Kitabı oxu: «СЛОВА, КОТОРЫМИ МЫ ЭТО НАЗЫВАЛИ»

СЛОВА, КОТОРЫМИ МЫ ЭТО НАЗЫВАЛИ

Записки служащих «Управления по водоснабжению и профилактике»

Документальный роман

18+

По материалам судебного процесса по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия (Хабаровск, декабрь 1949 года). Рассказчики вымышлены. Подробнее — в справке от автора в конце книги.

О содержании. Книга написана о военных преступлениях: о подготовке бактериологической войны, об опытах над людьми и о гибели тысяч заключённых. Это тяжёлый материал, и читателю следует знать об этом заранее.

При этом в книге нет ни одной сцены истязания, ни одного описания физических мучений и ни одного натуралистически подробного места. Так сделано нарочно, и об этом сказано внутри самой книги: рассказчики — служащие, которые сами в камеры не входили, и о происходившем они знают из отчётов, накладных, подсчётов и телефонных звонков. Ужас здесь передаётся служебным языком, а не подробностями.

Книга не оправдывает и не эстетизирует преступления своих рассказчиков. Она написана против войны и против того устройства дела, при котором тысячи обыкновенных людей становятся его исполнителями, не делая ничего, что сами считали бы невозможным.

Пролог. Предисловие, которого не было в протоколе

Записал Арита Сюити, подполковник медицинской службы, бывший начальник филиала

Книга началась из-за печки.

Я пишу это не ради красивого начала. В бараке была чугунная печь, топили её мы сами, и дежурный по бараку обязан был следить, чтобы она не погасла к утру, потому что утром в ней разжигать было нечем — бумаги у нас не было. В январе пятидесятого года дежурным был я.

Около двух часов ночи я спустился к печи с тем, что нашёл в углу у двери: кто-то оставил там русскую книгу в серой обложке. Книги в бараке не оставляли. Я решил, что её забыл переводчик, который приходил днём, и что до утра её никто не хватится, а бумага горит хорошо.

Я открыл её, чтобы вырвать первые страницы.

На титульном листе стояло: «Материалы судебного процесса по делу бывших военнослужащих японской армии, обвиняемых в подготовке и применении бактериологического оружия». Ниже — год: тысяча девятьсот пятидесятый. Я читаю по-русски медленно, со словарём в голове, но эти слова я знал наизусть, потому что слышал их на своём суде в октябре сорок девятого примерно двести раз.

Я сел на пол у печки и просидел там до рассвета. Печь погасла. Утром мне было объявлено замечание.

Всё, что я прочёл, было правдой. Это первое, что я должен сказать, и я прошу читателя не искать здесь другого. Я не нашёл в этой книге ни одной неверной цифры. Там, где речь шла о моём филиале, числа были мои: я сам их называл, сначала на следствии, потом в зале. Двести порожних банок. Семьдесят пять тонн. Двадцать граммов. Всё верно.

И при этом не было рассказано ничего.

Страница устроена так:

Вопрос: Были ли получены вашим филиалом двести банок?

Ответ: Были получены.

Это правда, и в этой правде нет ни склада в Муданьцзяне, где они стояли, ни запаха бензина, который из них не выветривался, ни младшего унтер-офицера, который принимал их по накладной и сказал мне, что банки хорошие, крепкие. Нет того, что я подумал, когда их увидел. А я подумал: мало.

Вопрос: Как специалист-бактериолог вы понимали, какую страшную опасность для человечества представляют эти паразиты?

Ответ: Да, знал.

Так точно. Знал. Но между «знал» и тем, как я это знал, лежит четыре года моей жизни, и в протоколе их нет, потому что протокол не для этого сделан. Протокол устанавливает. Он не рассказывает.

Через неделю я заговорил об этом с Канно.

Канно Тадаси, майор медицинской службы, был в отряде начальником производственной группы четвёртого отдела, то есть человеком, который делал то, что я потом развозил по филиалам. На процессе мы сидели в одном ряду. В лагере он работал в санчасти и считался среди русских врачей знающим человеком. Он выслушал меня, помолчал и сказал:

— Вы хотите написать оправдание.

Я ответил, что нет.

— Тогда вы хотите написать объяснение. Это то же самое, только длиннее.

Я сказал, что хочу написать то, чего в протоколе нет: как это было устроено изнутри. Не почему мы это делали — на этот вопрос я не знаю ответа и не думаю, что он есть, — а как именно оно делалось. Из чего. В каком порядке. На какие деньги. Какими словами.

Канно спросил:

— Кому?

Я не нашёл сразу, что сказать, и ответил глупо: домой.

— Дома это не напечатают, — сказал он. — И читать не станут. Там сейчас другое.

— Тогда пусть лежит.

Он снова помолчал. Канно вообще молчал больше, чем говорил, и я до сих пор думаю, что это было не от сдержанности, а от осторожности: он привык, что каждое его слово кем-нибудь записывается. Потом он сказал:

— Я напишу про котлы. Про остальное пусть пишет кто-нибудь другой.

