Kitabı oxu: «Камни прошлого»

Камни прошлого – это ступени в будущее.

(Китайская пословица)

МУЖ И ЖЕНА – НЕ ОДНА САТАНА

«Живя рядом с покорным мужчиной, который с вами не ссорится, не пытается руководить в семье, не настаивает на своём мнении, не обольщайтесь тем, что его не волнует собственная бесхребетность. Очень даже волнует».

(Из советов психолога)

С утра в московской квартире Лаврищевых разрывался телефон. Кто-то настойчиво добивался хозяев долгим дозвоном. Но час от часа вызов становился короче. Надежда дозвониться у невидимого абонента таяла с каждым новым безответным звонком.

Супруги Лаврищевы, хозяева квартиры, в безлюдном пространстве которой надрывался старый стационарный телефон, в половине двенадцатого по полудню только вышли из дачного посёлка и спешили, чтобы успеть на клинскую электричку. Игорь Ильич нёс полное ведро спелой клубники, аккуратно завязанное сверху марлей. Белоснежная материя была в ярко алых пятнах и напоминала Лаврищеву кровавые пятна. Их бывший следователь прокуратуры, а нынче молодой пенсионер, «стойкий оловянный солдатик», как назвал его начальник отдела, выпроваживая на пенсию, вдоволь насмотрелся за годы работы в правоохранительных органах.

– Маш, – плачущим голосом сказал Лаврищев, перекладывая увесистое ведро в другую руку. – Вот чего ради я должен тащить эти мятые, истекающие кровью, простите, соком, ягоды до платформы на своём горбу? Поставил бы ведёрко в багажник нашей безотказной «Вольво», тебя на переднее сиденье – и с ветерком!.. Мне ночью Гуево, деревня моя снилась… Мать просила кружку с водой подать… Жёлтая вся какая-то, будто высохшая… Как наяву её видел.

– Во-первых, я тебе не «Маш»! Сколько раз повторять? – сухо оборвала мужа бодро шагающая супруга. – Во-вторых, «пёхом», как выражаются в твоей дерёвне Гуево, ходить полезно. В-третьих, что это за «вещие сны»? Ты меня, Ильич, пугаешь своей мистикой.

Игорь Ильич только тяжело вздохнул в ответ.

Некоторое время супруги шли молча. Лесная дорога, густо усыпанная прошлогодней рыжей хвоей, сокращая путь по асфальту, прямиком выводила на маленькую станцию-платформу, где останавливались пригородные электрички.

– А я вот верю вещим снам, – сказал Лаврищев.

– Был опыт?

– Был, – вздохнул Лаврищев.

Супруга, пародируя мужа, часто пользовавшегося диалектными словечками, насмешливо спросила:

– Намедни?

– Да нет, – снова вздохнул Игорь Ильич. – Когда Юлиан уже на втором курсе учился. Он мне перед отлётом в Германию всё о воротах в прошлое говорил, о временном портале, что якобы при совпадении каких-то дня рождения ещё с чем-то, открывается в доме на Набережной… А я, как ты сейчас, всё иронизировал, посмеивался… Ну, дал он мне запасные ключи, чтобы я цветочки поливал раз в месяц…По пути с работы домой заехал к нему на квартиру, в свой день рождения заехал…

– Ну, и?… – явно заинтересовалась рассказом мужа Мария.

– Наполивался так, что уснул нечаянно…

– Надрался, что ли?

– Да нет, трезв был аки стёклышко, но впал, на свою беду, в вещий сон. Чудом не расстреляли фашисты… Слава Богу, что живой.

– Не пугай меня, Ильич! – остановилась супруга. – Как ты себя чувствуешь?

Следователь улыбнулся и ответил словами телевизионной рекламы:

– Прекрасно, я принимаю «Простамол».

– Как это можно в сон попасть? – снова бодро зашагала к станции жена следователя. – Ты мне ничего не рассказывал…

Игорь Ильич усмехнулся:

– И сейчас ничего говорить не буду.

– Это почему же? Что ещё за тайны мадридского двора?

Лаврищев ответил не сразу.

– Просто, если расскажу, то судье Басманного районного суда города Москвы, даже с приставкой экс, ничего не будет стоить отправить меня в психушку.

Супруга рассмеялась:

– Ильич, да если бы я хотела…

Она взглянула на часики и прибавила ходу.

– Ладно, не до твоих снов, Ильич! Как бы на электричку не опоздать.

– Булгаков советовал жене никогда не бегать за трамваями, а ты, душа моя, не бегай за электричками.

– Прибавьте шаг, любитель беллетристики! – отреагировала Мария Сигизмундовна, слыша за спиной тяжёлое дыхание «стойкого оловянного солдатика».

Лаврищев остановился, поставил на пенёк ведро с клубникой, промокнул носовым платком обильно выступивший на лысине пот. Передохнув с минутку, снова затрусил за своей сухопарой женой, решившей серьёзно поправлять его здоровье разрекламированными в Интернете методиками.

– Знаешь, зачем я тебя с дачи сорвала, Ильич? – спросила Мария Сигизмундовна.

– Не-а, – честно сказал Лаврищев, перекладывая ведро в другую руку. – Не знаю, дорогуша.

– Нужно помочь Юлиану устроиться в «Интеко».

– Кто такая – Интека?

– Ты не знаешь «Интеко»?

– Не знаком.

– Не прикидывайся, шут Лаврищев! Помнишь тот нашумевший процесс по иску к «Интеко»? Думаю, госпожа Батурина не имеет ко мне претензий. Братец-то её с носом остался. Но хорошо бы подключить Фомина. Он ведь после прокуратуры в «Интеко» попал. Целился, целился – и попал в яблочко. Не то что ты, Ильич…

– Фомин всю жизнь в связях, как в паутине был, – парировал экс-следователь. – Людей делил строго на две категории – нужных и ненужных.

– Ты, Ильич, явно проходил по второму списку…

– И весьма рад этому факту, – сказал Лаврищев. – Фомин до сих пор, думаю, свой первый список уплотняет, трамбует… Но, Машенька, сколько мусорное ведро не утрамбовывай – выносить всё равно придётся.

– Всем придётся, – неожиданно согласилась жена. – Только и сам Фомин у больших людей в первом списке. Сегодня, неподкупный ты наш из списка номер два, не ты, а именно он решает кадровые вопросы влиятельнейшей в строительном бизнесе компании. Он – Фомин! Твой шеф, уволенный, кстати, по недоверию. На взятке попался – и снова при делах… Да при каких делах!

– Бывший, – поправил Лаврищев.

– Что – бывший?

– Фомин – бывший мой шеф, – поправил жену Игорь Ильич.

– Я не об этом, – бросила Мария. – Я о том, что он опять и сват, и брат, и кум королю.

– Рад за него, ваша честь! – по привычке ёрничал бывший следователь. – Хотя заслуженный борец с коррупцией, если сравнивать его судьбу с аналогичными воровскими судьбами, достоин большего. Но и такой расклад недурён: и тюрьмы счастливо избежал, и нырнул под тёплый бочок к леди-миллиардерше…

Мария Сигизмундовна резко затормозила и всем корпусом развернулась к мужу.

– Я по-вто-ря-ю, – голосом судьи, не допускающего никаких контраргументов, сказала она, растягивая слова, – нужно помочь Юлиану. Помочь! И брось брюзжать и удивлять мир своей банальной демагогией. В нашем обществе люди делятся на две категории. На тех, кто умеет жить, и кто умеет брюзжать и философствовать.

Она обернулась и пришпорила окриком уставшего Лаврищева:

– А ну, не падайте духом, поручик Лаврищев! Ходу, ходу, философ!

Они снова зашагали по лесной дороге. В одной незримой связке: впереди (налегке) – неутомимая судья, за ней (навьюченный) – взмокший от пота следователь.

– А что за спешка с трудоустройством Юлика? – спросил Игорь Ильич. – Что, наш новоиспеченный Иммануил Кант полученное наследство уже профукал?

– Ты плохо знаешь моего сына, – не оборачиваясь, ответила Мария Сигизмундовна.

– Это я его плохо знаю?! – едва поспевая за супругой, воскликнул Игорь Ильич. – А кто все эти годы, пока он в Германии штудировал науки да похитителя камушков, этого Фридриха Ланге шугал по всей «бундесрепублик», кто был его связующим звеном с родиной? Я, его приёмный отец. Кто, наконец, диффенбахию, эту ядовитую гадость моей незабвенной тёщи, в его квартире поливал? Скромный следователь по особо важным делам товарищ Ларищев… Или – гражданин? А может быть, – господин Лаврищев? Звучит!

Мария Сигизмундовна только неопределённо хмыкнула в ответ:

– На господина ты, Ильич, со своей среднестатистической пенсией сильно не дотягиваешь.

