Kitabı oxu: «Хроники разведки: Кругом война. 1941-1945 годы»
© Бондаренко А. Ю., автор-составитель, 2023
© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2023
Несколько слов от автора-составителя
Не стоит удивляться, но у большинства из нас представление о войне совсем даже неправильное. Очень многие считают, что война – это только там, где воюют, где проходят или прошли боевые действия. На самом деле в войну, в той или иной степени, оказывается вовлечено всё население воюющих, а зачастую и соседних, государств. Но это – в период локальных войн, а если война мировая, то в неё реально включается весь мир, как бы ни были далеки те или иные страны от зоны боевых действий. По этой причине мы взяли в качестве названия слова из кому-то до сих пор памятной «Песни о маленьком трубаче» – «Кругом война».
Действительно, у всех без исключения разведчиков война была именно «круго́м». И у Героя Советского Союза Виктора Лягина, руководившего нелегальной резидентурой «Маршрутники» в оккупированном гитлеровцами городе Николаеве и казнённого врагом; и у Арнольда Дейча, отправлявшегося в загранкомандировку, но погибшего на атакованном гитлеровцами пароходе «Донбасс», поднося снаряды к орудию; и у начальника Внешней разведки Павла Фитина, из Москвы не выезжавшего, но постоянно пребывавшего в центре всех важнейших событий; и у юного сотрудника «наружки» в Тегеране – будущего Героя Советского Союза Геворка Вартаняна; и у Героя Российской Федерации Леонида Квасникова и его боевых товарищей, добывавших «атомные секреты» в Соединённых Штатах Америки; и у дерзкого, отчаянного диверсанта Героя Российской Федерации Алексея Ботяна; и у Иосифа Григулевича, руководившего несколькими нелегальными резидентурами на Латиноамериканском континенте… Имена можно перечислять ещё и ещё, но суть одна: все они чётко знали, кто такой враг, и все, не жалея своей жизни, трудились во имя Победы, на благо Родины. Все они не раз рисковали жизнью, а если случалось так, то и умирали, как солдаты – кто в бою, а кто – во вражеских застенках. И ведь далеко не у всех из них, по той или иной причине оказавшихся в руках противника, была, скажем так, «лёгкая», мгновенная смерть, как это бывает на поле брани, – к кому-то она приходила после долгих пыток и мучений, словно бы долгожданная, желанная избавительница… Что ж, случалось и такое.
Понятно, что подробную историю Службы внешней разведки в годы Великой Отечественной войны – о всех тогдашних разведчиках – не удастся написать не только нам, но и вообще никому. Не только потому, что неизвестно, когда будут рассекречены все материалы, но и, главное, потому, что судьбы многих людей, направленных с секретными заданиями на занятую врагом территорию, а то и в само «логово» – в Германию и её сателлиты, – остались неизвестны. Вы ещё увидите на страницах нашей книги эту фразу: «Каких-либо сведений о судьбе выведенных в европейские страны агентов в архивах СВР не имеется» – и многое тогда станет понятно…
Так что никто, к сожалению, никогда не узнает, сколько было совершено подвигов теми людьми, которые так и ушли из жизни «неизвестными разведчиками», не открывшими врагу абсолютно ничего – в том числе и своей национальной принадлежности.
Зато всё-таки и здесь, в этой книге, удалось рассказать немало: о том, как вступала разведка в Великую Отечественную войну и как из совершенно различных источников получала информацию о подготовке гитлеровцами стратегических операций; о контактах с союзниками, подготовке и проведении встреч «Большой тройки»; о действиях оперативных групп и нелегальных резидентур за линией фронта; о проекте «Энормоз» и о самоотверженной работе «Кембриджской пятёрки»; о деятельности сотрудников Центра, а также легальных и нелегальных резидентур в различных странах мира. А главное – о тех замечательных, самоотверженных людях, истинных патриотах и профессионалах высочайшего уровня, которые выполняли эту труднейшую и весьма опасную работу, – о советских разведчиках.
Победа, как известно, была «одна на всех» – и «этот день мы приближали, как могли», так что при всём желании невозможно высчитать, установить чей-либо конкретный вклад в её достижение. Но нет никакого сомнения в том, что для приближения этого заветного дня внешняя разведка НКВД – НКГБ сделала очень и очень многое.
Материал, взятый из книг различных авторов, размещён в основном в хронологическом порядке – за исключением каких-то тематических блоков (проект «Энормоз», операция «Монастырь» и ряд иных эпизодов), позволяющих представить целостную картину определённых операций разведки и важнейших событий Великой Отечественной войны. Примерная же хронология даёт читателю возможность понять, что в одно и то же время, в разных странах и даже на разных континентах, людьми, ничего не знавшими – скорее всего никогда и не узнавшими – друг о друге, без устали и непрерывно делалась огромная работа, имевшая, как мы уже говорили, одну общую цель – победу в Великой Отечественной войне.
Александр Бондаренко
Книги серии ЖЗЛ, положенные в основу повествования
«Абель – Фишер». Н. Долгополов. М., 2016.
«Алексей Ботян». А. Бондаренко. М., 2020.
«Алексей Козлов: Преданный разведчик». А. Бондаренко. М., 2022.
«Виктор Лягин: Подвиг разведчика». А. Бондаренко. М., 2017.
«Геворк Вартанян». Н. Долгополов. М., 2014.
«Григулевич: Разведчик, “которому везло”». Нил Никандров. М., 2005.
«Кембриджская пятёрка». В. Антонов. М., 2018.
«Ким Филби». Н. Долгополов. М., 2018.
«Конон Молодый». В. Антонов. М., 2018.
«Коротков». Т. Гладков. М., 2005.
«Павел Судоплатов». В. Антонов. М., 2018.
«Сахаровский». В. Антонов. М., 2020.
«Фитин». А. Бондаренко. М., 2018.
«Эйтингон». В. Антонов. М., 2017.
«Юрий Дроздов». А. Бондаренко. М., 2020.
«Яков Серебрянский». В. Антонов. М., 2020.
Глава 1. Так начиналась война
День 22 июня 1941 года Павел Михайлович Фитин вспоминал так:
«…На рассвете я вышел из наркомата. Позади напряжённая неделя. Было воскресенье, день отдыха, а мысли, мысли, как маятник часов: “Неужели дезинформация? А если нет, тогда как?” С этими думами я приехал домой и прилёг, но уснуть так и не удалось – зазвонил телефон. Было пять часов утра. В трубке голос дежурного по наркомату: “Товарищ генерал, вас срочно вызывает нарком, машина послана”. Я тут же оделся и вышел, будучи твёрдо уверен, что случилось именно то, о чём несколько дней назад шла речь у И. В. Сталина.
Когда я вошёл в приёмную наркома, там было несколько человек. Вскоре прибыли и остальные товарищи. Нас пригласили в кабинет. Нарком был подавлен случившимся. После небольшой паузы он сообщил, что на всём протяжении западной границы – от Балтики до Чёрного моря – идут бои, в ряде мест германские войска вторглись на территорию нашей страны. Центральный комитет и Советское правительство принимают все меры для организации отпора вторгшемуся на нашу территорию врагу. Нам надо продумать план действий, учитывая сложившуюся обстановку. С настоящей минуты все мы находимся на военном положении, и нужно объявить об этом во всех управлениях и отделах.
– А вам, – обратился ко мне нарком, – необходимо подготовить соответствующие указания закордонным резидентурам. Через полтора-два часа я вас вызову».
Жизнь разделилась на две неравные части: «до войны» и «теперь».
В тот же день, 22 июня, войну Советскому Союзу объявила фашистская Италия; 27 июня – Венгрия; Румыния и Финляндия последовали вероломному примеру своих гитлеровских «хозяев» и войну не объявляли: румынские войска начали атаковать наши юго-западные границы в первый же день германской агрессии, финские, а заодно с ними и немецкие войска перешли в наступление с территории Финляндии на мурманском, кандалакшском и ухтинском направлениях в последние дни июня…
Теперь часть наших резидентур, ранее просто находившихся на территории иностранных государств, оказалась в глубоком тылу врага, откуда «легальные» резидентуры, работавшие, как правило, «под крышами» посольств, следовало срочно эвакуировать. По счастью, в дипломатии многое делается на основе паритета, а потому точно такие же проблемы стояли перед МИД Германии и союзных с нею государств, которым также надо было выводить с советской территории свои посольства и, соответственно, резидентуры… В итоге, при посредничестве нейтральных стран, были согласованы процессы взаимообмена дипломатами.
Понятно, что разведчики-нелегалы и агенты оставались на своих теперь уже в прямом смысле слова боевых постах.
В тот же самый чёрный день, 22 июня, подверглось нападению эсэсовцев генеральное консульство СССР в Париже – под его «крышей» работала «легальная» резидентура, и оно было закрыто; 30 июня дипломатические отношения с СССР разорвало коллаборационистское правительство маршала Петэна, «столицей» которого являлся Виши, курортный город на юге Франции…
«Фитин»
В своих воспоминаниях Судоплатов писал: «Я не держу зла на Гукасова (инициатор рассмотрения «дела Судоплатова» в 1938 году. (См.: «Хроники разведки. Мир между двумя войнами. 1920–1941 годы. – А. Б.). Пару лет спустя Гукасов, будучи советским консулом в Париже, проснулся, когда гестаповцы штурмом брали здание, где он находился. Наша шифровальщица Марина Сироткина начала сжигать кодовые книги, а когда один из гестаповцев сорвал со стены портрет Сталина, Гукасов использовал это как предлог, чтобы начать драку. Его жестоко избили, но за это время все шифры были уничтожены. Гукасова немцы депортировали в Турцию для обмена на сотрудников германской дипломатической миссии в Москве. Позднее Гукасову поручили руководить отделом по разработке репатриантов и эмигрантов».
«Павел Судоплатов»
Но просто эвакуировать резидентуры и их сотрудников, уничтожив всё, что необходимо уничтожить, – это была не самая сложная задача. (Хотя очень важная и ответственная. В историю военной разведки позорной страницей вошёл случай, когда, покидая Париж в 1812 году, русский военный агент, как тогда именовали военных атташе, гвардии полковник Александр Иванович Чернышов, будущий светлейший князь, генерал от кавалерии, военный министр и председатель Государственного совета, сжигал бумаги и случайно оставил под ковром всего лишь один листочек с донесением своего лучшего агента. Агент, мелкий чиновник военного ведомства, был вскоре установлен, разоблачён и отправлен на гильотину. Да кто станет впредь работать с такой разведкой, сотрудники которой не могут обеспечить безопасность своих помощников?!)
И всё-таки самой сложной задачей было сохранить агентурную сеть: предупредить источников о своём отъезде, оговорить условия связи.
«Фитин»
У гитлеровцев (на Восточном фронте. – А. Б.) всё пошло совсем не так гладко, как они заранее рассчитывали, не по накатанному «европейскому варианту», причём уже с самого первого шага. По тщательно просчитанным в германских штабах планам, на преодоление сопротивления пограничных застав немецким войскам отводилось от тридцати минут до одного часа – в реальности же эти «минуты» превратились во многие часы, дни, а то и недели. И вот, кстати, на какой момент обращает внимание известный исследователь Арсен Беникович Мартросян:
«Первыми страшный удар вермахта приняли на себя пограничники. Но никогда не говорят, что они подчинялись Л. П. Берии. И уж тем более не говорят о том, что Берия был единственным руководителем силовых ведомств СССР, который предпринял все необходимые меры для приведения вверенных ему войск в полную боевую готовность ещё до нападения Германии. Никто, например, не вспоминает о том, что ещё 16 июня 1941 года лично Берия издал приказ, согласно которому в случае начала войны пограничные войска должны перейти в оперативное управление полевого командования РККА. Никто не говорит о том, что уже с 20 июня 1941 года пограничные войска стали приводиться в полную боевую готовность. А к 21.30 21 июня 1941 года по всей линии западной границы СССР они уже находились на заранее подготовленных рубежах обороны. Поэтому-то они и смогли более чем организованно принять на себя 22 июня самый страшный первый удар. А ведь речь-то идёт о 47 сухопутных, 6 морских пограничных отрядах, 9 отдельных пограничных комендатурах западной границы СССР. И ни одна из 435 пограничных застав самовольно не отошла с занимаемых позиций. Или погибали все вместе, или же оставшиеся в живых отходили при получении соответствующего приказа».
В боях на границе гитлеровцы потеряли порядка 100–120 тысяч человек, более полутора сотен танков. Говорим об этом затем, чтобы, во-первых, читателю не казалось, что немецкая стальная лавина беспрепятственно покатилась по территории СССР, сметая всё на своем пути; во-вторых, затем, чтобы отметить положительную роль Лаврентия Павловича Берии, который не раз ещё появится на страницах этого повествования.
В нашей историографии почему-то (скажем так, а почему именно – уточнять не станем, хотя в общем-то понимаем) сложилась дурная традиция: уж если человек зачислен в «отрицательные личности», то значит, что всё с ним и у него было плохо. Тот же Берия заслужил в хрущёвские времена знак «минус», а потому, если о нём сейчас и говорят, то вспоминают только репрессии да полумифические сексуальные приключения, но вот о том, что всю Великую Отечественную войну он руководил органами безопасности, «переигравшими» гитлеровские спецслужбы, а затем весьма успешно курировал «атомный проект», говорить как-то даже и не принято. Между тем, если бы у нас было больше правды и объективности в исторических оценках – то больше было бы и уважения к своей истории, ибо она до сих пор пестрит белыми, в смысле – пустыми – страницами, которые нередко пытаются заполнить пресловутые «фальсификаторы истории» и разного рода мифотворцы.
Между тем к началу войны Берия привёл в полную боевую готовность не только вверенные ему войска, но и все подразделения органов НКВД. Думается, его непосредственная заслуга есть и в том, что в мобилизационную готовность был также приведён и оперативно-чекистский аппарат Наркомата госбезопасности. Ведь, насколько мы помним, в ходе очередной (можем ехидно уточнить: традиционно непродуманной) реформы Указом Президиума Верховного Совета СССР от 3 февраля 1941 года Наркомат внутренних дел СССР был разделён на НКВД и НКГБ, к тому же 8 февраля из его состава был выведен 4-й (Особый) отдел ГУГБ – то есть военная контрразведка, разделённая между Наркоматами Обороны и Военно-морского флота. Реформа эта очень чувствительно ударила по органам безопасности государства, особенно в то сложнейшее предвоенное время, и потому незамедлительно началась её корректировка. Через месяц после начала войны, 20 июля, всё тот же президиум очередным своим указом возвратил всё (в том числе и военную контрразведку) «на круги своя» – в состав единого НКВД СССР, руководимого опять-таки Лаврентием Павловичем.
Нет сомнения, что Берия, как умный человек, опытнейший организатор и руководитель и к тому же тонкий интриган, ещё в начале 1941-го понимал, что всё «в органах» – так традиционно называли эти структуры – вскоре неминуемо возвратится на круги своя, а потому и не выпускал из сферы своего внимания отпочковавшийся НКГБ. Тем более что этим наркоматом руководил давний его сотрудник и соратник Меркулов…
А пока ещё был солнечный летний день 22 июня 1941 года.
Пограничники дрались и умирали возле своих застав, вступали в бой части прикрытия – войска, расположенные близ государственной границы, немецкие самолёты бомбили Киев, Минск, Каунас и другие города, но Москва (за исключением считаных десятков людей) ещё пребывала в счастливом неведении.
«Виктор Лягин»
Когда Деканозов и Бережков1 вернулись на Унтер-ден-Линден, то увидели, что перед зданием посольства выстроилась усиленная охрана. Обычно у ворот дежурил один вежливый и невозмутимый полицейский. Теперь же здесь была выставлена цепочка солдат в форме войск СС, почему-то в стальных касках и с карабинами. Наверняка такая же охрана появилась и на Беренсштрассе.
Телефонная связь с Москвой оказалась прерванной. Не удалось послать в НКИД СССР телеграмму и с ближайшего почтамта на Фридрихштрассе. Через несколько часов из посольства вообще перестали кого-либо выпускать.
Сотрудники включили и настроили на Москву все имеющиеся в помещениях радиоприемники. Но радиостанция имени Коминтерна с Шаболовки голосом ведущего Гордеева передавала урок утренней гимнастики, затем «Пионерскую зорьку», затем вести с полей и прочую бодрую лабуду.
Только в 12 часов дня по московскому времени нарком иностранных дел В. Молотов зачитал Заявление Советского правительства.
Так началась война, вошедшая в историю нашей страны как Великая Отечественная…
Сразу по возвращении Деканозова сотрудники приступили к уничтожению документации. Работники консульского отдела начали составлять и уточнять списки советских граждан, застигнутых войной на территории Германии. Вскоре стало известно, что эсэсовцы и полицейские захватили здание торгового представительства СССР. Они долго таранили железную дверь шифровальной комнаты на верхнем этаже, где забаррикадировался Николай Логачёв. Когда дверь наконец была взломана, немцы обнаружили лежащего на полу Логачёва, потерявшего от дыма сознание, и груду пепла. Одежда на Логачёве уже тлела. Эсэсовцы избили его и увезли в тюрьму. Здесь Логачёва и еще трёх сотрудников продержали несколько дней, причём их непрерывно избивали, пытались заставить дать какие-то показания.
В два часа дня в посольстве вдруг зазвенел доселе молчавший телефон. Из протокольного отдела МИДа сообщили, что до решения вопроса о том, какая страна возьмёт на себя защиту интересов СССР в Германии, посольство должно выделить одного дипломата для поддержания контактов с внешнеполитическим ведомством рейха. Посол назвал фамилию Бережкова.
