Kitabı oxu: «Почему в России не ценят человеческую жизнь. О Боге, человеке и кошках»
Моим дедушкам – Дзегудзе Леониду Ивановичу и Ципко Еремею Андреевичу
Предисловие
Не всякая смерть рождает новую жизнь
Кто не любит человека в радости его – не любит и ни в чем.
Василий Розанов
Почему мне близка философия «живого» Василия Розанова
«Не волнуйтесь, – говорила мне моя соседка-иранка на Кипре, мать профессора архитектуры Шахина, – Бог вознаградит вас за вашу доброту, и ваша душа с душой этой несчастной кошки, которую вы хотели спасти, всегда будут вместе. Правда, вы не видели, – добавляла мудрая иранка, – что она пришла к вам не для спасения, а для того, чтобы оставшиеся дни своей жизни дожить с вами, в вашей квартире, чтобы насладиться тем, что кто-то за ней ухаживает, насладиться тем, чего она была лишена как бездомная кошка». И при этом она еще добавила: «Кошки знают, к кому прийти умирать, и кто им откроет дверь».
И, действительно, когда я забрал Лизу из поликлиники, где ей делали уколы и капельницу, она уже не стонала и становилась на свои высохшие от болезни лапы и пыталась играть со своим братом, красавцем-котом Барином, который был рядом с ней в последние дни ее жизни. Она наслаждалась последними мгновениями своей жизни. Умерла она у меня на глазах, утром, когда я уже встал и появился в гостиной, где она лежала на полу. Как-будто она меня ждала, чтобы со мной попрощаться перед смертью. Кто читал очерк «Тяжелые годы» из «Самопознания» Николая Бердяева, тот, наверное, помнит, что поведение его кота Мури перед смертью, которое он там описывает, очень напоминает поведение моей несчастной Лизы. Умирающий Мури рассказывает Н. Бердяев, «накануне смерти умудрился пробраться с трудом в комнату Лидии (жена Н. Бердяева – А. Ц.), которая сама уже была тяжело больна, и вскочил к ней на кровать, он пришел прощаться»1.
У моей Лизы, когда она умирала, были открыты газа, с ее мордочки сошли ее страдания, а сами глаза светились поразительным спокойствием. Она действительно, как говорила старая иранка, за свои муки, как Божья тварь, заслужила место в раю.
Правда, вся эта история с неудавшимся мне спасением жизни бездомной кошки Лизы вызвала у меня настроение, прямо противоположное тем, которые сопровождали горечь утрату любимого кота Мури у Н. Бердяева. Произошедшая у меня на глазах смерть кошки Лизы, несмотря на то что она меня потрясла, в отличие от Николая Бердяева не вызвала то погружение в тайны бытия, в диалектику жизни и смерти, которое произошло у него после смерти кота Мури. «Я очень редко и с трудом плачу, – писал Николай Бердяев в своих воспоминаниях о том, как он перенес свое расставание с единственным, как оказалось, близким ему существом в этом мире. – Но, когда умер Мури, я горько плакал. Смерть его, такой очаровательной Божьей твари, была для меня переживанием смерти вообще, смерти тех, кого любишь. Я требовал для Мури вечной жизни, требовал для себя вечной жизни с Мури. Я долгое время совсем не мог о нем говорить»2.
Все мои соседи, и не только мать профессора Шахина, видели, что я тоже глубоко впустил в свою душу смерть, как я ее назвал, «бедной Лизы», тем более, удивлялись люди, она же не была моей кошкой, эта бездомная кошка просто пришла ко мне умирать. Все эти мои переживания запечатлены в моей статье «Завещание бедной Лизы», которая в сокращенном виде была опубликована в «НГ» и которая, как говорила мне моя подруга Лилия Шевцова, у нее и у многих ее знакомых женщин вызывала слезы. Я включил в книгу полный текст, посвященный урокам смерти бедной Лизы, не перечитывая его. Не хочу возвращаться сердцем в страдания, пережитые мной тогда, летом 2017 года. Но я плакал не оттого, что мне, как сказала иранка, обеспечена радость рая вместе с бедной Лизой, а оттого, что я не смог, вопреки всему, вопреки своим усилиям, спасти ее от смерти.
Я вообще, по крайней мере, до сих пор, не вижу той особой прелести в смерти, которая всегда прельщала Николая Бердяева. Я категорически не согласен с Николаем Бердяевым, что жизнь сама по себе не имеет ценности, что она лишь короткая или долгая дорога «возврата в мистерии духа, в котором Бог рождается в человеке и человек рождается в Боге»3. Тем более, как проговорился здесь же, в тексте, Николай Бердяев, он сам не знает, что означает вечная жизнь в христианстве. Если думать о бессмертии не вообще как о противоположности смерти, противоположности конечности жизни человека, а, как говорил Николай Бердяев, «конкретно-образно, а не отвлеченно», то тогда возникает серьезная проблема: является ли, продолжает свою мысль Николай Бердяев, бессмертие «безлично, в котором исчезает все неповторимо и незаменимо индивидуальное» или это «бессмертие личности с ее уникальной душой»4. Но у меня при всей моей вере в Бога как загадку тайны совести, любви, тайны чувства греха, тайны чуда, которое лично меня сопровождает в жизни, возникает еще более трудный для христианства вопрос. И, честно говоря, странно, почему этот вопрос не возникал ни у кого из русских философов, пытавшихся найти оправдание тем упрекам христианскому учению о спасении, которые выдвинул против него Федор Достоевский в знаменитой речи Ивана Карамазова. А как будет жить и чем будет жить эта индивидуальная душа Николая Бердяева, получившая, в отличии от других тысяч и тысяч смертных, право на бессмертие, на вечную жизнь? Ведь душа, если она душа, то она живет в этом мире, в нашем мире, постоянно взаимодействуя с земным, с телесным, выбирая между добром и злом в этом мире. Если она живет и она есть, то она все время живет испытаниями на прочность. И здесь все зависит от ее способности найти свой особый, личностный смысл в этой жизни. А чем будет заниматься душа Бердяева, тем более – философа, на небесах, где уже нет конфликтов добра и зла, где нет соблазнов грешного тела, где уже не надо выяснять диалектику добра и зла и где не надо будет искать оправдание идеи Бога. Здесь, в этом мире, есть сложности с верой в Бога, ибо еще никто не пришел к нам после смерти и не сказал о том, чем живет человек в раю. Ведь проблема в том, что благодать и свет Божий изо дня в день, с утра до вечера может точно утомить такую душу, какая была у Николая Бердяева. И тогда окажется, что в страданиях и муках в аду куда больше смысла, куда больше живого, чем в спокойной мертвечине сплошной, вечной благодати в раю. Я, упаси Бог, не хочу оказаться последователем Ивана Карамазова и продолжать дело созидания сомнений в вере в Бога, но в самом учении о бессмертии, на что, кстати, уже обратил внимание Н. Бердяев, есть много вопросов, на которые до сих пор нет ответа.
Конечно, удар моей душе, нанесенный смертью бездомной кошки Лизы, был важен для меня, для моей духовной жизни. Он отвлек меня от суеты политики, которая захватила меня целиком после безумия нашей «русской весны» 2014 года. Более того, жизнь и смерть животных, и тут Бердяев действительно прав, животных как «Божьих тварей», в чем я убедился после того, как в мою жизнь в Москве почти 10 лет назад пришла с улицы моя дорогая Муся с только что родившимися котятами, напомнили мне о том, о чем мы часто забываем: что в тайне живого, которое есть рядом с нами и которое мы часто не только не видим, но и не чувствуем, есть не меньше загадочного и трудно объяснимого, чем в тайне искупления грехов, о которой нам напомнил Федор Достоевский своим романом «Братья Карамазовы». Живя среди кошек и дома, и на Кипре, наблюдая этот мир, я убедился, что каждая из них, из этих кошек, является таким же индивидуальным, неповторимым существом со своим особым внутренним миром, как и мы. Все, что есть у нас, есть у них, а, может, надо сказать наоборот: все, что есть у кошек, есть у нас, у людей. У каждой кошки, тем более дикой, бездомной, страдающей кошки глаза светятся по-своему. У одних кошек (я в данном случае говорю о кошках, не о котах) в глазах – вечная тоска от своей бездомности, от своей неустроенной жизни. А у других, как у сестры Лизы Ани, маленького существа, глаза почему-то постоянно светятся от радости. От радости того, что она живет. Никто из сестер и братьев Лизы не благодарит меня так глубоко и откровенно, как Аня, за то, что я впустил их в жизнь со мной, когда я приезжаю на Кипр. И, кстати, эта радость от жизни, от мира была у нее в глазах, когда она совсем маленькой пришла ко мне на балкон и постаралась понять, что это за существо – человек. И видит Бог, несмотря на мой возраст – дорога к 80 уже прямая и открытая, – я именно благодаря общению с этими кошками всерьез осознал проблему сохранения живого. Так что я чисто «зеленый», правда, по-своему. Теперь, когда я приезжаю на Кипр, я дарю, как могу, сестрам и братьям Лизы те радости жизни, во имя которых пришла ко мне в дом умирающая бедная Лиза. По крайней мере 4 месяца в году они ощущают, что у них есть дом и заботящийся о них хозяин, что им уже не надо думать о хлебе насущном.
Я не знаю, является ли чувство благодарности таким же святым чувством, как любовь. Но я вижу, что по крайней мере у диких кошек, бывших бездомных кошек это чувство благодарности развито куда больше, чем у людей. Моя Муся уже десять лет живет со мной. У нее все есть: и дом, и любящий ее хозяин, и «шведский стол», и даже ее дочь, которая живет с ней и которая безумно любит ее. Но все равно у Муси возникает потребность периодически благодарить меня за свои радости жизни, иногда – как-то неловко, когда у нее появляется возможность, она бьет своим лбом мою руку, и глаза ее светятся откровенной благодарностью. Весь день, когда я в Москве, дома, Муся и ее внучка Чернушка подставляют мне свои спины, чтобы я их гладил. И что важно: чтобы гладил одновременно, двумя руками, чтобы было все по-честному, соблюдая их равенство по отношению ко мне. Кстати, страдания от неравенства, от того, что к тебе хозяин относится не с такой любовью, как к брату или сестре, также характерно для диких кошек, которых я впустил к себе в дом. Особенно от этого неравенства страдал старший брат Лизы Коля, простой, сильный русский «парень», которого, к несчастью, раздавил автомобиль. Он страдал оттого, что его брат Барин спит со мной, а ему уготовано место на кресле рядом. Он, кстати, покалеченный, тоже приполз ко мне прощаться, страшно кричал, полежал на полу, выполз из комнаты и уже у лестницы умер. Особенно поразила водителя, который вез меня в аэропорт на Кипре, сцена прощания кошек со мной. Прощаться прямо к ждущему меня такси вышла добрая Аня, Катя и еще двое котов – Кузя и Соник, – которых оставили здесь, на Кипре, их сердобольные хозяйки и которых я кормлю уже много лет. Так вот все они, четыре существа, выстроились в линейку и, глядя мне в глаза, легли на спину и как будто кто-то ими дирижировал, три-четыре раза перевернулись. Кто знает кошек, тот понимает, что таким образом они показывают расположение к человеку и демонстрируют свою благодарность к нему. Я от этой сцены тоже обомлел, такого раньше не было. И здесь я был свидетелем выражения абсолютно бескорыстного чувства благодарности по отношению ко мне. Ведь я уже уезжал, а, может, вообще больше никогда не приеду, но, тем не менее, они считали своим долгом сказать мне «спасибо». Разве в этом чувстве нет чего-то от божественного, от тайны мира, о котором мы ничего не знаем.
Все, как у людей, иногда даже сильнее, чем у людей. Как ненавидят, завидуют кошки, которых я кормлю на балконе, но не пускаю в квартиру, сестрам и брату умершей Лизы, которые получили право жить полноценной жизнью, хотя бы на время, в квартире. Бедному Барину, несмотря на его большие размеры, достается больше всех. Дикие коты его не подпускают даже к лестнице, ведущей ко мне на второй этаж. И мне приходится заносить его к себе на руках. И самое поразительное, о чем я уже сказал, – глубинное ощущение каждой кошки и кота, по крайней мере, у диких, бездомных кошек, ощущение одиночества, за которыми я наблюдаю. У бездомных собак образуются все-таки стаи, они как-то выживают вместе, а эти несчастные существа предоставлены сами себе и могут рассчитывать только на себя. Теперь Барин и сестры умершей Лизы, как я сказал, живут у меня, ночуют со мной, но Катя, которую мне два года назад удалось спасти от заражения крови, Катя, которая несомненно поразительно умна, все же очень недовольна и не скрывает этого, что ее брат спит со мной, а добрая Аня в последнее время начала приходить спать на диване, который находится рядом с любимым Катей креслом. Она, Катя, в отличии от своего брата и сестры, чувствует себя хозяйкой квартиры. У меня даже иногда складывается ощущение, что все-таки переселение душ существует. До того, как Катя стала кошкой, она была очень властной женщиной, рачительной и строгой хозяйкой. И здесь тоже много интересного. Доброе притягивает доброе. Все-таки добрая Аня иногда играет по-детски со своим добрым братом Барином. А всегда напряженная Катя существует сама по себе и никаких знаков внимания не оказывает ни брату, ни сестре. А на улице, когда меня нет, каждый из них троих существует сам по себе и никакого общения между ними нет. И что еще поразительно: это разница в самоощущении, в чувстве достоинства у этих бездомных кошек. Катя, совсем маленькое существо размером в два кулака, как только стала хозяйкой моей квартиры, начала относиться к своей сестре и брату как бы свысока. А к своим соплеменникам, всем тем бездомным котам, которые собираются у моей двери утром, перед тем как я их буду кормить, она относится вообще презрительно. Вы бы видели гримасу на ее мордочке, когда она проходит мимо этих бездомных котов. Она совсем маленькая, но и здоровые бездомные коты и кошки сторонятся ее, когда она поднимается ко мне на второй этаж. И что еще поразительно и что характеризует это особое мировоззрение этого маленького существа с развитым чувством достоинства: она, в отличие от бездомных кошек, никогда не бросается в ноги проходящим людям и не просит у них корма. Когда меня нет, она живет в зарослях и кормится ящерицами, которых она постоянно отлавливает. Иногда этих ящериц она приносит ко мне и показывает. И самое поразительное: конечно всегда туалет с наполнителем рядом с ней на полу. Но за более чем два года, которые она живет вместе со мной, она никогда им не пользовалась. Даже когда она лежала больная, с порванным сухожилием на правой лапе, она мяукала, отпрашивалась и выползала на улицу для выполнения своих надобностей. Она, наверное, не хочет, чтобы я увидел когда-нибудь, как она справляет свои естественные надобности. По-другому это трудно объяснить.