Так нас стало двое. К весне стало шесть.

Я перечислю всех сразу, чтобы потом не возвращаться.

Канно Тадаси, майор медицинской службы, бактериолог. Производственный отдел, станция Пинфань. Институт ему оплатило военное министерство, и за это он был обязан служить. Пишет об оборудовании и о числах.

Я, Арита Сюити, подполковник, начальник филиала на границе. Пишу о бумагах: приказах, накладных, отчётах, шифртелеграммах. И о том, как я всё это сжёг.

Сэгава Хидэо, ефрейтор, санитар-лаборант. Восемь классов школы. Ему был двадцать один год, когда война кончилась, и двадцать шесть, когда он согласился писать. Самый молодой из нас и получивший самый короткий срок. Пишет о том, что ему поручали, и о том, как долго он не позволял себе понять, зачем.

Фукуда Горо, фельдфебель жандармерии¹. Был при отряде в жандармской группе; возил людей с харбинского вокзала. Пишет о порядке отправки. Его главы самые короткие и самые холодные, и я просил бы читателя не пропускать их из-за этого, а наоборот.

Маэда Киёси, поручик ветеринарной службы. Другой отряд — тот, что числился противоэпизоотическим и стоял под Чанчунем. Пишет о скоте, о пастбищах и о реке Дербул.

Ито Масао, вольнонаёмный, впоследствии офицер-стажёр интендантской службы². Попал к нам через контору по найму — искал работу. Пишет о складе, о снабжении, о ценах и весе. Он единственный из нас шестерых, кто ничего не выращивал и никого не заражал, и ему, по-моему, тяжелее всех.

Мы договорились о трёх правилах, и я привожу их здесь, потому что они определили всю книгу.

Первое. Каждый пишет только то, что видел сам или делал сам. Слухи, если они приводятся, обозначаются как слухи, с указанием, от кого. Это правило взято из протокола, и оно единственное, что я оттуда взял с благодарностью: оно не даёт прятаться в общем.

Второе. Никто не правит чужих глав. Если я считаю, что Маэда написал о себе слишком мягко, я могу сказать ему это, но вычеркнуть не могу. Поэтому в книге есть места, где мы противоречим друг другу, и мы их не согласовали.

Третье. Никто не пишет «нас заставили».

Третье правило предложил Канно, и оно нам всем далось труднее всего. Нас действительно заставили — в том смысле, в котором любого служащего заставляет приказ. На следствии мы все это говорили, и это было записано, и это не ложь. Сэгава тогда сказал про себя: меня обманули. Это тоже не ложь: его действительно обманывали с семи лет, в школе и потом. Но если книга начнётся с того, что мы ни при чём, её можно не писать: всё это уже сказано, и сказано короче.

Был ещё спор о названии. Ито предлагал назвать «Управление по водоснабжению и профилактике» — так, как наш отряд именовался официально, с расчётом на то, что читатель поймёт издёвку. Канно возражал, что издёвка — это роскошь. Фукуда вообще не хотел названия.

Сэгава, который до тех пор в спорах не участвовал, сказал:

— Назовите так, как мы это называли.

Его спросили, что он имеет в виду.

— Мы ведь ничего не называли своими именами, — сказал он. — Люди были не люди. Атака была экспедиция. Испытания были манёвры. Я считал блох и писал в графу «количество». Вот и назовите: слова, которыми мы это называли.

Так и назвали.

Теперь последнее, и к этому я прошу отнестись серьёзно.

В этой книге мы будем употреблять те слова, которыми пользовались тогда. Не потому, что мы к ним привыкли, — хотя мы к ним привыкли, — а потому, что иначе ничего не объяснить. Если я напишу «я получил приказ выращивать переносчиков чумы для убийства людей», это будет верно по существу и неверно по факту: такого приказа мне никто не отдавал. Мне была послана шифртелеграмма, предписывавшая усилить массовое размножение, и я выслал двух человек на курсы. Разница между этими двумя фразами и есть предмет нашей книги.

Поэтому дальше будут встречаться: водоснабжение, профилактика, продукция, материал, манёвры, экспедиция, особая отправка, культиватор, инкубатор, брёвна.

Если в каком-то месте вам станет непонятно, о чём идёт речь, — значит, вы поняли правильно. Нам тоже было удобно не понимать.

В конце книги мы приложили список этих слов и напротив каждого написали, что оно означало. Список составлялся последним. Он занял одну страницу и отнял у нас больше времени, чем всё остальное.

Январь 1950 — ноябрь 1955

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. «ВОДОСНАБЖЕНИЕ И ПРОФИЛАКТИКА»

Глава первая. Долг, оплаченный вперёд

Канно Тадаси

В тридцать первом году я поступил в медицинский институт в Токио на правах стипендиата военного министерства.