Представитель протокольного отдела предупредил, что назначенный дипломат может выезжать только в МИД по предварительной договорённости и непременно в сопровождении начальника охраны посольства оберштурмфюрера2 СС Хайнемана.
Ещё одному сотруднику было разрешено по два часа в день перемещаться между посольством и консульством на Принценштрассе. Разумеется, тоже в сопровождении, как потом выяснилось, гестаповца. Связным между посольством и консульством стал Журавлёв.
«Коротков»
После нападения Германии на Советский Союз по всем резидентурам – легальным и нелегальным – были разосланы директивы, переводящие их деятельность в режим военного времени. ‹…›
В Аргентину директива Центра пришла кружным путём: из Москвы в нью-йоркскую резидентуру по радиосвязи. Там её содержание нанесли тайнописью и частично шифром (другим) между строк письма «бытового» содержания и направили его авиапочтой в аргентинскую столицу на адрес Маурисио Фридмана, «почтовый ящик № 1» «Артура» (оперативный псевдоним Григулевича. – А. Б.) в Буэнос-Айресе.
Перед Григулевичем, среди прочих, были поставлены такие задачи:
«Примите меры по налаживанию всех видов диверсионной работы, чтобы воспрепятствовать транспортировке стратегического сырья из Аргентины для фашистской Германии.
Используйте любые другие возможности, включая создание рабочих комитетов, для сокращения и приостановления переброски в страны “оси” грузов, которые могут применяться для военных целей, а также продовольственных товаров, продукции сельского хозяйства и других материалов, которые в больших количествах вывозятся через Буэнос-Айрес.
Приступите к подбору и переброске надёжной агентуры во вражеские и оккупированные врагом страны с разведывательными заданиями. Организуйте свою работу, используя возможности “земляков”».
В шифровке имелось примечание: «Вы награждены орденом Красной Звезды за выполнение специального задания в 1940 году». Награда напомнила о мексиканском деле годичной давности. Газетная шумиха прошла, имя Троцкого почти не упоминалось. Мировая война заслонила собой всё, и события, связанные с его ликвидацией, разом поблекли, отошли в сторону…
«Григулевич»
«По линии НКГБ 22 и 24 июня, 1, 4 и 5 июля 1941 года были изданы директивы, где определялись основные задачи (в первую очередь сбор сведений военного плана). В июле 1941 года все органы госбезопасности были объединены с НКВД. 5 июля для выполнения особых заданий была создана Особая группа НКВД на базе Первого (разведывательного) управления НКВД. На неё возлагалась задача организации борьбы в тылу врага» – указано в «Очерках истории Российской внешней разведки».
Первая же директива НКГБ СССР о мероприятиях органов госбезопасности в связи с начавшимися военными действиями была подписана наркомом Меркуловым 22 июня в 9 часов 10 минут.
В соответствии с этой директивой предписывалось «привести в мобилизационную готовность весь оперативно-чекистский аппарат НКГБ – УНКГБ», «провести изъятие разрабатываемого контрреволюционного и шпионского элемента» ну и прочие мероприятия, чисто контрразведывательного и даже милицейского плана. Про разведку в этом документе не вспоминалось.
Директива, подписанная Меркуловым 24 июня 1941 года, также была ориентирована исключительно на контрразведку, притом что в ней появилась определённая нервозность: «В каждом органе НКГБ создать крепкие, хорошо вооружённые оперативные группы с задачей быстро и решительно пресекать всякого рода антисоветские проявления», «не ослаблять работы с агентурой, тщательно проверять полученные материалы, выявляя двурушников и предателей в составе агентурно-осведомительной сети»… Заметим, что ни про «антисоветские проявления», ни про «двурушников» в первой директиве не было.
Давать какие-то указания по отношению к разведке руководству пока что было весьма затруднительно – определённо, что дальше абстрактных «усилить» и «интенсифицировать» фантазия не работала.
«Фитин»
«22 июня началась Великая Отечественная война, и в этот же день у нас в школе, как, наверное, во всех воинских частях, военно-учебных заведениях и учреждениях, состоялся митинг, – вспоминал Алексей Николаевич Ботян. – Конечно, все сразу же попросились на фронт, и, разумеется, в ответ нам было сказано: “Подождите, ваше время придёт!”».
Так, наверное, отвечали всем и везде. Это уже потом, несколько месяцев спустя, на фронт будут безжалостно бросать даже курсантов военных училищ – почти готовых командиров, чтобы они умирали в качестве рядовых, но остановили, задержали врага на последних возможных рубежах обороны. А сейчас, в первые дни войны, отправлять на передовую чуть-чуть обученных, но хорошо проверенных и отобранных оперативных сотрудников НКВД было ещё слишком большой роскошью. К сожалению, пройдёт совсем немного времени, и некоторые даже опытные сотрудники областных управлений и районных отделов, командиры внутренних дел и госбезопасности, уходящие с оккупированных территорий, окажутся в дивизиях НКВД на положении рядовых. Никто не проводил таких крамольных параллелей, но это было очень похоже на офицерские полки Белой армии, в которых в солдатском строю шли поручики и штабс-капитаны, а ротами нередко командовали полковники и генералы. Такая же судьба ожидала и слушателей Высшей школы НКГБ, но этого пока ещё никто не знал и даже не мог предположить…
Тем временем структуры наркоматов внутренних дел и государственной безопасности спешно и чётко перестраивались на военный лад. К начавшейся войне эти ведомства оказались гораздо более подготовлены, нежели Вооружённые силы.
«Алексей Ботян»
Меж тем у Короткова возникла серьёзная проблема. Всего лишь за два дня до полной изоляции посольства от внешнего мира прибыли дипкурьеры. Сбросили свои вализы и тем же поездом отправились обратно в Москву, захватив с собой последнюю диппочту. В одной из вализ был опечатанный пакет, адресованный лично Короткову.
Дело в том, что после того, как берлинские помощники провели пробную передачу («Тысяча приветов всем друзьям»), они обнаружили, что не могут читать шифровки из Москвы. Расстроенный непростительной халатностью какого-то разгильдяя в Центре, Коротков указал в очередной радиограмме Центру: «Остался неотработанным обратный перевод цифр в буквы из-за задержки инструкции Центра».
И вот наконец прибыло подтверждение приёма пробной передачи и запрошенная инструкция:
«Вашу пробную шифровку № 1 расшифровали, текст её: “1000 приветов всем друзьям”. Замена цифр на буквы и обратно должна производиться по постоянному числу 38745 и постоянному лозунгу: “Schraube”3».
Кроме инструкции по шифрованию в пакете была крупная сумма денег в рейхсмарках и долларах, предназначенная немецким товарищам для оперативных расходов.
Перед Коротковым встал вопрос, даже два вопроса: можно ли, а если да, то как выскользнуть незамеченным из здания посольства? Охрана поставлена по-немецки обстоятельно. К вечеру она усиливалась, появлялись караульные с собаками.
Понимая, что никто другой ему не поможет, Коротков обратился к Бережкову.
– Валентин, – сказал он, – мне вот так, – он выразительно провёл ребром ладони по горлу, – нужно вырваться в город.
Бережков вопросительно посмотрел на коллегу.
– Проститься со знакомой девушкой, передать ей подарок, – совершенно серьёзно закончил Коротков.
– Причина уважительная, – понимающе откликнулся Бережков. – Проблема в том, что даже я могу выезжать только по договорённости с Вильгельмштрассе, к тому же меня всегда сопровождает Хайнеман.
Эсэсовец был высоким грузным мужчиной уже под пятьдесят. Звание – всего лишь оберштурмфюрер – явно не соответствовало его возрасту. Можно было предположить, что жалованья при столь скромном чине не хватало для содержания семьи (так оно и оказалось). Судя по манерам поведения, Хайнеман, хоть и был эсэсовцем, в сущности оставался добросовестным берлинским полицейским со всеми достоинствами и слабостями этого стража порядка, которого обстоятельства занесли в СС.
Коротков и Бережков решили прощупать Хайнемана, иного выхода у них всё равно не было.
Тот оказался человеком добродушным, выполняя добросовестно свои обязанности, он, однако, никакой враждебности к интернированным советским гражданам не проявлял, скорее сочувствовал, охотно беседовал с Бережковым на всевозможные темы, избегая лишь политики.
В результате Валентин скоро выяснил, что младший брат оберштурмфюрера служит в охране рейхсканцелярии, что у него самого больная жена, а сын заканчивает офицерское училище, после чего, видимо, будет направлен на Восточный фронт. Эта мысль Хайнеману явно была не по душе. Похоже, он, старый солдат, вовсе не был убеждён, что блицкриг на Востоке закончится, как уверяла нацистская пропаганда, через несколько недель.
Коротков и Бережков чувствовали, что их план привлечения Хайнемана на свою сторону приобретает вполне реальные черты. Бережков пригласил его пообедать на территории посольства. Оберштурмфюрер согласился. За обедом он, как бы между прочим, пожаловался, что при выпуске сын должен оплатить стоимость парадного обмундирования и кортика, а денег на это у него нет. Потом, понизив голос, доверительным тоном сказал, что в высших эшелонах многие озадачены, что Красная армия, несмотря на внезапность нападения и большие потери в первые дни, особенно в авиации, продолжает ожесточённое сопротивление, что блицкриг оказался вовсе не лёгкой прогулкой, как оно было на Западе (тогда в офицерских кругах родилась шутка: «Что такое вермахт? Ответ: самое большое туристское агентство в мире»). Похоже, что рейх ввязался в большую и кровопролитную войну.
Когда Хайнеман, отобедав, удалился, Бережков передал Короткову их разговор.
– Вот что, – продумав услышанное, сказал Александр, – попробуй предложить ему деньги на этот самый мундир, нам марки всё равно не позволят потратить или вывезти с собой. Хотя у меня есть подозрение, что Хайнемана они не так уж сильно интересуют, вряд ли он стал бы из-за денег рисковать своим положением. Возможно, это намёк на то, что он может оказать нам какую-нибудь услугу.
На следующий день Бережков, оставшись с Хайнеманом наедине, словно размышляя сам с собой, сказал:
– Знаете, господин обер-лейтенант (он уже заметил, что старый служака предпочитал, чтобы к нему обращались не как к эсэсовцу, а как к офицеру полиции), я тут обдумал наш вчерашний разговор. Кажется, я могу вам помочь. У меня есть небольшие сбережения. Хотел купить перед отпуском хорошую радиолу, но теперь деньги всё равно пропадут. Нам разрешено взять с собой лишь небольшой чемодан с носильными вещами и не больше ста марок на мелкие расходы в пути. Так лучше я отдам свои накопления – это тысяча марок – вам, чем они достанутся правительству.
Хайнеман колебался недолго и деньги принял. Потом осведомился, не может ли он в ответ на такой щедрый подарок в свою очередь оказать господину Бережкову какую-либо услугу.
Валентин сделал паузу, делая вид, что размышляет, потом рассмеялся и сказал:
– Мне – нет, но моему другу Владимиру можете. Понимаете, он человек холостой и обзавёлся здесь, в Берлине, пассией. Ему, конечно, хочется с ней проститься. Кто знает, возможно, они никогда не увидятся. Война…
Хайнеман подумал и решительно произнес:
– Мои парни уже привыкли, что вы часто вместе со мной выезжаете из посольства. Думаю, они не обратят внимания, если на заднем сиденье окажется кто-то ещё. Раз я с вами, значит, так надо. Мы высадим вашего приятеля где-нибудь в городе, а на обратном пути, скажем, часа через два, подберём.
Операцию решили провести на следующий день в 11 часов утра. Хайнеман взял на себя выяснение важного вопроса: не вызовут ли в этот день Бережкова в МИД.
Утром, явившись в посольство, Хайнеман сообщил Бережкову: он договорился в протокольном отделе, что, поскольку сегодня очень занят другими делами, вызова в МИД не будет. Вместе они прошли в гараж. Коротков уже сидел в машине. Бережков, заняв место за рулём, выкатил неприметный «опель» за ворота.
Эсэсовец на тротуаре козырнул своему начальнику. На второго пассажира он внимания не обратил. Всё в порядке. Убедившись, что за ними нет хвоста, Бережков кружным путем направился к тому месту, где было договорено высадить Короткова. Хайнеману об этом, разумеется, сказал лишь в машине, на ходу. Тот лишь хмыкнул, дескать, это уже ваши дела.
Обусловленным местом высадки был один из самых людных перекрестков Берлина – вход в метро у вокзала «Цоо». Здесь располагалось множество магазинов и увеселительных заведений. Бережков же с Хайнеманом направились по Шарлоттенбургскому шоссе к парку, окружавшему радиоцентр.
Ещё в посольстве Коротков решил, что на встречу вызовет не «Корсиканца» (Арвид Харнак. – А. Б.) – тот, конечно, занят на службе, тем более не «Старшину» (Харро Шульце-Бойзен. – А. И.), а Элизабет Шумахер (член организации «Красная капелла» – А. Б.). Та наверняка в этот час пребывает или в ателье, или, скорее всего, дома. К тому же свидание с дамой будет выглядеть со стороны более естественно.
Система условных звонков, обозначающих место, время и условия встреч, была у Короткова и его немецких друзей отработана до совершенства. К тому же при подобных обстоятельствах нацистские спецслужбы засечь его встречу с Элизабет никак не могли, если, конечно, та не находилась под наблюдением, но оснований для этого не было. Хайнеман, если и вёл двойную игру, не знал заранее, где его высадят и подберут. А если, скажем, откуда-нибудь и позвонит в гестапо, сообщит, что высадил его у «Цоо», это уже не будет иметь значения – он мог уже сто раз уехать куда угодно либо на городской электричке, либо подземкой, либо автобусом.
Другое дело, что тогда его могли бы перехватить по возвращении в посольство. Это сулило неприятности, конечно, но лишь для него лично – встреча всё равно бы уже состоялась.
Смертельная опасность, и абсолютно реальная, грозила Короткову лишь в одном случае: если бы его взяли в момент передачи Элизабет инструкций и денег. Ведь он покинул посольство нелегально, власти уже не несли бы ответственности за него как за дипломата. В ответ на запрос они просто ответили бы, что понятия не имеют, куда подевался сотрудник диппредставительства, тайно покинувший оцепленное здание.
Свидание на станции метро «Тильплац» в районе Далема прошло, как и предполагал Коротков, благополучно. Он передал Элизабет инструкции, двадцать тысяч рейхсмарок и наилучшие пожелания всем друзьям.
Бережков и Хайнеман подхватили его на обратном пути возле бокового входа большого магазина на Ноллендорфплац. Когда они вернулись в посольство, Хайнеман, вроде бы шутя, предложил Короткову, если тот хочет, устроить ему завтра ещё одну встречу с его «дамой сердца». При этом он заговорщицки подмигнул: дескать, сами были молодыми, чего уж там… Подумав, Коротков согласился. Грех было упускать такую возможность.
На сей раз Бережков и Хайнеман высадили Короткова у станции подземки на углу Уланштрассе с Курфюрстендам. Выйдя из машины, Александр тут же нырнул в тоннель. Бережков и Хайнеман направились к кольцевой автостраде, отъехали от города, побродили по лесу, потом вернулись в Берлин и выпили по кружке пива в ресторанчике. Тут, правда, едва не произошло чрезвычайное происшествие: в зал неожиданно вошли несколько офицеров-эсэсовцев, знакомых Хайнемана. Обер-лейтенант, не растерявшись, шепнул Бережкову: «Вы родственник моей жены, вас зовут Курт Хюсер. Вы из Мюнхена, работаете там на военном заводе, поэтому больше помалкивайте».
Они провели в этой компании около получаса. Никто из офицеров ничего не заподозрил. Бережков, следуя совету Хайнемана, больше молчал, а когда приходилось всё-таки произнести два-три слова, успешно имитировал баварский акцент.
Точно в назначенный час, на том же перекрестке, где и расстались, Бережков и Хайнеман подхватили Короткова и вернулись в посольство.
Как стало очевидно позднее, обе конспиративные встречи Короткова (вторая, по предположению автора, была с Куммеровым) германские спецслужбы не зафиксировали.
2 июля 1941 года, когда советские дипломаты покидали Берлин, Коротков и Бережков попрощались с Хайнеманом. Ухмыльнувшись, обер-лейтенант достаточно откровенно дал им понять, что догадывается, с какой целью встречался молодой сотрудник посольства СССР со своей «возлюбленной».
– Возможно, – сказал он уже без улыбки, – мне когда-нибудь придётся сослаться кому-нибудь на эту услугу. Надеюсь, это не будет вами забыто…
И Коротков, и Бережков после войны независимо друг от друга пытались найти какие-либо следы своего давнего знакомого Хайнемана. Ни тому ни другому сделать это так и не удалось…
«Коротков»
Общеизвестно, что очень многие в Германии понимали опасность развязанной Гитлером авантюры – войны на два фронта. Однако ведь и руководство Советского Союза очень боялось того, что к Германии, Финляндии, Венгрии и Румынии, обеспечивавшим единый фронт с запада, присоединится кто-либо с востока или с юга. Пожалуй, особенно опасным было бы нападение на Дальнем Востоке, со стороны Японии, имевшей к России давние счёты и претензии, выигравшей в 1905 году войну и дважды побитой в пограничных конфликтах в конце 1930-х годов… Известно, что как только 22 июня 1941 года до Токио дошла информация о нападении Германии на СССР, министр иностранных дел Японии Ёсукэ Мацуока прибыл к императору Хирохито и стал убеждать монарха нанести удар по Советскому Союзу – фактически с тылу. О том, что 13 апреля того же года между Японией и СССР был подписан Пакт о нейтралитете сроком на пять лет, министром как-то не вспоминалось.