И уже с нескрываемым сарказмом:

– Выперли со службы нашего принципиального и неподкупного, не предложив на поддержку пенсионерских штанов даже должностёнки магазинного сторожа…

«Яд, а не баба», – подумал Лаврищев, но жёсткую, хотя и справедливую реплику жены, пропустил мимо ушей, дальше развивая свою мысль о судьбе своего приёмного сына:

– Что, сказать нечего? Ладно, отучился, немецкий в совершенстве освоил, вернулся в родные пенаты – так начинай отдавать вложенное в тебя, работай! Тафай, тафай, камрат, как говорят немцы в плохих фильмах, арбайтен! Ан нет, два года прошло, как он закончил свой берлинский универ, и что? И ничего! Философствует… Но не в бочке, как Диоген. А в своих бесконечных путешествиях по Тюрингии, Баварии, Саксонии, а потом эти странные поездки в Лондон…

– Он служит.

– Где и кому он служит, Мария?

– Он служит благородному делу – найти и вернуть коллекцию царских орденов Эссена. Ей, милый, цены нет – историческая ценность. Вспомни, что наш президент о сохранении отечественной истории говорил, а? Он служит идее!

Лаврищев, не переносивший пафоса, считая его «торжественным враньём», поморщился после этих высокопарных слов супруги.

– Так ведь не Госхрану он, в конце концов, мечтает вернуть сокровища вашего прапрадедушки!..

– Какому ещё Госхрану? – взвизгнула Мария Сигизмундовна. – Эти сокровища принадлежат семье Эссенов. Семионовых-Эссенов! Нашей, то есть с Юликом, семье. А при чём тут алчное государство с вашим Госхраном?

– Частная собственность священна, но эта коллекция, насколько я знаю, была национализирована в двадцатые годы и хранилась в государственнос историческом музее… Я, душа моя, всё, конечно, понимаю… И про гордость за «белую кость», за родство с бравым капитаном Измайловского полка, про высокие идеалы нашего сына, – сбиваясь с ритма, одышисто говорил Игорь Ильич, – Но он, говорят факты – чистоплюй! Служить он рад, прислуживаться тошно!.. Вот ведь Чацкий, бля, двадцать первого века!..

– Не выражайся!

– Я так ярче выражаю свою мысль. Идеи кормят идеалистов, но сыт ими не будешь. Этот шизойдный пунктик – во что бы то ни стало найти эти проклятые камни из прошлого – доведёт его до сумасшедшего дома… Легенда, даже очень романтичная, Маша, не накормит! Были денежки, теперь – тю-тю…Теперь папа с мамой будут реанимировать свои старые связи, давно находящиеся в состоянии клинической смерти, кому-то звонить, просить, унижаться – короче, будем в «Интеко» топ-менеджером устраивать нашего несостоявшегося Канта.

Лаврищев перевёл дух, незаметно для жены сунул таблетку валидола под язык.

– Видно, припёрло, – продолжил он свой обличительный монолог, – раз тебя, мать свою, – в этом месте интонация приобрела едва заметное ироничное звучание, но, судя по походке жены, та уловила иронию мужа, – свою мать…взыскательного, но справедливого судью, с кем столько лет наш Кант не общался, снизошёл!.. И, укоротив гордыню свою, попросил помощи пролезть в богатенькое «Интеко». Кем возьмут? Теперь ему, пустившему бабкины деньги на ветер, наверно, уже неважно – переводчиком, советником, секретарём-референтом… Кушать хочется! И сразу же все работы стали хороши, выбирай на вкус… А деньги, они ни в «Интеко», ни в «Роснефте» – цементом или бензином не пахнут…

– Замолчи! – перебила его жена. – Ты его всегда ненавидел. Молча и тайно не-на-ви-дел! Я – любила. Да, справедливо обижалась… за его подлог с завещанием моих родителей. Ошибся, погорячился… С кем не бывает? Но всё равно: я своего мальчика любила и люблю! А ты ему завидуешь… Да-да, именно так: ненавидишь в глубине души и завидуешь.

Лаврищев в ответ только саркастически гримасничал – благо, что экссудья, советник юстиции, заслуженный работник юстиции, шагавшая впереди, не видела этих клоунских выходок своего муженька. Лаврищева-Семионова была увлекающейся натурой. Если её вдохновила тема, то заключительное слово на процессе могло звучать более часа. Мария Сигизмундовна села на своего конька, который уже, не слушаясь уздечки, понёс по кочкам и рытвинам:

– Я люблю, ты – тихо презираешь…Вот в чём наша разница по отношению к гениальному мальчику. А если разобраться, то это ты виноват, что у него такая судьба. Ты совершенно не занимался Юликом. Он рос, по сути, сиротой при живом отце, то есть отчиме… Вот он и стал философом. Разве это профессия для жизни – философ? Что-то я никогда не видела объявлений в газетах или на сайтах: «Требуется философ. Зарплата высокая».

– Он не философ. Философ – Диоген в бочке из-под селёдки, – возразил Лаврищев, улыбаясь одними глазами. – Просто закончил философский факультет Берлинского университета. Такие «философы» в «Интеко», «Росатоме», «Роснефте» и прочих корпорациях со звучными названиями неплохие денежки зашибают. Сейчас у всех одна философия, Маша, – деньги. Даже у Всевышнего в церкви не любви, не радости, не здоровья, а прежде всего денег просят… И ведь даёт! Стучите на своего ближнего – и вам откроют! Но не Он, не Он даёт этот симулятор радости и счастья – деньги… Христос был бессребреник, симулятор счастья – это, Маша, проделки Дьявола-искусителя…

– Хотя бы ты, Ильич, не философствовал! – вернула мужа на землю супруга. – И твои нападки на Юлиана не имеют под собой никакого основания. Ты ошибаешься, Ильич, что он живёт какими-то фантазиями по поводу коллекции Пауля Эссена, как ты говоришь, иллюзиями. Я хоть и не общалась эти годы с сыном, но внимательно отслеживала все аукционы на лондонском аукционе «Сотбис». В конце прошлого года продавец, пожелавший остаться неизвестным, выставил на торги знак ордена святой Анны с бриллиантовыми украшениями и звезду ордена святого Станислава первой степени… В тот же день раритеты были проданы за очень кругленькую сумму, которая тебе, Ильич, с твоим кодексом чести и не снилась.

Лаврищев, услышав эту информацию, остановился, как вкопанный, глотая настоянный на сосновой хвое воздух открытым ртом. Он уже не ёрничал. Загорелая лысина покрылась испариной.

– Ты чего? – спросила жена, думая, что муж со своей стенокардией напряжения не выдержал заданного ею темпа ходьбы.

– Это он был продавцом, – тихо сказал Игорь Ильич, массируя левую сторону груди. – Мне, дураку, об этом ещё после сна в его чёртовых воротах нужно было догадаться… Он продавец. Больным сердцем это чувствую…

– Да кто – он?

– Юлик…

– Не факт, – покачала головой Мария Сигизмундовна. – С чего ты взял? Коллекционеров, и весьма состоятельных джентльменов, на Западе хватает. А такие музейные раритеты для них мечта, а не экземпляр коллекции. Денег не жалеют на сверкающие цацки.

– Нет, я точно знаю – это он!

– Что, думаешь, напал-таки на след пропавшей коллекции?

Лаврищев залез пальцами под марлю, вытащил горсть ягод и отправил их себе в рот, выкрасив соком руки и рот.

– Теперь я понимаю, как он через свой временной портал, ворота в другое время раз в год, в свой день рождения проходит… И находит по частям коллекцию. – сказал он, вытирая рот белым платком, окрашивая его красным соком спелой клубники.

– Что ты несёшь?

– Клубнику в ведре…

– Что та несёшь, какие ворота? Какой портал?

Лаврищев присел на пень у дороги, промокнул вспотевшую лысину большим клетчатым платком.

– Квартира в элитном доме на Набережной, сказал он, – это не просто, Маша, квартира его бабушки с дедушкой… Это – ты только не падай ни в обморок, ни в истерику! – это, действительно, ворота в другие времена. Представь себе: в центре Москвы – и тако-о-о-е!.. Ни в какие ворота не лезет!

Теперь пришёл черёд удивляться супруге. Мария Сигизмундовна замедлила шаг, потом остановилась, обернулась, прикусив нижнюю губу и выражая тем самым высшую степень своего недоумения.

– Что за бред, Ильич? – спросила она. – Я, можно сказать, родилась в этой квартире, ты столько лет сам в ней прожил… Какие, к чертям собачьим, порталы с воротами?!.

– Спокойствие, только спокойствие…

– Нет, ты сказал «А», говори и «Б»! Через какой такой портал он находит ордена с камушками? Через морской порт, что ли?

Лаврищев рассеяно улыбался, ругая себя последними словами за свой несдержанный язык. Он ответил не сразу, напряжённо думая о чём-то своём.

– Эй, Ильич! Спускайся на землю! Или снова в своих «воротах в прошлое» заснул? – вывела мужа из ступора супруга. – Так ты поможешь нашему мальчику с «Интеко»?

Лаврищев снова приложил платок к лысине, грузно поднялся, взял в руки ведро с дачным урожаем клубники, казалось, обрёл второе дыхание. Лаврищев даже прибавил ходу и забежал шага на два вперёд, чтобы заглянуть в глаза супруге.

– А вы, мадам, уже просили Юлиана?

Мать Юлиана вздохнула:

– Для полного прощения нужно время. Но чувствую, что это время на подходе.