Это надо объяснить, потому что в этой фразе всё моё дело. Министерство платило за обучение, выдавало содержание и помогало с жильём. За это выпускник был обязан поступить на военную службу врачом. Не «мог», а был обязан: это стояло в бумагах, которые подписывали и я, и мой отец.

Отец держал полтора тана земли³ и мастерскую, где подшивал обувь. Нас было четверо, я старший. Когда в нашем городке стало известно, что сын Канно будет учиться в Токио на казённый счёт, отец впервые за мою жизнь пошёл в парикмахерскую.

Я пишу об этом не для того, чтобы меня жалели. Я пишу это потому, что хочу быть точным насчёт того, чем именно меня купили. Меня не покупали чинами и не покупали идеей. Меня купили тем, что моей матери не пришлось просить в долг.

До двадцати восьми лет я был просто врачом. Я лечил солдат от дизентерии, от трахомы и от последствий дурной воды, и в этом не было ничего, чего я стыдился бы. Бактериологией я занялся потому, что она была новой и в ней можно было сделать имя. Это тоже правда, и она неприятнее первой.

В декабре тридцать девятого года я получил предписание отбыть в распоряжение Управления по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии⁴.

Название было длинное и скучное, и в этом была его работа. В армии служат десятки тысяч человек, и большинство из них никогда не задумывается, чем занимается учреждение с длинным скучным названием. Вода и профилактика — значит, колодцы, фильтры, прививки. Прекрасная, полезная служба, в которой нет ни чести, ни славы и поэтому нет и зависти.

Я ехал туда без волнения. В поезде я думал о том, что в Маньчжурии холодно и что надо будет написать домой адрес.

Городок стоял у станции Пинфань, в двадцати километрах от Харбина⁵.

Первым, что я увидел, подъезжая, была запретная зона. Её объявили приказом главнокомандующего: в расположении отряда и поблизости от него посторонним запрещалось жить и проходить. Это распространялось и на воздух — самолётам было запрещено пролетать над расположением. Я узнал об этом в первый же день из наставления по внутренней службе и помню, что подумал: странно, что у профилактики такое небо.

Вторым, что я увидел, было главное здание. Оно стояло замкнутым четырёхугольником, в три этажа, и я, глядя на него с дороги, решил, что это обычный тип постройки для казарм в холодном климате: двор внутри, чтобы не выдувало.

Двор внутри был. И в этом дворе, скрытые со всех четырёх сторон стенами собственного отряда, стояли ещё два здания, в два этажа, под номерами семь и восемь.

Снаружи их не было видно. С дороги их не видел никто. В первые месяцы я не задавался вопросом, что в них, потому что в городке было много построек, и все имели номера.

Теперь о деньгах, потому что деньги — это и есть структура.

В сороковом году отряду было ассигновано десять миллионов иен⁶. Я знаю эту цифру не из газет, а из служебного порядка: часть смет проходила через меня. Из этих десяти миллионов на довольствие и содержание личного состава уходило около трёх. Остальные семь шли на производство и на то, что в бумагах именовалось исследовательскими работами.

Семь миллионов иен в год на исследования — это очень много. В тридцать девятом году в Японии это были деньги целого института, и не бедного. Я видел эти цифры и не делал из них вывода. Я делал вывод, что мне повезло с местом службы: здесь работают всерьёз, здесь не экономят на реактивах, здесь можно вырасти.

Из всего, в чём я признался на следствии, это самое тяжёлое, и признался я в этом не следователю, а здесь.

Я обрадовался смете.

Отряд делился на штаб и филиалы, а штаб — на восемь отделов. Я перечислю их в том порядке, в каком их перечисляли нам, и прошу обратить внимание на порядок.

Первый отдел — исследовательский. Основные работы в области подготовки бактериологической войны. Ему же подчинялась тюрьма отряда.

Второй отдел — экспериментальный. Проверка в полевых условиях того, что выведено в первом. Ему подчинялся полигон на станции Аньда, авиационная часть с самолётами, оборудованными специальной аппаратурой, и отделение, занимавшееся размножением паразитов.

Третий отдел — профилактика и водоснабжение, в Харбине. Единственный, который действительно занимался водой. В нём же были производственные мастерские, и они выпускали корпуса для специальных снарядов. Так что и у воды была своя доля.

Четвёртый отдел — производственный. Размножение и культивирование. Кроме того, изготовление вакцин и сывороток — это записывалось первым, когда отчитывались наверх, и вторым, когда отчитывались внутри.

Дальше материальный отдел, учебно-просветительный, клинический и общий.

Когда мне впервые назвали это вслух — начальник общего отдела, за чаем, в порядке ознакомления, — я задал один вопрос: какой отдел ведает водоснабжением? Мне ответили: третий, он в Харбине, вы там будете редко.

И это было всё. Больше я вопросов не задал.

Я хочу объяснить, почему. Не оправдать — объяснить, это разные вещи, как мне было указано ещё в начале нашей работы над книгой.