26 июня токийская резидентура сообщала в Центр:
«…В связи с советско-германской войной внешняя политика Японии… следующая:
– Япония сейчас не имеет… намерений… объявить войну и встать на стороне Германии. Хотя неизвестно, как в дальнейшем изменится эта политика…
– СССР… не будет предъявлено каких-либо требований и не будет объявлено своего определённого отношения. Япония хочет молча смотреть на развитие войны и международные отношения.
Утверждают, что такая политика Японии объясняется следующим:
– Япония не готова воевать с СССР. Не следует спешить с войной, так как если это нужно будет сделать, то чем позднее это будет, тем меньше жертв понесёт Япония…
– Если Япония начнёт войну против СССР, то Америка объявит войну Японии и последняя будет вынуждена бороться на два фронта».
Похоже, что резидентура поторопилась в своих оптимистических утверждениях. Императорское совещание в присутствии монарха, на котором было принято решение не спешить со вступлением в войну, было проведено только 2 июля.
Сообщение об этом решении Императорского совещания советская разведка передала в ГКО 17 июля – информация пришла от агентуры из Лондона, где была перехвачена и расшифрована японская телеграмма. Это была далеко не единственная информация по Японии, полученная из Туманного Альбиона: большую роль в добывании сведений о позиции руководства и военных кругов Страны восходящего солнца сыграли источники внешней разведки, находившиеся в Англии, США, Болгарии, Турции и, разумеется, в Китае.
Вот только на германских союзников решение Имперского совещания особенного впечатления не произвело:
«Посол Отт телеграфировал 14 июля Риббентропу: “…Я пытаюсь всеми средствами добиться вступления Японии в войну против России в самое ближайшее время… Считаю, что, судя по военным приготовлениям, вступление Японии в войну в самое ближайшее время обеспечено…”»
«Фитин»
Положение на фронте становилось всё хуже… Впрочем, не стоит думать, что это был сплошной «драп», как утверждают некоторые сегодняшние как бы историки, – хотя не только сегодняшние, ибо активно фальсифицировать историю Великой Отечественной войны у нас начали ещё в приснопамятные хрущёвские времена. Да, советские войска отступали, но всем известно, что в глубоком немецком тылу, в сплошном окружении, более месяца сражался героический гарнизон Брестской крепости, оттянув на себя с фронта целую немецкую дивизию. Гораздо менее известно, что с 23 по 29 июня, в течение недели, в районе Дубно, Луцка и Ровно проходило танковое сражение, которое хотя и закончилось в конечном итоге победой противника, но серьёзно задержало немцев, заставив их ввести в действие незапланированные резервы и несколько изменить свои планы. Можно ещё долго приводить примеры упорного сопротивления советских войск, периодически даже переходивших в контрнаступление, – но скажем о главном: стратегия «блицкрига», казалось бы, отработанная гитлеровцами на полях Польши, Франции и Бельгии, в России им явно не удавалась.
«Виктор Лягин»
2 июля 1941 года советские дипломаты покинули Берлин.
Можно считать, что после этого прямая связь с блистательной агентурной сетью, созданной советской разведкой на территории Германии, была потеряна…
Горько признавать, но разведка оказалась не готова к работе в «особый период». Хотя ведь были планы развернуть работу по Германии и её сателлитам с территории Франции, Бельгии, Голландии и других сопредельных стран, которые были оккупированы гитлеровскими войсками, с привлечением сил тамошнего сопротивления, – но организовать такую работу не удалось.
Чему удивляться?! Когда Фитину не раз говорили, что подписанные им сообщения – «английская дезинформация», «блеф» и прочее, то вряд ли он мог на это отвечать: «Хорошо, но давайте-ка мы всё-таки начнём готовиться…» К чему нужно было готовиться, когда с точки зрения высшего руководства «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда»?!
Возможно, если бы во главе разведки стояли многоопытные профессионалы, они смогли бы если не убедить в чём-то высшее руководство, то хотя бы что-то делать самостоятельно – так, чтобы «верхи» об этом просто не знали… Известно ведь, что в канун гитлеровского нападения превентивные меры без согласования с «центром» принимались и в погранвойсках, и в Московском управлении госбезопасности, и в каких-то армейских структурах…
Но реальная подготовка разведки к «особому периоду» требовала гораздо большего времени, нежели прошло с тех пор, как Фитин принял должность её начальника… Так что как бы ни был Павел Михайлович умён и талантлив, как бы ни опирался он на опыт и знания ветеранов службы (к сожалению, повторим, немногих оставшихся), но провести должный объём работы, тем более – без поддержки руководства наркомата и при откровенном недоброжелательстве высшего политического руководства страны, он не мог…
Вернёмся, однако, к потере берлинской агентурной сети.
«Центр не сообщил А. Харнаку длину собственной волны радиопередач, без чего связь с берлинцами принимала односторонний характер. В Берлине при всём желании не могли принять и расшифровать указания Москвы, если бы они и последовали. Оборудованная в районе Бреста приёмная станция для А. Харнака перестала существовать в первые же дни войны. Другого приёмного пункта у внешней разведки не было» – написано в «Очерках истории Российской внешней разведки».
Вполне естественно. Не один же год на официальном уровне уверенно говорилось о том, что если мы будем воевать – то исключительно на чужой территории, сразу же нанеся агрессору сокрушительный ответный удар в приграничных боях. Как кажется, идеология – а может, и одна только «мудрость вождя», – перечёркивала все доводы здравого смысла. Зачем нам были нужны узлы связи «в глубине обороны», когда мы сразу же перейдём в решительное наступление? Или вы что, дорогой товарищ, сомневаетесь, не верите?..
Не сомневались. Верили. Или делали вид, что верили – ну и получили в итоге за свою доверчивость…
«Такого начала войны советская внешняя разведка вряд ли ожидала. Просчёты, исключавшие захват противником обширных территорий нашей страны, дорого обошлись всем: и военным, и разведчикам всех основных ведомств – политическому (Первое управление НКГБ), военному, военно-морскому… Чтобы выправить положение, потребовались неимоверные усилия. Маломощные радиопередатчики не покрывали увеличивающееся расстояние, и связь с ценной агентурой была прервана. Введённое повсюду оккупантами чрезвычайное положение затрудняло использование связников, а если они и пересекали линию фронта, сведения их оказывались часто устаревшими… Но бесполезно было выискивать виновных в этом положении, говорить: мы предупреждали, а вы больше искали врагов внутри страны, чем обращали внимание на очевидного и самого страшного врага. Это стало ясно многим…» – указывается в том же вышеназванном источнике.
Конечно, тогда уже было не до поиска виновных – требовалось срочно исправлять ошибки и спешно делать то, что должно было быть сделано задолго до войны. Виновные были известны, но они находились на столь высоком уровне, на котором в нашей стране никто никогда за свои ошибки уже не отвечает…
Между тем решение вопроса оказалось, как говорится, лежащим на поверхности. Определяя по географической карте, где нужно расположить узлы связи, следовало смотреть не только на восток, но и в другие стороны света. И тут стало очевидно ясно, что Стокгольм или Лондон – о чём ранее как-то не задумывались – находятся к Берлину гораздо ближе, нежели сданный уже гитлеровцам Минск, или Москва, или тем более Куйбышев, куда вскоре начнут эвакуировать правительственные учреждения. Руководство разведки решило воспользоваться радиостанциями своих «легальных» резидентур в Великобритании и Швеции, и лично Берия дал на то своё указание.
Однако напрасно вслушивались в эфир радисты стокгольмской резидентуры – ни одного сигнала радиостанции «Корсиканца» им зафиксировать не удалось. Лондонская же резидентура вдруг сообщила, что услышали слабые сигналы берлинской радиостанции, но это было всего лишь один раз, и больше они уже не повторялись…
Но это совсем не значит, что антифашисты «Rote Kapelle» зачехлили свои рации и принялись спокойно ждать, когда Москва вспомнит о них и вновь наладит связь с ними… Это была их страна – и эти люди, фактически брошенные на произвол судьбы, продолжали свою борьбу против нацистской оккупации Германии.
«Фитин»
Одним из первых вопросов, что Коротков задал коллегам, явившись на Лубянку прямо с вокзала, было нетерпеливое: «Что слышно из Берлина?»
В ответ получил малоутешительное: ничего не слышно. В буквальном смысле слова. И неудивительно. Минск немецкие войска захватили уже 28 июня. К тому времени, когда два эшелона с советскими гражданами наконец вернулись в Москву, вся зона уверенного приёма сигналов станций Д-5 и Д-6, с радиусом из Берлина примерно в тысячу километров, уже была оккупирована германскими войсками.
Коротков выяснил: приёмные станции зафиксировали несколько неуверенных, сбивчивых передач вызывного характера, не содержащих никакой иной информации. Операторы могли лишь отметить, что на рации в Берлине работал очень неопытный человек, даже не новичок, а так, вообще начинающий. Принял ли корреспондент ответ Центра – неизвестно.
И это – в самые тяжёлые дни и недели лета 1941 года, когда немецкие дивизии, невзирая на потери и сопротивление со стороны Красной армии, продвигались вперёд почти на всём протяжении огромного фронта. Как нужна была в эти дни информация из столицы Германии о подлинных потерях вермахта, ближайших планах его командования, их изменениях, коль скоро при очевидных успехах – разгроме кадровых частей и соединений Красной армии, захвате всей Прибалтики, значительной части Украины, Белоруссии, Молдавии, западных областей РСФСР – блицкриг не состоялся. То было единственным утешением. А Коротков хорошо помнил авторитетное мнение некоторых высокопоставленных немецких генералов: если Германия не разгромит Советский Союз примерно за восемь недель, ей войну не выиграть.
«Коротков»
Вскоре после начала войны часть подразделений внешней разведки – чуть ли не все основные службы – была передислоцирована в город Куйбышев, бывшую (и нынешнюю) Самару. Там, в частности, был расположен приёмо-передающий центр. А ещё туда вместе с оперативными делами 1-го управления был отправлен Павел Матвеевич Журавлёв, место которого во главе германского отдела в Центре занял Александр Михайлович Коротков.
«Фитин»
Глава 2. Горькое лето 41-го
Ещё в мае 1941 года Наум Исаакович Эйтингон, назначенный одним из заместителей начальника 1-го управления НКГБ СССР, как тогда именовалась внешняя разведка, получил личное указание Берии создать Особую группу для проведения диверсий в тылу вероятного противника. Он должен был установить связь с Генштабом Красной армии и пограничными округами, чтобы договориться о совместных действиях.
Однако кадровые и структурные реорганизации, начавшиеся в то время как в наркомате, так и в аппарате внешней разведки, помешали реализации этих планов.
За несколько дней до нападения нацистской Германии на Советский Союз вновь был поставлен вопрос о создании Особой группы при наркоме госбезопасности – но уже перед старшим майором госбезопасности Павлом Анатольевичем Судоплатовым. Наума Эйтингона планировали назначить его заместителем.
Вспоминая об этом, Судоплатов писал: «Берия, вызвав меня к себе, отдал приказ об организации особой группы из числа сотрудников разведки в его непосредственном подчинении, которая должна была осуществлять разведывательно-диверсионные акции в случае войны. На тот момент нашим первым заданием было создание ударной группы из числа опытных диверсантов, способных противостоять любой попытке использовать провокационные инциденты на границе как предлог для начала войны. Берия подчеркнул, что наша задача – не дать немецким провокаторам возможности провести акции, подобные той, что была организована против Польши в 1939 году, когда они захватили радиостанцию в Гляйвице на территории Германии. Немецкие провокаторы вышли в эфир с антигерманскими заявлениями, а затем расстреляли своих же уголовников, переодетых в польскую форму, так что со стороны всё выглядело так, будто бы на радиостанцию действительно напало одно из подразделений польской армии».
Выполняя поручение наркома, Судоплатов и его заместитель Эйтингон немедленно приступили к подбору кадров для ударной группы, которую можно было экстренно перебросить на границу. Официальное же оформление Особой группы последовало лишь 5 июля 1941 года, причём с некоторым пересмотром поставленных перед ней задач. В связи с нападением Германии на Советский Союз это специальное подразделение должно было уметь действовать как на линии фронта, так и в районах, оккупированных войсками противника.
В приказе НКВД СССР № 00882 от 5 июля 1941 года, подписанном народным комиссаром внутренних дел Союза ССР генеральным комиссаром государственной безопасности Л. П. Берией, в частности, говорилось:
«1. Для выполнения специальных заданий создать Особую группу НКВД СССР.
2. Особую группу подчинить непосредственно народному комиссару.
3. Начальником Особой группы назначить старшего майора государственной безопасности тов. Судоплатова П. А.
Заместителем начальника Особой группы назначить майора государственной безопасности тов. Эйтингона Н. И.».
«Павел Судоплатов»
Большое внимание ГКО (Государственный Комитет Обороны. – А. Б.) уделял руководству борьбой советского народа в тылу врага. Во многих городах прифронтовой полосы были образованы местные чрезвычайные органы – городские комитеты обороны, объединившие под своим руководством всю гражданскую и военную власть.
Таким образом, Государственный Комитет Обороны руководил в годы войны деятельностью всех государственных ведомств и учреждений, направлял их усилия на всемерное использование материальных, духовных и военных возможностей страны для победы над врагом.
С 30 июня 1941 года (дня образования) по 4 сентября 1945 года (дня упразднения) Государственным Комитетом Обороны было принято около десяти тысяч постановлений и распоряжений.
Уже на одном из своих первых заседаний только что созданный Государственный Комитет Обороны СССР рассмотрел вопрос о внешней разведке и уточнил её задачи. Они были подчинены одной цели – скорейшему разгрому врага.
Внешняя разведка в этот период строила свою работу по двум основным направлениям. Первое – активизация деятельности «легальных» и нелегальных резидентур для своевременного получения важной политической и военной информации, а также результативного проведения активных мероприятий.
Разведывательные аппараты внешней разведки органов госбезопасности в США, Англии, Турции, Швеции, Иране, Китае и ряде других стран были нацелены на сбор сведений по Германии, Италии, Японии и оккупированным ими странам. Главной задачей ставилось создание агентурных возможностей в правительственных учреждениях, промышленных и научных организациях, разведывательных и контрразведывательных службах этих государств.
«Яков Серебрянский»
<В частности> в период Великой Отечественной войны в США действовали четыре «легальные» и две нелегальные резидентуры советской внешней разведки. Только в правительственных учреждениях страны они имели около тридцати источников ценной документальной информации.
В Великобритании резидентура НКВД поддерживала надёжную связь с членами «Кембриджской пятёрки». В годы войны они работали в самых секретных ведомствах страны и являлись для советской разведки самыми продуктивными источниками документальной информации. Только за 1941–1945 годы от «пятёрки» было получено более восемнадцати тысяч секретных и совершенно секретных документов.
В годы войны в Китае действовали 12 резидентур. Их сотрудники на регулярной основе получали надёжную информацию о деятельности в стране спецслужб США и Англии.
«Павел Судоплатов»
Вторым основным направлением деятельности внешней разведки в период Великой Отечественной войны являлись формирование и заброска на оккупированные немцами советские территории разведывательно-диверсионных отрядов и групп.
Для руководства зафронтовой работой органов государственной безопасности в составе НКВД в дальнейшем были последовательно созданы Особая группа при Наркоме внутренних дел СССР, 2-й отдел НКВД СССР и 4-е управление НКВД СССР.
Бессменный руководитель этих подразделений старший майор государственной безопасности Павел Анатольевич Судоплатов одновременно являлся заместителем руководителя советской внешней разведки. Костяк руководителей этих подразделений составляли кадровые сотрудники внешней разведки.
«Яков Серебрянский»
С первых дней Великой Отечественной войны видная советская разведчица подполковник Зоя Ивановна Воскресенская-Рыбкина была прикомандирована к Особой группе. Она также была причастна к созданию и заброске в тыл противника одной из первых разведывательных групп, работавшей, кстати, под необычным – церковным прикрытием.
Вот как об этом Зоя Ивановна вспоминала в своих мемуарах:
«Я узнала, что в военкомат обратился епископ Василий, в миру – Василий Михайлович Ратмиров, с просьбой направить его на фронт, чтобы “послужить Отечеству и защитить от фашистских супостатов православную церковь”.
Я пригласила епископа к себе на квартиру. Беседовали несколько часов. Василий Михайлович рассказал, что ему 54 года. Сразу же после начала войны он был назначен Житомирским епископом. Но Житомир вскоре был занят немецкими оккупантами, и тогда его назначили епископом в Калинин. Он рвался на фронт и потому обратился в райвоенкомат.
Я спросила его, не согласится ли он взять под свою опеку двух разведчиков, которые не помешают ему выполнять долг архипастыря, а он “прикроет” их своим саном. Василий Михайлович подробно расспрашивал, чем они будут заниматься и не осквернят ли храм Божий кровопролитием. Я заверила его, что эти люди будут вести тайные наблюдения за врагом, военными объектами, передвижением войсковых частей, выявлять засылаемых к нам в тыл шпионов.
Епископ согласился:
– Если это дело серьёзное, я готов служить Отчизне.
– В качестве кого вы сможете их “прикрыть”?
– В качестве моих помощников. Но для этого им надо основательно подготовиться.
Мы договорились, что я доложу своему руководству и на следующий день мы встретимся.
Руководителем группы назначили подполковника внешней разведки Василия Михайловича Иванова (оперативный псевдоним “Васько”). Вторым членом группы стал Иван Васильевич Куликов (оперативный псевдоним “Михась”), 22-летний выпускник авиационного училища, являвшийся с начала войны сержантом истребительного батальона войск НКВД.