И теперь еще один вопрос: как это получается, что в мире, который существует рядом с нами, есть все, что и у нас, а именно чувство любви, чувство благодарности, чувство достоинства и все наши страсти – зависть, агрессия к более успешным, к тем, кто живет лучше, чем мы. Тут вообще много непонятного, трудно объяснимого. Вдруг в последнее время ко мне начала приходить и проситься в квартиру их мама, очень дикая кошка, которая 4 года назад притащила все свое потомство ко мне на балкон. На самом деле они, мама и ее котята, забыли друг друга. Но у них срабатывает какой-то инстинкт, напоминающий об их близости: Катя, которая в жизни никогда не уступит никому свою порцию пищи, как только приходит в гостиную что-то поесть ее мама, отступает в сторону и отдает ей свою пищу. Это все происходит, как мне кажется, на каком-то иррациональном уровне, это срабатывает инстинкт. И интересно, что эта дикая мама считает возможным приходить к моей двери и просить, чтобы я ее, в отличие от других кошек, пустил к себе в комнату. И логика у нее очень простая: если у вас живут мои дети, то почему я, их мама, не имею права приходить туда, где они находятся. Хотя вообще-то она сторонится и боится людей. Я не знаю, может, я все это придумываю, но в этих отношениях, казалось бы, простых существ очень много какой-то тайны, какой-то подсознательной, но разумной логики.
Кстати, еще раз о проблеме глубинного одиночества всех этих созданий, о глубинном одиночестве кошек. Наблюдая за этим одиночеством, я осознал правоту обожествления семьи, семейных чувств, характерных для философии «живого» Василия Розанова. Ведь именно благодаря семье, благодаря особым духовным отношениям между родителями и детьми и между самими детьми, вырастает основа духовности, чувство любви, преданности, контроль за своими инстинктами, боязнь причинить боль своему ближнему. И, на мой взгляд, только такие моральные уроды как Карл Маркс и Фридрих Энгельс могли в своем учении о коммунизме, которое так любят представители нашей якобы либеральной интеллигенции, объявить войну семье, настаивать на разрушении дома как очага семьи, настаивать на отказе от семейного воспитания детей. Все-таки надо отдать должное нашим большевикам: они очень скоро поняли абсурд самой марксистской идеи разрушения семьи и отказа от семейного воспитания детей.
И вот, наблюдая за жизнью и смертью окружающих меня кошек, я осознал, что вообще за отношением к добру и злу в жизни, тем более, в нашей русской жизни, стоит отношение человека к живому. Не может человек, ценящий жизнь саму по себе, ощущающий уникальность всего живого, старающийся помочь бездомным собакам и кошкам, видеть, как, к примеру, Александр Проханов, особую красоту в смерти – в репрессиях Сталина, в муках и страданиях миллионов людей, прошедших через Гулаг. Я обратил внимание, возможно, это случайность, но мои соседи, наши соотечественники, русские, белорусы и татары, ненавидящие меня за то, что я кормлю диких кошек и за это называющие меня «козлом», тоже почему-то все неосталинисты, оправдывают репрессии Сталина и считают, как они мне говорят, что жертвы «большого террора» Сталина были неизбежны и необходимы. Отсюда я делаю для себя вывод, что за оправданием большевизма, его репрессий, за оправданием гибели, страданий десятков миллионов людей в советское время стоит не просто мертвое сердце, мертвая душа, но и какое-то глубинное безразличие к жизни, дефицит ценности не просто человеческой жизни, но и ценности бытия. По крайней мере, как-то получается, что все те другие русские соседи, которые поддерживают мои усилия по спасению от голода диких кошек, к примеру, бизнесмен Валерий Леонтьев, который ездит со мной по магазинам и помогает мне закупать для этих кошек корм, такой же антисоветчик и антисталинист, как я, один в один. Для него, как и для меня, Октябрь – катастрофа, и, с его точки зрения, как и для меня, большевики уничтожили все самое ценное, что было в России – крепкое крестьянство, ее святыни, уничтожили наиболее талантливых русских людей. Валерий Леонтьев не гуманитарий, он технарь, и он не знает, что его отношение к Октябрю, как и мое, напоминает отношение к большевикам и к их революции как к катастрофе героя моего рассказа Василия Розанова. И еще один пример. Мой помощник уже два десятилетия, Ирина Фролова, точно как я, устраивает среди своих знакомых бездомных кошек и их котят, и в то же время ненавидит Сталина и видит бессмысленность и антирусскость всего этого семидесятилетнего коммунистического эксперимента. Так что я совсем не случайно соединил проблему отношения к бездомным животным, вообще проблему отношения к живому с выяснением природы и причин нашего нынешнего русского равнодушного отношения к ценности жизни. И еще очевидное: я лично во всей этой истории с умирающей кошкой Лизой осознал, что многое в душе каждого из нас, в том числе и наши политические взгляды и предпочтения, сознательно или бессознательно зависят от нашего отношения к живому и, наверное, самое главное – от того, как складывалась наша жизнь в этом мире. Все-таки отношение к человеку как к средству достижения идеалов или, как сегодня, достижения «подлинного суверенитета России» идет не только от неразвитости души, от отсутствия способности сопереживать страданиям и бедам другого человека, но и вообще от утраты духовной связи с жизнью, с живым. Русская жестокость, о которой так много написали наши русские писатели и философы, наверное, тоже происходит от слабой связи русской народной души с «живым».
Мертвечина в политике, мертвечина в оценке преступлений большевизма, наверное, еще идет от отсутствия контакта с жизнью вообще, от отсутствия умения видеть красоту бытия самого по себе. И я думаю, что различия моих мыслей и переживаний по поводу смерти Лизы от переживаний Николая Бердяева по поводу смерти его кота Мури как раз и проистекают от различного отношения к миру, который есть. Смерть Мури устремила глаза Бердяева в небо, заставила думать о тайне бессмертия, а у меня, грешного, вызвала, наоборот, страсть спасти, если можно, жизнь братьев и сестер бедной Лизы, заняться спасением от голода весной и осенью окружающих меня бездомных кошек, а в своей публицистике – более жестко отстаивать ценность человеческой жизни, раскрывать аморализм и изуверство идеологии, которая рассматривает человека как «средство». Трагедия современной России, на мой взгляд, состоит в том, что мы, как и в советские времена, рассматриваем человека как «средство» и только как «средство». Вся эта история с бедной Лизой, которая сделала все возможное и невозможное, чтобы умереть нормально, в доме, рядом с хотя бы временным хозяином, напоминает о полном безумии нашей так называемой «русской идеи», согласно которой русский только тогда будет русским, когда он не будет заботиться о благах «повседневности», когда он будет в душе противостоять «соблазнам мещанства», когда он будет жить при «минимуме материальных благ». Если простая кошка или кот Мури, который, как говорил Бердяев, является «Божьей твари», то почему человек, уж точно «божья тварь», несущий в себе диалектику греха и добра, не имеет права на нормальную, достойную жизнь, почему он, как считают нынешние идеологи «особой русской идеи», должен мучиться и страдать. Я, как одессит, не люблю смотреть в чужой карман, меня бабушка, мать отца, как ее называли соседи, «кацапка Аня» учила, что самый большой грех – завидовать другому.
Но я не могу не видеть, что, как правило, наши нынешние славянофилы, проповедующие жизнь при «минимуме материальных благ», сами – очень сытые люди и никогда ни в чем себе не отказывали. Об изначальном аморализме и изуверстве идеологов «русской идеи» я рассказал в специальной статье, которую написал несколько лет назад и которую включил в данную книгу. Я, конечно, не призываю своего читателя отдавать столько сил, сколько отдаю я, спасению живого, помощи этим бездомным кошкам. Но я не могу не сказать, что все эти бывшие бездомные кошки, которые окружают меня на старости лет и в Москве, и на Кипре, дают мне не только любовь, но и заставляют обратить внимание на философию жизни, философию живого, о которой мы забываем. Как сильно в этих существах желание обрести то, чего у них нет, обрести нормальное, полноценное существование! Я повторяю: если стремление к нормальному, полноценному существованию сидит в основе живого, то почему на протяжении веков наши русские мыслители так страстно борются с этим желанием обрести достойную жизнь. Бездомный брат бедной Лизы красавец Барин, который живет со мной, когда я приезжаю на Кипр, готов сутками лежать на полу под моей кроватью, наслаждаясь от соприкосновения с полом, с домом, который у него появился всего лишь на несколько недель. И, самое страшное, он был готов покончить жизнь самоубийством во имя того, чтобы остаться после моего отъезда в моей спальне, которая стала на время для него домом. Это произошло в декабре ушедшего года. Перед отъездом я вдруг обнаружил, что Барин пропал. Посмотрел под кровать, где он обычно лежит, осмотрел все закоулки во всех комнатах. И я уже решил, что он незаметно ушел, когда я открывал дверь на балкон. И только когда в последний раз, перед тем как закрыть дверь и уехать, я снова обошел все комнаты и услышал его слабое мяуканье. Оказалось, что он, зная, что я уезжаю, залез со стороны стены в дырку комода и там, среди постельного белья спрятался от меня. Но бог спас Барину жизнь и освободил меня от мук вечной мысли о том, что из-за своей халатности я убил любимого кота. И ведь страшно: кот, простой кот, готов умереть во имя того, чтобы остаться на теплом полу в квартире, а мы, люди (речь идет о наших идеологах «русской идеи»), настойчиво проповедуем ненависть к быту, к устроенной жизни, пугаем и без того обделенного многим в жизни русского человека «низостью мещанства», низостью обыденности, говорим ему, что только тогда русский будет русским, когда он будет жить в избе с дырявой соломенной крышей. Я об этом пишу в статье «Идеология „русской партии“ 1960-х», которая открывает второй раздел этой книги.
Но на самом деле в жизни все наоборот. Нищета голодного человека не рождает ни духовности, ни любви к отечеству. Наблюдая за жизнью кошек, я обнаружил, что как только проблема желудка решена, вся их кошачья жизнь наполняется любовью. Моя Муся в Москве целый день со своей дочкой, больной красавицей Конфеткой, облизывают друг друга. А дочь Конфетки, Чернушка, которая вернулась ко мне после смерти своей хозяйки и о которой мама и бабушка забыли, очень переживает, что ей некого целовать, и она периодически хватает мою руку, когда приходит ко мне на письменный стол, и начинает ее облизывать точно так, как Конфетка облизывает свою счастливую маму Мусю. И только на шестой год после возвращения ко мне домой Чернушка добилась от своей бабушки Муси права лежать рядом с ней и так же страстно ее облизывать. А несчастный Барин может заснуть только тогда, когда своим телом или лапой хоть немного может прикоснуться ко мне. У Кати – свои способы демонстрации мне любви и благодарности: она, как правило, лежит рядом со мной, когда я читаю книги, работаю над текстом. Тогда она подходит ко мне, смотрит мне в глаза и несколько раз своим носом ударяет меня в нос. Или же, когда Барин, как всегда, уходит на улицу в 2 часа ночи, она ложится ко мне в постель, подползает к моей голове и лижет мои уши. Вот такова тайна общения между кошкой и человеком, тайна любви, которую мы порой не видим, но которая пронизывает весь мир, все живое. И она, эта тайна, куда глубже, чем тайна Галактики, которой мы так много уделяем внимания. А агрессия и злоба у тех несчастных бездомных кошек, которых я кормлю три раза в день у себя на балконе: здесь уже изголодавшаяся мать отталкивает от кормушки своих котят. Правда, коты, как ни странно, даже если голодные, уступают корм малым котятам. И отсюда – главная мысль моих статей, которые вошли в эту книгу: не будет голодный, злой от нищеты русский человек ни патриотом, ни богобоязненной личность. Ведь религиозное чувство несовместимо с жестокостью дикого русского быта. Я собрал мысли русских мыслителей на этот счет в одной из своих статей. Надо вообще осознавать, что, по-моему, недостаточно осознает руководство нынешней России: внешняя политика, которая ведет к обнищанию населения, даже к медленному обнищанию, при всех своих внешних достижениях может привести к очередной, на этот раз – последней катастрофе. Мы не хотим помнить ни об уроках 1917 года, ни об уроках 1991 года.
И теперь вы поймете, почему в последние годы, благодаря философии жизни, о которой мне рассказали бездомные кошки, мне стал ближе всех русский мыслитель Василий Розанов, единственный, кстати, русский философ, который связал божественное с живым, защитил живое, защитил жизнь, защитил право русского человека на радости обыденности, защитил право русского человека на достойную, сытую, счастливую жизнь. Я повторяю, что он стал близок мне прежде всего тем, что он страстно, до конца жизни, даже умирая, доказывал, что человек не может ни при каких обстоятельствах быть «средством».