Когда человек приезжает на новое место службы, он занят собой. Он выясняет, где столовая, кому кланяться первым, когда баня и у кого можно достать хорошую бумагу. Он не задаёт вопросов о существе дела, потому что существо дела, как ему кажется, выяснится само собой за первый год. Это верно: оно выясняется. Но к тому времени он уже свой, у него уже есть место в столовой, он уже кому-то кланяется первым, и ему уже достали хорошую бумагу.

Устройство нашего отряда было рассчитано на это так же точно, как автоклав рассчитан на давление.

К весне сорокового года я знал, где столовая.

Глава вторая. Слово за обедом

Канно Тадаси

Слово я услышал в апреле сорокового года, за обедом, и мне его передали вместе с солью.

Я восстанавливаю этот разговор дословно. Я умею это делать: меня учили вести протокол опыта, и я тридцать лет записываю по памяти то, что слышал днём.

Столовая была общая, на четыреста человек, с длинными столами. В тот день давали рис, суп с редькой и варёную рыбу — рыбу привозили из Харбина дважды в неделю, и в апреле она была уже не очень. За нашим столом сидело шесть человек: двое из первого отдела, инженер из третьего, я и ещё двое, которых я не помню. Говорили о зиме.

— В этом году долго не отпускает, — сказал инженер. — У меня бетон не встал, второй месяц стоит опалубка.

— У нас тоже из-за морозов задержка, — сказал один из первого отдела. Я назову его Табэ; настоящую фамилию я не хочу ставить рядом с этим. — Зато на этой неделе поступления. Восемнадцать штук.

И, не меняя голоса, через стол:

— Канно-сан, соль, если можно.

Я передал соль.

— Поступления чего? — спросил я.

— Брёвен, — сказал Табэ.

Он посолил рыбу и положил соль обратно.

Я переспросил. Я переспросил не потому, что не разобрал слово, а потому, что не понял, зачем первому отделу восемнадцать брёвен и при чём тут мороз. Я решил, что речь о топливе или о стройке.

— Я о людях, — сказал Табэ. — Их так называют. Из конспирации.

— Кто называет?

— Все. Вы тоже привыкнете.

Инженер в это время говорил, что опалубку придётся разбирать и ставить заново, и Табэ повернулся к нему и сказал, что у них в прошлом году было то же самое.

Больше за тем столом про это не говорили.

Я привык.

Это заняло, насколько я могу теперь судить, около двух недель.

Я не хочу писать здесь о том, что я почувствовал тогда. Отчасти потому, что не помню точно, а отчасти потому, что то, что я помню, мне невыгодно: я помню, что первое моё чувство было не ужас, а неловкость. Как будто я сделал что-то неприличное — переспросил вслух при посторонних то, о чём все знают и не говорят. Я покраснел. Мне было тридцать лет, я был врач, я краснел за свою нетактичность.

Второе чувство было облегчение: мне не сказали «иди посмотри». Меня не позвали. Я был из четвёртого отдела, у меня были котлы, я не имел к этому прямого отношения.

«Не имел прямого отношения» — это тоже слово из нашего списка, хотя мы не включили его в приложение, потому что оно не наше. Оно общее. Им пользуются все.

Теперь я обязан, по правилу первому, сказать, что именно я знал сам.

Я знал, что в здании внутри четырёхугольника держат людей.

Я знал, что это тюрьма, подчинённая первому отделу, и что начальником её был вольнонаёмный Исии — родной старший брат начальника отряда. Я знал, что она двухэтажная, в двух корпусах, и рассчитана на двести-триста человек, хотя при необходимости в ней содержали и больше.

Я знал, что людей туда доставляет жандармерия, и знал, что у них нет имён. У них были номера. Это я знал точно, потому что в отчётах, которые доходили до меня по другим поводам, фигурировали номера, и я ни разу — ни одного раза за пять лет — не видел на бумаге имени.

Я знал, по роду своей службы и по цифрам, которые назывались у нас как обычные производственные цифры, что в отряд доставлялось от четырёхсот до шестисот человек в год.

И я знал правило, которое у нас не было записано ни в одном наставлении и которое знали все: заражённого лечили, и если он выздоравливал, его использовали снова. И так до тех пор, пока не наступала смерть.

С этой фабрики живым не вышел никто. Я утверждаю это не по чужим словам: за всё время моей службы мне не стало известно ни об одном случае, и ни один из моих товарищей по этой книге, включая Фукуду, который возил людей туда, не знает ни одного случая.

Я не ставил опытов в тюрьме. Этим занимался первый отдел. Я этого не делал, и на суде это было установлено, и мой защитник на этом настаивал, и был прав.

Я делал бактерии, которыми это делали.

Между этими двумя фразами в протоколе стоит слово «однако». В моей жизни между ними не стоит ничего.

Я должен отметить ещё одно. Это похоже на попытку разделить ответственность; пусть останется.

