить куда больше миллиона. Только ни одна сумма не давала ему уверенности, что дочь вернётся.
* * *
Настя ответила не сразу.
— Кость, привет. Ты где?
— Только от родителей Даши. Мне нужно поговорить с твоим папой. Он ещё в редакции?
— Да, говорил, задержится. А что?
— Хочу дать в газете объявление о Даше. С фотографией и вознаграждением. Родители согласны. Спросишь, примет ли он меня сегодня?
— Сейчас узнаю. Ты далеко?
— Минут пятнадцать.
— Я тоже подъеду. Перезвоню.
Нужные слова для объявления были простыми: имя, приметы, когда видели в последний раз, куда звонить. Труднее было представить, как родители будут ждать звонков, каждый раз надеясь, что теперь-то будет ответ.
Настя перезвонила, когда я выезжал на широкую улицу.
— Подъезжай. Папа ждёт. Я тоже скоро буду.
— Спасибо, Настён.
Редакция «Вечерки» была в старом здании недалеко от центра. В нескольких окнах горел свет. Настя стояла у своей машины. Увидев меня, улыбнулась и подошла.
— Быстро ты.
— Редакция недалеко. — Она поцеловала меня в щёку. — Пойдём.
На втором этаже пахло бумагой и кофе. За приоткрытой дверью спорили о заголовке, трещал принтер. Настя постучала в кабинет главного редактора.
— Пап, мы пришли.
Её отец вышел нам навстречу и пожал мне руку.
— Здравствуй, Костя. Настя сказала, у тебя срочное дело. Ты ведёшь дело Морозовой? Я слежу. Так и не нашли?
— Нет. Поэтому и приехал. Хотим через газету обратиться к людям. Родители согласны дать фотографию и вознаграждение.
Я положил снимок на стол. Он поднёс его к лампе.
— Дарья Морозова… Отец у неё Анатолий Петрович?
— Да.
— Знаком с ним. Давненько не виделись. Как они держатся?
— Тяжело. Он только что из Саратова, ездил к Дашиной подруге. Вернулся ни с чем.
Отец Насти покачал головой.
— Не приведи господь. Ну что ж, давай думать. Что хотите напечатать?
— Фотографию, фамилию, коротко о пропаже, служебный телефон. Без наших версий. Вознаграждение — миллион рублей за сведения, которые помогут её найти.
— Миллион? Родители сами решили?
— Да. Анатолий Петрович готов был и больше. Сошлись на миллионе, чтобы объявление заметили, но не начались домыслы.
— Ясно. Время в объявлении не указываем: пропала в пятницу, и всё. Кто видел — звоните. Фотографию крупнее.
Он придвинул полосу будущего номера и некоторое время изучал пометки.
— У меня на первой полосе стоял коммерческий материал. Договорённость давняя. Перенесём на следующий выпуск. А Дарью сюда, под хороший заголовок.
— Но вы ведь деньги потеряете.
— Что-нибудь придумаем. Кость, тут человека ищут. Не из-за денег же спорить.
Он перечеркнул карандашом строку в макете и написал рядом фамилию Дарьи. Мне понравилось, что он не стал произносить речей о помощи. Помощь уже началась.
— Настя, позови, кто сегодня первую полосу собирает. И пусть фотографию отсканируют аккуратно. Оригинал сразу вернуть Косте.
Настя ушла. Он повернулся ко мне.
— Родители понимают, что разговоров о Даше станет больше? Люди будут обсуждать, строить предположения.
— Понимают. Им сейчас важнее, чтобы о поисках узнало как можно больше людей.
— Тогда сделаем. Номер ещё не закрыт. Завтра выйдет. Макет я сам проверю.
— Спасибо. Правда выручили.
— Давай лучше дождёмся, поможет ли. Хотелось бы.
Я остался у окна. В соседней комнате стучал принтер, кто-то спорил о переносе материала. Редакция работала как обычно. Только завтра на первой полосе будет Даша.
Настя вернулась с фотографией в прозрачном файле, и мы сели на скамейку в коридоре ждать текст.