Владыка Василий каждый день у меня на квартире обучал их богослужению: молитвы, обряды, порядок облачения. Группа сложилась дружная, удачная. 18 августа 1941 года её направили в прифронтовой Калинин. Службу они начали в Покровской церкви Пресвятой Богородицы, но 14 октября вражеская авиация разбомбила эту церковь, и епископ со своими помощниками перешли в городской собор».
Вскоре немцы заняли Калинин. Владыка Василий обратился к бургомистру с просьбой взять его и помощников на довольствие. Через переводчицу владыка объяснил местному фюреру, что при советской власти был посажен в тюрьму и отбывал наказание на Севере. Он подчеркнул, что его главной заботой является духовная жизнь паствы, ею он крайне озабочен, к этому обязывает его высокий духовный сан.
Молва о владыке Василии, столь ревностно пекущемся о своих прихожанах, быстро распространилась в городе. Жители потянулись к собору. А молодые, статные и красивые, отличавшиеся скромностью и строгостью нравов помощники владыки завоевывали симпатии людей, в особенности девушек.
Разведгруппа оперативно выполняла задания Центра. Разведчики налаживали связи с населением, выявляли пособников оккупантов, собирали материалы о численности и расположении немецких штабов, складов и баз с военным имуществом, вели учёт прибывающих пополнений. Собранные сведения немедленно передавались в Центр через заброшенную к ним радистку-шифровальщицу Любовь Бажанову (оперативный псевдоним «Марта»).
Результаты работы разведгруппы были убедительными. Кроме переданных в Центр шифрованных радиодонесений «Васько» и «Михась» выявили две резидентуры и более тридцати агентов, оставленных гестапо в тылу советских войск, составили подробное описание тайных складов оружия.
Патриотический подвиг епископа Василия (Ратмирова) был высоко оценён. За то, что он проявил мужество и не бросил в трудный час свою паству, решением Синода он был рукоположен в высокий церковный сан архиепископа. Позже по указанию патриарха Алексия владыка Василий был назначен архиепископом Смоленским. От советской разведки Василий Михайлович получил в знак благодарности золотые часы. «Васько», «Михась» и радистка «Марта» были награждены орденами «Знак Почета» и медалями «Партизану Отечественной войны» I степени.
«Эйтингон»
7 июля 1941 года, в условиях жесточайшего дефицита профессиональных кадров в органах государственной безопасности и тяжелейшего положения на фронте борьбы с немецко-фашистскими агрессорами, Военная коллегия Верховного суда СССР в ходе закрытых судебных заседаний вынесла двум советским разведчикам – старшему майору госбезопасности Якову Исааковичу Серебрянскому и его жене лейтенанту госбезопасности Полине Натановне Серебрянской – суровые и надуманные приговоры.
«Яков Серебрянский»
Работая в Особой группе, Воскресенская-Рыбкина стала также одним из создателей первого партизанского отряда, действовавшего в тылу врага.
Первоначально в отряд входили всего четыре человека, которых подбирала и инструктировала сама Зоя Ивановна.
Командиром отряда был назначен Никифор Захарович Каляда – кадровый военный, воевавший с немцами еще в Первую мировую войну. Бывший партизан на Украине, он в 1920-е годы являлся заместителем командующего армией на Дальнем Востоке.
Начальником штаба ещё не существовавшего отряда назначили Леонида Васильевича Громова – бывшего начальника геологической экспедиции на острове Врангеля.
В группу были также включены: в качестве специалиста-механика – Самуил Абрамович Вильман, который до войны был резидентом нелегальной резидентуры в Монголии под «крышей» владельца частной авторемонтной мастерской, и лейтенант запаса Константин Павлович Молчанов, как специалист-оружейник.
В задачу группы Каляды входило создание партизанского отряда из местных жителей Вельского, Пречистенского и Батуринского районов Смоленской области.
8 июля 1941 года группа, официально именовавшаяся отрядом № 1, на грузовой автомашине выехала в северный лесной массив по направлению Москва – Смоленск – Витебск.
Вскоре в отряде было уже более ста человек из десяти районов Смоленской области. В лесу Каляда отпустил бороду, за что партизаны прозвали его Батей. Из истории Великой Отечественной войны хорошо известно легендарное партизанское соединение Бати, которое уже в 1941–1942 годах практически восстановило советскую власть в районе треугольника Смоленск – Витебск – Орша.
«Павел Судоплатов»
Сразу же после нападения гитлеровской Германии на СССР руководство разведки принимает решение направить Дейча на нелегальную работу в Латинскую Америку. Постоянным местом резидентуры была определена Аргентина, поддерживавшая в те годы политические и экономические отношения с фашистской Германией.
«Кембриджская пятёрка»
Для советской разведки далёкая Латинская Америка была в те годы периферийным регионом. На всю Латинскую Америку только в Мехико действовала постоянная нелегальная точка.
После ликвидации «Старика» латиноамериканскими делами озабочивались только оперативные кураторы дела «Утка»: требовалось без сучка без задоринки провести заключительный этап операции – рассредоточить исполнителей по безопасным «углам» подальше от Мексики. Грянула война, и Григулевич, как это не раз случалось в его жизни, оказался, по его собственным словам, «нужным человеком в нужную минуту и в нужном месте».
В Южной Америке он был единственным действующим сотрудником ИНО НКВД. Отзывы Судоплатова и Эйтингона о нём были единодушно похвальными: надёжен, инициативен, проверен в деле, политически грамотен. Поэтому начальник разведки Павел Фитин без колебаний подписал приказ. Так среди оперативных дел ИНО появился новый том с надписью «Резидент “Артур”».
По уникальному стечению обстоятельств Григулевичу пришлось совмещать в странах Южной Америки две ипостаси: резидента советской разведки и фактического эмиссара Коминтерна. Этим наслоением функций, которое создалось не по вине Григулевича, его будут потом упрекать контролёры и кураторы Центра, «позабыв» о том, что инструкции, полученные им летом 1941 года, подталкивали его к работе именно в этом направлении. Кстати сказать, эти инструкции до конца 1944 года не были отменены…
«Григулевич»
К 1941 году обострились противоречия между СИС4 и британской контрразведывательной службой МИ-5 по вопросу, кто из них главный за границей. МИ-5 претендовала на то, чтобы все контрразведывательные операции спецслужб за пределами Англии были в её компетенции. В ответ на это руководство СИС решило расширить свой отдел внешней контрразведки и поэтому нуждалось в кадрах. ‹…›
В июле 1941 года Киму Филби было предложено перейти на работу в штаб-квартиру СИС в качестве руководителя испано-португальской секции. При этом большую роль сыграло то обстоятельство, что он хорошо знал обстановку во франкистской Испании, которая в то время занимала важное положение в войне разведок многих стран. Ведь несмотря на официальный нейтралитет Испании руководство страны во всём поддерживало Гитлера.
Филби успешно прошёл проверку по учётам МИ-55 и СИС. Видимо, намерение Вивиана Валентайна6 принять на работу сына своего друга сыграло свою роль, поэтому контрразведка не очень интересовалась его левым прошлым.
По словам сотрудников СИС, которые в то время работали с Филби, «к своим обязанностям он относился исключительно добросовестно и очень быстро овладевал профессиональными навыками».
Филби активно включился в работу по борьбе с нацистской агентурой на Пиренеях и получил доступ к важной для советской разведки информации, в том числе к дешифрованным англичанами телеграммам германского абвера (план «Ультра»).
«Кембриджская пятёрка»
Доступ к дешифрованным немецким телеграммам позволял держать Москву в курсе всех событий. Отметим, что из всех специальных служб Великобритании служба дешифровки заслуживала особых похвал. Жаль только, что не все тексты перехваченных и расшифрованных немецких сообщений передавались русским союзникам. Блант восполнил этот серьезный пробел.
«Ким Филби»
По заданию Москвы «Артур» должен был подбирать людей для нелегальной работы в Испании и Португалии. Советская разведка намеревалась создать в этих странах свои «наблюдательные пункты». Мадрид и Лиссабон воспринимались в Москве как враждебные столицы, кишащие нацистскими шпионами и двуличными дипломатами из союзных стран. «Для сговора врагов Советского Союза – это самое подходящее место», – однажды сказал Берия Фитину.
«Григулевич»
Виктор Лягин сразу же подал рапорт о зачислении в состав Особой группы и направлении его для работы на временно оккупированную врагом территорию. Точно так же, кстати, поступили и многие другие чекисты – как проходящие службу в органах НКГБ, так и уволенные в запас заслуженные ветераны, а также и те сотрудники, которые были изгнаны из «конторы» в ходе разного рода чисток.
О том, что это будет за работа, сотрудникам органов НКВД – НКГБ было понятно заранее – уж такова специфика их деятельности, чтобы готовиться к разного рода «неожиданностям», возможность которых простые (можно также употребить термин «непосвящённые») люди даже и не предполагают. Ну а более чёткие и конкретные указания были изложены в директиве НКГБ № 168 – о задачах органов госбезопасности в условиях военного времени, датированной 1 июля 1941 года:
«Приказываю немедленно приступить к осуществлению следующих мероприятий:
1. Весь негласный штатный аппарат НКГБ, сохранившийся от расшифровки, подготовить для оставления на территории в случае занятия её врагом для нелегальной работы против захватчиков.
Аппарат должен быть разделён на небольшие резидентуры, которые должны быть связаны как с подпольными организациями ВКП(б), так и с соответствующими органами НКГБ на территории СССР.
Способы связи (радио, шифры, оказии и пр.) должны быть заблаговременно определены. Перед резидентурами поставить задачу организации диверсионно-террористической и разведывательной работы против врага.
2. Из нерасшифрованной агентурно-осведомительной сети также составить отдельные самостоятельные резидентуры, которые должны вести активную борьбу с врагом.
В резидентуры как штатных негласных работников НКГБ, так и агентурно-осведомительной сети нужно выделять проверенных, надёжных, смелых, преданных делу партии Ленина – Сталина людей, умеющих владеть оружием, организовать осуществление поставленных перед ними задач и соблюдать строжайшую конспирацию.
3. В целях зашифровки этих работников необходимо заранее снабдить их соответствующими фиктивными документами, средствами борьбы (оружие, взрыввещества, средства связи и т. д.). ‹…›».
Снова – пояснение генерала Судоплатова:
«Руководство конкретными операциями и наша инициатива проявлялись в рамках задач, ставившихся перед нами наркомом внутренних дел Берией. Не могу не отметить, что с его стороны поступали чёткие и высококомпетентные указания. Однако связано это было не с тем, что он обладал фантастическим особым даром предвидения. Берия был, безусловно, крупной, незаурядной личностью. Важно и другое: как член ГКО он имел доступ к всеобъемлющей военной информации. От него, например, мы получили ценное распоряжение при создании подпольных групп на оккупированной территории – резко усилить разведывательную работу на Южном направлении. Берия исходил из того, что немцы обязательно будут пытаться использовать Одессу, Николаев и другие крупные портовые города как транзитные пункты для вывоза сырья в Турцию, особенно в случае успешного развития их операций на Ближнем Востоке.
Тогда в спешном порядке мы укомплектовывали резидентуры в Одессе, Николаеве и затем в Киеве. Они должны были отслеживать, как используются порты, выводить из строя судоверфи, сделать всё, чтобы захваченное противником зерно не шло через эти порты для нужд немецкой армии».
И опять генеральный комиссар государственной безопасности Лаврентий Павлович Берия, нарком внутренних дел, выступает совсем не в той роли мрачного злодея, к которой мы так привыкли. К тому же это ещё и трезвый реалист, понимающий, что, несмотря на все приказы Сталина и тогдашний сохранявшийся пока что официальный оптимизм, не только Киев, лежащий на пути одного из трёх основных немецких ударов – на столицу Советской Украины были нацелены войска гитлеровской группы армий «Юг», – но и черноморские порты Николаев и Одесса вскоре будут заняты врагом…
«Виктор Лягин»
18 июля 1941 года, когда немецкими войсками уже были оккупированы почти вся Белоруссия, Западная Украина, Прибалтика, вышло постановление ЦК ВКП(б) «Об организации борьбы в тылу германо-фашистских войск», в котором партийным организациям и органам государственной безопасности предписывалось «создать невыносимые условия для германских интервентов, срывать все их мероприятия, уничтожать захватчиков и их пособников, помогать созданию партизанских отрядов, диверсионных истребительных групп». В постановлении подчёркивалось, что важную роль в организации партизанского движения, боевых дружин и диверсионных групп должны играть органы государственной безопасности.
Генерал Судоплатов позже отмечал: «При отборе чекистов на должности командиров партизанских отрядов и разведывательно-диверсионных групп нами прежде всего учитывалась их прошлая деятельность. В первую очередь назначали командиров, имевших боевой опыт. Будущие Герои Советского Союза Прокопюк, Рабцевич, Ваупшасов, Орловский – все они не только участвовали в партизанской войне против белополяков в 1920-е годы, но и сражались в Испании. В резерве была большая группа, воевавшая на Дальнем Востоке».
Особая группа НКВД СССР немедленно приступила к подготовке разведывательных и диверсионных резидентур для выполнения специальных заданий за линией фронта, а также в отдельных городах и районах СССР на случай угрожаемого положения. Среди них были оперативные группы «Форт» Владимира Молодцова и «Местные» Виктора Лягина, действовавшие, соответственно, в Одессе и Николаеве с июля 1941 года; нелегальная резидентура в Киеве, возглавляемая Иваном Кудрей (оперативный псевдоним «Максим»), действовавшая с сентября 1941 года, и другие.
Необходимо подчеркнуть, что 27 июня 1941 года, ещё до официального оформления Особой группы, Политбюро ВКП(б) и СНК СССР приняли важное решение о создании специальных войск при Народном комиссариате внутренних дел СССР – отрядов особого назначения, предназначенных для выполнения особых заданий в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками.
«Яков Серебрянский»
Что ж, решение о создании нелегальных резидентур было принято – теперь следовало подобрать людей, которые могли бы эти резидентуры возглавить.
Как известно, разведчику-нелегалу, которого отправляют «в поле», самым тщательным образом составляется «легенда», то есть придумывается биография, как бы совсем другая жизнь, в которую ему нужно воистину врасти, – процесс это длительный, разносторонний и кропотливый, так что на сей раз в подробности вдаваться не будем. Но в данном случае требовались люди, которые бы под «легенду» подходили. Ведь для организации работы в «Одессе, Николаеве и других крупных портовых городах» требовались не просто опытные сотрудники органов безопасности, которые могли бы руководить деятельностью нелегальных резидентур и координировать усилия подпольных групп, но и в первую очередь высококвалифицированные специалисты-корабелы. Только такие люди и могли вызвать интерес у захватчиков, войти к ним в доверие, занять соответствующие позиции в новой иерархии… Времени и условий для того, чтобы «работать по правилам»: легализовываться, переезжая с места на место, обрастать необходимыми связями и постепенно делать карьеру при оккупационных властях, не было – следовало изначально парализовать работу захваченных гитлеровцами портов и верфей. Но зато и проверить очередного «кандидата на сотрудничество» немцам было гораздо сложнее – война сняла с насиженных мест и переместила миллионы советских людей, и в том, что кто-то как будто бы совершенно случайно оказался где-то, не было ничего удивительного и тем более подозрительного… Зато убедиться в уровне знаний и технической подготовки «инициативника», то есть человека, добровольно вызвавшегося на сотрудничество, никакого труда бы не составило: у гитлеровцев хватало своих высококвалифицированных специалистов, которые могли устроить и провести экзамен любой сложности. И если бы разведчик не прошёл этот экзамен, то ему не помогла бы и самая лучшая «легенда».
Война недаром именуется «особым периодом» – там всё по-особому, всё не так, как в привычной мирной жизни…
«Виктор Лягин»
Перед самой войной Лягин возвратился в Москву и, очевидно, собирался остаться на работе в Центре, но, как известно, обстоятельства резко изменились. В сложившейся ситуации Виктор должен был вновь возвращаться в США, а перед отъездом он, как человек с оперативным опытом, получил задание подготовить к отправке в немецкий тыл одного из молодых сотрудников. И тут произошло неожиданное (наверное, количество подобных «сбоев» за всю войну можно было пересчитать по пальцам) событие: сотрудник от такого ответственного поручения отказался. «Вы меня посылаете на верную смерть!» – психанул он. «Ну значит, тогда поеду я!» – спокойно ответил Лягин (эти подробности получены нами не из официального источника).
У него был опыт службы в Ленинградском управлении НКВД по линии контрразведки, был опыт разведывательной работы за рубежом, и руководство – вполне возможно, что именно его соученик и друг Павел Фитин, – приняло решение о том, чтобы послать Виктора в город Николаев, что на Украине, центр кораблестроения и порт на Чёрном море.
«Фитин»
<Впрочем, не всё здесь было так быстро, просто и однозначно. Мол, попросился – и направили.>
Лягин подал рапорт с просьбой направить его в Николаев. Рапорт не подписали. Думается, что Павел Фитин – на правах не только начальника разведки, но и друга – убеждал Виктора, и вполне возможно, не раз, переменить своё решение. Бесполезно! Лягин настаивал на своём и в конце концов добрался до самого́ Лаврентия Павловича. Хотя официально Наркомат госбезопасности ещё не возвратили в лоно НКВД, всем уже было ясно, что так и будет, а потому для сотрудников обоих народных комиссариатов Берия представлялся высшей инстанцией.