Защита обыденности, достойной человека жизни, «материальной обеспеченности» есть уже у Семена Франка в «Вехах». Не будет никогда достойной жизни в России, учил нас Семен Франк, пока русские люди, и прежде всего интеллигенция, не поменяют свое отношение к «богатству», не покончат со своим болезненным отношением к аскетизму. «…Чтобы созидать богатство, – писал Семен Франк, – нужно его любить… Понятие „богатство“ мы берем здесь не в смысле лишь материального богатства, а в том широком философском его значении, в котором материальная обеспеченность есть лишь спутник и символический показатель духовной мощи и духовной производительности»5. Но особенность В. Розанова в отношении достатка в жизни состояла в том, что он ставит вопрос более широко, ставит вопрос о самоценности живого, о ценности бытия человека. Василий Розанов защищает обыденность как «материальную обеспеченность», которую так ненавидели мыслители дворянского происхождения – и Герцен, и Бердяев. В. Розанов связывает «обыденность», в том числе и любовь мужчины к женщине, семью, с божественным, пытается придать всем этим проявлениям «живого» сакральный характер. В этом смысле, как обращал внимание Петр Струве, Василий Розанов является последователем Спинозы. Речь идет, как у Спинозы, «о принятии всего мира, любви к миру такому, каков он есть»6. И, кстати, эта оценка Петра Струве философии Василия Розанова говорит о том, что, с его точки зрения, в этой характерной для Розанова сакрализации мира, который есть, сакрализации, которая вызывала протест у Николая Бердяева, нет не только, как говорил Бердяев, «отрицания метафизики», а, напротив, есть «одно из самых замечательных отношений метафизики к миру, какое только можно констатировать в истории человеческой мысли»7. Все это говорит о том, что, строго говоря, в этом отношении к миру, в этом враждебном отношении к русскому мессианизму, русскому революционизму Василий Розанов был очень близок «веховцам», был близок прежде всего Семену Франку и Петру Струве.
И, на мой взгляд, за всеми моими текстами, которые я написал в последние два года и собрал в этой книге, как раз и стоит протест против спровоцированного «русской весной» 2014 года русского мессианизма, против реанимации бердяевского отвращения к ценности жизни и к благополучию реального, живущего на этой земле русского человека. Я, упаси бог, не умаляю значения страданий, которые выпадают на нашу долю в жизни, для пробуждения в нас души, духовности, для напоминания о том, что есть в жизни что-то более важное, чем сладость любви мужчины к женщине и сладость варенья. Мои собственные страдания в детстве очень многое дали мне самому для очеловечивания моей собственной души. Но когда наши нынешние патриоты, живущие в барских коттеджах и у которых дети учатся за границей, говорят русскому человеку, как говорили наш министр иностранных дел Сергей Лавров и режиссер Карен Шахназаров, что ему пора «кончать с медом на блюдечке», который у него был в «нулевых», что якобы надо учиться патриотизму и любви к родине у тех, кто прошел через муки блокадного Ленинграда, то я, конечно, восстаю против цинизма этих идеологов русского аскетизма с сытыми лицами и защищаю, как могу, право ныне живущего русского человека на достойную жизнь. И я сегодня, при всех противоречиях политических взглядов Василия Розанова, вижу именно в его восстании против изуверства и садомазохизма русского православного аскетизма, в его восстании против учения Николая Бердяева о жизни как о «гробе», в его восстании против русского мессианизма пример для себя, вижу в нем нечто очень близкое моей душе уже старика, прожившего почти всю свою жизнь – 50 лет – в стране, где, как учил Николай Бердяев, считали, что дефицит во всем, в том числе и дефицит свободы, является показателем преимущества социализма над капитализмом.
Вместо введения
Нельзя превращать праздник победы в праздник смерти
Милитаризация сознания убивает инстинкт самосохранения и делает смерть сакральной
Прошло несколько минут, как мы с моей помощницей, молдаванкой Ингой, сели на заднее сидение такси. И вдруг неожиданно водитель, русский парень возрастом не старше 30 лет, резко оборачивается ко мне и спрашивает: «Вот вы – взрослый человек. Скажите мне, будет война с Западом или нет?» Я, честно говоря, растерялся и, забыв о том, что имею дело со случайным знакомым, начал лепетать о том, что европейцы в любом случае не будут с нами воевать, ибо для них человеческая жизнь в десятки раз дороже, чем для нас, что, если бы им нужны были наши территории, то они вместе с американцами завоевали бы нас в 90-е, когда у нас не было армии, а советские пусковые установки заржавели. А в это время, рассказывал я, вместо того, чтобы нас бомбить и завоевывать, они строили заводы на нашей территории. Только в одной Калуге немцы построили за 10 лет несколько десятков современных производственных центров. Но парень был тверд в своем и, выпучивая глаза, с напором повторял: «Нет, будет война, мы будем воевать, ведь не случайно НАТО размещает свои войска в Польше, странах Прибалтики». И в глазах этого молодого человека был не страх войны, а, наоборот, радость, восторг от, как он считает, неизбежности войны. И я уже молчал и не говорил о том, что уже нельзя говорить вслух в России, не говорил о том, что страхи народов Прибалтики и стран Восточной Европы в отношении России рождены прошлым, сталинским экспортом коммунизма в эти страны, не говорил о том, что после того как мы начали исправлять «исторические ошибки Хрущева», эти страны совсем перепугались нового прихода «русского счастья» на их территорию. Вступив все же по инерции в полемику с этим парнем, ожидающим войну, я забыл, что милитаризация сознания потому и проводится нами, чтобы отшибить у человека мозги, чтобы он утратил способность думать, видеть, а тем более сомневаться.
Когда мы вышли из такси у Савеловского вокзала, молчавшая во время моего диалога с водителем Инга сказала мне: «Нет, я не буду посылать сына учиться в Москву. Все у вас здесь с ума сошли, все хотят воевать. Пускай получает румынское гражданство и едет учиться в Бухарест». А наши телеведущие настаивают на том, что никакой милитаризации сознания населения нет, что тема войны и готовности к жертвам порождена крепнущим от года к году русским патриотизмом. Я искренне посочувствовал несчастной Славе Торощиной, которая, как она пишет, чуть с ума не сошла, вынужденная написать колонку в «Новую газету» о милитаризации сознания населения и целую неделю смотреть кадры то о масштабных учениях с боевой стрельбой в Заполярье, то о том чувстве гордости, которое должен вызывать у русского человека МИГ-29М, то слушать взволнованный рассказ о зенитно-ракетном комплексе С-400.
Я лично избавил себя от мук, через которые прошла Слава Торощина. Не смотрю наше государственное телевидение с начала «русской весны» 2014 года, и причиной тому – протест моей души от того, как российские корреспонденты с нескрываемым восторгом рассказывали о начавшейся войне в Донбассе, о растущем с каждым днем количестве жертв взаимных артобстрелов. Надо называть вещи своими именами: милитаризацией сознания, пропагандой смерти, безразличия к ценности жизни, взращиванием ненависти и агрессии к украинцам как «фашистам» мы начали заниматься с появления на экранах нашего телевидения репортажей о победах «бывших трактористов и шахтеров Донбасса». Вина украинцев была в том, что нам «очень хотелось кушать», хотелось исправить любой ценой «исторические ошибки» Хрущева.
Конечно, я согласен с теми, кто считает, что в какой-то мере за милитаризацией сознания стоит национальный характер. В русском сознании, чего мы, перестройщики, не понимали, имперскость, государственный суверенитет, готовность к войне и настроения осажденной крепости тесно связаны. И я убежден, что ностальгия о сталинской эпохе, равнодушное отношение к поразительному изуверству садиста Сталина идет не столько от жажды «порядка» или «утраченной справедливости», сколько от произошедшей в советское время милитаризации сознания, от вечного ощущения себя воином, живущим в осажденной крепости. Чем глубже в сознании поселяется мысль о неизбежности войны, чем больше слабеет ценность человеческой жизни, тем сильнее становится всенародная любовь к Сталину как гению российской государственности. Мы гордимся тем, что именно благодаря войнам мы расширили наши территории до Тихого океана. И неважно, что наши победы и наш суверенитет стоили русскому человеку очень дорого и, на самом деле, никаких благ в жизни не приносил. А. Солженицын еще до распада СССР, в 1990 году увидел, что неизбежная смерть коммунизма не освободит русских от того, что он называл «пространнодержавным мышлением», не освободит о привычки гордиться тем, что нас все боятся, что мы сумели навязать своим соседям свой «передовой общественный строй». «Я с тревогой вижу, – писал почти 30 лет назад А. Солженицын, – что пробуждающееся русское национальное самосознание во многой долей своей никак не может освободиться от… имперского дурмана, перенятого от коммунистов никогда не существовавший, дутый „советский патриотизм“, и гордятся той „великой советской державой“, которая в эпоху чушки „Ильича второго“ только изглодала последнюю производительность наших десятилетий на бескрайние и никому не нужные „вооружения“, опозорила нас, представила всей планете как лютого, жадного, безмерного захватчика это вреднейшее искривление нашего сознания: „зато большая страна, с нами везде считаются“».
И при этом надо учитывать, что советское великодержавие, в основе которого лежала марксистская идея классовой борьбы, изначально было завязано на идею войны, на милитаризацию сознания, на готовность к войне с «миром капитализма». И мы до сих пор не отдаем себе отчета в том, как сказалась советская эпоха, насаждаемая в наши души марксистко-ленинская идеология на нашем русском восприятии жизни. Мы русские и так, без всяких коммунистов, не очень ценили человеческую жизнь, были убеждены, что раз лес рубят, то щепки летят. А на это специфически русское 70 лет накладывалось марксистское учение о жизни как бесконечной классовой борьбе, борьбе не на жизнь, а на смерть. Надо понимать, и тому пример – милитаристская истерика водителя такси, жаждущего войны, что милитаризация сознания несет в себе умерщвление инстинкта самосохранения, несет в себе не просто ожидание смерти, но культ смерти, сакрализацию смерти, готовность убивать другого, себе подобного и готовность самому погибнуть. В идее коммунизма ценность смерти заложена не только как ценность революции, ценность классовой борьбы, как ценность «повивальной бабки истории», но и как готовность самому погибнуть в классовой борьбе. Социализм предполагает не только забвение «я», уничтожение индивидуальности, но и готовность самому умереть. И до войны 1941–1945 годов, и после войны пионеры пели: «Смело мы в бой пойдем за власть Советов, и как один умрем в борьбе за это!». У советских пионеров больше всего воодушевление вызывало это «как один умрем».
Не было бы у идеологов и вдохновителей проекта «Новороссия» никаких шансов, если бы сами люди, население России не были готовы к человеческой цене будущих побед «бывших трактористов и шахтеров Донбасса». Ведь всем этим бородаям и гиркиным, кто призывал жителей Донбасса брать штурмом государственные учреждения, кто обещал им, жителям Донбасса, что их, как крымчан, «приведут в Россию», было понятно, что они тем самым провоцируют гражданскую войну, что будет бойня, что много, очень много «добровольцев и отпускников» из России погибнет. Даже наше государственное телевидение рассказывало о тридцати наших добровольцах, погибших в автобусе, который ехал на помощь ополченцам, штурмующим аэропорт Донецка. Но поразительно, что о жертвах проекта «Новороссия» не вспоминают не только оставшиеся в живых бородаи и гиркины, любящие давать интервью в московских ресторанах, но и сама Россия. Никого у нас в России не интересует, сколько погибло наших мужиков в Донбассе, где они похоронены, о чем думают матери и отцы погибших, их дети и жены. Слава богу, что хоть десантников из Пскова, погибших в Донбассе, похоронили по-человечески, все же сохранили их имена на могилах. Но жизнь человеческая, русская жизнь, как ничего не стоила у нас, так ничего не стоит. Не стоит только потому, что мы связали свое величие с бесконечными территориями бывшей империи, которые мы до сих пор стремимся контролировать.
Я вообще не знаю, как у нас сочетается, с одной стороны – милитаризация сознания, сакрализация смерти, а, с другой стороны, – якобы возрождение русского православия. Патриарх Кирилл говорит, что у нас каждый день прибавляется 3 церкви. Во имя чего строится храм русской армии на Поклонной горе в Москве? Во имя сакрализации смерти, русской готовности геройски умереть, или для того, чтобы именем Бога осудить нашу русскую привычку сорить солдатами во время наших победоносных войн?
И происходит сегодня на наших глазах не только то, что предвидел Александр Солженицын, а именно возрождение гордости за «нашу великую державу», за то, что ее снова начинают все бояться, но и возрождение, вслед за милитаризацией сознания, культа смерти, сакрализации смерти. И не случайно для многих сегодня в России победа 9 мая является великой прежде всего потому, что мы заплатили за нее великую, страшную человеческую цену. Казалось бы, пройдя через великую, но одновременно страшную по своим потерям войну мы, русские, должны были бы оживить в своих душах инстинкт самосохранения, понять, что лучше нести в своих генах потребность развития, творчества, облагораживания жизни, чем, как мы говорим сегодня, нести в своих генах «готовность к подвигу», а попросту – готовность идти в бой и при этом умереть. О том, что нам, русским, пора перестать славить смерть, славить «готовность к подвигу», писали многие фронтовики-писатели, и прежде всего Виктор Астафьев. Он в своих письмах о войне писал, что на самом деле в готовности человека убивать другого ничего возвышенного нет, что война не столько место для подвига, сколько для самого противоестественного, для убийства человека человеком. И как быстро меняются русские времена! Если Виктор Астафьев не может нарадоваться на своего внука, который ему сказал, что «хочет быть комбайнером, а не военным, потому что не хочет никого убивать», то телеведущие, идеологи «крымнашевской» России не могут нарадоваться на то, что наши воспитатели одевают малышей в детских садах в красноармейскую форму и дают им в руки игрушечные автоматы. И не понятно, чему мы больше учим детей: или готовности защищать свою страну, или тому, что нет ничего страшного в том, что люди убивают друг друга.