Информация жены о продаже неизвестным двух редких царских орденов первой половины 19 века неожиданно возбудили мужа, будто он, позабыв о пройденных километрах, обрёл второе дыхание. Лаврищев повеселел и даже изобразил какой-то странный танец – смешно сплясал не то «барыню», не то кавказскую лезгинку. И всё это проделал с глуповато-счастливым выражением лица, не выпуская из рук ведра с клубникой.

Мария присела на какую-то корягу, глядя смеющимися глазами на развеселившегося мужа:

– Ну что тебе сказать? Был ты клоуном, клоуном и остался…

– Прости, душа моя, – задыхаясь после ритмичного танца, бросил Лаврищев. – Мы ведь из простых, не августейших кровей будем… Слушаюсь безоговорочно и повинуюсь. Будет ему и «Интеко» и пиво с раками. Я ведь, душенька, всегда тебя во всём слушаюсь. И даже на рекомендованную тобой диету с великой радостью сел.

– С радостью? – подняла брови Лаврищева-Семионова. – То-то у тебя, Ильич, первую неделю лицо было такое грустное… Вставай. На одну электричку уже опоздали, теперь бы на часовую поспеть.

Лаврищев, всё ещё ёрничая, отдал честь, приложив руку к виску.

– Слушаюсь, ваше превосходительство!

– К пустой голове руку не прикладывают.

– Так точно, ваше высокопревосходительство!

Второе дыхание снова превратилось в первое. Лаврищев отстал от супруги на пару шагов и сказал жалобным голосом:

– Диета, ваше сиятельство, – или лучше так, свет дальнозорких очей моих, – со мной творит чудеса, коль я ещё жив… Я и сам, душа моя, давно заметил, что если не кушать жирное мясо, бутерброды с икрой, не пить пиво с рыбкой – морда, ты права, становится меньше… Но – грустнее.

Жена невольно улыбнулась удачной шутке мужа. Вслух же сказала:

– Я всегда говорила, что ты не ту профессию в жизни выбрал. Колун так и не умер в душе твой, Ильич… Но запомни, дружок: я, наконец, возьмусь за твоё здоровье самым серьёзным образом.

– Только запомни, подруга, – задыхаясь от быстрой ходьбы, ответил тучный Лаврищев. – Из всех овощей больше всего я шашлык люблю.

– Вот, блин, гурман доморощенный!

– Блины я, Машенька, тоже обожаю. Только вот каждый первый блин у меня в коме…

– Иди молча, Петросян недоделанный!

Игорь Ильич промолчал. Знал, что властная жена, засунувшая его за годы совместного проживания под свой каблучок, не терпела никаких возражений.

РАЗОЗЛЁННЫЙ КАБЛУК – ЭТО КОПЫТО

«В каждом человеке намешано всего понемножку, а жизнь выдавливает из этой смеси на поверхность что-нибудь одно».

(А.и Б.Стругацкие)

Мария Сигизмундовна, женщина из семьи потомственных интеллигентов, московских снобов Семионовых-Эссенов в третьем (или даже четвёртом!) поколении, терпеливо сидевшая на «диете Малышевой», всегда заботилась о состоянии своего опорно-двигательного аппарата – руки её были свободны от любой поклажи. После очередной передачи «Здорово жить», где говорилось, что для долгой и здоровой жизни нужно ежедневно проходить не менее пяти километров пешком, она настояла, чтобы на дачу пенсионера Лаврищевы ездили не на машине, а на электричке. Путь от платформы до дачного домика (с учётом обратной дороги) составлял более семи километров. Несмотря на то, что этот марш-бросок отнимал у неё последние силы, оставшиеся после дачного отдыха, на автомобиле, как «совершенно вредном, опасном и экологически нечистом изобретении человечества», она решительно поставила жирный крест.

Бывший судья суда одного из столичных районов не терпела апелляций. Да тому и не к кому было апеллировать: в семейной иерархии над Марией Сигизмундовной никто не стоял. В семье с неё начиналась вертикаль власти, ей она и заканчивалась.

Игорю Ильичу оставалось только привычно играть роль мужа-подкаблучника. Все мы, как утверждал ещё великий Шекспир, в театре под названием «Жизнь» играем ту или иную роль. Какая достанется при их распределении ролей от Главного Режиссёра, ту и играем. По-разному играем – талантливо, «так себе» или вовсе бездарно. Но – играем. Либо, как Игорь Ильич, через силу доигрываем.

Роль мужа-подкаблучника не было амплуа Лаврищева. Играл он её вяло, шаблонно. Можно сказать, не играл, а уже доигрывал… Как тот актёр, уставший всю жизнь говорить на сцене одну и ту же фразу: «Кушать подано». А других слов (даже в массовке) строптивый режиссёр ему не предлагал. Игорь Ильич, отслуживший когда-то срочную в артиллерии, любил говорить, что слушает жену с открытым ртом по старой привычке артиллериста.

Но когда семейный режиссёр терял бдительность, способный актёр, ставший докой в навязанном ему амплуа, легко обводил постановщика спектакля вокруг пальца и становился «тихим бунтарём». Тихим, потому что не терпел семейных скандалов. Правда, часто его внутренний бунт имел странную форму: он украдкой брал ключи от машины, хранившиеся в старом фамильном серванте, и на цыпочках, будто цыган, уводивший из конюшни коня, шёл к недавно приобретённой семейной железной лошадке – автомобилю «Вольво». А, выбравшись на МКАД, давил на газ, испытывая… нет, даже не радость, а то, что его любимый внук Максим называл одним коротеньким и не до конца понятным Лаврищеву словом – «кайф».

Ещё великий Гоголь задолго до наступления эры автомобилизма в России, назвал не только две главные наших беды, но и указал на основную причину высокой аварийности на дорогах. Правда, это никак не сказалось на снижении грустной статистики. Ведь какой русский и сегодня, когда на каждом километре по три камеры, не любит быстрой езды! Особенно когда под капотом больше сотни «лошадок». Скорость верного автомобиля создавала иллюзию побега из его невыносимого семейного ига длинною в одну человеческую жизнь.

Оставаясь один на один с любимой и верной «лошадкой», которая напоминала ему годы его стремительно пролетевшей молодости, он невольно вспоминал волевое, будто вырубленное из холодного белого мрамора лицо супруги. Нет, лицо Марии Сигизмундовны было ещё по-своему прекрасно. Оно было по-своему красиво именно в своей монументальности. Лишённое малейшего отпечатка любой живой эмоции («экологически чистое», как про себя говорил Лаврищев о «высоком челе» супруги), полное горделивой значимости (отпечаток судейской профессии остался на внешнем облике и после выхода «заслуженного работника юстиции» на «заслуженный отдых») – это лицо, стоило ему оглянуться, вдруг пугающе всплывало в зеркале заднего вида. И тогда глаза его тухли, и он невольно кривился, будто откусил кусок кислого яблока. Он вдавливал педаль газа в пол автомобиля, будто хотел оторваться на сумасшедшей скорости от этого фантомного преследования.

Лицо мраморной «Галатеи» давно уже было нелюбимым и даже постылым. Но даже бешеная скорость не помогала освободиться от чувства постоянного присутствия Марии Сигизмундовны в каждом его шаге. Скорость, за которой неизменно прилетали по почте немалые штрафы, давала только иллюзию отрыва. Убежать от самого себя и судьбы, казалось Лаврищеву, ему уже было невозможно. Да, если говорить начистоту, и не очень-то хотелось… К любому положению (даже под каблуком) человек со временем привыкает. А привычка – это наша вторая натура.

Хотя несколько раз за всю свою брачную жизнь Игорь Ильич всерьёз задумывался: а не развестись ли ему с Марией Сигизмундовной? Собраться с духом и разрубить одним махом этот гордиев узел. Что тут героического? Тысячи, миллионы людей по всему свету это уже проделали, некоторые не по одному разу… И ничего. То-то и оно, что н и ч е г о: живут, работают, платят алименты… Но потом сам себе говорил: нет, брат, Мария – женщина властная, привыкла обвинительные приговоры выносить. Судья, как пить дать, тогда отберёт у него дочь Ирину, в которой Лаврищев, пока дочка не отпочковалась, души не чаял. «Ладно, подожду, пока Иринка окончит школу, и уж тогда…» – успокаивал он сам себя.

Потом Ирина поступила в вуз. Тоже решил подождать – вот закончит свой мединститут, потом ординатуру, начнёт самостоятельно работать врачом… Всё так и случилось. Ирину Игоревну оставили работать в крупном столичном кардиоцентре, дочь нашла своё призвание в медицине. Всем было ясно, медицина – это её путь. И Игорь Ильич понимал: врач из неё получится. И, судя по доброму сердцу, очень даже неплохой врач.

Но ничего в жизни следователя Лаврищева от этих провалившихся от удручающего бездействия переворотов (как незабвенное ГКЧП) не изменилось. Так и не решился он топором, с одного маху, разрубить давно поржавевшие цепи Гименея или – как его? – этот чёртов гордиев узел. Банально, но это именно так: ко всему человек привыкает – к славе, к холуйству, к власти. К цепям – тоже.