По воспоминаниям племянницы В. А. Лягина Ирины Николаевны Лягиной, работавшей в Особом отделе НКВД, Л. П. Берия первоначально категорически возражал против его отправки в Николаев. «Это не твоя война. Ты специалист по США и научно-технической разведке. Справимся с Германией без тебя. Твоя война – следующая. Для тебя есть достойная должность». Но В. А. Лягин настоял на своём, обосновав это решение тем, что возглавить резидентуру крупных портовых районов, захваченных противником, может только человек, имеющий хорошую инженерную подготовку. Такая подготовка у него была.
Сложно понять, что означает: «твоя война – следующая». Вполне возможно, что Ирина Николаевна по ходу времени что-нибудь и перепутала. Ведь тогда, во время Великой Отечественной, многие искренне верили, что именно эта война окажется самой последней. Впрочем, точно так же думали и во время Первой мировой, считая пулемёт «оружием массового уничтожения», которое сделает войны немыслимыми… Но сразу по прошествии что той войны, что следующей становилось очевидно, что это еще далеко не конец в длинной череде вооружённых конфликтов. ‹…›
В конце концов Лаврентий Павлович Берия подписал его рапорт – значит, и он поверил в то, что Лягин сумеет «сыграть роль» инженера-кораблестроителя. После этого, насколько нам известно, Виктор проходил специальные курсы, занимаясь, можно сказать, по 25 часов в сутки. Ну а что было делать? Следовало по-настоящему подготовиться к очень серьёзной, ответственной, самостоятельной, автономной и смертельно опасной работе – и притом совершенно незнакомой. Ведь «оттуда» в Центр за консультацией уже не позвонишь и даже с более опытным коллегой вряд ли посоветуешься.
«Виктор Лягин»
Можно понять, что посылать в неприятельский тыл опытного сотрудника научно-технической разведки, чтобы он возглавил подпольную организацию, руководству было очень нелегко – его место, безусловно, было в Нью-Йорке, но так складывались обстоятельства.
А ведь это был самый конец июня, и до оккупации Николаева – город будет сдан 17 августа – было ещё далеко. Однако в разведке понимали многое, и теперь – жаль, что только теперь! – это понимание не нужно было скрывать и прятать от начальства. Поэтому во вполне пока ещё благополучные города, жители которых не подозревали о том, что скоро они окажутся на линии фронта, а затем и во вражеском тылу, прибывали разведывательно-диверсионные группы НКВД, которые должны были действовать в населённых пунктах после сдачи их гитлеровцам. В больших московских кабинетах уже никто не кричал, стуча кулаком по столу: «Вы что там панику разводите?! Вы думаете, немцы туда дойдут?!» Даже к высшему руководству приходило понимание, хотя всё-таки и не так быстро, как это было необходимо.
Разведчики понимали всё гораздо лучше политиков, но, разумеется, не трубили об этом своём знании со всех высоких и не очень высоких трибун…
«Фитин»
Не прошло и месяца (речь идёт о 20 июля. – А. Б.) как все органы НКВД оказались сведены в единый «кулак»: в состав наркомата возвратились структуры, ранее выведенные в НКГБ, а военная контрразведка, в начале года разделённая между армией и флотом в качестве Третьих управлений НКО и НКВМФ, опять стала единым Управлением особых отделов НКВД СССР.
Профессионалы считают: «В условиях начавшихся военных действий, наших неудач на фронте такая централизация функций по обеспечению госбезопасности страны и охраны общественного порядка была оправданной».
Ну что ж, даже притом что образ тогдашнего наркома НКВД Лаврентия Павловича Берии принято рисовать исключительно чёрными красками, не будем забывать, что это было его ведомство, и, значит, в том есть его личная заслуга.
«Алексей Ботян»
24 июля 1941 года Черчилль распорядился передавать в Москву данные, получаемые с помощью радиоперехвата, в незашифрованном виде через английскую военную миссию при условии, что любой риск компрометации её источника будет полностью исключён.
«Кембриджская пятёрка»
В задачи Особой группы входили организация зафронтовой разведки и развёртывание диверсионной борьбы в тылу врага. Но из-за репрессий этому подразделению явно не хватало профессионалов, подобных Серебрянскому. Начальник Особой группы Судоплатов обратился теперь уже непосредственно к Берии с просьбой освободить из заключения ожидавшего расстрела Серебрянского и ещё ряд чекистов. Вот как он позже вспоминал об этом в своих мемуарах:
«В начале войны мы испытывали острую нехватку в квалифицированных кадрах. Я и Эйтингон, который в 1930-е годы был заместителем Серебрянского по СГОНу, предложили, чтобы из тюрем были освобождены бывшие сотрудники разведки и госбезопасности. Циничность Берии и простота в решении людских судеб ясно проявились в его реакции на наше предложение. Берию совершенно не интересовало, виноваты или не виноваты те, кого мы рекомендовали для работы. Он задал единственный вопрос:
– Вы уверены, что они нам нужны?
– Совершенно уверен, – ответил я.
– Тогда свяжитесь с Кобуловым, пусть освободит. И немедленно их используйте.
Я получил для просмотра дела запрошенных мною людей. Из дел следовало, что все чекисты были арестованы по инициативе и прямому приказу высшего руководства. К несчастью, Шпигельглаз, Карин, Малли и ряд других разведчиков к этому времени были уже расстреляны».
Позже Судоплатов не исключал, что о его служебной записке в Коллегию НКВД СССР непосредственно накануне войны и его повторной просьбе, адресованной Берии, относительно освобождения ряда находившихся в заключении чекистов, было доложено лично Сталину.
«Яков Серебрянский»
А несколько позже, по инициативе уже самого Серебрянского, во 2-й отдел были также направлены на работу уволенные в 1938 году из внешней разведки Вильям Фишер (на должность начальника отделения связи) и Рудольф Абель (в опергруппу по обороне Главного Кавказского хребта).
В период Великой Отечественной войны они блестяще проявили себя, принимая участие в разработке и осуществлении оперативных радиоигр с противником, а также руководя подготовкой и заброской в тыл противника специальных разведывательно-диверсионных групп.
«Яков Серебрянский»
В июне 1941-го последовало возвращение Арнольда Дейча к активной деятельности разведчика. Из-за чрезвычайных обстоятельств одна придуманная легенда сменялась другой…
«Ким Филби»
<В числе «прижизненно реабилитированных» оказался тогда и Вильям Фишер – впоследствии всемирно известный полковник Рудольф Абель.>
В центральном аппарате разведки он работал сначала переводчиком, затем – радистом. Отправлялся в длительные загранкомандировки – конечно, нелегальные. И, несмотря на всяческие успехи, был в один день – 31 декабря 1938 года – уволен из НКВД. Ответ на естественный вопрос: «Почему?» нормальный человек не поймет. Потому что вдруг стал иностранцем. Припомнили и место рождения – Ньюкасл, да ещё на реке Тайне, и немецкое происхождение отца. Полный маразм: откуда бы он иначе знал языки в изумительном совершенстве, да и чужой уклад, в котором вращался до своих семнадцати лет?
Его выбросили на улицу, и он, как десятки тысяч коммунистов-честняг, мотался по инстанциям. Семья бедствовала, и офицер, специалист-нелегал, подрабатывал как мог. Общество, ради которого он рисковал жизнью, рассталось со своим верным стражем без сожаления. Впрочем, могло быть и хуже: лагерь, тюрьма, пуля…
О нём вспомнили в сентябре 1941 года, когда немцы стояли в нескольких десятках километров от Москвы. Сталин или прощал «неверных», или расстреливал, иного не было дано. Сына старого коммуниста «простили».
«Абель – Фишер»
<Всё-таки, не будем забывать и про «третий вариант»: легендарный разведчик-нелегал Дмитрий Александрович Быстролётов, арестованный в 1938 году, вышел из лагеря на свободу только в 1954-м. Открытый им список можно продолжить.>
В самом начале Великой Отечественной войны Павлу Судоплатову по распоряжению Берии пришлось принимать непосредственное участие в секретной операции по распространению дезинформации среди дипломатического корпуса в Москве.
Этому предшествовали следующие обстоятельства.
К концу июля 1941 года на советско-германском фронте сложилась сложная для обеих сторон обстановка.
Трагическое поражение Красной армии в Белоруссии и на Украине было для вермахта лишь тактическим успехом. Перед немцами стояла перспектива затяжной войны, для победы в которой у них не было необходимых ресурсов. В частности, у немцев возникли серьёзные проблемы со снабжением армии.
В это же время в изнурительных боях под Смоленском была остановлена танковая армия генерала Гудериана, которая понесла тяжёлые потери. В германском верховном командовании росло разочарование, вызванное недостаточно быстрыми темпами продвижения немецких войск. Об этом, в частности, сообщал в конце июля 1941 года надёжный агент НКВД Арвид Харнак («Корсиканец»).
Одновременно руководство разведки информировало Сталина и Молотова о том, что в германских высших дипломатических кругах высказывается мнение о возможном развитии событий на советско-германском фронте, когда необходимо будет отдать предпочтение урегулированию отношений между Германией и Советским Союзом на основе взаимных уступок. Об этом сообщил первому секретарю советского посольства в Берлине Валентину Бережкову и резиденту НКВД СССР Амаяку Кобулову, вернувшимся из Берлина после нападения Германии на СССР, барон Ботман, сопровождавший поезд с советскими дипломатами, высланными из Германии.
Проанализировав предоставленные разведкой материалы, Сталин и Молотов решили начать операцию по дезинформации противника, для реализации которой был привлечён болгарский посол в СССР Иван Стаменов.
<Через него решено было> довести до представителей германского руководства дезинформацию о том, что советская сторона готова начать с немцами мирные переговоры на основе некоторых территориальных уступок, что Германии планируется передать Прибалтику, часть Украины, Бессарабию, Буковину и Карельский перешеек; в случае же немецких претензий на дополнительные территории советское руководство готово пойти на переговоры.
Однажды, находясь в кабинете Берии, Судоплатов стал свидетелем его телефонного разговора с Молотовым. Последний одобрил предстоящую встречу, но категорически запретил Берии самому встречаться со Стаменовым, заявив, что Сталин приказал провести встречу с болгарином известному ему работнику среднего звена, «чтобы не придавать предстоящему разговору чересчур большого значения в глазах иностранца».
Как писал в своих мемуарах Судоплатов, 25 июля 1941 года его вызвал Берия и приказал встретиться со Стаменовым. В ходе беседы с послом Судоплатов должен был довести до его сведения, что в дипломатических кругах Москвы якобы циркулируют слухи о возможном мирном урегулировании советско-германской войны на основе взаимных уступок. При этом Берия с ведома Молотова категорически запретил Судоплатову обращаться к послу с просьбой довести эти сведения до болгарского руководства, так как тот мог догадаться, что участвует в дезинформационной операции. Предполагалось, что Стаменов по собственной инициативе расскажет обо всём болгарскому царю Борису, который, будучи тесно связан с немцами, в свою очередь передаст информацию заинтересованным лицам.
Судоплатов дважды встретился со Стаменовым и, точно придерживаясь инструкции, выполнил указания Берии. Однако, как выяснилось позже, Стаменов не проявил ожидаемой инициативы и не стал сообщать в Софию о беседе с Судоплатовым, так как был твёрдо убеждён, что Советский Союз в конечном счёте одержит победу над Германией.
«Павел Судоплатов»
Глава 3. Далеко от Москвы
Красноармейцы отважно и беззаветно сражались на фронте и в кольцах вражеского окружения на временно оккупированной территории; рабочие налаживали выпуск оборонной продукции на эвакуированных в глубь России предприятиях, а чекисты – те, кому выпал такой жребий, – готовились к своим тайным боям на той земле, которая пока ещё оставалась советской и где царила та обманчивая тишина, которая обычно обрывается внезапным и оглушительным раскатом грома… Виктор Лягин приехал в Николаев под «легендой» инженера-судостроителя Корнева, командированного из Ленинграда, с прославленного Балтийского завода, а потому, как это и положено командировочному, первым делом отправился на место назначения – предприятие, именовавшееся «Николаевские объединённые государственные заводы им. Андре Марти» или же «завод № 198». Завод, на который был командирован Виктор Лягин, считался крупнейшим судостроительным предприятием на Черном море. ‹…›
В 1941 году, сразу же после начала войны – то есть когда в Николаев приехал Виктор Лягин, – на заводе в срочном порядке было организовано производство авиабомб, переправочных понтонов, а также ускорено строительство кораблей, находившихся на стапеле и на плаву. Пройдёт немного времени, и из города начнут эвакуировать недостроенные суда, которые уже могли держаться на воде, в том числе крейсера «Фрунзе» и «Куйбышев», уникальное технологическое оборудование, инструменты, ценные материалы и высококвалифицированных рабочих и инженерно-технических работников. Людей и оборудование вывозили на недостроенных боевых кораблях и даже на подводных лодках.
Понятно, что для немецких захватчиков это судостроительное предприятие должно было представлять огромнейший интерес. Приезд на завод в начале войны командированного инженера из Ленинграда удивления не вызвал: при нашей традиционной неорганизованности подобное было в порядке вещей. Чем Лягин тогда официально занимался, сказать трудно, хотя понятно, что на заводе ему нужно было как следует примелькаться и войти в курс всех тамошних дел.
Зато хорошо известно, что «Корнев… немедленно приступил к подготовке работы в нелегальных условиях, и прежде всего к организации надёжного прикрытия. Кроме того, Лягиным были заложены тайники со взрывчаткой, оружием и шрифтом для типографии, а также установлена связь с местными подпольщиками». Не нужно понимать буквально: оборудованием тайников занимался не непосредственно Виктор, но сотрудники его группы и областного управления НКВД. Тайники с большими «порциями» оружия и взрывчатки были обустроены в центре города – во дворах 17-го дома по улице Свердлова, 16-го – по Большой Морской, дома 9 по Московской улице, ну и ещё в нескольких иных дворах и подвалах и даже в склепе на одном из городских кладбищ…
Примерно одновременно с Лягиным прибыла и его группа, которая официально называлась «нелегальная резидентура “Маршрутники”». Группа в основном состояла из выпускников Ленинградской школы НКВД, впервые оказавшихся в Николаеве и потому совершенно незнакомых с местной спецификой. Хотя Виктор Лягин также ранее никогда не бывал на берегах Чёрного моря, но ему «по легенде» этого как раз и не требовалось.
«Виктор Лягин»
В ночь на 26 июля 1941 года пункт перехвата функабвера (радиоразведка. – А. Б.) в городе Кранце7 в Восточной Пруссии засёк работу ранее не выходившего в эфир подпольного передатчика: «РТХ» настойчиво вызывал «KLK». Опытные операторы появлению неизвестного им до того «пианиста» особого значения не придали, хотя по некоторым признакам установили, что шифрограмма, переданная «РТХ» на частоте 10,364 килогерц, предназначалась Москве. Немецкие войска стремительно продвигались на Восток. По уверению не только рейхсминистра пропаганды Геббельса, но и самого фюрера, через несколько недель Советский Союз должен был рухнуть, подобно «колоссу на глиняных ногах». Следовательно, «музыкальная шкатулка» с этими позывными, как и ещё несколько, вышедших в эфир в разных точках Европы после 22 июня, прекратит своё существование сама по себе.
Неделя проходила за неделей. Несмотря на серьёзные успехи вермахта блицкриг явно срывался, а таинственный «РТХ» выходил в эфир едва не ежедневно и работал подолгу. Стало быть, имел что передавать Москве. Перехваченные криптограммы расшифровке не поддавались.
Немецкая радиопромышленность была в те годы лучшей в мире. Уже тогда функабвер располагал достаточно совершенной радиопеленгационной аппаратурой. Наземные пеленгаторы устанавливались на микроавтобусах, замаскированных под машины скорой помощи или под крытые грузовички ремонтных служб канализации. Для пеленгации на дальнем расстоянии применялись легкомоторные самолеты «фюзелер-шторх» и транспортные «юнкерсы».
Достаточно быстро пункт перехвата в Кранце установил, что «РТХ» находится в зоне, охватывающей Северную Германию, Нидерланды, Бельгию и Северную Францию.
Спустя некоторое время операторы в Кранце и их коллеги в Бреслау засекли сигналы ещё одного передатчика. Сделанные специалистами радиопеленгации расчёты произвели в Берлине впечатление разорвавшейся бомбы: по всему выходило, что передатчик работал в… самой столице Третьего рейха! Поскольку его радиограммы также не поддавались расшифровке, следовало, что рация принадлежала не подпольной коммунистической или иной антифашистской организации, но советской разведке!
Узнав об этом, Гитлер пришел в ярость, поскольку руководства и гестапо, и абвера заверяли его, что в Германии не существует сколь-либо серьёзной агентуры или нелегалов русских спецслужб.
Поиск советских «пианистов» взяли под личный контроль руководители всех контрразведывательных и разведывательных органов нацистской Германии: начальник гестапо Генрих Мюллер8, начальник управления СД-аусланд Вальтер Шелленберг9, шеф абвера Вильгельм Канарис10, шеф функабвера (штаб этой разведслужбы располагался не на Тирпицуфер, а в другом месте – на Маттейкирхплац) генерал-лейтенант Фриц Тиле11.
Со стороны гестапо Мюллер поручил каждодневное наблюдение за ходом расследования своему давнему сослуживцу и фактическому заместителю, группенлейтеру, начальнику отдела IV-A оберштурмбаннфюреру СС, оберрегирунгсрату Фрицу Панцингеру.
В РСХА была образована особая комплексная комиссия (зондеркомиссия) под кодовым названием «Роте капелле» («Rote Kapelle» – «Красный оркестр». – А. Б.). Так уж сложилось, что рабочий термин, придуманный в гестапо, стал собственным именем для всей советской разведывательной сети, созданной и НКВД, и Разведупром Красной армии, действовавшей в Германии, оккупированных ею странах Европы и даже в нейтральной Швейцарии (имеется в виду группа «Доры»). В советской литературе утвердилось название «Красная капелла».