Идеологи «крымнашевской» России никак не могут понять, что нельзя до бесконечности эксплуатировать в своих корыстных властных интересах «святое» – победу 9 мая, что если без устали нажимать на кнопку патриотизма, то душа может просто устать. И тогда сакральное, святое превратится в нечто надоедливое, внешнее. Они никак не могут понять, что на самом деле резервы души, резервы патриотических чувств не бесконечны. Даже от шествия каждый год с портретами героев Бессмертного полка люди могут устать, кстати, как на самом деле Россия устала от бесконечных военных парадов по случаю 9 мая. И здесь встает серьезный вопрос: почему и другие победители в войне 1941–1945 годов обходятся без ежегодных военных парадов? Ведь, к примеру, англичане, которые воевали с немцами с 1939 года, тоже заплатили большую человеческую цену за свою победу. Но у них нет никакой необходимости каждый год демонстрировать своим соотечественникам свое новое передовое оружие. Я только ставлю вопросы: почему мы своими бесконечными парадами так стали похожи на Северную Корею?
Победа 9 мая изначально несет в себе два во многом противоположных смысла. С одной стороны, это память о величайшем подвиге русского духа: одолели немцев, водрузили знамя над Рейхстагом вопреки всему – и страшным потерям 1941–1942 годов, вопреки недовольству солдат сталинской коллективизации, вопреки недовольству, породившему власовщину, вопреки безумию Сталина, уничтожившего командный состав армии накануне войны и т. д. Даже Сталин говорил, что любой другой народ, в отличие от русских, прогнал бы власть в Кремле за все ее ошибки и просчеты. Но, с другой стороны, день 9 мая – это напоминание о страшной беде, это напоминание о наших страшных миллионных потерях во время войны, это напоминание о горах трупов советских солдат, которыми устлана дорога на Берлин. День 9 мая в этом смысле – день боли, день памяти о гибели миллионов людей. Кстати, Валентин Распутин в полемике с Геннадием Зюгановым говорил о том, что на самом деле за победу в войне мы заплатили основой русского народа – русским крестьянином. И я думаю, что Сталин, который отменил в 1940-е военные парады, чувствовал, что для солдат, вернувшихся с войны, для родственников погибших 9 мая не столько память о победе, сколько память о страшной человеческой цене этой победы.
И здесь крайне важно равновесие: сочетать одновременно и гордость от победы русского духа в войне и ощущать скорбь от утраты Россией ее лучших сынов. Нельзя забывать о победе 9 мая как о победе русского духа, но есть что-то аморальное в нашем нынешнем забвении человеческой цены победы. И вполне понятно, что, когда были живы участники войны, память о ее жертвах, иногда просто бессмысленных, была сильна в народе. И не было ничего сакрального, святого, как сейчас, в бездумных советских потерях во время войны и для тех, кто, как Виктор Астафьев, вернулся живым с войны, и для нас, детей войны, у которых, как у меня, человеческое сознание родилось от гула взрывающихся рядом бомб. Не было у нас, детей войны, никакого восторга души от вечной угрозы войны с США. И поэтому нынешний «гламур 9 мая», все это «патриотическое фанфаронство» вызывает у меня глубинный душевный протест. У моего поколения память о войне – это и память о безногих инвалидах войны, которые на тележках с колесиками от подшипников взбираются в трамвай и ездят по вагону, прося милостыню. Это солдатское сопереживание бесконечных жертв войны как раз и выразил Александр Солженицын в своей статье «Как нам обустроить Россию»: «Не гордиться нам и советско-германской войной, на которой мы уложили за 30 миллионов, вдесятеро гуще, чем враг, и только утвердили над собою деспотию». Меня в детстве окружали просоветские фронтовики, друзья моего дяди-инвалида, которые, в отличие от А. Солженицына, всерьез ожидали победы французских коммунистов. Но даже они никогда ни одного доброго слова не сказали о «сюртуке Сталина» и все время вспоминали, как их, одесситов, призванных в армию в апреле 1944 года, необученных бросали в бой под румынскими Ясами. Понятно, что никакого восторга война в душах этих фронтовиков не вызывала.
Я, будучи в армии, реально соприкасался если не с войной, то с возможностью войны. Я, наверное, один из немногих, кто жив и помнит о настроении тех, кто буквально ощущал приближение ядерной войны между СССР и США. Я был руководителем отделения радиоперехвата 108 полка ОСНАЗ в страшную ночь Карибского кризиса 1962 года и вместе со своими подчиненными наблюдал, вернее, слышал, как Б-52 с атомными боеголовками двигались по Средиземному морю в сторону СССР, в сторону Черного моря, ожидая тот «sky king», ту шифровку, в которой будет дана команда выпускать ракеты. И как только Б-52 изменили свой обычный маршрут, и вместо того, чтобы после авиабазы в Ливии, после Уилса двигаться назад через Сарагосу домой, обычно говорливые пилоты-американцы замолчали. Замолчали и мы, ожидая худшего. Замолчали и дежурные офицеры штаба полка, спустившиеся к нам в зал радиоперехвата. И, видит бог, ни у кого из нас, советских военных начала 1960-х, ни, как мы чувствовали, у пилотов Б-52 не было радости и восторга, что все мы оказались на пороге войны. Предсказания Апокалипсиса в те трагические дни 1962 года были близки к осуществлению, но никакого религиозного восторга наших душах не было. Никто из нас не думал, кто ближе к раю – или американские пилоты Б-52, или мы, советские солдаты. И, видит бог, сколько было радости в наших душах, когда Б-52, долетев до турецкого Инжирлика, начали возвращаться к себе домой, в Майами, запросив, как обычно, заправку над испанской Сарагосой. И пилоты Б-52 повеселели и начали снова, как всегда, между собой болтать. Тогда, в начале 1960-х, «лишь бы не было войны» было характерно не только для гражданского населения, но и для нас, солдат, для наших офицеров, как правило, выпускников МГИМО.
Нельзя не видеть, что чем больше, дальше во времени русский народ уже в постсоветское время уходил от войны, тем меньше в нашем сознании становилась ценность человеческой жизни. Ценность своей жизни конечно росла, эгоизма с каждым годом становилось все больше. Но ценность жизни других падала. «Если в конце 1980-х – начале 1990-х огромные цифры погибших, как военных, так и гражданского населения, неподдающиеся воображению и осмыслению (официально 27 миллионов, некоторые историки говорят о более чем 40 миллионах) общественное мнение связывало с неподготовленностью к войне, репрессиями среди командования Красной армии, с тем, что жизнь солдат в глазах генералов мало что стоило… то теперь обезличенные, обесчеловеченные цифры потерь придают как бы особый сакральный смысл цене победы в войне, возвышая принесенные народом жертвы». Теперь получается, как считает Лев Гудков, которого я цитировал, чем больше потерь, тем более велика, значима для истории нации эта победа 9 мая. И сегодня, когда возможности самоуничтожения всего живого в десятки раз выше, чем в начале 1960-х, во времена Карибского кризиса, тема войны, ожидания ядерной катастрофы стала даже не повесткой дня, а главным инструментом политики нынешней России. О войне, о неизбежности войны говорит не только зараженный агрессией и ненавистью к Западу таксист, но и часто президент России, хозяин всех наших русских жизней. Теперь от его отношения к войне и возможности войны зависят все наши русские жизни. Ведь что не понимают борцы с Западом и борцы с либеральными ценностями. В силу наших «преимуществ перед Западом», в силу того что у нас, как считает Владислав Сурков, разделение властей – всего лишь сюртук для праздника, наш лидер имеет возможность, никого не спрашивая, нажать на кнопку ядерной войны. Слава богу, до сих пор Путин по своей воле «брал на себя ответственность» только за локальные войны, за операции «интеллигентных человечков» в зеленой форме, за помощь «бывшим трактористам и шахтерам Донбасса», за операцию по спасению власти Асада в Сирии. Но есть ли гарантия, что Путин устоит перед соблазном более жестокой, более суровой войны?
И я согласен с А. Поляковским, что если идея войны окончательно овладеет мозгами человека, который у нас в России оказался у власти, то всем нам хана. Именно наши либералы и «западники», сотворившие в 1993 году выборное самодержавие, создали власть «верховного правителя», не ограниченную ни законом, ни парламентом, ни общественным мнением. По сути, и это страшно, наш президент сегодня имеет возможность реализовать все, что ему придет в голову, и что, как он считает, необходимо для сохранения традиционного суверенитета России. Как и предвидел Юрий Карякин, в условиях, когда нет политической силы, способной помешать «верховному правителю» нажать ядерную кнопку, судьба страны, всего человечества зависит от его морального инстинкта, от того, насколько в нем развита совесть. Я не ставлю под сомнение совесть Путина, но сам тот факт, что судьба страны и человечества зависит от судьбы «верховного правителя» России, вызывает у меня страх. Все же процитирую Юрия Карякина: «Бессовестность погубит, совесть спасет – и уже не только отдельного человека, нацию, а все человечество. Еще недавно, до „русской весны“ 2014 года многие интеллектуалы говорили: „Не страшно, что власть президента у нас никем и ничем не ограничена, ведь у нас не коммунизм. Президента окружают друзья-олигархи, у которых и деньги, и дети за границей. Они не дадут возможность Путину совершить нечто, что приведет к конфликту с Западом“. Ну и что? Розенберги на месте, а Россия за 5 лет сама, по собственной воле ввязалась в новую „холодную войну“ с Западом.
И к тому же А. Поляковский не учитывает еще одно существенное обстоятельство, которое подталкивает „верховного правителя“ России» к активному участию к различного рода конфликтам. Беда не только в том, что к войне без устали призывают «на каждом телевизионном углу покрытые жиром сладкой жизни пропагандисты, которым до сих пор удается одурманить людей, создать психоз и разжечь ненависть». Беда не только в том, что русский человек пассивен, по традиции не имеет своего голоса, боится собственного мнения, что он заморочен своей нищей или полунищей жизнью. Беда еще в том, о чем предупреждал еще А. Солженицын, что война, участие России в каких-либо конфликтах нужна самому этому замороченному жизнью русскому человеку. Она, эта война, напоминает ему о том, что все-таки что-то важное для достоинства русского человека осталось, что Россия способна кого-то напугать, что «с нами продолжают считаться». Драма состоит в том, что, только участвуя в международных конфликтах, Россия, которая ничего значимого не представляет из себя в экономическом смысле, может сохранить традиционную субъектность. Тут и власти польза, и народу польза: благодаря участию в различного рода конфликтах «верховный правитель» начинает снова ощущать себя значимой фигурой в международной политике. А народ возвращает себе ощущение значимости, державной мощи собственной России.
И серьезность ситуации состоит в том, что милитаризация сознания, всей общественной жизни пока что нужна и власти и подавляющей части населения России. С властью все ясно: превращая страну в осажденную крепость, со всех сторон окруженную врагами, власть принуждает население к солидарности с ней, по законам и психологии военного времени требует от населения полного и беспрекословного подчинения себе. Когда кругом враги, только «предатели», или «русофобы», или представители «пятой колонны» могут позволить себе критиковать власть, указывать на ее ошибки. Но и русскому человеку пока что милитаризация всей общественной жизни по душе, по душе как алкоголь, как наркотик. Жизнь в осажденной крепости, когда кругом враги, которые только и думают, как «принизить, уничтожить Россию», освобождает от необходимости думать, от трудных, страшных для русского человека вопросов. Ведь то страшно, если увидеть нормальными глазами итоги ХХ русского века. Все эти страдания и муки русского ХХ века, миллионы погибших во имя победы «социалистической идеи» впустую. Спустя 70 лет, в 1991 году, мы вернулись назад к рынку, к капитализму, вернулись к 1917 году. Но Россия 1917 года в генетическом, духовном, умственном смысле была куда сильнее и здоровее, чем нынешняя. К тому же мы умудрились отдать все свои национальные богатства горстке друзей «семьи» Ельцина. Полмиллиона погибли на стройке Норильского никеля, и погибли только для того, чтобы Потанин стал его хозяином. Безумие! Так что уж лучше не думать и не задавать себе трудных вопросов о русской судьбе, о русском национальном характере, о том, почему мы все в нищете, продолжает страдать, а многие умирают во имя нашей русской привилегии на суверенитет, и прежде всего – суверенитет от здравого смысла.
Июль 2019 г.
Часть I. Безумие и изуверство кладбищенского патриотизма
Советский человек: идеалы Ленина против Коробочки Гоголя
Мир «свободы и справедливости» оказался полит большой кровью
Наш современник, французский философ Жан Люк Нанси говорил, что «проблема русских даже не в том, что у них был коммунизм. Главное состоит в том, что они, судя по всему, не поняли, что это означало». Точно не поняли. Не поняли до сих пор. Ибо сегодня, спустя более четверти века после распада советской системы, даже глава РПЦ, глава христианской церкви патриарх Кирилл убежден, что идея коммунизма, «грандиозная идея построить мир свободы и справедливости» могла при других условиях не «привести к крови». Мы до сих пор не знаем или не хотим согласиться с тем, что марксистская идея коммунизма, которая засела в голове Владимира Ленина и Льва Троцкого, была изначально увлажнена кровью, большой кровью.
Я все-таки не думаю, что для патриарха Кирилла лично идея коммунизма является «грандиозной» ценностью. Скорее всего трагедия в посткоммунистической РПЦ состоит в том, что если она не будет бить поклоны идее коммунизма, то в храм не придут богомольные старушки, у которых в «красном углу» портрет Сталина соседствует с образом Божьей матери. Но все-таки в этот, уже уходящий, юбилейный для дела Ленина и Троцкого год мы не столько спорили о сущности их идеалов, сколько о том, был ли на самом деле «советский человек». Понятно, что все мы, рожденные в СССР, были советскими людьми в том смысле, что жили в СССР и не имели права по собственной воле покинуть его. Но непонятно, насколько все мы и кто из нас был советским в том смысле, что всецело и до конца отдал душу идеалам Октября, идеалам Ленина и Троцкого.