В отряде работало около трёх тысяч человек, считая филиалы. Из них непосредственно в тюрьме и при опытах над людьми бывало, по моей оценке, несколько десятков. Остальные две с лишним тысячи — варили среду, точили корпуса, водили машины, вели бухгалтерию, выдавали со склада агар-агар, следили за температурой в инкубаторах, стирали халаты, готовили еду, ловили крыс, чертили схемы, переводили с китайского, лечили сотрудников, учили курсантов и писали отчёты.

Вот что такое было наше дело. Оно было устроено так, что почти никому не приходилось делать то, чего нельзя сделать и остаться собой. Каждому в отдельности доставалась работа, которую он мог выполнять.

Это самое страшное, что я могу сообщить читателю, и я сообщаю это как специалист: убить тысячи людей невозможно без того, чтобы несколько тысяч других людей занимались при этом чем-нибудь приличным.

Глава третья. Трое, которые ехали не туда

Сэгава Хидэо, Ито Масао, Фукуда Горо

Сэгава.

Я кончил восемь классов. Это надо знать с самого начала, иначе всё остальное будет непонятно.

Больше всего в школе я любил географию, и у нас был учитель, который рассказывал про материки так, что я мог слушать до вечера. Он же рассказывал, что наша страна тесная, что у неё нет земли, и что справедливо будет, если она эту землю получит. Я верил. Мне было одиннадцать лет, и я не знал ни одного человека, который говорил бы иначе.

Призвали меня в сорок третьем. Полк стоял под Харбином. Нас там учили общевойсковому: строй, винтовка, уход за собой, штыковой бой.

Штыковому бою учил прапорщик, фамилию его я не запомнил.

Был май, двор, пыль, соломенные чучела на вкопанных столбах. Нас было человек сорок. Он показал три раза сам, потом пустил нас по одному.

Я ударил, и он остановил меня и взял за локоть.

— Выше, — сказал он.

Я поднял.

— Ещё выше. Запомни: он высокий. Русский высокий, выше тебя на голову. Ты будешь бить туда, где у тебя самого горло, а у него там грудь. Понял?

— Понял.

— Повтори.

— Бить выше.

— Правильно. Иначе он тебя достанет, а ты его нет.

Он поправил мне локоть и отошёл к следующему.

Я хочу объяснить, как это работает.

Он не говорил нам: мы готовимся к войне с Советским Союзом. Этого никто нам прямо не говорил, никогда, ни одного раза. Он говорил про рост. Про рост человека, которого я должен буду ударить штыком. Он говорил это во дворе, под солнцем, спокойно и даже по-доброму, потому что он действительно хотел, чтобы я уцелел.

Из этого я узнал про себя всё, что нужно, и ничего не спросил.

Потом меня направили на шестимесячные курсы санитаров при филиале. Я обрадовался. Санитар — это лечить, а не колоть, и я написал домой, что мне повезло.

На курсах мы изучали способы разведения бактерий. Особое внимание уделялось брюшному и возвратному тифу⁷, холере и туберкулёзу.

Я помню, что на первом занятии подумал: значит, тут будут лечить от холеры. Разводят, чтобы потом изучить и вылечить, так же, как учитель географии показывал нам на глобусе чужие страны, чтобы мы их знали.

Я очень хотел так думать, и мне никто не мешал.

Ито.

У меня история проще и хуже. Я искал работу.

В сорок первом году я приехал в Симоносэки через контору по найму⁸. Я не военный и никогда не хотел быть военным; у меня было коммерческое образование, я умел считать и вести складскую книгу. Контора предлагала место вольнонаёмного в Квантунской армии — снабжение, довольствие, при хорошей отчётности есть надбавка.

В Симоносэки нас, человек сорок, построили во дворе и разделили. Я не знаю, по какому признаку. Вышел офицер со списком, назвал несколько фамилий и сказал: вы — в семьсот тридцать первый.

Так я туда попал. Из-за места в строю.

По прибытии со мной говорил капитан медицинской службы. Он сказал, что в отряде ведётся исследовательская работа по бактериям и что всё, что мне станет известно, я обязан сохранять в полной тайне ввиду военной конспирации — где бы и когда бы я потом ни работал, всю жизнь.

Я подписал. Я и сейчас считаю, что подписал бы снова: мне было двадцать три года, я приехал за жалованьем, и мне сказали, что в учреждении секретные исследования. В любой стране мира исследования бывают секретными.

Отмечу: мне не солгали. Мне сказали чистую правду. Работа была исследовательская, по бактериям, и действительно требовала тайны.

Фукуда.

Я был переведён в жандармскую группу при отряде в сороковом году, в марте.

Группа состояла из трёх человек, старшим был фельдфебель Тасака. Функции наши заключались в оперативном обслуживании работников отряда, то есть в том, чтобы знать, кто из трёх тысяч сотрудников что говорит, с кем переписывается и не пьёт ли лишнего.

Кроме этого в мои обязанности входило конвоирование.