Зондеркомиссию «Красная капелла» возглавил руководитель реферата (подотдела) IV-A-2 гауптштурмфюрер СС криминалрат (советник криминальной полиции. – А. Б.) Хорст Копков. К концу года в её составе числилось до семидесяти сотрудников…
Радиопередатчик в Берлине проработал три недели, затем замолк. Однако в начале августа он возобновил свои передачи и замолчал лишь спустя две недели. Потом ещё раз вышел в эфир. Запеленговать его местонахождение не удалось.
Передачи же «музыкальной шкатулки» с позывными «РТХ» продолжались. К сентябрю в функабвере накопилось свыше двухсот пятидесяти её записей, над которыми по-прежнему безуспешно бились лучшие криптоаналитики.
«Коротков»
С началом Великой Отечественной войны Центр направил в зарубежные резидентуры, включая лондонскую, ряд директив о перестройке работы на военный лад. В директивах подчёркивалось, что вся разведывательная работа в Англии должна подчиняться главной задаче – оказанию реальной помощи Красной армии в разгроме врага. Центр интересовали в первую очередь разведывательные данные по Германии и оккупированным ею странам. Представляли интерес также сведения о реальных планах британского правительства в отношении нашей страны.
И действительно, в самый тяжёлый начальный период войны, когда разведывательная работа в других странах была парализована или велась слабо, руководимая А. В. Горским резидентура обеспечивала Кремль всей необходимой военно-политической информацией.
Резидентурой, в частности, было добыто и направлено в Центр около восьми тысяч документальных материалов по политическим, свыше ста – по экономическим и 715 – по военным вопросам. Одновременно из резидентуры поступило 50 документальных материалов о деятельности разведывательных органов Англии и других стран. В условиях острого дефицита достоверной информации эти сведения представляли для Москвы исключительную ценность. Таким образом, в 1941–1942 годах лондонская резидентура являлась основным источником информации советского руководства по Германии и странам антигитлеровской коалиции.
«Кембриджская пятёрка»
Слава Богу, что Горский возвратился в знакомые места, к известным ему людям – и притом, как можно понять, сам Анатолий Вениаминович был очень приличным и очень приятным человеком. А иначе ему ни за что не удалось бы возвратить утраченные разведывательные позиции, восстановить связи, вновь привлечь к работе «законсервированную» (чтоб не сказать – брошенную) агентуру и начать фактически бесперебойно снабжать Центр уникальной документальной информацией о внешней и внутренней политике британского правительства, деятельности спецслужб и научно-технических достижениях британских учёных и промышленности.
«Фитин»
<В июле> Филби получил доступ к дешифрованным англичанами телеграммам абвера и одним из первых смог сообщить в Москву о секретных переговорах его главы – адмирала Канариса с англичанами, о точных сроках приезда адмирала в Испанию. Гостиница между Севильей и Мадридом, в которой должен был остановиться глава абвера, была хорошо знакома Филби – и он даже выработал план уничтожения Канариса, но план не был принят его лондонским начальством. Ким заподозрил, что дело не только в опасениях возглавлявшего СИС Стюарта Мензиса быть в свою очередь уничтоженным немцами. Англичане держали Канариса под своим крылом на всякий случай, мало ли что…
Существуют и предположения, которые разделял Филби: будто казнённый Гитлером в 1944-м адмирал подкидывал англичанам информацию, выгодную группе лиц, задумавших физически уничтожить фюрера, прекратить войну с США и Великобританией и сосредоточить все усилия на схватке с СССР. Канарис, с его разбросанной по свету агентурой, оставался связующим звеном между недовольными Гитлером генералами и тогдашними нашими союзниками. Поимка или убийство адмирала были невыгодны Мензису, люди которого аккуратно «пасли» столь нужного им Канариса.
Филби ещё не раз приходилось сообщать в Центр о секретных сепаратных переговорах англичан и американцев с немцами.
«Ким Филби»
22 сентября 1941-го и 5 марта 1942 года руководители НКВД специально рассматривали предложения внешней разведки «Об усилении оперативно-чекистской работы на территории Ирана».
В Тегеране создали главную резидентуру. Ей очень повезло с руководителем – молодым, однако уже исключительно разносторонним, инициативным разведчиком Иваном Ивановичем Агаянцем…
В Иране тогда работали 120 советских оперативных сотрудников. Все они были разбиты по периферийным резидентурам и разведпунктам, которых насчитывалось в разные годы войны от тридцати пяти до сорока одного.
Задачу сформулировали – сошлюсь на 4-й том «Очерков истории Российской внешней разведки» – чётко: создание «агентурной сети в целях выявления агентуры иностранных разведок, враждебных СССР организаций, предотвращения возможных диверсий и иной подрывной работы, направленной на срыв военно-хозяйственных мероприятий, проводимых СССР в Иране». Требовалось «своевременно выявлять немецких и японских разведчиков и их агентуру». Отдельных из них перевербовывать. Создавать боевые группы из опытных работников НКВД. Они же, эти работники, должны были и подбирать агентуру из местного населения, способную выполнять специальные задания – выявлять и предупреждать проникновение в СССР шпионов, диверсантов, террористов и эмиссаров враждебных организаций.
Помимо этого, надо было собирать политическую, экономическую и военную информацию, а также активно работать «по закреплению всеми возможными способами общественного и служебного положения людей, ориентирующихся на СССР».
Самодеятельность не очень приветствовалась: «Все наиболее значимые операции должны были осуществляться только с санкции НКВД».
«Вартанян»
Численность германской колонии в Иране достигала десяти тысяч человек. В этой людской массе легко терялись сотни, если не больше, профессиональных разведчиков, диверсантов и боевиков-террористов. К тому же на связи у резидентов нацистских спецслужб находилось никому точно не ведомое число агентов из местных жителей. Они также устраивали диверсии на транспортных артериях.
«Коротков»
После получения мобилизующей директивы из Москвы Иосиф спал три-четыре часа в сутки. В Буэнос-Айресе надо было ударными темпами создать разведывательную сеть и диверсионную группу. Традиционный способ – с затяжными проверками на поручениях различной сложности – не годился. Резидентуру надо было ставить быстро и фактически на пустом месте.
Задания Центра показались Григулевичу чрезмерными, пугающе неподъёмными. Но вскоре его гибкий, комбинационный ум напряжённо работал, прикидывая последовательность действий, круг людей, к которым предстояло обратиться за помощью. Разрешение на использование «земляков» могло стать неплохим подспорьем, но он хорошо знал о засорённости аппаратов компартий в странах Латинской Америки полицейской агентурой и идеологически нестойкими элементами.
В указании Центра был пункт, который вызвал у Иосифа противоречивые чувства. Диверсионная работа. Вот где не помешал бы «ликбез». Он ничего не знал о минно-подрывном деле и технике саботажа. Приходится только жалеть, что в Испании, несмотря на все мольбы и просьбы, ему не довелось принять участие в партизанской войне. Иосиф всегда завидовал молчаливым неулыбчивым парням, уходившим в сумерках в тыл франкистов. Однако обращение к резиденту «Шведу» (оперативный псевдоним Александра Орлова. – А. Б.) оказалось бесполезным. «А кто будет делать твою работу?» – только и спросил он и был, наверное, прав. Но диверсионной подготовки Иосиф так и не получил…
Григулевич вспомнил, что читал о немецких диверсиях в морских портах Соединённых Штатов в годы Первой мировой войны. Потрёпанная книжка о похождениях кайзеровского агента попала ему в руки, когда он сидел в виленской тюрьме Лукишки в ожидании судебного процесса. Григулевич попытался отыскать в памяти имя автора: правильно, капитан Ринтелен, Франц фон Ринтелен, немецкий ас саботажа, который провёл серию успешных диверсий в американских портах на атлантическом побережье. Надо срочно искать книгу у букинистов, глядишь, что-то пригодится из богатого опыта немецкой разведывательной службы. ‹…›
Проведение актов саботажа против объектов стран «оси» – вот главная задача, которую Центр поставил перед южноамериканской резидентурой. Поэтому в июле – декабре 1941 года Григулевич вплотную занимался формированием диверсионной группы. Начинать пришлось с азов. Прежде всего, он отыскал у букинистов книжку шпионских мемуаров Франца фон Ринтелена. Прославленный мастер саботажа с истинно немецкой педантичностью описал свою работу по проведению диверсионных акций в американских портах и трюмах транспортных судов. Мемуары Ринтелена были, по сути, беллетризированным пособием для начинающего диверсанта и саботажника.
«Артур» «взял на карандаш» многие «рекомендации» немца. Взрывчатку надо использовать только в крайнем случае, взрыв – явный признак диверсии. Подготовка эффективных снарядов в условиях войны – сложная задача, поскольку контрразведка берёт под контроль места хранения и продажи сырья и материалов, которые могут быть использованы для изготовления взрывного или зажигательного устройства. Иосиф отметил для себя, что фон Ринтелен опирался в диверсионной работе на соплеменников, проживавших в США (многие имели военную подготовку), и ирландцев, которые были готовы пойти на любой риск во имя достижения полной независимости своей страны. В его, «Артура», случае параллель была очевидной: при налаживании диверсионной работы надо опираться на братьев-славян и испанцев.
Похождения фон Ринтелена имели счастливый конец. После всех своих «подвигов» на американской территории он сумел-таки избежать ареста. Агент кайзера покинул США по фальшивому паспорту. После разнообразных злоключений он поселился в Англии. Если судить по предисловию к мемуарам, убеждённый монархист не хотел сотрудничать с главарями Третьего рейха. Но Иосифу показалось, что фон Ринтелен лукавил. Скорее всего, он исчерпал свой ресурс на авантюры во время Первой мировой войны. А потом просто понял, что писать мемуары всё-таки безопаснее.
О выборе целей для диверсий «Артур» думал постоянно. В конце 1930-х годов немецкие коммерческие миссии усиленными темпами закупали в странах Латинской Америки стратегическое сырьё. В Чили их интересовала селитра, в Боливии – олово, в Аргентине – продовольственные товары, кожа и шерсть, в Бразилии и Колумбии – кофе и какао. Когда разразилась Вторая мировая война, германский торговый флот оказался фактически запертым в Балтийском море. Поэтому десятки тысяч тонн грузов для стран «оси» перевозились на судах под нейтральным флагом – Португалии, Испании, Швеции и даже Швейцарии. Из портов Испании и Португалии грузы переправлялись сухопутным путём в Германию и Италию.
Торговые эмиссары Третьего рейха наладили чёткую систему закупок стратегических материалов через подставных лиц. В номенклатуру этих материалов помимо упомянутых входили медь, вольфрам, слюда, платина, промышленные алмазы и даже… печёночный экстракт. Считалось, что экстракт улучшает «ночное зрение» военных пилотов.
«Григулевич»
Следует добавить, что Серебрянский также курировал разведывательно-диверсионную сеть одного из немногих уцелевших секретных сотрудников СГОН Иосифа Григулевича, успешно действовавшего в Аргентине в 1940–1944 годах.
«Яков Серебрянский»
Наиболее подходящим объектом для первой боевой операции с «зажигалками» «Артур» считал газету «Памперо». Это издание было аргентинским отпрыском геббельсовской «Фёлькишербеобахтер». Финансировало газету германское посольство. Редактору ежемесячно вручалось – конспиративно, конечно, – по 40 тысяч марок. «Артур» знал, что главным распорядителем средств на нацистскую пропаганду в стране был атташе по печати Сандстеде, «на бюджете» которого находилось не менее десятка других изданий прогерманской ориентации, включая «Дейче Ла Плата цейтунг», «Кларинаду», «Нуэво Орден».
Григулевич покупал «Памперо» в киосках, расположенных подальше от его дома, чтобы не прослыть среди соседей «пронацистом». Впрочем, у обывателей газета пользовалась успехом: хлёсткие разоблачительные статьи, неизменная апелляция к национальному духу аргентинцев, постоянный поиск врага в стране, высокомерный «арийский» тон «передовиц» – всё это отличалось от умеренного стиля аргентинских периодических изданий. Газета восхваляла рейх, осыпала комплиментами «боевой дух и волевые качества» аргентинской армии, вела многоплановую пропагандистскую кампанию против американского империализма, британской империи, еврейско-плутократического капитала и, конечно, «колосса на глиняных ногах» – Советского Союза.
«Спекулируют на свойственной люмпену расовой ненависти и жажде агрессии, – думал Григулевич, – воспитывают будущих штурмовиков-гаучо». Чтобы купить очередной номер «Памперо», ему приходилось стоять в очереди среди ярых поклонников Гитлера и с заинтересованным видом выслушивать их восхищённые комментарии о победоносном продвижении вермахта на Востоке.
Врагов у «Памперо» было много, и полиция охраняла редакцию с не меньшим рвением, чем подземные хранилища Национального банка, которые ломились от золотых слитков (нейтралитет приносил свои плоды). Отлаженная система пропусков в газете, тщательная проверка посетителей, ночная охрана в помещениях газеты – всё указывало на то, что в «Памперо» опасались покушения. Сотрудники газеты были подобраны из нацистских активистов, поэтому расчёт на поиск «слабого звена» в редакции перспектив не имел.
«Артур», не без сожаления, отложил исполнение диверсии в «Памперо» до более благоприятных времён…
«Григулевич»
<Рассказывает Герой Советского Союза Геворк Андреевич Вартанян.>
– Агаянц не побоялся дать нам непростое задание: следить и выявлять фашистскую агентуру (в иранской столице. – А. Б.). Руководил у них резидентурой Франц Майер. До этого он работал в СССР, знал русский и по-фарси говорил прекрасно. Типичный немец – рослый, голубоглазый такой, майор-разведчик. Начали работать за ним… До августа 1941-го, ввода наших войск в Иран, держали его плотно. Хотя он, чтобы сбить с толку, и бороду отпускал, и одежду менял постоянно. Несколько раз вышагивал прямо по центру Тегерана в форме офицера Генштаба иранской армии. Или выходит из его квартиры какой-то незнакомый человек, но мы-то знаем – Майер. Обличье новое, а походку – как её изменишь?
Но потом он всё-таки исчез. Мы отыскали его уже в 1943-м. Отрастил бороду, покрасил хной волосы, трудился могильщиком на армянском кладбище. Немцы вообще часто маскировались под иранцев. Те, кто хорошо владел языками, выдавали себя за англичан, американцев, иногда даже за русских…
Конечно, интересовались Майером и англичане, тоже шли за ним по пятам. Люди из посольства, из группы захвата были наготове. Но пока наши запрашивали Центр, арестовали немецкого разведчика не мы – более проворные англичане и прямо на наших глазах. Где-то мы промедлили, ошиблись. Обидно было страшно! Но всё же благодаря и нашим усилиям одновременно с ним арестовали двух его радистов, двух эсэсовцев, обершарфюрера Хольцапфеля и унтершарфюрера Рокстрока. И тех, кто скрывал Майера, тоже. Не знаю, уж зачем это было нужно известному в городе дантисту агаи12 Кодси и агаи директору публичной библиотеки Рамазани… А вот Кейхани, преподававший язык фарси в посольстве Германии, давно слыл пособником немцев.
Наши ребята помогли обнаружить и помощника Майера, Отто Энгельке. Как мы потом поняли, без Майера и радиосвязи активность немцев к концу 1943-го резко заглохла.
Это Агаянц в шутку прозвал нас «Лёгкой кавалерией». Так это название к моей группе и прилепилось. Действовала наша семёрка целых десять лет. Солидный, скажу вам, период для исключительно активной разведывательной группы.
На первых порах ну ничего у нас не было. Разве велосипеды. Поэтому немцы часто от нас уходили – садились на свои машины, а ребятки голыми пятками на педали… Но фанатики мы были страшные! И очень упорные.
«Вартанян»
С началом войны советская внешняя разведка лишилась связи со своими источниками информации в Германии и оккупированных ею странах. Поступавшая от Маклина информация о военных планах Великобритании, переговорах У. Черчилля с Ф. Рузвельтом, сведения о военной промышленности Англии, доклады британской разведки по Германии и её вооружённым силам представляли первостепенный интерес для Кремля. Маклин имел возможность знакомиться с документами, поступавшими из штаба британского Верховного главнокомандования, перепиской МИДа с посольствами за рубежом, обменом посланиями между британскими и американскими руководителями. В условиях, когда получить подобную информацию из других стран Европейского континента было невозможно, эти сведения представляли особую ценность. ‹…›
Работать агенту приходилось достаточно напряжённо. Отдавая себе отчёт в том, что сведения о германских вооружённых силах и планах Гитлера на Восточном фронте представляют первостепенный интерес для советского руководства, он зачастую шёл на риск, чтобы их получить. Имея по роду работы доступ к этим документам, Маклин отбирал наиболее интересные и передавал для фотографирования сотруднику резидентуры Крешину, ставшему в годы войны куратором «Кембриджской пятерки».
«Кембриджская пятёрка»
После того как Германия напала на СССР, оперативная обстановка в Афганистане с точки зрения советских интересов резко ухудшилась. Теперь немецкая разведывательно-диверсионная сеть угрожала уже не только англичанам, но и южным республикам Советского Союза. Активизировали свою деятельность в Афганистане также итальянская и японская разведки, работавшие в тесном контакте с немецкой.
Учитывая изменившуюся ситуацию, руководство внешней разведки НКВД сочло необходимым укрепить и расширить свой разведывательный аппарат в Афганистане. В Кабул были направлены опытные, инициативные работники, умеющие оперативно и самостоятельно принимать решения в специфических условиях восточной, к тому же отсталой страны. Резидентом назначили сорокалетнего Михаила Аллахвердова (оперативный псевдоним «Заман») со статусом представителя «Восток-инторг». Большего знатока Востока, нежели Аллахвердов, пожалуй, тогда в советской разведке не было.