Для одних участников прошедшего спора о плюсах и синусах Октября советскость была лишь маской, которую надевали каждое утро граждане СССР, выходя из дома на работу, а тем более – перед комсомольским, партийным и даже профсоюзным собранием. А другие участники спора о советскости были убеждены, что все-таки советская власть создала «новый тип личности», которого не знало ранее человечество. Жалко только, что Валерия Новодворская, которая ввела в политический обиход понятие «совок», так рано покинула нас. Она бы привнесла в дискуссию о советском человеке «искру» так не хватающего в наших спорах задора. Ничто так не вызывает гнев Геннадия Зюганова и идеологов КПРФ, как слово «совок». Правда, в силу «советской образованщины» Валерия Новодворская не знала, что ее «совка» с его леностью и прямотой мышления, с его долготерпением, детской доверчивостью к красивому слову, с его страхом «иметь собственное мнение» и с его параличом «индивидуальной инициативы», с его подменой жажды справедливости агрессией и завистью описали еще в 1917 году, до появления СССР, наши русские философы. В каком-то смысле самыми последовательными «совками» как раз и были идеологи радикальных реформ начала 1990-х, к которым принадлежала Валерия Новодворская. Все они жестко настаивали на том, что их новая демократическая Россия «ничего не должна брать из старой России», даже ее знания о русской душе и русском человеке.
Лично я во всех этих дискуссиях о советском человеке по традиции попытался «схулиганить» и напомнить, что наряду с теми, кто якобы верил в идеалы коммунизма, и теми, для кого слова о коммунизме были всего лишь привычной маской, кто на самом деле составлял большинство, были еще те, кто не хотел скрывать своего негативного отношения к советской системе. Конечно, это случалось на людях редко, но все-таки мне было суждено услышать разоблачение советскости как нового крепостничества публично. «Я нэ жинка! – кричала украинка-колхозница на товарищеском суде в ответ на обвинения ее бригадира в недостойном поведении. (Она, колхозница Мария, действительно подсунула своей соседке в „торбу“ с личными вещами кусок шланга, напоминая ей, что у нее нет мужа.) – Я нэ жинка, я рабыня! Чи может быть жинка с тымы порэпанными ногами!» Она при этом задрала свою юбку и показывала бригадиру свои сине-красные ноги в трещинах и снова кричала: «Я рабыня!»
Я, честно говоря, в своей родной мещанской Одессе, которую навсегда покинул в 1963 году, так и не встретил человека, который бы не только на словах, но и на деле своей жизнью доказал верность идеалам коммунизма. Я так и не встретил личность за все 50 лет жизни в СССР, которая бы отличалась тем, к чему призывал еще в 1919 году рабочих и крестьян Владимир Ленин, чтобы эта личность работала целиком и полностью «во имя блага всего общества», не для себя лично и для своих ближних, а во имя дальних, во имя «общества в целом, десятков и сотен миллионов людей» (Ленин В. И. ПСС. Т. 39, с. 22).
Но я, став свидетелем этой раздирающей душу сцены самораздевания колхозницы Марии, самораздевания во всех смыслах, начал уже тогда, в 1965 году, подозревать, что ее настроение, ее отношение к колхозам и к нашей советской великой державе разделяют многие крестьяне, прикрепленные еще со времен Сталина пожизненно к земле. Да, колхозник, призванный в армию, отслужив, мог уже не возвращаться в родную деревню. Да, детей, с отличием закончивших школу, председатели колхозов обычно отпускали учиться в город. Но как на самом деле должны были ощущать себя миллионы и миллионы крестьян, которых бригадир, хотят они этого или нет, тащил каждое утро на поле. И причем учтите, что забывают се наши идеологи красоты советскости, что еще сам Хрущев на Пленуме ЦК КПСС в марте 1954 года говорил, что все они, крестьяне, на самом деле работали за «галочку», что за трудодни на самом деле и чаще всего ничего не платили. Ведь на самом деле выжило советское крестьянство, да и весь советский город только потому, что Сталин после голода 1932–1933 годов вернул в 1934 году крестьянам часть земли, не более 50 соток, в качестве «личных подсобных хозяйств».
Можно ли было этим людям искренне и всей душой полюбить систему государства, которое насильно, а многих навсегда привязало к колхозу и к его земле. И, наверное, совсем не случайно советские люди в 1991 году, даже после самой благодатной для них брежневской эпохи, довольно равнодушно созерцали смерть советской системы и распад СССР. Ведь правда состоит в том, о чем мало говорили в нынешнем юбилейном году, что подавляющая часть населения дореволюционной России, ни 82 % крестьян, ни порядка 10 % мещан не выбирало никакого социализма. Если бы крестьяне в солдатских шинелях, которые жаждали мира, чтобы сохранить жизнь, и права оторвать у помещика лишний кусок земли, знали, что их ждет коллективизация, они никогда в жизни не пошли бы за большевиками, за Лениным и Троцким.
И тут встает серьезный вопрос: когда на самом деле мог появиться советский человек как массовое явление? Как писал Лев Троцкий в своей работе «Мировая революция», изданной накануне его смерти, в конце 1930-х не более 8–9 % населения можно было отнести к советской «политической нации», к советским людям в точном смысле этого слова. Кстати, как показывает в своих исследованиях архивист-историк Александр Донгаров, и Сталин не имел особых иллюзий по поводу советскости подавляющей части населения. В беседе с посланцем президента Рузвельта А. Гарриманом осенью 1941 года Сталин признал: «Мы знаем, народ не хочет сражаться за мировую революцию: не будет сражаться и за советскую власть»29. И Сталин знал, о чем говорил. За 5 месяцев лета – осени 1941 года 3 800 000 красноармейцев сдались в плен, а 1 200 000 человек дезертировало. Из этих 3 миллионов 800 тысяч пленных 200 тысяч были перебежчиками. Из 2 миллионов 400 тысяч выживших в немецких лагерях советских военнопленных 950 тысяч, т. е. 40 %, поступили на службу в Вермахт и национальные антисоветские формирования. И только тогда, как хорошо показывает Василий Гроссман в своем романе «Жизнь и судьба», когда война превратилась в отечественную, в защиту национального достоинства русского народа, героизм русского солдата стал массовым явлением, и стала возможной великая Победа 1945 года.
Реальная история СССР говорит о том, что советскость как личная связь с государством появилась только тогда, когда она соединилась с русскостью. И это произошло именно во время Великой Отечественной войны. Но, как показала дальнейшая история страны, советскость как вера в идеалы коммунизма, советскость как желание жить и работать только для «дальних» и великой идеи коммунизма, как массовое явление так и не появилась. И вина в этом не Хрущева, как говорят идеологи нынешнего славянофильского патриотизма. Если бы Хрущев не начал политику очеловечивания советской жизни, не начал платить колхознику за трудодни, переселять рабочих из бараков в пятиэтажки, выпускать сотни тысяч невинно осужденных, и прежде всего матерей, из Гулага, то, наверное, СССР не просуществовал бы и до 1991 года. Нельзя было никогда, ни при каких условиях марксистскую утопию идеальной личности реализовать в действительности. Действительно ли русская баба, Коробочка Николая Гоголя, со своей страстью собирания в кубышку на всякий случай всего на свете, могла стать «передовицей», несущей в своем сознании идеал безвозмездного коммунистического труда? Несколько дней назад водитель, везший меня с дачи на передачу к Владимиру Соловьеву, рассказывал о своей уникальной тете, фронтовичке, члену партии, которая с поля боя выносила раненых солдат. Она была героиней войны, но после ее смерти (она была на протяжении многих лет руководителем медпункта на своем заводе) ее сестре досталось от нее наследство в виде 20 трехлитровых бутылей спирта. И водитель Ваня рассказывал мне, что, оказывается, его тетя каждый день старалась выносить с завода понемногу спирта, и хотя сама не пила, но постепенно наполняла эти бутыли. Нет, убежден, русская Коробочка как была Коробочкой, так и осталась, и советская власть ничего здесь не изменила.
Я ни на чем не настаиваю. Но при оценке того, чем на самом деле был этот новый советский образ жизни, рожденный Октябрем, возникает множество новых вопросов, на которые мы до сих пор не дали ответа. А можно ли при экономической системе, отличительными чертами который был дефицит, нехватка предметов питания, одежды обуви, когда для многих центральной проблемой жизни была проблема выживания, создать какого-то нового человека с какой-то новой мотивацией? Я лично думаю, что нельзя было всю страну превратить в монастырь, где люди только думают о Боге и о спасении души. Монастырь потому и монастырь, что он для избранных.
Все дело в том, что даже в идеале монашеской жизни было больше реалистичного, было больше связи с интересами отдельной личности, чем в идеале коммунистической жизни, который в годы гражданской войны навязывал России марксист Ленин. Да, монах в монастыре работает без мысли о материальном вознаграждении. Но, тем не менее, он же работает не во имя общего, а во имя спасения своей собственной души. Он при помощи «безвозмездного труда» хочет прийти в рай, прийти к Богу. А тут советский идеал требовал от простого человека, чтобы он забыл и о своих детях, и о своих ближних, и отдал всю свою энергию беззаветному служению идее победы мировой революции. Откровенная утопия. Тем более в условиях, когда подавляющая часть крестьян жила в отдельном старом доме, построенном еще до революции, и после 1934 года спасала себя тем, что выкармливала свиней и пасла коров.
И здесь встает страшный вопрос, о котором мы забыли во всех нынешних дискуссиях. Почему, как только по тем или иным причинам уходила, распадалась советская власть, практически ничего не оставалось от советского человека, от того, что называлось «социалистическим образом жизни»? Есть советская власть – есть особый образ жизни, нет советской власти – все возвращается к тому, что было до революции, до «октябрьского переворота» Ленина и Троцкого. Ведь то, что мы наблюдали в начале 1992 года, речь о погромах на предприятиях, брошенных властью, о массовых разграблениях машинно-тракторных станций и даже брошенных властью предприятиях оборонной промышленности, происходило и раньше. К сожалению, из-за страха оказаться среди очернителей, наши литераторы так и не написали ничего серьезного о жизни и мыслях советских людей, которые на несколько лет оказались в зоне гитлеровской или румынской оккупации. Кстати, многие оставшиеся в живых представители дореволюционной одесской интеллигенции во время оккупации выехали жить в Румынию. А потом наш СМРЕШ их отлавливал и отправлял в Гулаг.
Ушла советская власть из моей родной Одессы в октябре 1941 года, и за сутки до прихода румын в город одесситы буквально раскурочили, растащили по домам мебель из санаториев, даже сняли занавески в комнатах. А на дверях всех государственных магазинов написали уже по-румынски «privat». И в 1991 году происходило нечто подобное. Мой сосед Саша, бывший тракторист, в деревне Тарусово в Подмосковье умудрился перетащить к себе на участок аж три трактора из совхозной мастерской. Он их отремонтировал и начал жизнь предпринимателя. По крайней мере, традиционный русский мещанин за 20 лет после появления советской Одессы сохранился. И как только вместе с советской властью, правда, как оказалось, на время, ушел страх, русский мещанин целиком отдался в руки жажды халявы.
Декабрь 2017
Спор с патриархом Кириллом: слово «грандиозная» неприменимо к программе уничтожения
Почему мой сосед по студенческой общаге не захотел жить в системе советского абсурда
И все-таки я вынужден объяснить, почему с моей точки зрения Его Святейшество патриарх Кирилл был неправ, называя коммунистическую программу переделки человека, идеалы вождей Октября «грандиозными». Наверное, не применимо слово «грандиозный» к программе уничтожения всего, что, по словам Карла Маркса, защищало частную собственность, к программе уничтожения религиозных чувств, семьи, морали и права. Эта программа пролетарской революции не только не была отделена от крови, как думает патриарх Кирилл, но и предусматривала физическое уничтожение всех тех, кому, как говорили вожди Октября, большевики «не имели, что сказать». И эта «грандиозная» программа построения нового мира была направлена не только против частной собственности, но и против свободы, и прежде всего против свободы. Не было ничего «справедливого», как говорил Лев Троцкий, в праве революции распоряжаться жизнью людей. Там, где справедливость воспринимается как полное равенство, жизнь кончается. Полная однородность и одинаковость с жизнью не совместимы.
И мне думается, что сегодня надо напомнить тем, кто продолжает, как патриарх Кирилл, верить в «грандиозность» и «величие» идеалов Октября, об исходной античеловеческой сути этих идеалов, ибо без этого трудно понять, почему русские люди в подавляющем большинстве так и не хотели знать, при каком коммунизме они живут. Люди не впускали в свою душу идеологию коммунизма, ибо нормальному человеку на самом деле было трудно смириться с тем, что он обречен до своих последних дней жить в противоестественном обществе, связавшем свою судьбу с откровенной утопией. Не забывайте, основная особенность советского человека состояла в осознании того, что СССР со своими абсурдами будет жить вечно. Отсюда и трагизм людей, как правило образованных, умных людей, не могущих душой примириться с советской системой, с детищем того, что патриарх Кирилл сегодня называет «грандиозной идеей».
Скажу сразу, о чем не сказал в своей предшествующей статье. Был еще четвертый, трагический способ восприятия прелестей советской системы и лежащей в ее основе коммунистической идеологии. Только на моем курсе, среди нас, поступивших в 1963 году на философский факультет МГУ, четверо закончили жизнь самоубийством в знак протеста против жизни в «самой свободной стране мира». Правда, мой сосед по общежитию Анатолий Скоп (дверь в его комнату находилась прямо напротив моей) меня пожалел и выбросился вниз головой не из своего окна, а уже в зоне «Б», прямо у входа в здание МГУ. Анатолий Скоп, как он мне рассказывал, поступил на философский факультет, чтобы проникнуть в сущность идей коммунизма, чтобы выяснить, что было и есть коммунистического в нашей советской жизни. Но когда он осознал, что мы, русские, посвятили свои жизни созданию невозможного и, самое страшное, что, как он думал, уже нет никакой возможности вырваться из этого исторического тупика, он, по его словам, потерял интерес ко всему окружающему и уже не хотел ни учиться, ни что-то делать. Так что на примере трагической судьбы Анатолия Скопа и других моих однокурсников, окончивших жизнь самоубийством, думающему человеку не стоило умом погружаться в глубины «идеалов коммунизма».