Видно, не рождён Игорь Лаврищев был узлорубом, как его более молодые, успешные и послушные любым приказам начальства коллеги. Конформистам во все времена жилось гораздо лучше, а главное – легче, чем нонконформистам. Это Лаврищев за годы работы в следственных органов испытал на собственной шкуре. Конформисты обладают гибким умом и сообразительностью. Возбудить уголовное дело против предпринимателя N? Да никаких проблем, пожалуйста, уважаемый Иван Иванович! Ваше слово – закон, ваша благосклонность – лучшая награда.

А что же наш отечественный нонконформист, то есть полная противоположность «человеку гибкому», легко гнущемуся перед теми, кто хоть на ступеньку да повыше него самого стоит на общественной лесенке? Он далеко не дурак, он общителен, доброжелателен, не склонен осуждать, но страсть как любит иметь своё, – и не дай Бог, отличное от мнения начальства! – мнение. Ум нонконформиста не гибок. Как, впрочем, и спина. Он упрям и не крутится, как флюгер, при малейшем колебании ветра. Такие «негибкие» и «невертлявые» водились в России во все времена, как до реформ, так и после них. Во всех общественно-экономических и политических формациях. И очень редко этот тип людей в «табеле о рангах» занимал верхние строчки. Русский чиновник, получив хоть минимальную власть над ближним, даже если он не берёт взяток (во что, признаться, верится с трудом), устоять против лживых, но таких сладких слов, ужимок и прыжков подхалимов и лизоблюдов не в состоянии.

Тех, кто имеет своё мнение, по железобетонному мнению вельможи, – просто опасен. Наверное, именно поэтому Фёдор Достоевский утверждал, что «для человека нет ничего труднее собственного мнения». Трудно его сформулировать, постоянно поддакивая власти, но ещё труднее – отстоять его. Хотя бы перед своим гладеньким и гаденьким альтро эго, «вторым я».

СЛУЧАЙНЫЕ СВЯЗИ СЛЕДОВАТЕЛЯ ЛАВРИЩЕВА

«На морском песочке я Марусю встретил…»

(Из песни)

Мария Сигизмундовна ещё в начале своей судебной картеры благоразумно отказалась от роскоши иметь собственное мнение. Советский судья и собственное мнение – две вещи несовместные (слово из активного словаря А.С.Пушкина). Это золотое качество очень нравилось начальству по всей вертикале: от молчаливого низа, середины и самого верха правящего «перпендикуляра». И разве могла стерпеть это самое «собственное мнение» у своего мужа, следователя по особо важным делам Игоря Ильича Лаврищева? Вопрос риторический.

Семонова-Эссен (такая двойная высокопарная фамилия была у Марии Сигизмундовны) с юных лет, когда мечтают об алых парусах и принцах на белом коне, уже была переполнена мыслями и мечтами о лёгком подъёме по крутым ступеням служебной лестницы. И теперь, глядя на муженька со своей покосившейся колокольни, она частенько упрекала Лаврищева за его главный недостаток – за отсутствие «здоровой амбициозности». Человек, всю жизньучила мужа жена, должен ставить перед собой, если и не высокие, то хотя бы практичные, полезные, то бишь прагматичные, цели. Курочка, она хоть и глупа, да по зёрнышку, по зёрнышку…

Это и есть здоровый прагматизм, который, по мнению работника райсуда, давным-давно пришёл на смену бесполезному советскому романтизму.

– Ты вот в своё свободное время на диване с книжками в обнимку валяешься, – назидательно вдалбливала она в стремительно лысевшую голову мужа. – На кой чёрт тебе эта бесполезная беллетристика? Тебя не Достоевский со своим «Идиотом» и даже не Шерлок Холмс должны вдохновлять, а заповеди великого американца Фреда Дэвида, говорившего своим подчинённым: предлагайте мне только идеи, сулящие выгоду!

– Райкин, душа моя, если помнишь, предлагал к ноге балерины динамо-машину прикручивать, – возражал следователь. – Зачем впустую ногою вертеть? Не прижилось… Не прагматики мы, видать…

– Дурак ты, Ильич, дубина гуевская! – клеила ярлыки супруга. – А вот американцы прагматики. Потому так хорошо живут, а мы, идиоты, Достоевским гордимся, хотя никто его уже давно не читает. И правильно, что не читает. Умирает великая русская литература. Тихо, безсславно, как никому уже не нужный пенсионер, умирает… На смену литературному идеализму идёт великий век-прагматик.

– Он нас, голуба моя, и доконает окончательно, – смеялся, не вставая с любимого дивана, Игорь Ильич. – Что немцу хорошо, то русскому смерть.

Реплика мужа за живое задела жену.

– Дарвин утверждал, что человек разумный произошёл от приматов, – сказала она. – А человек успешный происходит от прагматов.

– Это что за неизвестный науке зверь?

– Прагмат – это тот, кто не будет тащить в дом все эти книги, которые захламили нашу квартиру, а будет делать ля себя и семьи полезное практическое дело.

Лаврищев рассмеялся:

– Я, ваша честь, тоже открытие сделал. Уверен, что человек стал человеком, когда научился писать и читать.

– А книжные магазины сегодня в стране, ставшей на прагматический путь, пачками закрываются! – парировала Мария Сигизмундовна.

Но следователь не сдавался.

– Поверь, душа моя, что криминал в обществе и все экономические кризисы начинаются с кризиса духовного, – сказал Игорь Ильич.

– Тут нет прямой зависимости! – упрямо стояла на своём заслуженный работник юстиции. – Нарушения закона случаются и в годы расцвета, и в кризисные времена. Всё дело, как относиться к закону.

Лаврищев давно понял, что судья Лаврищева-Семионова была из тех, принципиальных отечественных судей, давно усвоившая главный постулат нынешней юриспруденции – все равны перед законом, но некоторые всё-таки равнее…

«Равнее», считала она, всегда из рода прагматиков. Он, прагматик, ставит маленькие (тактические) и большие (стратегические) цели. Низкие и высокие. Но все – неизменно полезные. С реальным доходом. Потому, пассуждала Мария Сигизмундовна, побеждённые русскими немцы живут в несколько раз лучше самих победителей. Ведь немцы – европейские прагматики, а русские – неисправимые романтики. Как её увалень-муж, эта гуевская дубина стоеросовая.

Романтики, конечно, тоже ставят цели. Но какие-то нелепые и совершенно непрактичные, несмотря на их «высокость». Такие, как обещанный к 1980 году «коммунизм». В фантазиях далёких от «научного коммунизма» сограждан, начиная с объявленного всем года, из кранов на шестиметровых кухнях потечёт фруктовое вино и жигулёвское пиво. А в рот (на закуску) начнут с облупленного потолка падать засахаренные райские яблочки из бабушкиного варенья. И кругом – сплошной рай: РАЙисполком, РАЙком партии, РАЙонный суд.

Впрочем, чем бы занимался суд в раю, Мария Сигизмундовна так и не придумала. Хотя и последнему дурню в обманутой стране было ясно: в Раю земному суду места нет. Нет человеческих пороков – нет и преступлений. А коли так, то нет и работы для правоохранительных органов и законников всех мастей. Так что отсрочка в приходе «объявленного коммунизма» спасли в СССР тысячи судей, законодателей, следователей и в целом органы внутренних дел от неизбежной безработицы.

Лаврищев считал, что можно жить и без всяких там высоких и не очень высоких целей в жизни. Просто жить – это, считал следователь, не раз рисковавший своей жизнью, уже великий дар. Чего тут огород городить из высоких и частенько лживых слов…

– Знаешь, Маша, – как-то сказал он, выслушав лекцию жены о его полной неприспособленности к рыночной жизни, где человек человеку – конкурент. – Знаешь, Маша, для меня счастье в одном: был бы на свете человек, кому от тебя нужно только одно.

– И что же это такое – «одно»?

– Чтобы ты был жив и чтобы у тебя всё было хорошо.

– И у тебя такой человек, конечно, есть, – со злой иронией в голосе предположила супруга.

– Есть, – кивнул Лаврищев. – Это моя мать.

– Ах да! – воскликнула Мария Сигизмундовна. – Я совсем забыла, что раз в году вы пишите друг другу письма. Похожие друг на друга, как милицейские протоколы под копирку. Эпистолярный жанр, друг мой, – атавизм. Купил бы ей мобильный телефон и позванивал бы в своё Гуево или эсэмэски слал…

Лаврищев вздыхал:

– Там зона неустойчивого приёма. Да и не технического склада моя мать… Слова улетают, написанное остаётся. Письмо – документ времени, а СМС – иллюзия документа.

Супруга пожимала плечами:

– Я ещё раз убеждаюсь, какой ты раритетный экземпляр. Утопист по складу ума. Консерватор, короче.

Лаврищев улыбался:

– Консерватизм – это борьба вечности со временем. Горжусь, ваша честь, данной мне характеристикой.