Я напишу об этом в своём месте, в своей части. Здесь, по общему нашему условию, я должен сказать только, как я туда попал, и я говорю: по приказу. Мне не объясняли и не спрашивали меня, и я не считал тогда, что должен быть спрошен.

Добавлю одно, что к делу не относится, но раз остальные пишут про себя, напишу и я.

Я пошёл в жандармерию потому, что в деревне нас было много, а земли мало, и жандарм в нашей волости был единственный человек, который ходил в чистом.

Интерлюдия. Семь дней устава

Ито Масао

Я прибыл в отряд двадцать девятого ноября сорок четвёртого года, уже офицером-стажёром интендантской службы, после трёх лет на других должностях. Тридцатого явился к начальнику отряда. Затем зашёл к начальнику учебного отдела, подполковнику, и он объявил, что я должен пройти семидневные курсы.

Неделю мы под его руководством изучали устав внутренней службы и наставление по внутренней службе, касавшееся отряда.

Я хочу описать эту неделю, потому что это, по-моему, самая важная неделя во всём, что со мной было.

Нас было человек двенадцать: интенданты, двое врачей, связист. Занимались в классе с печкой, шесть часов в день. Подполковник читал по наставлению, иногда отрываясь, чтобы пояснить своими словами.

Он был хороший преподаватель. Я говорю это без иронии: он знал материал, говорил внятно, не унижал и отвечал на вопросы. Если бы он преподавал мне коммерческий учёт, я бы вспоминал о нём с благодарностью.

На третий или четвёртый день речь шла о конспирации. Он объяснял, что сотрудник не должен сообщать о характере работ отряда никому, включая родных; что переписка подлежит ограничениям; что в случае, если сотрудника расспрашивают в Харбине в увеселительном заведении, он обязан донести об этом в жандармскую группу; что при поездке в отпуск в Японию следует указывать место службы по официальному наименованию.

Он говорил об этом ровным голосом.

Вот что я запомнил, а не содержание: голос. Так говорят о расписании поездов. Так говорят о том, что в октябре бывает дождь и надо брать плащ. В его голосе не было ни угрозы, ни значительности, ни даже той особой скуки, с какой читают то, во что сам не веришь. Он говорил о тайне так, как говорят о погоде, — потому что для него это и была погода. Условия, в которых работают.

На пятый день кто-то из врачей задал вопрос. Я не помню, как он был сформулирован, но смысл был: в какой мере в отряде применяются результаты исследований.

Подполковник ответил, что это вопрос не к учебному отделу, и продолжил.

И никто — ни я, ни тот врач, ни остальные десять человек — не спросил больше ничего. Нас же не остановили. Нам ответили, что не по адресу.

Я вышел в тот день из класса и пошёл в столовую, и помню, что по дороге думал о том, что надо бы достать валенки большего размера.

Я прослужил в отряде ещё девять месяцев. За это время я видел на складе железные щиты, о которых напишу позже, и восемьдесят изорванных одеял, о которых тоже напишу. Но решающее произошло на пятый день той недели в классе с печкой, когда мне сказали, что мой вопрос не по адресу, и мне этого хватило.

Подполковник, который читал нам тот курс, — один из тех, кто писал эту книгу. Он прочёл эту главу и ничего в ней не изменил, потому что у нас такое правило. Он только сказал, что голос у него и сейчас такой, и что он это за собой знает.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. «ПРОДУКЦИЯ»

Глава четвёртая. Котлы

Канно Тадаси

Теперь я опишу оборудование. Это главное, что я могу дать этой книге, и цифры здесь пропускать не следует: в них всё дело. Человек, который хочет понять наш отряд, должен понять его как завод, потому что он и был завод.

В производственном отделе имелись две системы оборудования. Они были независимы друг от друга и равны по мощности — так было сделано нарочно, чтобы при повреждении одной работала другая.

Начну с первой.

Котлы для приготовления питательной среды: четыре, ёмкостью около одной тонны каждый. Четыре тонны среды за одну варку. В сорок четвёртом их стало восемь.

Среду разливали в культиваторы. Культиватор — это особая посуда, изобретённая начальником нашего отряда, и он ею гордился; надо признать, что устройство было удачное: оно позволяло получать большую поверхность роста при малом объёме и удобно загружалось стопками.

Культиваторы ставились в автоклавы для стерилизации среды⁹. Автоклавов было четырнадцать, каждый длиной три метра и диаметром метр с половиной, и в каждый входило до тридцати культиваторов. Следовательно, при полной загрузке в автоклавах помещалось одновременно четыреста двадцать культиваторов.

Для охлаждения среды имелись две камеры, в каждую входило до ста культиваторов.

Затем производился посев. Для посева были отдельные помещения с особым режимом.

Засеянные культиваторы шли в термостаты¹⁰. Термостатов было пять, общей ёмкостью шестьсот двадцать культиваторов. В них держалась постоянная температура: для чумных — около тридцати пяти градусов.