Армянин по национальности, он родился в Нагорном Карабахе, участвовал в Гражданской войне в составе 3-го туркестанского полка, воевал с басмачами в Средней Азии, служил на Памире. С 1923 года Аллахвердов – сотрудник Восточного отдела ОГПУ, без отрыва от основной оперативной работы окончил знаменитый Восточный факультет Военной академии РККА имени М. Фрунзе. Затем пять лет работы в Персии, три года в Центральном аппарате разведки в Москве, последующие два года – нелегальные резидентуры в Австрии, Швейцарии, Франции.
В последующие годы Аллахвердов руководит легальными резидентурами в Афганистане и Иране. И снова служба в Центре.
Уже из этого краткого перечня явствует, что повторно назначенный резидентом в Афганистан разведчик превосходно знал и страну пребывания, и весь регион в целом.
Владение языками, традициями, знание ислама, понимание менталитета местных жителей, даже внешность помогли Аллахвердову легко устанавливать контакт с представителями всех кругов и слоёв афганского общества.
Москва поставила перед Аллахвердовым ещё одну задачу, совершенно по тем временам необычную, с такой советским разведчикам дотоле сталкиваться не приходилось. А именно: впредь, по крайней мере до окончания войны, поддерживать деловые контакты с представителями спецслужб британских союзников в Афганистане. Ранее подобные отношения практиковались лишь с чекистами… Монгольской Народной Республики. (Которые почти все проходили курс разведывательных и контрразведывательных наук в Москве, свободно говорили по-русски, а потому советскими коллегами за иностранцев и не считались.) Это было и морально непросто, поскольку в первую очередь именно с агентами британских спецслужб приходилось бороться советским чекистам на протяжении почти четверти века.
Английскому и советскому руководству, их послам в Афганистане предстояло добиться того, чтобы здешнее правительство выслало из страны немецких, японских и итальянских разведчиков, обладающих дипломатическим иммунитетом, а также обезвредило их местную агентуру. Политикам и дипломатам в этом обязаны были помочь разведчики.
В обслуживающем персонале германского посольства у «Замана» были свои люди. От них он знал о существовании некоего индийца, ставшего главным агентом Расмуса в регионе. Но о том, чтобы этот агент инициативно предложил свои услуги Советам, не мог и помыслить. На первой же встрече (Аллахвердов выступал на ней не как резидент разведки, а лишь как посредник, обычный сотрудник торгпредства Безруков) Рама вполне убедительно изложил мотивы своего поступка. Он индийский революционер с многолетним стажем. Таковыми являются все его родственники и друзья. Цель жизни – добиться освобождения Индии от английского владычества. Потому и обратился (и не он один) семь месяцев назад за поддержкой к немцам. Но теперь всё изменилось. Германия напала на Советский Союз, а в Индии знают, что СССР – лучший друг всех угнетаемых колонизаторами народов, что он поддерживает национально-освободительное движение на всём земном шаре. Сейчас стоит вопрос о самом существовании СССР, а потому индийцы должны помогать ему и на время прекратить вооруженные выступления против англичан, поскольку Великобритания сейчас союзник Советского Союза.
Встреча была не единственной, и постепенно «Заман» всё лучше и лучше изучал своего нового знакомого. На одной из встреч Бхагат Рама передал резиденту… тридцать тысяч фунтов стерлингов, полученных от Расмуса. Разведчику было очевидно, что рисковать такой огромной суммой для примитивной подставы ни абвер, ни СД не станут. К тому же Рама рассказал всё, что ему было известно, о ближайших помощника резидента абвера из персонала посольства (в том числе дипломатах), а также выявленных местных агентах.
О контактах с Бхагат Рама Аллахвердов доложил московскому руководству. Начальник Первого управления Фитин дал указание немедленно проверить индийца, использовав богатейшие возможности ещё не распущенного Сталиным Коминтерна. В Отделе международных связей последнего существовала строго засекреченная, созданная многолетними усилиями расстрелянного «врага народа» Осипа Пятницкого13 картотека на всех мало-мальски известных деятелей коммунистического, рабочего и национально-освободительного движения в мире.
На основании собранных данных, личных впечатлений и соображений самого Аллахвердова было принято решение: Бхагат Рама в интересах советской разведки следует использовать.
Вскоре «Ром» (такой оперативный псевдоним получил Бхагат Рама) привёл ещё одно убедительное доказательство своей искренности. Он передал «Заману» две мощные рации с комплектами батарей, инструкциями по их эксплуатации, кодами и шифрами, расписаниями выхода в эфир и приёма. Теперь советская разведка имела возможность благодаря щедрости Расмуса контролировать все немецкие шифрограммы, направленные в Афганистан и Индию. Как и положено, время от времени Берлин менял шифры и условия связи, но, поскольку предварительно Расмус ставил об этом в известность «Рахмат-хана», этот контроль не прерывался ни на один сеанс.
В дальнейшем «Ром» несколько раз передавал «Заману» крупные денежные суммы. Вручил он также тяжёлую кожаную сумку с золотыми монетами – немцы предназначили их для подкупа важных лиц.
«Коротков»
«Война на территорию Николаевской области пришла с севера в конце июля 1941 г. Стойко и мужественно защищали этот край войска 18-й и 9-й армий Южного фронта под командованием генералов А. К. Смирнова и Я. Т. Черевиченко. Но силы были неравными. Армии были окружены с трёх сторон немецкими механизированными частями танковой группы генерала фон Клейста. Командование Южного фронта осуществило прорыв в двух направлениях, ожесточённые бои развернулись на подступах к Николаеву» – написано в «Истории Второй мировой войны».
17 августа 1941 года в город вошли гитлеровские войска.
<Последующий, не очень точный и достоверный в деталях, но по сути своей реальный рассказ Эмилии Иосифовны Дукарт (см. Приложения) был опубликован в газете «Труд» в августе 1968 г.>
«Помню, утром 16 августа14 в город ворвались передовые части одиннадцатой немецкой армии. Несколько часов по улицам громыхали танки, они двигались через Буг в сторону Одессы. А потом всё стихло, лишь по мостовым шуршали легковые автомобили с офицерами. Было страшно, что же дальше? И вдруг Виктор Александрович сказал: “Откройте все окна. Магда, садитесь за рояль. Играйте что-нибудь классическое, Баха, Бетховена, а лучше Вагнера – ‘Кольцо Нибелунгов’. И как можно громче, главное громче”». ‹…›
«С грохотом распахнулась дверь… и сразу шестеро вваливаются в комнату. “Кто такие?” – спрашивает один из вошедших, видно, самый главный. Виктор совершенно спокойно рассматривает фашистов: “Я – инженер Корнев, с Балтийского завода из Ленинграда. Прибыл сюда в командировку, да не успел выехать”. – “О! Вы говорите по-немецки?” – “Да, мне приходилось бывать в Германии по делам службы. А это мои родственники – потомки немецких колонистов. Мать и дочь”. – “Какая приятная неожиданность! Здесь, в Николаеве, – наши соплеменники! Это замечательно. А вы не жалейте, что не успели уехать. Вы нам нравитесь. И эта милая фрейлейн тоже – ха-ха! Мы, немцы, ценим деловых людей. Хотите быть бургомистром? Впрочем, об этом позже… Мы остаемся у вас!”».
<О том, что в этом рассказе вызывает сомнение, можно узнать в соответствующей книге. Но главное то, что Лягин сразу же сумел познакомиться с руководством оккупировавших город Николаев германских войск.>
«Виктор Лягин»
Первую боевую операцию провели в самом центре Буэнос-Айреса, на оживлённой улице Коррьентес. Объектом стал пропагандистский центр нацистов и находящийся при нём книжный магазин «Гёте», через который по всей стране распространялись литература и периодические издания рейха. В витрине были выставлены фотопортреты Гитлера (много), Муссолини (несколько), подарочные и карманные издания «Майн кампф», плакаты, восхваляющие военную мощь Германии. Был также плакат, призывавший соотечественников жертвовать на социальную помощь немцам на родине. На самом деле эти немалые средства шли на счета, которыми распоряжался посол: на ведение шпионажа, подкуп, организацию нацистских мероприятий.
Люди «Артура» провели «рекогносцировку» в магазине для определения наилучшего варианта закладки зажигательного устройства.
Исполнителя подобрали идеального со всех точек зрения: секретаря-машинистку из бюро переводов Эльзу Бронс. Её отец был профсоюзным работником, выходцем из Восточной Пруссии, в прошлом он не раз вступал в рукопашные схватки с подручными гаулейтера Эриха Коха. Был у Эльзы жених – тоже немец, который сражался в интербригаде. На нескольких конспиративных встречах в парке Палермо «Артур» рассказал Эльзе о технике обращения с «зажигалкой», дал необходимые инструкции о месте закладки снаряда. Провёл он и беседу «идеологического плана», чтобы укрепить боевой дух девушки.
Во время операции Эльза проявила удивительное хладнокровие: вошла в магазин в час пик, походила вдоль столов и стеллажей, купила несколько брошюр с трудами арийского теоретика Розенберга, потом проскользнула в складское помещение и запрятала свою сумку между пачек с книгами. Снаряд выплеснул огонь поздно ночью: склад, магазин и часть помещений пропагандистского центра пылали около получаса, пока не прибыли пожарные автомашины. «Причины возгорания выясняются», – написала газета «Ла Насьон». Пожаров в Буэнос-Айресе было много, они вспыхивали ежедневно по разным причинам, в разных местах. В газетах напомнили, что в конце июля 1940 года сгорела английская книжная лавка. В витрину бросили бутылку с зажигательной смесью. Основная версия полиции по книжному магазину «Гёте» – это дело рук мстительных англичан!
«Григулевич»
Вскоре, в связи с преобразованием аппарата лорда Хэнки и его переводом на другой пост, встал вопрос о дальнейшей работе с Кернкроссом. Сам он заявил куратору, что намерен устроиться на работу в британскую службу радиоперехвата и дешифрования в Блетчли-парке. Это намерение было одобрено Центром: через него планировалось получить доступ к дешифрованным сообщениям британской разведки о планах германского командования в отношении СССР.
Через своих знакомых Кернкроссу удалось устроиться на учёбу в школу, готовившую кадры для этой службы, а после её окончания – в сверхсекретный отдел ИСОС («Источник разведданных Оливера Стрейчи»). Эта дешифровальная служба была названа по имени легендарного британского криптоаналитика времён Первой мировой войны Оливера Стрейчи, сумевшего вскрыть шифры стран «Четверного союза», включая германские. В дальнейшем он являлся ведущим экспертом британского МИДа по кодам и шифрам, а в годы Второй мировой войны возглавлял ИСОС.
Поскольку в Школе шифровальщиков правительственной связи (ШШПС), как позже стали называть британскую службу дешифрования, не хватало специалистов со знанием иностранных языков, Джону Кернкроссу без особого труда удалось устроиться на учёбу.
«Кембриджская пятёрка»
Уже к концу 1941 года на Украине действовали 883 отряда и свыше 1700 диверсионных и разведывательных групп. На территории Белоруссии к середине августа 1941 года действовало более 230 партизанских отрядов. В Карело-Финской ССР в августе 1941 года было сформировано 15 партизанских отрядов. В ноябре 1941 года там же была создана партизанская бригада, в которую вошли девять отрядов. Партизанские отряды Карелии вели оборонительные бои совместно с частями Красной армии. Летом и осенью 1941 года на оккупированной территории Молдавии сражались 14 подпольных организаций и групп.
На оккупированной территории Ленинградской области к осени 1941 года действовали 287 партизанских отрядов, шесть партизанских полков, 125 подпольных партийных и комсомольских организаций.
Всего к концу 1941 года на оккупированной врагом территории действовали около 3500 партизанских отрядов и групп, насчитывавших 90 тысяч человек.
«Павел Судоплатов»
Глава 4. «Атомная эра» приближается
Ещё осенью 1940 года Леонид Романович Квасников, возглавлявший отделение научно-технической разведки, направил в резидентуры на территории США и Великобритании директиву с указанием «выявлять центры поиска способов применения атомной энергии для военных целей и обеспечивать получение достоверных сведений о создании атомного оружия». Квасников был, пожалуй, единственным на всю разведку человеком, разбиравшимся в ядерной физике. Но ещё – не будем забывать – был Фитин, который доверял своим сотрудникам. Ведь директиву явно подписывал Павел Михайлович, который принял доводы Квасникова и согласился с ним, что вопрос требует серьёзнейшего внимания.
«Фитин»
Леонид Квасников – инженер-химик, выпускник Московского института машиностроения, имел представление о ядерной физике. Следил за событиями в этой области и, конечно, не мог не заметить, что вдруг, как по команде, из зарубежных научных журналов исчезли статьи по ядерной проблематике. Идея создания атомного оружия витала в воздухе. Над ней задумывались и в США, и в Англии, и в Германии, да и у нас тоже. Но там дело поставили на государственные рельсы: им занимались специально созданные правительственные организации. В СССР ограничились учреждением неправительственной Урановой комиссии в системе Академии наук. Её задачей стало изучение свойств ядерного горючего – и всё, а с началом войны комиссия вообще прекратила существование. Между ней и разведкой никаких контактов не было.
Квасников не знал, что есть Урановая комиссия, а в ней и не подозревали, что существует новорождённая научно-техническая разведка. Зато Квасников знал о работах наших учёных, о тенденциях в странах Запада. Вывод: пора браться за атомную разведку! И родилась директива, на которую откликнулся Маклин.
«Абель – Фишер»
В конце сентября 1941 года «Лист» (Джон Кернкросс. – А. Б.) передал своему куратору «Вадиму» (оперативный псевдоним А. В. Горского. – А. Б.) доклад «Уранового комитета» премьер-министру Уинстону Черчиллю. В документе, направленном в Центр, говорилось о начале работ по созданию в Великобритании и США атомной бомбы (проект «Тьюб Эллойз»), сообщалось о её предполагаемой конструкции и перенесении центра тяжести дорогостоящих исследований и возможного производства на территорию США в связи с военной обстановкой в Европе. Этот документ в дальнейшем сыграл важную роль в том, что в Москве всерьёз отнеслись к проблеме создания атомного оружия, а в послевоенный период Советский Союз сумел в кратчайшие сроки создать атомную бомбу и тем самым положить конец монополии США в этой области.
А по мнению британской разведки, именно данные об американских и британских исследованиях в области ядерного вооружения, переданные Кернкроссом, легли в основу советской ядерной программы.
«Кембриджская пятёрка»
Дональд Маклин отлично сработал и по атомной проблематике.
Именно он сообщил, что центр по разработке и производству атомной бомбы переносится из объятой войной Европы на территорию Соединенных Штатов Америки. На основании его конкретной информации руководством советской разведки было принято решение об активизации разведывательной работы на территории США в этом направлении. Соответствующие решения по разработке ядерного оружия были приняты и советским правительством.
Так потом получилось, что все документы, касавшиеся политической подоплёки «атомного проекта», то есть взаимодействия Великобритании и США в этой области, проходили через Маклина. Не будучи учёным-ядерщиком, он не имел доступа к научной информации, в которой, очевидно, не слишком-то и разбирался, но над этим трудились совсем иные «наши люди».
«Ким Филби»
По всем резидентурам было разослано срочнейшее указание Центра: требуется информация об атомном оружии – любая. Первыми, и никак не связываясь друг с другом, на него откликнулись двое из «Кембриджской пятёрки» – Дональд Маклин и Джон Кернкросс.
Анализируя полученные материалы, можно смело сказать: именно Кернкросс, он же «Мольер» или «Лист», совершил реальный прорыв в атомной разведке. В третьей декаде сентября 1941-го он добыл полный текст доклада премьеру Черчиллю о возможности создания нового и неведомого атомного оружия. Сам этот доклад, написанный в трагическую для Советского Союза пору – ведь немцы стояли под Москвой, – добавил Военному кабинету бриттов оптимизма. В нём утверждалось, что на создание атомного оружия потребуются не десятилетия, как прогнозировалось ранее, а, возможно, понадобится всего около двух лет, ибо английские и американские учёные работают с зимы 1940 года над проектом совместно, делятся достижениями и, терпя на некоторых участках временные неудачи, сообщают об этом друг другу, дабы не терять драгоценного времени на негодные и исключительно дорогостоящие эксперименты…
Кернкросс сообщал и чисто технические подробности. Оказалось, две дружественные державы пришли к общему пониманию: реально создать супероружие, используя обогащённый уран.
Наверное, судьба. Ведь вряд ли далёкий от физики и вообще от точных наук агент ставил целью добывать именно материалы по атомной тематике. Хотя кто знает? Центр начал теребить резидентуры, требуя информации по атому, а Кернкросс был в этом смысле образцом дисциплинированности и исполнительности. Получилось так, что именно он и во время, и после войны постоянно добывал ценнейшие документы по атомной тематике.
«Ким Филби»
25 сентября 1941 года (вспомним тогдашнюю обстановку: неделя, как был оставлен Киев, ещё оборонялась Одесса, гитлеровцы только что вошли в Петергоф, он же Петродворец, – это бывшая императорская резиденция, что в трёх десятках километров от Ленинграда; тяжелейшие бои шли на всех фронтах) из Лондона, от «Вадима» – легального резидента Анатолия Вениаминовича Горского, – пришло спецсообщение о состоявшемся 16 сентября заседании Уранового комитета. Заседание прошло под председательством сэра Мориса Хэнки, личным секретарём которого являлся Джон Кернкросс, известный в нашей разведке под оперативным псевдонимом «Лист». (Его патрон, лорд Хэнки, так и проходил в документах под именем «Патрон».) В сообщении говорилось:
«В ходе заседания обсуждались следующие вопросы:
Урановая бомба может быть создана в течение двух лет, при условии, что контракт на проведение срочных работ в этом направлении будет заключен с корпорацией “Импириэл кемикл индастриз”.