Однако упрёк жены был явно не по адресу. Игорь Ильич ни о чём таком утопическом никогда не грезил. Он – «просто работал». Сначала в Судже, маленьком райцентре под Курском, потом за усердие в «деле поимки хулиганов и бандитов» пошёл на повышение – перевели в Курск. Женился он сразу же после армии, когда поступил на службу в суджанскую милицию. Ему шла к лицу милицейская форма. «Нашему молодцу – всё к лицу!» – всплеснула руками мать, когда Игорь в парадном кителе и новеньких хромовых сапогах приехал домой, в деревню Гуево. Сын тогда поправил: «В милиции, мама, говорят – нашему подлецу – всё к лицу».

В Судже, в Гончарной слободе (так этот район назывался спокон века), он встретил девушку Галю Деревянко. Красивая, фигуристая Гала, как её называли в районе, работала официанткой в единственном суджанском ресторане. Не прошло и трёх месяцев после их «торжественной росписи» в ЗАГСе, как Гала, забыв про свой новый статус жены и верной спутницы жизни, вернулась к привычной жизни, не отличавшейся целомудрием. Вдино, права была мать Лаврищева, не раз говорившей, что запретный плод всегда сладок. О той, прежней жизни Галы, сержант милиции Лаврищев ничегошеньки не знал: у молодого милиционера, впервые ощутившего сладостную близость с женщиной, просто не хватило времени, чтобы узнать будущую жену получше. А, быть может, он просто не хотел знать то, что знали многие «на районе». Узнал, когда в той же Гончарной слободе, где он и встретил Галу, Игорь, участвуя в своей первой серьёзной операции, вытащил в одних трусишках свою благоверную из воровской блат-хаты. Там она ублажала сразу трёх изголодавшихся по бабам зеков, сбежавших с зоны. Тогда он первый (и, как надеялся, последний) раз ударил женщину. Ударил, когда выводил уже одетую Галу из хаты на улицу…

На улице было холодной, шёл снег, а Гала, накинув на комбинацию шубку, вдруг обернулась и «со значением» подмигнула Игорю, как это делают неразборчивые в клиентах вокзальные проститутки. И тогда он ударил её. Ударил и испугался, увидев, как из носа близкой и, как ему ещё вчера казалось, любимой женщины закапала на белый снег алая кровь. С того момента он не переносил женских слёз и кровавые следы, где бы их ни встречал следователь Лаврищев за свою долгую профессиональную жизнь.

С Галей он развёлся только через три месяца. Да и то по требованию своего милицейского начальства. И если бы не начальство, которое не терпело пятен на мундирах сотрудников, Лаврищев вряд ли бы вообще разошёлся с первой в его половой жизни женщиной. Других партнёрш он пока просто не знал и, скорее всего, со временем простил бы «моральное падение» своего «Галчонка». Но, как известно, история (даже, если это и аморальная история) не имеет сослагательного наклонения.

Заместитель начальника ГОВД по политической части майор Бурцев, считавшийся в суджанском ОВД умным человеком, так как имел незаконченное высшее образование, прочёл молодому сержанту Лаврищеву нудную нотацию. Он с час бубнил ему о том, что жена советского милиционера, как и жена цезаря, должна быть вне подозрений. И что сегодня «эта наводчица» изменила ему, а завтра родину продаст. За сущие гроши продаст, не поперхнётся. С этой мыслью Лаврищев в общем-то был согласен, хотя, странное дело, коварную изменщицу Галю, которой хотели припаять срок как воровской наводчице, ему было жалко. Ненависти не было, а вот жалость была. Благодаря Игорю, который не стал мстить, подтасовывать и передёргивать факты, Галю не посадили. А вот у Лаврищева неприятности по работе возникли.

– Если хочешь чего-то добиться в нашем деле, – сказал ему после «разбора полётов» майор Бурцев, – то ты должен всячески изживать в себе свой главный недостаток.

– Какой? – виновато спросил Лаврищев.

– Жалостливый ты больно, парень. А это нехорошо. Богиня правосудия, она с мечом и завязанными глазами. С мечом возмездия, понял?

– А глаза кто ей завязал?

Заместитель начальника по политической части с прищуром посмотрел на Игоря.

– Скульптор, вот кто!

– А если бы повязка была прозрачной, – сказал Игорь, – то многие из осуждённых сейчас бы на свободе были…

Майор испытующим взглядом прожёг наивного сержанта.

– Ты или дурак на самом деле или прикидываешься, что ещё хуже… Короче, я тебя предупредил. Жалко должно быть где?

– Где? – эхом отозвался Лаврищев.

– У пчёлки в жопке, а не у мента в заднице! Понял, сержант?

– Так точно! – как бравый солдат Швейк, ответил Лаврищев, пытаясь спрятать свою обаятельную улыбку. Не всем, правда, она казалась обаятельной. Вышестоящее начальство (практически везде, где бы ни работал Игорь Ильич) почему-то воспринимало её, как издевательскую. Серьёзные люди – особенно во внутренних органах – шуток и улыбок не переносили. Милицейские начальники во все времена считали, что у человека за юмор отвечают зубы.

– Чего ты козыряешь, салага? – оскалился майор. – К пустой голове руку не прикладывают. И ты не лыбся, не лыбся, а лучше подумай, подумай над моими словами. Хорошо смеётся – кто?

– Кто смеётся последним, товарищ майор! – отчеканил Игорь.

– Ответ неверный! – буркнул Бурцев. – Хорошо смеётся тот, кто смеётся без последствий. Заруби это у себя на носу, сынок!

Советы бравого майора Лаврищев тут же предал забвению: Игорь тогда и не думал ничего «изживать», а тем более ничего «зарубать». День прожил – и слава Богу. На хлеб, колбасу хватает – и ладненько… Но время само его подгоняло то окриками, то пинками «непосредственного начальства». А может быть, умнел с годами, стараясь не отстать от времени. Помнил армейскую заповедь: не успел в столовую – голодным останешься. Служил он военным водителем в группе советских войск в Германии, видел, с каким уважением немцы относятся к своим инженерам, учителям, врачам. Быть образованным, значит, быть успешным. Значит, зарабатывать гораздо больше, чем дворник или сторож без образования. Больше зарабатывать – лучше жить.

Такой «прагматизм», который личный шофёр командира части Стоноги пусть из окна своего «козлика», но всё-таки наблюдал безусый русский солдатик из-под Курска, был ему вполне понятен и близок. Увы, у себя на родине Игорь частенько наблюдал обратное: врач, проучившийся семь лет в мединституте, или толковый инженер-изобретатель зарабатывали не больше слесаря-выпивохи, гордо называвшим себя «рабочим классом». «А чего ты хотел? – просвещал его майор Бурцев. – Мы живём при диктатуре пролетариата. Вождь этого пролетариата ничего не говорил про зарплату интеллигенции, за то, я сам это неоднократно читал, призывал учиться, учиться и ещё раз учиться. Всю жизнь учись, Лаврищев! А дураком всё одно помрёшь, если начальство уважать не будешь».

Но случайное семечко, посеянное в его голову в маленьком немецком городке Стендаль, через несколько лет всё-таки проросло, обещая в будущем дать неплохие плоды. Через шесть лет сволочной милицейской жизни, он успел заочно закончить Всесоюзный юридический институт, получить офицерские погоны, а вместе с ними и место следователя. Наверное, следователем он был неплохим. Потому что уже через два года Лаврищева из зачуханной Суджи перевели в областной, Курск. С повышением перевели – к слову «следователь» на двери малюсенького кабинета прибавилось две буковки – «ст», что означало «старший». На зарплате это тоже отразилось. Но не так заметно, как на табличке.

На южный курорт через два года отправило руководство Курского ОВД – наградило путёвкой в санаторий МВД за участие в ликвидации банды белгородских гастролёров, грабивших квартиры курян. Игорь Ильич через своего осведомителя узнал место встречи налётчиков на Мурыновке. Туда и направил опергруппу наудачу. Милиционеры задержали всех посетителей рыночной пивнушки, среди которых были и трое из банды домушников.

К Чёрному морю следователь Лаврищев ехал с надеждами и дурными предчувствиями одновременно. К тому времени Игорь был уже давно в разводе с Галой. Знал, что его первая жена уехала из Суджи. И – пропала. Сгинула, как где-то на северах, как говорили её родственники. Начальник отдела кадров, капитан милиции со смешной фамилией Хмыря, из-под палки начальника ОВД исполнявший ещё и профсоюзные обязанности, вручая санаторную путёвку, сказал Лаврищеву:

– Жениться тебе, парень, нужно. Неженатый милиционер всегда подозрителен для начальства. Только ты, Игорёк, там, на морском песочке, особо остерегайся случайных связей…

Лаврищев вместо ответа, радуясь предстоящему счастью, сымпровизировал стихами:

 
Страдал я лёгким, но пороком,
Живя с ним годы беспечальные:
Я, Хмыря, склонен ненароком
Упасть в объятия случайные.
 

– Всё тебе смехуёчки, – покачал головой Хмыря. – Вон у наших соседей начальник отдела, полковник милиции и многодетный отец, кавалер ордена Ленина, между прочим, срамную болезнь с курорта привёз…

– Гусарский насморк?

– Если бы… На восемнадцатилетней шалаве срам подхватил. И всю семью заразил этим срамом, даже домработницу. Та на него в суд подала, иск, правда, не приняли… Но всей карьере конец. А его вот-вот должны были на генерала представить…Лопнула мечта, как надутый презерватив.