Но чтобы нынешний руководитель РПЦ, руководитель христианской церкви, церкви Христа, больше не говорил о «грандиозности» идеалов Ленина и Троцкого, идеалов коммунизма, я бы посоветовал ему перед вечерней молитвой прочитать сакральный для большевиков текст «Манифеста коммунистической партии» Маркса и Энгельса. Не было в истории человечества, на мой взгляд, более вульгарной, чем содержащаяся в «Манифесте» идея, что свобода совести порождена свободой рынка, свободой капиталистической конкуренции. Нельзя верующему человеку славить «грандиозность» идей коммунизма, ибо за ними с самого начала стоял воинствующий атеизм, отрицание исходной христианской идеи, идеи морального равенства людей. Подлинная духовность была смертельным врагом для Карла Маркса, ибо, как говорил о нем его собственный отец, бог дал ему потрясающие мозги, но не дал душу. Карл Маркс восстает в «Манифесте» не только против «свободы совести», против религиозных чувств, но и против всего, что создала человеческая цивилизация на своем долгом пути окультуривания человека, против идеи права, семьи и даже против морали. Да, говорит здесь своим оппонентам Карл Маркс, мы против морали, ибо нынешняя мораль, как и свобода совести, право, семья, являются порождением частной собственности. С его точки зрения нельзя не быть против морали, будучи противником частной собственности. Ленинское «нравственно все, что служит победе коммунизма» уже другими словами было сформулировано в «Манифесте коммунистической партии» Маркса и Энгельса. Семья как ячейка общества с ее семейным воспитанием детей тоже была ненавистна Карлу Марксу, ибо она, семья, была жестко связана с ненавистным ему институтом «частной собственности», с частной собственностью на свое отдельное жилище. Отсюда и идея, что после того, как мать сделала свое дело, накормила грудью родившегося ребенка, поставила его на ноги, ребенок должен был становиться собственностью государства. По Карлу Марксу система «государственного воспитания детей» должна была идти на смену семьи как порождения ненавистной ему буржуазной цивилизации. Идеалом коммунизма как для Маркса, так и для подлинного марксиста Ленина, была не свобода и даже не справедливость, как считает патриарх Кирилл, а смерть, смерть ненавистной ему буржуазной цивилизации.
На самом деле идея коммунизма, как она была сформулирована в «Манифесте», не несла в себе, за редким исключением, никакого позитивного содержания. Не несла, ибо все определения коммунизма у Карла Маркса были построены на отрицании того, что есть и что было. Не будет морали Христа. А что будет? Получается, что только мораль Павлика Морозова, мораль доносителей. Не будет семейного воспитания детей. А что взамен? Казарма! И только для того, чтобы ребенок забыл, что у него были отец и мать. Не будет ненавистных Карлу Марксу ремесленников и крестьян-собственников. А что взамен? Будут «трудовые армии». Но что мне делать, если эта армейская организация труда мне не по душе? Терпеть во имя торжества идеалов Карла Маркса. Куда ни глянь, везде за этой «грандиозной», по словам патриарха Кирилла, идеей выглядывает морда человеческой жестокости. И это имеет свое оправдание. Ведь в основе «Манифеста» лежит программа Гракха Бабёфа, программа того, что называлось «заговором равных». За программой коммунизма стояла мечта пролетария-люмпена, лишенного всего на свете. Мечта пролетария-люмпена, готового на зиму пойти в тюрьму, лишь бы иметь крышу над головой.
Правда, Карл Маркс борется с частной собственностью не до конца. Свою главную собственность – учение о революциях как «локомотивах истории», – он себе оставляет, навечно связав это учение со своим именем. Главное, что стоит за чувством собственности, а именно связь предмета с его собственником, что греет человеческое самолюбие, Карл Маркс оставляет. Но связь личности с его открытием, с результатом его творчества несет в себе куда более жесткое собственничество, куда более жесткий эгоизм, чем связь человека с предметом, домом, коровой. И трудно сказать, чего было больше в душе и Карла Маркса, и тех же вождей Октября – Ленина и Троцкого: или жажды преодоления эксплуатации человека человеком, или не всегда осознаваемой жажды присвоить себе в собственность историческое событие, создать нечто такое, чего раньше никогда не было в истории человечества. Не знаю ответа на этот вопрос. Но, по крайней мере, Лев Троцкий в своей «Истории русской революции» на каждой странице брызжет самодовольством, брызжет гордостью, что именно он на самом деле сотворил Октябрь, что он оказался умнее откровенного дурака Керенского, «великой посредственности» Сталина и, самое главное, умнее лидеров «белого движения», умнее царских генералов, у которых, как он говорил о Корнилове, было «львиное сердце», но тем не менее – «бычьи головы».
Грандиозность революций, наверное, состоит в том, что они дают их вождям желательные «грандиозные» возможности для удовлетворения их безбрежного самолюбия, для удовлетворения характерной для них жажды крови. Великий обман революции состоит не только в том, что они, эти революции, никогда не несут никаких благ простым людям, но и в том, что за ними ничего морального, «братского», коллективистского не стоит. По крайней мере, у нас в России после Октября миллионы и миллионы людей погибли зазря. Зато памятники Ленину и Карлу Марксу были установлены по всей России, даже в самом маленьком городишке.
Ни о какой свободе совести, свободе выбора как праве на сомнение, на личную инициативу, в «грандиозном» идеале коммунизма не шла речь, ибо, как нас учили в вузах в советское время, свобода есть всего лишь осознанная необходимость, свобода действовать в соответствии с непреложными законами истории, которые нам открыл Карл Маркс в своем «научном социализме».
За грандиозным проектом переустройства мира стояло не просто оправдание убийства людей по сословному признаку, но и откровенная жажда крови. Чем больше вожаков «Парижской коммуны» погибнет, писал уже позже Карл Маркс, тем выше будет моральный авторитет «Парижской коммуны» в глазах населения Франции. Не надо бояться жертв, учил лидера чешских коммунистов Шмераля на 3 съезде Коммунистического Интернационала в 1921 году Владимир Ленин. Не надо, говорил Ленин делегатам этого съезда, ибо революция – это жертвы, большие жертвы. И здесь же добавлял: жертвы, которые не были известны европейской истории.
Надо знать, о чем я лично впервые сказал вслух еще в подцензурной советской печати в 1988 году, что на самом деле не очень много личного было в сталинском «большом терроре» конца 1930-х. Сталин как подлинный большевик и марксист просто следовал указаниям Карла Маркса и Владимира Ленина, т. е. при помощи «плебейского терроризма» уничтожал остатки «отживших классов», уничтожал всех тех, кто не впустил в свою душу идеалы коммунизма.
И теперь еще раз о том, о чем я не сказал следователю, который хотел от меня, соседа Анатолия Скопа, узнать о подлинных причинах его самоубийства. И причины эти, на мой взгляд, как я стал понимать уже позже, сформулировал бард Александр Галич. Все дело в том, что для того чтобы умному человеку выжить в советской системе, ему надо было, по словам Галича, не «быть», а «казаться». Но трагедия состоит в том, что некоторые, слава Богу, абсолютное меньшинство, не могли не «быть», не могли не ощущать изначальные абсурды советской власти, которая, как им казалось, связала их навсегда. Не каждый, с одной стороны, мог поверить, что нигде больше нет такой страны, где «так вольно дышит человек», а, с другой стороны, знать, что этот советский человек не только не имеет права пересечь границу без разрешения КГБ, но и жить там, где его душе хочется. Я уже не говорю о том, что в действительности этот советский человек не имел права на свое мнение, на право сомневаться, на право думать. И все те, кто не мог смириться с этими безумными абсурдами советской жизни, у кого не хватало сил заниматься «самиздатом», какой-либо подпольной деятельностью, предпочитали просто умереть.
И последнее. Сегодня почему-то об этих людях, которые или боролись с советской системой, или предпочитали умереть в знак протеста против нее, мы почему-то забыли.
Декабрь 2017 года
Почему реабилитация большевистского ЧК стала неизбежной
Антикоммунистическая революция в России захлебнулась
И такое бывает. Пришел на шоу Владимира Соловьева (27.12.2017 г.) с верой, что все же в 1991 году состоялась желанная для меня антикоммунистическая революция в России, что мы наконец-то отделили национальные ценности от идеалов Октября. А ушел после задиристого спора с телеведущим о сущности Конституции 1993 года с сознанием того, что я был слишком оптимистичен в оценке тех перемен, которые произошли в моей стране в 1991 году. Если тогда и была, хотя бы по символам, антикоммунистическая революция, то к 2017 году, к моменту празднования столетнего юбилея создания ВЧК, от августовской революции 1991 года мало что осталось.
Да, и во время перестройки, и в переломный 1991 год было много того, что грело мою душу, по определению Пятого управления КГБ – душу «антисоветчика Ципко». И прежде всего – поразительный успех моих статей в журнале «Наука и жизнь», которые расходились в конце 1988 и в начале 1989 года многомиллионными тиражами, где я обратил внимание на азбучные истины коммунизма, на то, что сталинский «большой террор» был всего лишь следствием воплощения в жизнь марксистского учения о необходимости «плебейской» расправы с «отжившими классами». Справедливости ради надо сказать, пока я жив, о том, что эти статьи были написаны по инициативе Рады Аджубей, дочери Никиты Сергеевича Хрущева.
Укрепляло мой белый оптимизм и то, что государственным флагом новой, как тогда всем казалось, навсегда демократической России стало знамя добровольческой армии Антона Деникина. Складывалось ощущение, что мы наконец-то сумели отделить ценности российской государственности от ценностей ленинской гвардии. И самое главное, что, на мой взгляд, свидетельствовало об освобождении страны от коммунизма, так это возвращение права на историческую память, права на знание правды об Октябре, об ужасах чекистского террора, о безумных жертвах так называемых «успехов социалистического строительства». Мне тогда казалось, что после того как русские прочитают запрещенные в СССР «Окаянные дни» Ивана Бунина или «Несвоевременные мысли» Максима Горького, прочитают сборник «Из глубины», дневники Зинаиды Гиппиус, Владимира Короленко, Михаила Пришвина, они никогда уже не будут смотреть на Октябрь советскими глазами.
И, сохраняя в своей душе этот радужный образ антикоммунистических перемен начала 90-х я, как и многие представители интеллигенции, очень болезненно воспринял, по сути, реабилитацию ЧК, которая прозвучала в интервью Александра Бортникова «Российской газете» (26.12.2017). Все дело в том, что в этом интервью нынешний руководитель ФСБ Александр Бортников смотрит на историю своей организации, особенно на все, что связано с ЧК и НКВД, глазами советского человека, человека, исповедующего советские ценности и глубоко убежденного, что по-другому, без большевиков и без деятельности созданной ими ЧК, Россия не смогла бы сохраниться в ХХ веке. Скажу сразу: на самом деле в этом интервью оправдывается не столько ЧК, сколько ленинский «великий Октябрь» и стоящая за ним марксистско-ленинская идеология.
И я действительно до своего спора с Владимиром Соловьевым считал, что Александр Бортников как руководитель Службы безопасности уже якобы новой, некоммунистической России, допустил политическую ошибку, настаивая на преемственности своей организации с созданной Лениным 20 декабря 1917 года ЧК. На мой взгляд, сегодня Александру Бортникову надо было говорить о прямо противоположном, что не может быть ничего общего между ЧК, ленинским «карающим мечом революции», между организацией, которая служила делу борьбы с врагами большевизма и воплощала в жизнь марксистское учение о «революционном терроре», и нынешней Службой безопасности, которая по конституции новой России должна была бы защищать прямо противоположные ценности, должна была бы защищать несомненное право человека на жизнь, на достоинство, на ценности свободы. Ведь мы сегодня живем в новой России, в которой, согласно Статье 2 нашей Конституции «человек, его права являются высшей ценностью», мы живем в стране, где, согласно Конституции, «признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина – обязанность государства». Ведь ЧК Дзержинского была создана совсем в другой стране, где, как говорил вождь и архитектор Октября Лев Троцкий, главным завоеванием революции является ее право «на жизнь ее граждан», право физического уничтожения врагов революции. ЧК возникла в тот момент, когда друг и соратник Владимира Ленина Григорий Зиновьев говорил, что те «десять миллионов, которым мы, большевики, не имеем, что сказать, должны быть уничтожены». Как же, с моей непросвещенной точки зрения, можно забывать о той идеологии, которая стояла за созданием ЧК, об исходной античеловеческой сути этой организации?
Честно говоря, интервью Александра Бортникова меня насторожило еще и потому, что, как я помню, нынешний руководитель государства Владимир Путин еще 10 лет назад в своем выступлении у Поклонного креста на Бутовском полигоне прямо осуждал ЧК и НКВД, говорил о том, что оно во имя пустых идеалов уничтожало «цвет нации», уничтожало сотни тысяч, миллионы людей, и прежде всего людей с «собственным мнением». То есть еще 10 лет назад руководство нашей страны говорило о том, что органы ЧК – НКВД, конечно по приказу руководства страны, проводили политику геноцида против собственного народа. А сегодня, оказывается, как свидетельствует интервью Александра Бортникова, мы ищем родство нынешних служб безопасности с ЧК, которая, как я сказал, занималась геноцидом против цвета нации, против образованной, мыслящей, креативной, успешной России. Борьба ЧК с саботажем – это была политика физического уничтожения не только русского чиновничества, русских учителей, профессоров, всех тех, для кого были чужды идеалы Ленина и Троцкого, но и борьбой с образованной Россией, с ее интеллектуальным и даже, может быть, генетическим ядром.