Из термостатов культиваторы подавались в съёмную камеру, и там с поверхности среды снимали выросшее. Снимали ложечками.

Я прошу задержаться на этом слове. Ложечка. Инструмент, похожий на тот, которым едят десерт. Их выдавали со склада, они стирались, их списывали, и в кладовой велась их книга.

Вторая система была устроена так же: два котла по две тонны, восемь автоклавов по шестьдесят культиваторов.

Готовое хранилось в холодильнике.

Теперь мощность.

Я называл эти цифры на предварительном следствии, потом в зале суда, и назову здесь, и впервые не в ответ на вопрос.

При максимальном использовании всего оборудования отдел мог дать в месяц:

бактерий чумы — до трёхсот килограммов;

бактерий брюшного тифа — от восьмисот до девятисот килограммов;

сибирской язвы — порядка шестисот;

холеры — около тонны.

Паратиф и дизентерия — примерно как тиф.

На суде я просил внести в заключение экспертизы поправку, и мне важно повторить её здесь, потому что в ней есть и правда, и моё малодушие.

Поправка была такая: триста килограммов чумных в месяц — это не обычная выработка, это предел при оптимальных условиях и полном переключении всей аппаратуры. Практически под чуму использовалось около пятисот культиваторов, и они давали за цикл десять килограммов, по двадцать граммов с культиватора.

Это верно. Эксперт мне тогда разъяснил, что в заключении так и сказано: мощность можно было довести до трёхсот. Я согласился и сел.

А теперь то, чего я в зале не сказал.

Я встал и пошёл к микрофону не ради истины. Я пошёл потому, что мне было невыносимо, чтобы мой отдел считали работавшим хуже, чем он работал, — и одновременно невыносимо, чтобы цифру триста повесили мне на шею как ежемесячную. Во мне в одну минуту действовали и стыд, и профессиональное самолюбие, и они действовали в одну сторону, и я не могу их разделить до сих пор.

Специалист, выступающий с уточнением о производительности собственного предприятия по изготовлению чумы, — вот кем я был в тот день в октябре сорок девятого года, через четыре года после конца войны и через четыре года размышлений.

Чтобы читатель не считал меня глупее, чем я есть: я понимал, что говорю. Я взвешивал. Я решил, что точность важнее.

Я и сейчас думаю, что точность важна. Но я уже знаю, зачем она была важна мне тогда.

Остаётся сказать о времени.

Для выращивания чумных и сибиреязвенных требовалось сорок восемь часов. Для холерных, тифозных и прочих — двадцать четыре.

Сутки. Одни сутки.

Остаётся сказать о мере, и это уже по моей части, потому что мера — предмет науки, а не хозяйства.

В науке микробов не вешают. Их считают: столько-то тел в миллилитре, и дальше степень. Степени неудобны тем, что их нельзя почувствовать; десять в одиннадцатой и десять в тринадцатой выглядят на бумаге почти одинаково, а разница между ними в сто раз. Зато степень не даёт себя обмануть: она сразу говорит, что речь не о предмете.

Мы перешли на килограммы.

Это вышло из производства само. Когда с культиватора ложечкой снимают густую массу, похожую на сметану, и складывают её в склянки, склянки в футляры, футляры в ящик, обложенный льдом, — чем отчитываться наверх? Весом. Штаб спрашивал: сколько? Мы отвечали: столько килограммов.

На суде нам этого не простили, и справедливо. Эксперты особо указали, что измерение бактериальной массы килограммами в науке не принято и объясняется только масштабом производства. Иными словами: так считают не исследователи, а поставщики.

Килограмм нас и выдал, и он же нас спас.

Пока вы говорите «тринадцать килограммов продукции», вы говорите о товаре. У товара есть вес, цена, тара, срок хранения, потери при перевозке. Товар можно недодать, можно перевыполнить. За товар дают премию и взыскивают.

С товаром можно работать всю жизнь и ни разу не произнести того единственного слова, которое означает, для чего он.

Я ни разу — за пять лет — не написал в отчёте слово «смерть». И ни один мой подчинённый не написал. Это не было запрещено наставлением; просто незачем. В графе «назначение» писали наименование, в графе «количество» — вес.

И последнее, самое мелкое.

Мы говорили «снять продукцию». Не «собрать выросшее», не «получить культуру», а снять — так же, как снимают урожай или сливки. Это хорошее крестьянское слово, в нём есть труд, утро, усталость в пояснице и законное право на еду. Мой отец снимал урожай.

Человек, который утром идёт снимать продукцию, — работник. Он не мог бы встать и пойти, если бы шёл делать то, что он делал.

Вот зачем нам были нужны эти слова. Не чтобы обмануть разведку противника. Чтобы встать утром.

Глава пятая. Склад

Ито Масао

Я расскажу, чем снабжалось наше дело, потому что это моя часть и потому что по складу видно больше, чем по отчётам.

Главное, что мы получали, — сырьё для питательной среды: агар-агар, пептон, мясной экстракт, поваренная соль¹¹.