– М-да, – протянул Игорь. – Плох тот солдат, который не мечтает спать с генералом.

– Шутка-юмора, да? – обиделся Хмыря. – Ты мотай, мотай советы старших. Есть на что мотать-то?

– Найдётся, ежели хорошенько поискать в штанах. Конечно, спасибо за совет. Только один мудрый восточный врач, товарищ капитан, говорил, что противоядие сверх меры опаснее самого яда.

Но ни наставления Хмыри, ни опыт неудачного брака тогда ничему не научили холостяка Лаврищева, моментально забывшего все наставления и уставы на пьянящем курортном воздухе. Этот «протокольный факт» подтверждало его неосмотрительное поведение по отношению к курортным гетерам. На курорте Лаврищев, как с цепи сорвался. Он влюблялся без разбора, сходился со свободными дамочками всех возрастов, как он сам выражался, «исключительно для приятного времяпровождения». В санатории МВД он мало спал, ел фрукты и много пил замечательных массандровских вин. Ларищев, помня наказ своего начальства, которое настоятельно рекомендовало всем старым холостякам обязательно «найти свою вторую половинку» приглядывался к женщинам. Прикидывал и примерял их, анализируя исключительно внешний вид «курортной охотницы за мужиками», так сказать на роль «потенциальной супруги следователя». То есть человека, который, посвятив себя такой важной и опасной работе, себе уже больше не принадлежит.

В канун встречи с Марией, москвичкой его возраста, отдыхавшей с маленьким сыном в том же санатории, Игорь побывал в знаменитых винных погребах, где «откушал» немало марочных вин. К вечеру у него разболелась голова. В палате было невыносимо душно. Он рано лёг спать. И в ту летнюю крымскую ночь ему приснился сон, будто его обвивает змея с красивой холодной кожей. Он неосмотрительно наступил босой ногой в высокую траву, попал пяткой на рептилию, которая сначала опутала его ноги, а потом стала подниматься по его голому телу всё выше и выше… И вот он уже заглянул в её холодные зелёные глаза. Он окаменел. Точнее – заледенел от красивого, но холодного змеиного тела, с ужасом чувствуя, как мускулистая скользкая плоть подбирается к его горлу… Лаврищев закричал во сне – и проснулся.

– Ты чего, дружище? – вскочил на своей койке коллега из Красноярска, оперуполномоченный Иван, напоминавший фигурой и повышенной волосатостью таёжного медведя. – Чего орёшь, как оглашенный?

– Да вот, снится разная дрянь… Душно. Извини и спи дальше, Ваня.

Но Ивану спать расхотелось. Ему хотелось поговорить.

– Скажи, Игорёк, – сказал опер, привстав на своей кровати. – Это тебе сексуальный сон приснился? А?

– В общем-то, да, – уклончиво ответил Лаврищев своему молодому товарищу. – Ощущения те же.

– А скажи мне, дружище, как не обмишуриться в выборе партнёрши? – спросил женатый Ваня из Красноярска. – Вон тут сколько их, молодых, красивых… всяких. Ты, я вижу, поопытней меня в этом вопросе. А я жёнке своей ни разу не изменял.

– Ну и зря, – ответил Игорь. – Как говорит мой начальник, иногда надо изменять, чтобы понять, что не надо изменять.

– Глубокая мысль! – отозвался Ваня со своей койки. – Не нарваться бы на триппер… А то Нюрка убьёт! У неё кулак, что твоя башка с похмелья.

Лаврищев, вспоминая, не осталось ли в бутылке марочного вина, неторопливо ответил с видом большого знатока в этом вопросе:

– Все дурные болезни, Ваня, не смертельные.

– А нос провалиться? Как оперу без носа с преступностью бороться?

– То, что не смертельно, излечимо. А потом я баб с дурной болезнью носом чую.

– Как это?

– В прямом смысле.

– Обнюхиваешь, что ли?

– Именно так. Подходишь, говоришь и чуйкой водишь…

– Ага, свежая аль нет.

– Не рыбу на базаре выбираешь. Но что-то в этом роде.

– А чем от дурных баб пахнет?

– Триппером, Ваня. Или более серьёзной болезнью…

Иван протянул:

– Понимаю, Игорь Ильич… Я их не только носом, я их и глазами из тысячи выделю. Я человека, как говорил мой начальник, поощряя меня путёвкой в этот черноморский рай, насквозь, Ваня, вижу.

– Прям насквозь?

– Насквозь, Иван. Не поверишь, мне порой страшно от этого становится. Дар это мой. И проклятие. Потому и холостяцкую до сих пор.

Иван встал во весь свой гигантский рост на своей койке.

– Вот бы мне такой дар! – с восхищением сказал красноярец. – Но я не следователь. Я – опер, меня ноги, как волка, кормят…

– Ноги и остальные члены – очень важны в нашем деле, – сказал Лаврищев.

– Не спорю, важны. Но меня не бандиты, воры и тунеядцы, а только девушки почему-то боятся. И трусы закатал повыше, чтобы на плавки походили, а они только глянут в район машонки – и всё. Полный отлуп. Одна Нюрка радуется…

– С этим, Ваня, нужно что-то делать, – сказал Лаврищев, издеваясь над простодушным Иваном из Красноярска.

– С чем?

– С девушками.

– Да-а-а, – разочарованно протянул Иван. – Что делать-то, ежели я их сам пуще хулиганов боюсь… Тебе легко говорить, ты – счастливый. Фартовый мужик! Тебе вон даже сны сексуальные снятся. А мне уже второй день – огурцы на бабкином огороде.

– А ты, как на работе: если боишься, то начинай хамить. С намёками, так сказать… И чем грубее будут твои прозрачные намёки, тем лучше.

– А за жопу когда брать?

– Когда плод созреет. Тогда, брат, и срывай его безжалостной рукой. Только…

– Что – только?

– Только берегись, Ваня, опасных связей. В прошлом году тут один генерал, герой Советского Союза, между прочим, сифилис на несовершеннолетней подхватил.

Иван спрыгнул на пол с кровати, на цыпочках подошёл к Лаврищеву и спросил свистящим шёпотом:

– Помер?

– Кто?

– Генерал тот?

– Да нет, даже не уволили… А как его уволишь-то, если генерал уже давно на пенсии был?

И оба от души рассмеялись.

На другой день и произошла его первая встреча с прекрасной Марией из Москвы.

В те годы Мария была действительно хороша. Нет, сказать «хороша», значит, ничего не сказать. Она была – «величественно хороша», как выражался «тупейный художник», местный мастер по вырезанию из бумаги профилей отдыхающих. Её профиль восхищал до неприличного икания предприимчивого, как бы мы сейчас сказали ИП (индивидуального предпринимателя), армянина, выдававшего себя за грека. Лжегрек, почуяв выдающимся носом «свежий ветерок перемен», уволился из садовников санатория МВД и стал зарабатывать свой кусок хлеба сугубо индивидуальной трудовой деятельностью. Этот человек с лицом циркового фокусника, уволенного из трупы за систематическое пьянство, был большим знатоком человеческих душ. В старой соломенной шляпе, побитой молью или скорее мелкой охотничьей дробью (моль, понимал Лаврищев, солому не угрызёт), в фиолетовой рубашке, расшитой некогда золотыми цветами, похожими на подсолнухи, он, по большому счёту, работал местной достопримечательностью. Как некая говорящая недвижимость, этот, то ли грек, то ли армянин, сидел при входе на пляж санатория под грибком, с двухкопеечной школьной тетрадкой «в клеточку» и ножницами «на изготовку» в руках.

– Режешь по живому? – мрачно спросил Лаврищев профильного художника.

– С натуры, товарищ следователь, – уточнил художник, увлечённо работая ножницами.

– Откуда знаешь, кто я?

– Работа такая, – улыбаясь, уклончиво ответил мастер моментального бумажного профиля. – Я ведь на территории санатория наших славных органов работаю, людей, как птиц по полёту, определяю.

– Меня вырежешь?

– Айн момент! Пожалуйста, товарищ следователь. Ваш профиль не уступает профилю Наполеона. Того самого, Бонапарта, чей прах сегодня находится в доме инвалидов, в самом центре города Парижу.

– А ты что, Наполеона вырезал?

– Тренировался. С картинки.

– Сколько?

– Что – сколько?

– Сколько стоит мой наполеоновский профиль? – спросил Лаврищев.

– Это подарок. Он цены не имеет. Потому как от души.

– А что для тебя цену имеет?

– Только красота тела. Красота души – бесценна.

– Да ты философ, художник.

– Я специалист по профилям. Мой профиль – коллекционирование характеров. А отражение ваших характеров – в ваших профилях. Их только нужно уметь читать.

– Научи, художник. Мне, как юристу, пригодится.

– Этому юрфак не научит… Это от природы. Вот такой нос, чисто русский, картошкой – один характер. А вот такой, – он сделал поворот ножницами, – такой, с горбинкой, это, как видишь, совсем другой. Один рубаха-парень, второй – сам себе на уме… Характеры людей – мой профиль.