И Путин в своем выступлении у Поклонного креста на Бутовском полигоне был абсолютно прав, когда говорил, что источником этой национальной трагедии было не сами ЧК или НКВД, которые просто выполняли роль палача Октябрьской революции, а «пустые идеалы», засевшие в головах Ленина, Троцкого, Сталина, ленинской гвардии. Но как же можно сегодня, спустя 100 лет, когда мы, наконец, осознали, что эти идеалы были пустыми, когда от советской системы ничего не осталось, выводить живое из мертвого? Ни Ленина, ни Троцкого почему-то не смущала сама необходимость использования в таких широких масштабах чекистского террора во имя воплощения в жизнь того, что они считали для себя идеалами. Ведь уже тогда было очевидно, что есть что-то неестественное, мертвое в идеалах, которые являются чуждыми для 90 % населения, и которые приходится воплощать в жизнь при помощи морей крови.
Так вот, о том, с чего я начинал свои заметки. Владимир Соловьев разрушил описанный мной выше оптимистический образ новой коммунистической России, якобы несовместимой с восславлением ЧК тем, что на самом деле (что лично я не хотел видеть) в Конституции 1993 года нет ни осуждения советской власти, ни, тем более, коммунистической идеологии. Да, процитированная мною выше статья Конституции о том, что человек «является высшей ценностью», существует, но ведь из этого, как объяснял мне Владимир Соловьев, автоматически не следует, что идеалы коммунизма, которые, несомненно, исповедовал руководитель ЧК Феликс Дзержинский, сами по себе преступные. Владимир Соловьев напомнил мне о том, что я не хотел замечать, что в нашей хитрой Конституции, созданной якобы либералами и демократами, существует 13 Статья, которая оправдывает коммунистические идеалы, и где говорится о том, что все идеологии равны у нас перед законом, что «идеологическое многообразие» необходимо, что «никакая идеология не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной». Поэтому, естественно, Александр Бортников просто как гражданин Российской Федерации имел вполне законное право дать нам советское видение истории своей организации. Правда еще состоит в том, о чем мы не говорили во время дискуссии с Владимиром Соловьевым, что у нас антикоммунистическая революция произошла, но осуждения на государственном уровне очевидных преступлений советской власти, в том числе и преступлений Сталина, осуждения «большого террора» так и не было. Хитрость Конституции, созданной командой Ельцина, как раз и состоит в том, что она на самом деле не препятствует возрождению и оправданию советских ценностей и советской истории. Поэтому стало почти неизбежно то, что произошло в современной посткрымской России и что нашло отражение в интервью Александра Бортникова «Российской газете», стала неизбежной реабилитация ЧК. Чем больше разочарование в демократических реформах 1990-х, чем сильнее запрос на традиционное российское самодержавие, тем сильнее запрос на реабилитацию советскости. И сегодня просуществовавшая свободной два десятилетия русскость начала снова соединяться с советскостью. А чистосердечное признание бывших работников КГБ, пришедших к вершинам власти, в том, что им всегда нравился памятник Дзержинскому, как раз и свидетельствует о реставрации советскости, от которой мы якобы ушли в 1991 году. И я думаю, что вызвавшая протест у либеральной интеллигенции реабилитация Александром Бортниковым ЧК, была спровоцирована не только корпоративными интересами его организации, желающей иметь «великих предков», но и настроениями нынешней России, подавляющего большинства населения. Наверное сегодня нельзя достигнуть единства власти и традиционного российского большинства без реабилитации ЧК. Надо понимать, что Путина и его команду сегодня поддерживает как раз то преобладающее русское большинство, которому безразлична судьба жертв ЧК – НКВД, безразлична судьба «цвета русской нации». И очередной парадокс русской истории состоит в том, что возрождают память о святынях ЧК именно те представители советского КГБ, которые добрались до вершин власти, шагая по обломкам советской системы.
И последнее. Почему в России, в отличие от всех бывших советских республик, и в особенности от бывших стран Варшавского договора, антикоммунистическая революция, как я осознал, захлебнулась, почему в России так и не появилось широкого морального осуждения преступлений советской власти. Я, сам того не осознавая, уже ответил на этот вопрос. Наверное, дело в том, что у нас, как и до революции 1917 года, так и сейчас, не существует единой российской нации. У нас, как и до революции 1917 года, подавляющее большинство и параллельное ему, активно мыслящее меньшинство, живут в различных системах ценностей. Мы почему-то забыли, что на самом деле у нас, в отличие от стран Восточной Европы, антикоммунистическая революция была инициативой всего лишь меньшинства, т. е. активно мыслящей интеллигенции. А наше русское большинство, когда осознало, что демократические реформы ему ничего не дают, спокойно вернулось к тем привычным ценностям, которыми они жили до 1991 года. И теперь стало понятно, почему мы не можем жить без самодержавия, почему мы вернулись к традициям сверхвластия. Без сверхвластия, без самодержавия лидера страны мы не можем соединить наше традиционное большинство с нашим успешным и креативным меньшинством. В России так и не произошла антикоммунистическая революция, ибо у нас не было и до сих пор нет субъекта для моральной оценки своей национальной истории, для сопереживания мукам и страданиям тех же жертв ЧК – НКВД.
Январь 2018 года
Русофобия Запада – миф, придуманный нашими пропагандистами
В мире нет никакого негативного отношения к русскому человеку
Дело было в США, в декабре 1990 года, в одном из переулков недалеко от Белого дома. После лекции меня провожал к машине, как он представился, сотрудник советского отдела ЦРУ Иван Новгородов. Организатор моей встречи с сотрудниками Госдепа и ЦРУ, занимающимися изучением СССР, руководитель соответствующего отдела в Госдепе Шен Бернс, у которого я жил дома, остался в ресторане, где была организована презентация только что изданной в США моей книги «Умер ли сталинизм?» и, соответственно, моя лекция. Как я помню, все это происходило в каком-то подвальном помещении, в переулке напротив Белого дома. Шен Бернс, который должен был отвезти меня домой, не появлялся, и у нас с Иваном Новгородовым было достаточно времени, чтобы один на один обсудить волнующий его вопрос о политических перспективах Бориса Ельцина. Он был изрядно навеселе (у силовиков США принято совмещать присутствие на лекции с обильным дармовым ужином) и, облокотившись на дерево, говорил мне, что как дитя белой эмиграции он очень обеспокоен возможным приходом Ельцина к власти: «Ельцин со своим суверенитетом РСФСР – это смерть России», – несколько раз повторил мне один из ведущих аналитиков тогдашнего ЦРУ. И только беседуя один на один с Иваном Новгородовым, я понял, почему так долго меня мучили собравшиеся специалисты по России вопросами о возможном исходе борьбы между Горбачевым и Ельциным.
Факты говорят о том, что при всем своем антисоветизме команда Буша-старшего тогда, до ГКЧП, до августа 1991 года, была настроена на сохранение СССР, конечно, без ушедшей к тому времени в самостоятельное плавание Прибалтики, на сохранение СССР во главе с Горбачевым. Никакой политики руководства США начала 1990-х по расколу русского мира, отделения УССР от РФ не было. Тогда в США, начиная с 1998 года, Горбачев воспринимался как ангел с небес, который освободил американцев от страхов, связанных с возможной гибелью в ядерной войне. Мы об этом забыли, но это важно знать, когда мы судим о подлинных причинах распада СССР. Кстати, отсюда, начиная с 1989 года, и повышенный интерес к моей персоне, не только как к члену команды Горбачева, но и как к ученому, личности, соединяющей в себе антикоммунизм с желанием сохранить СССР, сохранить «единость и неделимость» русского мира. Мои белогвардейские настроения были тогда более близки членам команды Буша, чем настроения команды Елены Боннэр, мечтающей о превращении СССР в отдельные «кубики». Госпожа Киркпатрик, тогда – представитель США в Совете безопасности ООН, встреча с которой была организована тем же Шеном Бернсом, на следующий день, прощаясь со мной, так и сказала: «Конечно вы, Александр, хуже говорите по-английски, чем интеллектуалы из СССР, с которыми я встречаюсь в последнее время. Но меня радует, что, в отличие от них, вы не хотите остаться в США и связываете свое будущее со своей страной».
Я вспомнил о своей беседе и с потомком белой эмиграции Иваном Новгородовым, и с госпожой Киркпатрик не для самолюбования, а для того, чтобы показать, что откровенной ложью является нынешняя конспирологическая версия распада СССР, согласно которой и перестройка Горбачева, и распад СССР, и появление в итоге нэзалэжной Украины, произошли при активном участии США. Совсем недавно подобная трактовка распада СССР и создания независимой, антирусской Украины были озвучены на «России-24» в специальном очерке, посвященном истории возникновения независимой, «профашистской» Украины.
Впрочем, для доказательства исходной ложности всех этих обвинений администрации Буша-старшего не нужно никаких моих воспоминаний о встречах и беседах с членами команды Буша в декабре 1990 года. Джордж Буш в своей речи 1 августа 1991 года в Киеве, как известно, призывал руководителей тогдашней УССР не выходить из состава СССР. Это исторический неопровержимый факт, который не укладывается в нынешние модные на телевидении конспирологические версии распада СССР. Не соответствует истине внушаемый ныне телеведущими населению России тезис, что всегда на Западе, и особенно в США, антисоветскость была связана с антирусскостью, что антисоветскость, как любит говорить тот же телеведущий Владимир Соловьев, всегда была завязана на русофобию. Работники Госдепа и ЦРУ, с которыми я общался тогда, в декабре 1990 года, конечно, были все антисоветчиками, но среди них, я ручаюсь, не было никаких русофобов. Хотя бы по той причине, что многие из них, как тот же Иван Новгородов, руководитель советского отдела ЦРУ Джордж Кольт, были потомками белой эмиграции. Дедушка Джорджа Кольта был хозяином магазинов «колониальных товаров» в Москве и в Петербурге. Джеймс Веллингтон, руководитель библиотеки Конгресса США, тоже член команды Буша-старшего, как ученый посвятил свою жизнь исследованию искусства православной России, всегда был откровенным русофилом. Я несколько раз общался с ним в 1995–1996 годах, когда работал приглашенным профессором Вудро Вильсон-центра. Джеймса Веллингтона, как и меня, тогда смущали откровенно антиправославные настроения либералов из окружения Ельцина. Он считал, кстати, как и я, что антикоммунистическая революция в России должна с неизбежностью вести к возрождению православия.
И в этой связи с правдой о подлинных настроениях команды Буша-старшего считаю своим долгом рассказать о том, о чем я умалчивал почти 30 лет. Но т. к. сегодня уже нет Джорджа Кольта и скорее всего теперь на пенсии Шен Бернс, я расскажу о том, как они меня готовили к так и не состоявшейся по неизвестным мне причинам встрече с Джорджем Бушем, и что, как они меня наставляли, я должен был сказать президенту США. Первое, как меня учил Шен Бернс, я должен был сказать, что антисоветская миссия «Свободы» себя исчерпала и что в настоящее время «Свобода» не столько способствует укреплению демократии в СССР, сколько подрыву власти автора перестройки Горбачева. И, во-вторых, что самое интересное, я должен был сказать о необъективности и пристрастиях таких советологов как Бжезинский и Ричард Пайпс, которые несли в себе эмоции из прошлого, эмоции народов царской России и потомков русской эмиграции начала ХХ века. И, как меня наставляли, я должен был сказать, что было бы очень хорошо, если бы в советологию пришло новое поколение молодых американцев, свободных от традиционных антипатий к России. Шен Бернс мне говорил, что если Джордж Буш будет переизбран на второй срок, то уже готов список 200 молодых американцев, преимущественно англосаксов, которые будут посланы учиться русскому языку в СССР. По иронии судьбы, спустя чуть более года, в начале февраля 1992 года я ужинал в Ватикане с тремя названными выше советологами и отвечал на вопросы, которые передал мне через них Папа Римский Ян Павел II. И самое интересное, что ни в десяти вопросах, которые сформулировал для меня Папа Римский, ни в комментариях того же Збигнева Бжезинского и очень активного во время ужина Ричарда Пайпса (Джеймс Веллингтон почему-то все время молчал) не было никакой русофобии. Поляка Папу Римского, как я тогда понял, очень волновала судьба уже некоммунистической России.
Кстати, спустя 5 лет, в декабре 1995 года, накануне президентских выборов 1996 года, я снова выступил уже в самом здании Госдепа перед собранием его работников и работников ЦРУ, занимающихся уже РФ. Но тогда это были совсем другие люди и совсем другие, а именно откровенно антирусские настроения. Они, эти новые работники ЦРУ, почти «чекистки», дамы в кожаных тужурках, были крайне недовольны моим утверждением, что очень велики шансы Геннадия Зюганова победить на выборах. Одна из них, не называя свою фамилию, прямо сказала мне, что я не демократ, не верю в демократические ценности, если я не верю в победу демократа Григория Явлинского на этих выборах.
Так вот, мне думается, что нынешняя конспирологическая истерия по поводу тотальной, как любит говорить Владимир Соловьев, идущей из прошлого русофобии, вредна во всех отношениях. Она прежде всего лишает нас возможности искать контакты, пути сотрудничества, взаимодействия с той частью элиты Запада, которая, несмотря ни на что, сохраняет уважение к русской культуре, к русской литературе, к достижениям русской общественной мысли. Я вообще открыл для себя, что люди, пугающие нас с экранов телевидения тотальной западной русофобией, в силу своего невежества сами являются откровенными русофобами. Проблема в том, что для них понятие «русскость», как, к примеру, показал мой спор с В. Соловьевым, носит этнический характер, завязывается на кровь. Но ведь для культурного человека, как и для дореволюционной России, русскость – это прежде всего культура, это результат творчества народов всей России. Русскость – это прежде всего Достоевский, Толстой, это философы Сергей Булгаков, Семен Франк, Петр Струве, это поэзия Серебряного века. Кстати, все эти нынешние патриоты-конспирологи, которые тесно связывают русскость с советскостью, не учитывают, что все выдающиеся представители русской культуры, за редким исключением, не приняли советскость как большевизм, говорили о несовместимости русской культуры с маргинальной, как они считали, марксистско-ленинской идеологией. Кстати, именно по этой причине наши нынешние попытки, иногда на государственном уровне, снова соединить русскость с советскостью, вредны, ибо отталкивают от нынешней России ту часть западной интеллигенции, которая сохраняет уважение к русской культуре. Кстати, в то время, когда я жил и работал в Польше, в конце 1970-х, вся интеллигенция, и прежде всего интеллигенция Польской академии наук, где я работал, при всей своей антисоветскости сохраняла свое уважение к русской культуре. Кстати, поляк Папа Римский Иоан Павел II, о чем мне рассказывал его друг, социолог Ян Щпаньский, считал Федора Достоевского своим учителем. И было, наверное, что-то в творчестве Федора Достоевского, что грело душу католика кардинала Войтылы.