Представитель Вулвичского арсенала… Фергюссон заявил, что детонатор бомбы мог бы быть изготовлен через несколько месяцев. ‹…›
Корпорация “Импириэл кемикл индастриз” получила контракт на производство гексафторида урана, но производство его пока не начато. Недавно в Соединенных Штатах был запатентован метод более простого его производства на основе нитрата урана.
На заседании говорилось, что информацию в отношении лучших типов диффузионных мембран можно получить в Соединённых Штатах.
В ходе заседания 20 сентября 1941 года Комитет начальников штабов принял решение о немедленном начале строительства в Великобритании завода по производству урановых атомных бомб».
Павел Михайлович Фитин так писал в своих воспоминаниях:
«В конце сентября 1941 года Кернкросс передал также документ чрезвычайного значения – доклад премьер-министру Черчиллю о проекте создания атомного оружия. В документе говорилось, что это оружие можно создать в течение двух лет. Это был первый документ, полученный разведкой, о практических шагах в использовании за рубежом атомной энергии в военных целях. Он сыграл, наряду с позже полученными документами, исключительно важную роль в активизации работ по развитию советской атомной промышленности и прежде всего производству атомного оружия».
Зато вслед за этим сообщением сразу же пошли другие, содержащие в себе подробности уже технического плана.
…Полученная информация по «атомному вопросу», разумеется, была доложена наркому Берии. А далее начинается легенда не то «хрущёвского», не то перестроечно-постсоветского периода: конечно же, зловещий Лаврентий Павлович не поверил сообщению из лондонской резидентуры, заявив, что это всё дезинформация, которую подсовывают враги, чтобы в критически опасное военное время вынудить СССР пойти по тупиковому направлению, как это называется в научно-технической разведке, понести колоссальные расходы и тем самым ослабить свою обороноспособность.
Так вот, можно понять, что товарищ Берия выразил, как это тогда называлось, «здоровое недоверие». В ядерной физике он, разумеется, был не силён, хотя вообще в физике разбирался гораздо лучше своих высокопоставленных товарищей по Политбюро (возможно, что и всех их, вместе взятых). И то, что Лаврентий Павлович засомневался в достоверности полученной информации – а может, и просто ничего в ней не понял, – это не удивительно и вполне извинительно. Да и время-то было какое, не будем забывать, – враг под Москвой стоял!
В очерках по истории Внешней разведки написано, что «данные были доложены Л. Берии, который отверг их как дезинформацию». Но после того как Лаврентий Павлович всё «отверг», указано далее в том же источнике, он распорядился направить полученные сведения на экспертизу в 4-й спецотдел НКВД – крупный ведомственный научно-исследовательский центр, имевший собственные лаборатории, производственную базу и штат высококвалифицированных сотрудников.
Так что же в результате получается – он их «отверг» или «подверг сомнению»? Думается, тут объяснять не нужно… А потому не стоит вновь и вновь «демонизировать» товарища Берию по любому поводу: грехов у него, разумеется, хватало, так зачем ещё и лишние ему приписывать?
На полученные от разведки материалы специалист-физик из 4-го спецотдела дал весьма уклончивое заключение: мол, хотя создание «урановой бомбы» и возможно, но произойдёт это нескоро, и вообще вопрос это затруднительный. Совсем не удивительно: во-первых, он не был атомщиком; во-вторых, всё как в том старом анекдоте: «Война, господин капитан!». Кто же в России во время войны занимается научными исследованиями?
«Фитин»
Полный текст доклада из комиссии английского лорда Хэнки, полученный Центром в сентябре 1941 года, заставил высшее советское руководство понять: в случае удачного осуществления проекта мировая политика может претерпеть глобальные изменения. Пора мчаться вдогонку! Да и общая стратегия Второй мировой войны нуждалась в коренном пересмотре.
«Ким Филби»
Между тем очень скоро, в ноябре 1941 года, в Центр пришла шифртелеграмма из США: американские учёные пытались создать некое «взрывчатое вещество огромной силы» и проводили соответствующие эксперименты. Нет смысла объяснять, что речь также шла о работе над созданием атомной бомбы.
И ещё поступали сообщения на эту тему – в частности, из тех же США в том же ноябре опять пришла шифртелеграмма о том, что в Лондон выехали американские профессора Юри, Брагг и Фоулер для работы над тем же самым «взрывчатым веществом огромной силы». В конце 1941 года лондонская резидентура сообщила, что Великобритания и США решили координировать усилия своих учёных в области атомной энергии…
А вот о том, что в это время происходило в Центре и в Кремле, нам судить трудно, так как официальных документов нет, почти вся информация почерпнута из рассказов и воспоминаний, а в «официозе» постоянно и навязчиво говорится о том, как Берия якобы всем ставил палки в колёса. Но неужели же всесильный (без преувеличения!) Лаврентий Павлович не нашёл бы повода и возможности убрать куда-нибудь – а не вообще! – непокорного Фитина? Того самого Фитина, который по его, Берии, мнению (если верить известным нам утверждениям), занимался «всякой ерундой». Что, неужели действительно это Сталин не давал Берии его трогать – как тоже утверждается? Весьма сомнительно! Разве Лаврентий Павлович настолько не чувствовал себя хозяином в «родном» НКВД, что не мог «подвинуть» сотрудника – пусть даже и высокопоставленного? В конце концов нарком, никого не трогая, мог просто запретить своим работникам отвлекаться от решения главных задач, непосредственно связанных с проблемами борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и военными планами гитлеровцев. Вот вам и нет больше никакого «атома»!
Однако разведка достаточно активно и результативно работала по «атомному проекту» – а значит, это именно Павлу Фитину, и не кому иному, удалось убедить руководство в перспективности данного направления.
Да, он не был специалистом-ядерщиком, но он умел слушать своих сотрудников, умел анализировать полученный материал и делать выводы. А выводы были таковы, что на Западе идёт очень серьёзная работа, которая к тому же тщательно засекречивается. Это потом уже стало известно, что американцы секретили получаемую информацию не только от противника, то есть от гитлеровцев и японцев, и не только от советского союзника, не очень, по их мнению, надёжного, но и от ближайших своих друзей – от англичан и французов, с которыми они вместе работали над созданием атомной бомбы. Американцам хотелось закрепить монополию США в области производства атомного оружия на многие годы после окончания войны.
Эту информацию Фитин и старался довести до высшего руководства страны, причём довести так, чтобы вожди поняли и поверили. Или хотя бы просто поверили, пусть и не понимая. В этом плане у Павла Михайловича были достаточно сильные позиции: совсем ещё недавно он с настойчивостью Кассандры предупреждал о грядущем нападении гитлеровской Германии на Советский Союз. Кассандре, как известно, не поверили – но ведь её пророчество сбылось и запомнилось…
«Фитин»
Для проведения операций в тылу немецких оккупантов в октябре 1941 года приказом наркома НКВД сформированные ранее отряды особого назначения были сведены в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения (ОМСБОН) НКВД СССР – легендарный спецназ периода Великой Отечественной войны, прославившийся своими операциями в тылу врага.
Перед ОМСБОН ставились следующие задачи: оказание помощи Красной армии посредством разведывательных, диверсионных, военно-инженерных и боевых действий; содействие развитию массового партизанского движения; дезорганизация фашистского тыла; выведение из строя коммуникаций врага, линий связи и других объектов; осуществление стратегической, тактической и агентурной разведки; проведение контрразведывательных операций.
В ОМСБОН брали только добровольцев, которые проходили специальную подготовку для диверсионной работы и выполнения заданий особой важности. Бригада состояла из двух полков (восемь батальонов), а также включала специальные подразделения: четыре отдельные роты (сапёрно-подрывная, связи, автомобильная и парашютно-десантная), разведывательно-диверсионный отряд, школу младшего начсостава и специалистов.
В разное время бригадой командовали начальник Себежского военного училища НКВД полковник Михаил Федорович Орлов и кадровый сотрудник внешней разведки полковник Вячеслав Васильевич Гриднев. В составе бригады особого назначения в разное время находилось до двенадцати тысяч солдат и офицеров. Исполком III Коммунистического Интернационала направил в войска Особой группы около двух тысяч политических эмигрантов (немцев, австрийцев, испанцев, американцев, китайцев, вьетнамцев, поляков, чехов, болгар, румын) из числа бывших интербригадовцев, имевших опыт гражданской войны в Испании. В ОМСБОН входили и лучшие советские спортсмены: штангист Николай Шатов, конькобежец Анатолий Капчинский, стайеры Серафим и Георгий Знаменские, гребец Александр Долгушин, боксёр Сергей Щербаков, дискоболы Леонид Митропольский и Али Исаев, велосипедист Виктор Зайпольд, гимнаст Сергей Коржуев, борец Григорий Пыльнов, лыжница Любовь Кулакова, группа футболистов минского «Динамо» и другие. Они стали основой диверсионных формирований, посылавшихся на фронт и забрасывавшихся в тыл врага. В первые годы войны не каждая стрелковая дивизия могла сравниться с ОМСБОН по численности и обученности.
Местом формирования бригады стал Центральный стадион «Динамо», расположенный в старинном Петровском парке. На подмосковном стрельбище «Динамо» в Мытищах бойцы особого назначения изучали минное дело, подрывную технику, овладевали тактикой действий небольшими группами, приёмами ведения ночной разведки, топографией, радиоделом, совершали марш-броски, прыжки с парашютом. Короче, учились всему, что необходимо на войне.
«Павел Судоплатов»
Уже в сентябре 1941 года в тыл врага ушли опергруппы Д. Медведева, А. Флегонтова, В. Зуенко, Я. Кумаченко и М. Филоненко. Последнему предстояло со своими бойцами совершить рейд по Подмосковью в самый сложный период обороны Москвы. Круг интересов разведывательно-диверсионного отряда «Москва», возглавляемого сотрудником внешней разведки Филоненко, был очерчен на штабных картах населёнными пунктами: Апрелевка, Рогачёво, Ахматово, Дорохово, Петрищево, Бородино, Верея, Крюково. В ходе рейда, который продолжался 44 дня, бойцы отряда Михаила Филоненко полностью выполнили поставленные перед ними задачи.
В октябре – ноябре 1941 года, когда тяжёлое положение сложилось непосредственно под Москвой в результате широкого наступления немцев, которые сосредоточили здесь более пятидесяти дивизий, включая 13 танковых, а ресурсы защитников были на исходе, крайне важно было перекрыть наступающим подходы к столице. В «Очерках истории российской внешней разведки» об этом периоде рассказывается:
«На выполнение заградительных работ был брошен сводный отряд ОМСБОН. Бойцы отряда минировали шоссейные и грунтовые дороги в районах Можайска, Волоколамска, Каширы, на Ленинградском шоссе в районе Химок и канала Москва – Волга, по реке Сетунь и близ Переделкино, западнее Чертаново на Киевском шоссе, на Пятницком, Рогачёвском, Дмитровском шоссе. С 23 октября по 2 ноября 1941 года они установили более 11 тысяч противотанковых и 7 тысяч противопехотных мин, более 160 мощных фугасов, подготовили к взрывам 19 мостов и 2 трубопровода.
Сводный отряд ОМСБОН участвовал в параде на Красной площади 7 ноября 1941 года, после чего двинулся к фронту. В период с 27 ноября по 27 декабря 1941 года, в разгар боёв под Москвой, бойцы отряда сумели уничтожить 30 немецких танков, 20 бронемашин, 68 грузовых машин, нанести противнику большие потери в живой силе и технике».
Вторым основным направлением работы Особой группы в тот период являлась подготовка подпольных окружных комитетов в населённых пунктах Московской области на случай захвата их противником. Из этих населённых пунктов осуществлялась срочная эвакуация предприятий, рабочих, правительственных учреждений.
Часть сотрудников ОМСБОН была оставлена в Москве на случай захвата столицы немцами. Одновременно было принято решение готовить московское подполье. По линии НКВД – разведки и контрразведки – операцией по подготовке Москвы к возможной оккупации руководил Берия. В составе руководства московского подполья в городе должны были остаться Судоплатов и Эйтингон.
«Эйтингон»
Одновременно нарком НКВД СССР приказал организовать разведывательную сеть в Москве на случай захвата её немцами. В соответствии с этим приказом ряд офицеров госбезопасности был переведён на нелегальное положение для руководства сетью агентов-диверсантов и разведчиков в случае оккупации столицы. Подготовка шла в условиях глубокой секретности. Оперативные работники получили документы с вымышленными биографическими данными, поселились на конспиративных квартирах, где находились запасы оружия, взрывчатки, продуктов.
В Москве были созданы три независимые друг от друга разведывательные сети. Одной руководил майор госбезопасности Дроздов, незадолго до этого прибывший в столицу с Украины. В целях конспирации его сделали заместителем начальника аптечного управления Москвы. В случае занятия города противником он должен был поставлять лекарства немецкому командованию и войти к нему в доверие. Второй агентурной сетью должны были руководить Маклярский и Масся. Третья автономная группа должна была уничтожить Гитлера и его окружение, если они появятся в Москве.
Как отмечалось в докладной записке заместителя начальника УНКВД по Москве и Московской области майора госбезопасности А. В. Петрова в НКВД СССР, «в агентурно-осведомительную сеть на 3 ноября 1941 года входило 676 человек. Из них: по городу Москве – 553 человека и по Московской области – 123 человека.
Из общего количества оставшейся агентурно-осведомительной сети озадачены:
а) по сбору разведывательных сведений – 241 человек;
б) по совершению диверсионных актов – 201 человек;
в) по совершению террористических актов – 81 человек;
г) по распространению провокационных слухов и листовок – 153 человека.
Вся агентурно-осведомительная сеть проинструктирована на самостоятельные действия в случае потери связи.
Оперсостав, переведённый на нелегальное положение, и часть агентуры обеспечены запасом продовольствия на 2–3 месяца.
Для осуществления связи с оперативным составом и агентурно-осведомительной сетью установлены пароли».
«Павел Судоплатов»
Одной из активных участниц тех событий являлась выпускница Школы особого назначения НКВД, сотрудница центрального аппарата внешней разведки, с первых дней Великой Отечественной войны прикомандированная к Особой группе, Анна Фёдоровна Камаева (в дальнейшем по мужу – Филоненко).
В самом начале войны 22-летней Анне Камаевой довелось работать непосредственно под началом Наума Эйтингона. Это был период, когда обстановка на фронте приближалась к критической. В ноябре 1941 года танки Гудериана вплотную подошли к Москве. Началась эвакуация правительственных учреждений в Куйбышев. В столице было введено осадное положение. Захватчики уже готовились вступить в город. Для поднятия духа в германских войсках были отпечатаны и вовсю раздавались приглашения на участие в триумфальном параде на Красной площади, принимать который должен был Гитлер.
Но советский народ сдаваться не собирался. Это французы объявили Париж открытым городом сразу же при приближении немецких танково-механизированных колонн. Руководство же нашей страны распорядилось готовить диверсионное подполье, чтобы продолжать борьбу даже в захваченной врагом Москве.
Чекисты приступили к подготовке и реализации диверсионного плана на случай взятия города гитлеровскими войсками. Где Гитлер и другие нацистские бонзы могут устроить торжества по случаю падения советской столицы? Либо в Кремле, либо в Большом театре. Значит, рассудили в ведомстве Берии, надо готовить взрывы этих объектов. При этом в НКВД исходили из того, что Гитлер и другие руководители Третьего рейха, прежде чем реализовать угрозу «сровнять Москву с землей», непременно примут личное участие в намеченных торжественных мероприятиях.
Сотрудникам Особой группы предстояло вести тайную войну уже на своей земле. Анна Камаева оказалась в самом центре этих оперативных приготовлений. Практической боевой подготовкой чекистов руководил Яков Серебрянский. Общее руководство осуществлял Наум Эйтингон. В условиях абсолютной секретности создавались диверсионные группы. Часть разведчиков и контрразведчиков перешла на нелегальное положение непосредственно в Москве. Сотрудники госбезопасности минировали малоизвестные штольни и подземные тоннели глубокого залегания в центральной части города, израсходовав для этого несколько вагонов взрывчатки. Мины были заложены в Кремле и под Большим театром. Одного нажатия кнопки минёром из НКВД было достаточно, чтобы за несколько секунд превратить эти московские достопримечательности в груды камня.
Сотрудники внешней разведки и Особой группы разместили в Москве ряд подпольных радиостанций, которые позволили бы поддерживать постоянную связь с Куйбышевом (Самарой), куда эвакуировались правительственные учреждения. Одна из таких радиостанций была размещена в подвале строившегося тогда театра кукол Сергея Образцова.
Анне Камаевой по личному указанию Берии отводилась ключевая роль: осуществить покушение на… самого Гитлера. Отрабатывались различные варианты выполнения задания, однако все они однозначно показывали, что шансов уцелеть у разведчицы практически не было. Давая такое задание, глава НКВД посылал девушку на верную смерть, но зато был уверен: Камаева приказ выполнит.
К счастью, этот план так и остался на бумаге. Москва выстояла под натиском вермахта. Войскам Западного фронта под командованием генерала армии Жукова удалось остановить, а затем отбросить гитлеровских захватчиков на несколько сотен километров от столицы.
Pulsuz fraqment bitdi.