Этот человек, выдававший себя за грека, и помог Лаврищеву познакомиться с прекрасной незнакомкой Марией, которая отдыхала со своим малолетним сыном Юликом в этом же санатории. Предприимчивый художник, которого Игорь Ильич почему-то окрестил «тупейным» (в поезде он читал рассказы Лескова, и название засело в голове), кивая в сторону со вкусом одетой молодой женщины, сказал:

– Вот художественный объект, следователь, достойный не только моих ножниц…

– Ты находишь? – засомневался Лаврищев.

– Её профиль говорит, что она могла бы составить достойную пару Калигуле, одному из двенадцати цезарей Древнего Рима. Жаль, что профили римских красавиц не чеканили на золотых империалах.

– Ты прав, спец по профилям, она красива…

– Найти покой и удовлетворение можно только в прекрасном, – цокая языком, проронил тупейный художник.

– На ловца и зверь бежит, – заметив, что дамочка поворачивает к большому белому зонту, под которым сидел армянин, сказал следователь.

Лаврищев бросил недокуренную сигарету под ноги и старательно растоптал её подошвой сандалии, чтобы не дымила.

Когда молодая мама с миловидным сыночком, одетый в ладно сшитый матросский костюмчик, подошли к рабочему месту художника, Лаврищев на правах компаньона тупейного художника обратился к прекрасной незнакомке.

– Не проходите мимо! – сказал, широко улыбаясь и показывая крепкие кукурузные зубы. – За пять секунд этот художник оригинального жанра вырежет из школьной тетрадки по арифметике ваш божественный профиль.

Комплимент, несмотря на гротескное преувеличение, неожиданно понравился Марии. Она ответила благосклонной улыбкой и тут же, изменив интонацию, с достоинством заметила, что она «не девушка, а младший советник юстиции».

– Этот медицинский факт меня совершенно не интересует, – ответил Игорь Ильич. – Разве не бывает красивых младших советников юстиции?

– Мария Сигизмундовна Семионова-Эссен, – представилась следователю молодая женщина. – Младший советник юстиции. А вы?

– А мы, – следователь Лаврищев замялся и посмотрел на армянина, – а мы – свободные художники на отдыхе.

Она сняла улыбку с лица и ответила:

– Да, прав был папа, что с возрастом женщины всё больше полагаются на косметику, а мужчины – на чувство юмора. Но юмор без мудрости, товарищ, простите, не знаю вашего звания, что анекдот без изюминки.

– Следователь Лаврищев, – протянул руку Марии Сигизмундовне следователь.

– Рад знакомству, Лаврищев, – неожиданно ответил мальчик, вцепившийся в мамину руку.

И все рассмеялись.

Первый раз «тупейный художник» вырезал профиль Марии за традиционный полтинник. А потом, когда она появлялась в его поле зрения, всегда цокал языком, вырезая её женский профиль с классическим греческим носом абсолютно бесплатно. Грек протягивал смущённо улыбавшейся женщине свою скороспелую, умерено художественную работу и приговаривал при этом не то с армянским, не то с грузинским акцентом: «Этот профиль, уважаемая, клянусь ножницами свободного художника, мог бы украсить даже чисто золотую монету Древнего Рима! Или даже нашу советскую «синенькую» достоинством в 25 карбованцев. Какой нос!.. Греческий нос!

Видя, что клиентке не очень нравится слово «нос, он поспешно поправился:

– Выдающийся, категорически заявляю вам, мадам, носик!..»

– Мадмуазель, а не мадам, – на правах курортного ухажёра поправил следователь Лаврищев. – У мадмуазель не нос, а носик.

– Как у богини любви! – добавил тупейный художник, зная по опыту, что лестью можно брать любые неприступные крепости. Но добавил ни к селу, ни к городу: – Курортной.

– Что – курортной? – не понял Игорь.

– Как у богини курортной любви, – пояснил мастер художественных профилей.

РАЗНОГЛАЗЫЙ КУПИДОН

«…И даже дьявол у себя в аду хотел иметь таких послушных ангелочков».

(Приписывается Данте Алигьери)

«Богиня любви» была уже не в том возрасте, чтобы вестись на такие примитивные комплименты, но сладкая лесть, даже если она груба, всегда найдёт лазейку в женскую душу. Аристократической – по своей природе, о чём говорила и сложно-составная фамилия Семионова-Эссен – натуре неожиданно пришлись по вкусу медвежьи ухаживания этого рано лысеющего мужика из провинции. В нём она, жадная до таких редких в столице плотских наслаждений, инстинктом прирождённой охотницы почувствовала в Лаврищеве неутомимого любовника. «А что ещё нам, бабам, и нужно на курорте? – думала Мария, оценивая атлетическую фигуру Игоря. – Жизнь даётся один раз, а прожить её надо так, чтобы было, как говорит её отец Сигизмунд, «чтобы было, что вспомнить на пенсии».

Её молодое сердце уже билось в предчувствии будущих жарких ночей, разгоняя застоявшуюся в народном суде горячую кровь, в которой, если провести генетический анализ, было намешано столько еврейских, немецких, русских, украинских и даже турецких кровяных телец, что всё вместе это действительно представляло собой опасную для мужчин взрывчатую смесь.

Правда, первое свидание «богини курортной любви» с молодым следователем, от которого исходили флюиды физически выносливого неутомимого самца, чуть не оказалось последним. Торжественность момента испортил кудрявый шаловливый мальчик, сын богини, который всегда был рядом с мамой. Он всюду и всегда был с ней. Как домашняя собачка болонка на длинном поводке. Мальчику, на вскидку, Лаврищев дал лет пять или шесть, не больше. Его кудрявая головка, пухлые ручонки и ножки напоминали старомодных купидонов, которых когда-то рисовали местные художники-самоучки на фото-виньетках. Это был бескрылый купидончик, симпатичный ангелоподобный ребёнок. И даже небольшое косоглазие и разноглазие (у мальчика были разными по цвету глаза) не портили виньеточного облика малолетнего сына Марии.

– Лаврищев, – протянул при руку мальчугану Игорь Ильич, когда принял приглашение его мамочки навестить их в двухкомнатном «люксе».

– Это мы уже слышали, – сказал мальчик. – А я – Семионов-Эссен.

И он спрятал свою руку за спину, не ответив рукопожатием.

– Имя? – спросил Лаврищев, как на допросе.

– Юлиан, – буркнул мальчик, недобро глядя на незнакомца, приклеившегося к его маме.

– Юля, значит, – сказал Игорь, доставая мятную конфетку из белых штанов, купленных на Мурыновке перед самым отъездом на курорт.

– Сам ты Юля! – обиделся пацан, разворачивая слипшуюся от жары карамель «Театральная». – Я – Ю-ли-ан. Усёк, Лаврищев?

– Усёк, – машинально ответил Лаврищев, удивляясь контрасту между формой и содержанием. Голос у купидончика был низкий, с хрипотцой.

– Ты не Юлиан, – пошутил следователь. – Ты – вождь краснокожих. Угадал?

– Сам ты краснорожий, – бросил мальчик. – Я – Ю-ли-ан! Меня так отец назвал. В честь кино «Семнадцать мгновений весны». Смотрел, Лаврищев?

– А при чём тут фильм и Юлиан? Он же тебя не Штирлицем назвал…

– Тундра! Фильм-то по книге, а книгу написал Юлиан Семёнов. А я по маме – Семионов-Эссен. Юлиан Семионов-Эссен. Звучит?

– Усёк и звучит…Наверное, тоже хочешь писателем стать?

– Мороженого, Лаврищев, хочу. Крем-брюле, с красной вишенкой сверху.

– А где твой папа, Юлиан?

– Свалил от нас на Север и на дно залёг, как подводная лодка. Так бабушка Катя говорит. А мои алименты говорит дедушка Сигизмунд, заныкал. Ему на пропой, а нам с матерью на жизнь не хватает. Мать в суде работает, зарплата там – крохи с барского стола…

Мария на полуслове оборвала сына:

– Юлиан! Перестань сейчас же говорить всякие гадости! Не то пойдёшь и вымоешь рот с мылом! К тому же дяде это совершенно неинтересно, кто там не платит нам алименты…Он за другим к нам в гости пришёл.

– Кто к нам с мечом приходит…

– Юлиан! – повысила голос мать. – На тебе рубль на мороженое. Иди погуляй. Я дяде твой альбом с марками покажу…

– Я сам покажу!

– Нет, иди погуляй.

– Один? – удивился Юлик.

– Ты уже большой. И можешь гулять в кафе-мороженом на целый рубль.

– Что, отец с Севера алименты прислал?

– Забудь про отца! За-будь!

– Но почему же, – возразил Лаврищев. – Мы таких отцов, скрывающихся от алиментов, берём за одно место и быстро на чистую воду выводим…

– За яйца? – поинтересовался мальчик.

– Что – за яйца? – не понял Лаврищев.

– За что берёте-то?

– Юлиан! – одёрнула его мать. – Веди себя прилично! Что о тебе подумает дядя следователь.

– А мне плевать, что он подумает, – насупился Юлиан, засовывая рубль в карманчик матросского костюма.

Лаврищев удивился не по годам бойкому на язык мальчишке, но уточнил в воспитательных целях:

– Берём за ушко – и на солнышко. Понял?