— Как родители Даши? — спросила она.
— Анатолий Петрович держится, старается что-то делать. Но после Саратова ему, кажется, ещё тяжелее. Пока летел туда, надеялся. А теперь опять неизвестность.
— Бедные люди. Надеюсь, газета поможет.
Она взяла меня за руку. Мы посидели молча. За стеной снова заработал принтер, мимо быстро прошёл кто-то со стопкой листов. Потом сотрудник принёс распечатанный макет.
Крупными буквами: «ПРОПАЛА ДАРЬЯ МОРОЗОВА. ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ — 1 000 000 РУБЛЕЙ».
Ниже фотография и короткий текст: «В минувшую пятницу пропала Дарья Морозова. Всех, кто видел её в этот день или позже либо располагает сведениями о её местонахождении, просим сообщить по указанному телефону уголовного розыска. Родители Дарьи Морозовой объявляют вознаграждение в размере 1 000 000 рублей за достоверные сведения, которые приведут к установлению её местонахождения».
Никаких наших подозрений. Люди должны запомнить лицо и позвонить, если что-то знают, а не искать преступника по газетной заметке.
— По-моему, хорошо. Только телефон пусть будет крупный и разборчивый.
— Проверим. Пойду покажу папе.
Через несколько минут она вернулась.
— Папа утвердил. Утром будет в газете.
— Спасибо вам обоим.
Её отец разговаривал с сотрудником, но, увидев нас, прервался.
— Всё согласовали, Костя. Держи меня в курсе, ладно?
— Обязательно. И ещё раз спасибо.
* * *
На улице было прохладно. Настя остановилась рядом со мной, не торопясь открывать свою машину.
— Ну расскажи теперь нормально, как ты в аварию попал. По телефону ты только главное успел.
— Мокрая дорога, задумался. Колесом зацепил обочину, слишком резко крутанул руль. Занесло. Столб оказался ближе, чем хотелось бы.
— А сам?
— Ремень удержал. Бровью я ударился о руль. Машине хуже досталось.
Она посмотрела на пластырь, потом мне в глаза.
— Ты ведь мог серьёзно пострадать.
— Знаю. Сам об этом подумал, когда увидел смятый капот. И о том, что на обочине никого не было.
— Голова не болит?
— Немного ноет. И у мастерской сегодня на секунду закружилась голова. Но быстро прошло.
Настя нахмурилась.
— Кость, это уже не просто разбитая бровь. Тебя же звали в больницу. Почему не поехал?
— Казалось, что обойдусь. Теперь понимаю, что зря. Провериться надо.
— Я не собираюсь читать тебе лекцию, — сказала она. — Знаю, что дело тяжёлое. Но обещай: с головой шутить не будешь. Заболит или закружится — сразу к врачу. А лучше всё-таки покажись, даже если отпустит.
— Обещаю. Ты права.
Она обняла меня. Несколько секунд мы стояли так, не обращая внимания на редкие машины.
— Я не прошу тебя бросить работу, — тихо сказала она. — Только, пожалуйста, не заставляй меня узнавать, что с тобой случилось, от посторонних.
— Хорошо…
Она чуть отстранилась и поправила воротник моей куртки.
— Утром выйдет «Вечерка». Надеюсь, кто-нибудь откликнется. Пока нам очень не хватает человека, который видел Дарью после последней встречи с Глебом и Мироном.
— Только не рассчитывай, что завтра всё прояснится.
— И не рассчитываю. Но вдруг хоть что-нибудь.
Настя улыбнулась — совсем чуть-чуть, будто сама боялась слишком надеяться. Мы поцеловались на прощание. Я дождался, пока она выедет со стоянки, и сел в служебный «Форд».
Ночной город был почти пуст. На перекрёстках менялись огни, редкие прохожие спешили к остановкам. Во внутреннем кармане лежала фотография Дарьи. Утром её лицо будет на первой полосе. Я надеялся, что кто-нибудь вспомнит, где видел её после пятницы, — и расскажет.
Pulsuz fraqment bitdi.