Этого шло очень много. Я приведу один случай, который устанавливался и на суде: в начале сорок пятого года в один из филиалов было завезено на хранение три вагона — двадцатипятитонных — такого сырья. Семьдесят пять тонн.

Семьдесят пять тонн пептона, агара, экстракта и соли — это не запас лаборатории. Это запас пищевого завода. Я по роду службы считал нормы, и мне было очевидно, что столько сырья закладывают не под исследования, а под выпуск.

Я это посчитал. Я помню, что посчитал: прикинул на бумажке объём, умножил, посмотрел на результат.

И подшил бумажку.

Кроме сырья через меня шло то, что я назову мелочью, и из мелочи складывалось всё.

Склянки. Обыкновенные склянки из-под пептона. В них разливали готовое — по пятьдесят граммов, насколько я знаю со склада, потому что мы принимали и выдавали тару.

Парафин — заливать горлышки. Целлофан — обвязывать сверху. Шнурки специальные, для обвязки. Ящики цинковые, по пятнадцать-шестнадцать склянок в ящик. Лёд.

И деревянные ящики с надписью. На ящиках писали «Водоснабжение».

Я выдавал трафарет и краску.

Отдельно скажу о том, что шло не в лаборатории, а людям, потому что интендант знает учреждение по этой части лучше, чем по всякой другой.

До сорок третьего года городок снабжался хорошо. Рыба из Харбина дважды в неделю, свежие овощи с подсобного хозяйства, сахар, табак, мыло, обувь. В лавке продавались японские товары, и люди покупали их для посылок домой, потому что дома этого уже не было.

С сорок третьего пошло на убыль, и убывало в определённом порядке, который я помню, потому что сам составлял заявки.

Первым исчез сахар. Потом табак стал выдаваться по норме. Потом рыбу стали привозить раз в неделю, потом перестали. С сорок четвёртого обувь шла только в ремонт: новой не было, и у меня в отделении работал сапожник, вольнонаёмный, который за полтора года подшил, по его учёту, девятьсот пар.

Мыло — отдельная статья. Его сначала урезали, потом стали выдавать мыло местного изготовления, плохое. При этом в лабораториях мыло и дезинфекция шли без ограничения, по первой очереди, сколько требовалось. Это было правильно: там работали с инфекцией. Но вышло так, что в учреждении, где разводили чуму, сотрудники стирали рубахи плохим мылом, а лаборатории получали хорошее, и я эти два наряда подписывал в один день.

Про аэродром. Аэродром отряда был примерно в километре от главного здания, и туда возили машинами. Я знаю от кладовщиков, что бывали дни, когда делали по три рейса. Накладные на эти грузы составлялись с указанием веса и количества мест и без указания наименования: в графе стояло общее.

В графе стояло общее — и это в интендантском деле вещь невозможная. Нельзя возить грузы без наименования: собьётся учёт, потом не свести. Мы возили.

Теперь то, из-за чего я вообще согласился писать.

Летом сорок пятого года я вместе с другим интендантом был на полигоне отряда — том, что при станции Аньда, — для интендантской инспекции. Мы проверяли наличие материалов, товаров и оборудования: обычное дело, пересчитать и сверить.

В одном складском помещении я увидел железные щиты.

Я спросил сопровождавшего нас вольнонаёмного, по какому ведомству они проходят и для чего используются. Он ответил, что по интендантскому они не проходят, а используются при опытах над живыми людьми: их надевают на грудь и спину подопытных, чтобы предохранить от ранений.

Я записываю его слова так, как он их сказал. Он сказал — предохранить. Он не видел в этом слове ничего особенного, и, может быть, он был прав: щиты действительно предохраняли. В этом и состоял замысел. Нужно было, чтобы человек получил ранение в определённое место и не был убит осколком раньше, чем подействует то, чем начинён снаряд.

Щит — это забота. Такое слово тоже стоит запомнить.

Затем он показал мне кипу одеял — штук восемьдесят — и попросил по возможности списать их как непригодные к употреблению.

Одеяла были ватные, сильно изорванные, и на них была видна запёкшаяся кровь.

Я спросил, отчего так. Он сказал, что одеяла тоже используются для предохранения туловища подопытных во время проводившихся над ними опытов.

Я списал одеяла.

Я хочу быть здесь совершенно точным, потому что об этом меня спрашивали и в следствии, и в суде, и я отвечал «да», и этого «да» недостаточно.

Я не возмутился. Я не отказался. Я не пошёл никуда заявлять — да и некуда было: всё это делалось с ведома начальства выше всякого, какое я мог бы встретить.

Я составил акт на списание восьмидесяти единиц имущества по причине износа и загрязнения, не подлежащего устранению.

Формулировку я придумал сам. Её не было в наставлении, в наставлении есть общая, а я написал поточнее, потому что любил, чтобы в акте было видно существо дела.

Это самая аккуратная бумага, которую я написал в своей жизни.