Парнишка промолчал, лишь странно посмотрел на Лаврищева своими косыми разноцветными глазами. Как показалось следователю, каждый глаз изучал его по-своему.

Когда кудрявый купидон наконец-то ушёл за своим крем-брюле, Игорь без особого труда взял с виду неприступную крепость со сложной аристократической фамилией. Мария Семионова-Эссен в первый же сеанс интимной связи показала следователю весьма высокий класс, несмотря на статус младшего советника юстиции.

На другой день, когда Игорь, придвинув свой лежак к стройной Марии в ядовито-зелёном импортном бикини, мирно дремал под ещё нежарким утренним солнцем, Купидончик притащил с морского берега в целлофановом мешке медузу и выплеснул с холодной водой эту мерзость прямо на японские плавки следователя.

– Что? Где?!. – вскочил с лежака как ошпаренный Лаврищев, невпопад задавая вопросы уже тогда популярной телеигры.

Юлиан, этот вождь краснорожих, звонко смеясь, вприпрыжку побежал к морю. Наверное, решил Лаврищев, за новой порцией.

– Не обижайтесь на ребёнка, – внимательно оглядывая место попадания медузы, сказала Мария. – Он добрый мальчик. Просто очень активен. Это от избытка тестостерона и нерастраченной энергии. Юлиан большой шалун.

– Я вижу, шалун, – кивнул Лаврищев, брезгливо счищая с новых дорогих плавок останки медузы. – Как вы думаете, мне нужно обратиться в медпункт?

– По какому поводу?

– Ну, по поводу… нападения медузы. С причинным местом, знаете ли, шутки плохи. Пусть проведут эти, ну, медицинские процедуры…

Мария рассмеялась:

– Ну, я не думала, что курские следователи такие неженки и любители медицинских процедур.

Она приложила палец к губам, придвинулась поближе к мускулистому телу атлетически сложенного следователя и прошептала:

– Я вам сама эти медицинские процедуры устрою. Этой ночью… Разумеется, после того, как наш шалун уснёт. Лишь бы ваш шалун не спал…

Игорь Ильич увидел, как на глазах изменилось та часть плавок, на которую шалун бросил медузу. С основным инстинктом у этого медведя из провинции и после попадания медузы в область интимного места было всё в полном порядке.

– Угу, – сглотнув слюну, простонал он. – Мой шалун даже днём не спит… А вот насчёт вашего я не уверен. Нужно же куда-то девать его нерастраченную энергию.

– Время разбрасывать камни и время их собирать, – неопределённо ответила Мария.

И в ту же ночь опять случилось банальная вещь. То, что часто случается между мужчиной и женщиной. Но не совсем как в сказке про тысячу и ещё одну ночь, а южной ночью под чёрным небом, прямо на пустынном пляже санатория. Бессонный Юлиан не давал им ни малейшего шанса… Пришлось выйти на пустынный пляж.

Все три недели они, усыпив бдительность Юлиана, занимались любовью. Мария была неутомима. Внешне сдержанная на эмоции, не синий чулок, но младший советник юстиции, суховатая в общении с незнакомыми людьми, она удивляла, пугала, приводя своей неутомимостью и изобретательностью в сладкий восторг холостяка Лаврищева. «Это было прекрасно, – как-то резюмировал их отношения Лаврищев. – Как перед концом света».

Перед окончанием срока пребывания в санатории МВД Мария сообщила следователю интимную информацию, что у неё длительная задержка менструации и что она, скорее всего, от него беременна.

Потом были письма из Курска в Москву и из Москвы в Курск, долгие телефонные переговоры по казённым линиям. Разумеется – как и у всех – были клятвы в любви и верности, заверения в своей порядочности со стороны Лаврищева, готового жениться на Марии в «любой удобный для неё момент». Потом – энергичные действия самой Марии и её «августейшего» по нужным связям отца – Сигизмунда. Директор крупнейшей и старейшей московской бани, Семионов-Эссен целый месяц хлопотал по поводу перевода следователя Лаврищева Игоря Ильича из Курска в Москву.

– Боженьки вы мои! – сокрушался тогда Сигизмунд Павлович. – Сколько у меня в блокноте записано больших людей и, как оказалось, как мало среди них – нужных!

Наконец напряжённый подготовительный период закончился скромной (по столичным меркам) свадьбой в тесном домашнем кругу.

Так, старый холостяк Лаврищев, всегда считавший свободу и независимость неотъемлемой чертой личности, попал на житьё-бытьё, к раньше говорили, «в примаки». «Ладно, – покорно согласился он с судьбой. – Свобода – это осознанная необходимость, как нас учили на юрфаке. Значит, руководствуясь этой установкой, кому-то всё-таки было необходимо, чтобы он женился именно на работнике советского правосудия. Не случайность – осознанная необходимость! Пусть с ребёнком, шалуном-купидончиком. Но зато Мария Сигизмундовна – женщина серьёзная, не чета его первой супруге, Галке из Гончарной слободы. Эта знает цену и себе, и людям. Не сегодня – завтра судьёй народным станет… Перспективная супруга, короче. С виду только – синий чулок (профессия обязывает), а в постели – жрица любви».

Но о главном тихий голос его совести предпочитал умалчивать. А главным «побудительным мотивом», который прятался в закоулках его подсознания, было то, что если бы не Мария, то не видать ему Москвы и следственного отдела прокураторы одного из округов столицы как собственных ушей.

Ни на свадьбе, ни на крестинах дочери Ирины, плода их страстной любви на пляжных лежаках на морском побережье, родственников со стороны Лаврищева не было. Отец Игоря Ильича к тому времени уже давно лежал на деревенском погосте, а мама, «баба Вера», как её теперь величало село Гуево, затерявшееся среди гречишных полей и перелесков на Юге России, жаловалась в письмах на больные ноги. И звала в гости к себе, в родную для Лаврищева сторонку, где уже в конце апреля буйно цветёт черёмуха и начинает свои концерты знаменитый курский соловей. Мать Лаврищева тогда ещё часто писала письма старшему сыну, так похожие друг на друга: с обычными для деревни новостям – кто умер, кто женился, развёлся… Потом пошли жалобы на здоровье, на дорожающие лекарства, на самоуправство местных властей, закрывших единственный на всю округу фельдшерский пункт, на развал всего жизненного гуевского уклада. «Пусть им, ринформаторам ентим, пусто, как нынче и нам, будет!» – ругалась в своих малограмотных посланиях мать. И всё ждала и ждала, что сын сам приедет в гости с новой женой и дочкой Ирой.

А сын в своих письмах слал ей лишь приветы и цветные карточки, сделанные сначала «Паларойдом», а потом уже и дорогой цифровой камерой.

Присланные фотокарточки баба Вера заключала в деревянные рамочки, которые для неё кто-то купил в райцентре. Оставшись на старости лет в доме, построенном после войны её мужем Ильёй, убитом бандитами в пятьдесят третьем, она подолгу разговаривала с карточками сына, его строгой жены, сидевшей рядом с Игорьком. Мария выходила на карточках всегда с поджатыми губами. Зато светло и празднично улыбалась симпатичная девчушка – внучка Иришка, с неизменным белым бантом в льняных, как у дорогой куклы, волосах. Да нет, не разговаривала она – молилась на цветные снимки, которые сделал своим цифровым аппаратом приёмный сын Игоря – Юлиан. Сам Юлиан не любил фотографироваться. Но приёмного сына своего Игорька баба Вера видела во время первого после женитьбы приезда Лаврищева в Гуево. Умный паренёк, сообразительный, только всё лазил по огороду с лопатой, заглядывал в пустые пчелиные улья – клад какой-то всё скал…Уж очень он понравился тогда Грише Носенко, мужу родной сестры бабы Веры – Анны. Игорь взял его с собой в Мирополье, соседнее украинское село, до которого от русского Гуево было рукой подать. Анна с Григорием тогда в Мирополье в большом достатке жили – трёх поросят держали на откорме. Но Юлик и там что-то копал, искал за печкой чего-то… Чудной, словом, малый.

А вот Иришку бабушка Вера знала только по фотографиям. Жена Игорёшкина боялась её по поездам таскать. Там, мол, всякая зараза и вообще разные тёмные личности встречаются. Но фотолетопись, которую она вывесила на стене, давала весьма полную картину становления этой личности. Так что баба Вера, можно сказать, видела, как растёт её внучка. Вот Иришка – студентка мединститута, потом врач, а тут уже беременная, с круглым животиком, рядом со своим мужем-аспирантом. А ещё через какое-то время Лаврищев прислал матери снимок внука – Максика. Славный малыш был снят в свой первый год жизни, когда только готовился сделать свои первые шажки по квартире, которую Лаврищевы и Семионовы-Эссены для молодой семьи, «очень недорого, всего за двенадцать миллионов рублей», купили уже в Новой Москве.

* * *

А тем временем, пока я вводил читателя в курс дела этими штрихами к портретам героев моей повести, в бирюлёвской квартире Лаврищевых разрывался от звонков межгорода старенький телефон. Но к нему они придут не сразу, а лишь через несколько глав. Иначе портреты будут неполными.