Понятно, что почти все мои коллеги, сотрудники Института философии ПАН, не скрывали своего негативного отношения к навязанной им, полякам, советской системе. Правда, радовались тому, что у них, поляков, куда больше свобод, чем у нас в СССР. Но, как я помню, тогда все эти свои польские беды – и четвертый раздел Польши в 1939 году, и Катынь, – они связывали не с русскими и Россией, и даже не с СССР, а прежде всего с личностью Сталина. Любой антисталинист был для поляка, как я помню, самым близким человеком. Я был в Гданьске в августе 1980 года, когда зарождалась «Солидарность». Но и в лозунгах «Солидарности», как я точно помню, не было ничего антирусского.
На мой взгляд, вся эта нынешняя истерика по поводу всемирной русофобии провоцируется нашими СМИ не только для того, чтобы отвлечь русского человека от угроз и рисков, связанных с будущим посткрымской России, но и для того, чтобы помешать осознанию нашей собственной, российской ответственности за произошедший среди наших соседей на всем Западе не столько взрыв русофобии, сколько страхов, связанных, как они считают, с непредсказуемостью поведения нынешнего руководства РФ. Сейчас уже не имеет смысла выяснять, можно или нельзя было избежать «русской весны», которая привела, скорее всего, к окончательной гибели русского мира, к окончательному отделению малороссов и белорусов от великороссов. Наверное, эта трагедия, как и исправление ошибок Хрущева, была неизбежным следствием распада СССР. Но, на мой взгляд, только идиот может не понимать, что этнические украинцы не могли спокойно, без негативных эмоций воспринимать наше исправление «ошибок Хрущева», а тем более – активную поддержку, и не только моральную, сепаратистов Донбасса. Ведь нас еще бабушки учили, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. За радости одной минуты иногда приходится платить столетиями.
И последнее. Нет на самом деле в мире какого-то исходного, непреодолимо предвзятого, негативного отношения к России, а тем более – к русскому человеку. Все это откровенный бред. Нация воспринимается прежде всего по духовному, моральному качеству ее представителей. Конкретный отдельный русский человек, на мой взгляд, не несет никакой ответственности за действия, ошибки своей всегда, как оказывается, самодержавной власти. Но он, русский человек, как мыслящее существо все-таки обязан осознавать, что все эти нынешние антирусские эмоции возникли не на пустом месте.
Январь 2018 года
«Пражскую весну» спровоцировали не западные пропагандисты, а русские мыслители
Третий путь ведет в тупик: не может быть социализма с человеческим лицом
Мои воспоминания о встречах, общении летом 1967 года со многими идеологами грядущей «Пражской весны» спровоцировало недавнее «Особое мнение» Максима Шевченко на «Эхо Москвы». На этот раз Максим Шевченко, уже в новой роли создателя «Союза левой интеллигенции» со свойственной ему страстью доказывал, что если бы Брежнев не ввел в августе 1968 года советские войска в Прагу, то «социализм с человеческим лицом» сохранился бы, укрепился и обогатил бы человеческую цивилизацию «третьим путем». Короче, как писал в своих воспоминаниях Зденек Млынерж, соратник Дубчека и друг студенческой юности Михаила Горбачева, «мороз из Кремля убил Пражскую весну». И из всего этого следовало, как говорил Максим Шевченко, что у левых, либеральных левых, есть не только мечта, но и проект, научно обоснованный проект, который по вине СССР не воплотился в жизнь.
Но, честно говоря, когда я слушал пламенную речь Максима Шевченко в защиту «Пражской весны», я не столько возвращался в памяти к содержанию бесед с ее идеологами, сколько поражался нашей русской страсти во что бы то ни стало жить во лжи. Факты и уроки социалистического эксперимента в России и в странах Восточной Европы – сами по себе. А наша русская вера в возможность невозможного и, самое главное, никому не нужного – сама по себе. Казалось бы, ХХ век нас научил: третьего не дано. Несвобода и тупики мобилизационной военизированной экономики или древний как этот мир рынок, основанный на частной собственности. Приговор советской системе заложен в самой идее коммунизма превратить мобилизационную военизированную экономику в норму жизни. Но это по природе невозможно. Мобилизационная советская экономика – это экстрим, это растянувшаяся на десятилетия чрезвычайщина. А чрезвычайщина, как любой экстрим, по природе – нечто временное, обреченное на смерть. Но, к сожалению, этого до сих пор не могут понять не только наши коммунисты, но и уважаемый идеолог левого либерализма Максим Шевченко.
Теперь, казалось бы, после всего этого опыта социалистического строительства и его реформирования должно быть понятно, что идея «социализма с человеческим лицом» (Ярузельский говорил о «персоналистском социализме») возникает тогда, когда нет политических возможностей отказаться от основной «скрепы» советской модели – от руководящей роли коммунистической партии. Тогда и возникает необходимость придумывать различные пути очеловечивания навязанной извне советской системы, не посягая на ее основы, не вступая в конфликт с руководством СССР. И чехов, и поляков можно понять: никто тогда не предполагал, что через 20 лет разрушится СССР, и уже не будет никакой угрозы повторения того, что произошло в ноябре 1956 года в Будапеште. Но какой смысл снова придумывать себе утопию, рассказывать сказки о величии проекта «гуманистического социализма», когда уже нет в живых его прародителя, нет угрозы «мороза из Кремля»?
И что поразительно. Как всегда, в России защитником нашей веры в возможность невозможного является образ врага, ссылка на внешний фактор. Борцы с «очернительством советской истории» считают, что внешний фактор – Запад и ЦРУ – породили не только «цветные» революции, но и Будапешт 1956 года, и Прагу 1968 года. А для Максима Шевченко уже бедой и проклятием является СССР как внешний фактор. В первом случае внешний фактор освобождает от необходимости увидеть причины бесконечных кризисов в странах социалистического лагеря, видеть человеческие истоки, а именно оскорбленное национальное достоинство как первопричину и Будапештского восстания 1956 года, и первопричину польской «Солидарности» 1980 года. А во втором случае – речь уже идет о вере Максима Шевченко – «внешний фактор» освобождает от необходимости увидеть, осознать изначальную утопичность самого проекта советского «социализма с человеческим лицом».
Так вот, мне в жизни повезло и в том смысле, что судьба занесла меня в начале лета 1967 года на преддипломную практику в Прагу, в Карлов университет, и, самое главное, что я действительно имел возможность на протяжении более месяца общаться с учеными, интеллектуалами, которые как, к примеру, Ота Шик и Радован Рихтер, стали авторами «Программы действий КПЧ» и сыграли существенную роль в истории того, что принято называть «Пражской весной». Мой мудрый шеф Валентин Чикин (тогда я в Праге был одновременно в роли корреспондента «Комсомольской правды») точно рассчитал, что именно мне удастся то, что не удалось специальному корреспонденту «КП» в Праге, а именно вызвать таких реформаторов как Ота Шик на откровенный разговор о сути уже начатых в ЧССР реформ.
Правда, Чикин, наверное, тогда еще не знал то (о чем я, конечно, не говорил в тексте интервью), что знал я, и что мне на пальцах объясняли мои, если можно так выразиться, наставники и учителя, русские по происхождению профессора Карлова университета, и прежде всего уделявший мне особое внимание бывший белогвардеец, корниловец-эмигрант, профессор славистики Леонтий Васильевич Копецкий. Леонтий Васильевич, изучая меня и уделяя мне так много времени, хотел понять, какое будущее ожидает его родину. А мне удалось с его помощью проникнуть в психологию чешской интеллигенции, с которой я общался здесь же, у него на квартире, понять подлинные мотивы происхождения того, что в истории осталось под названием «Проект социализма с человеческим лицом». Так уж получилось, что моя первая ознакомительная беседа, в данном случае – как студента-практиканта философского факультета МГУ, – состоялась в кабинете профессора Павла Махонина, тоже русского. И уже в середине беседы, когда я закончил рассказ об основных идеях своего диплома, о том, как я буду преодолевать традиционное марксистское представление о прогрессе, Павел Махонин предложил мне немедленно переехать из студенческого общежития в квартиру его наставника и бывшего шефа Леонтия Копецкого. Так и оказалось, что я на самом деле поселился на несколько недель в штабе русской белогвардейской эмиграции в Праге. Как меняются русские времена. Тогда, в 1960-е годы, русские эмигранты определяли в советском студенте его патриотизм по его готовности посетить в свободное время Ольшанское кладбище в Праге, кладбище белой эмиграции. А сегодня русскость и патриотизм определяются по готовности интеллектуалов согласиться с мнением писателя Сергея Кремлева, что «Сталин и Берия были крупнейшими гуманистами эпохи».
И что я в этом штабе тогда узнал, и что важно сегодня знать всем тем, кто пытается судить о природе и истоках «Пражской весны»? На самом деле «Пражская весна» как радикализация оппозиционных настроений чешской интеллигенции ко всему советскому, ко всему, что связано с СССР, началась не как принято считать, с приходом к власти в ЧССР в январе 1968 года команды Дубчека, а в начале июня 1967 года, когда секретарь Союза писателей ЧССР, сын русского эмигранта Петр Махонин во время заседания IV съезда чехословацких писателей зачитал вслух письмо Александра Солженицына IV съезду писателей СССР, который проходил в мае этого же года в Москве. В этом письме к съезду писателей СССР, как известно, Александр Солженицын настаивал на отмене цензуры, на освобождении советского писателя, всей культуры от необходимости мыслить в рамках государственной идеологии, требовал доступа к произведениям русской эмиграции, русских писателей в изгнании.
И действительно, если вы сопоставите содержание текста письма Александра Исаевича к IV съезду писателей СССР с «Программой действий КПЧ», которую создали герои моего рассказа, Ота Шик и Радован Рихта, то вы увидите, что политическая часть последней уже просто повторяет требования Солженицына, и прежде всего его идею требования автономии культуры и науки от государственной идеологии.
И что получается? На самом деле, не Запад, не ЦРУ спровоцировали «Пражскую весну», как считают наши нынешние конспирологи, а наш родной Александр Исаевич Солженицын со своим письмом IV съезду писателей СССР. И самое интересное, о чем я уже сказал, идея оглашения письма Солженицына на IV съезде писателей ЧССР принадлежит сыну русского эмигранта Петру Махонину. Оказывается, что русские начали этот большевистский коммунистический эксперимент, и те же русские, в лице Александра Исаевича Солженицына, сделали все возможное и невозможное для разрушения его идеологических основ. По крайней мере очевидно, что письмо Александра Исаевича сыграло куда более важную роль в инициировании «Пражской весны», чем западные радиостанции.
И последнее, что касается экономической программы «Пражской весны». Тут, как меня наставлял Л. Копецкий, перед тем, как я шел в Институт экономики ЧАН брать интервью у Ота Шика, «…надо отличать убеждения чеха от всего, что связано с его поразительной природной осторожностью, нежеланием рисковать самым главным, рисковать жизнью. Что же касается Ота Шика, то он говорил мне, что как бывший рабочий, коммунист, подпольщик, просидевший 5 лет в немецком концлагере, является убежденным коммунистом и продолжает верить в коммунистические идеалы. Но многие другие реформаторы думают о том, как одновременно уйти от абсурдов советской экономики, но, с другой стороны, не переступить красную черту, не перепугать Москву, не допустить повторения Будапешта ноября 1956 года». И прекрасной иллюстрацией к этому, на мой взгляд, уже были идеи второго автора «Программы действий», который, в отличие от Ота Шика, писал ее политическую часть. Тут Радован Рихта уже просто предвосхитил программу польской «Солидарности» 1980 года, утверждая, что дело не в правоте Маркса, а просто в том, что придуманные им механизмы социализма уже несовместимы с требованиями научно-технической революции. Как он объяснял мне, подлинное научное планирование несовместимо с зависимостью науки от государственной идеологии, от правящей партии. Отсюда и его идея, которая вошла в «Программу действий», идея независимости науки от государственной идеологии. Радован Рихта, как мне казалось, в отличие от Ота Шиха, уже освободился от веры в истинность марксизма и искал вполне легальные способы уйти от его догматики, от его учения о нетоварной коммунистической экономике.
Таким образом, если Ота Шик действительно верил в возможность того, что принято называть «Третьим путем», то другие идеологи «Пражской весны» просто своими идеями строили лестницу, по которой можно медленно добраться до верха забора советской системы, и если получиться, то уже броситься вниз, к тому, что было до 1948 года, к нормальной, привычной Европе.
Видит бог, я не считаю, что Россия является «родиной слонов». Но как человек, уже более полувека принимающий активное участие в идеологической жизни сначала СССР, а после 1991 года РФ, могу сказать, что не было у чехов во время «пражской весны» ни одной идеи, которая в той или иной форме не имела хождения среди советской интеллигенции. Причем я имею в виду идеи, циркулировавшие в публичном пространстве. Разве организация так называемого «бригадного подряда» Худенко в Сибири не несла в себе идею соединения плановой экономики с «хозяйственным расчетом»? Кстати, ваш покорный слуга вместе с Анатолием Стреляным еще в декабре 1965 года защищал на страницах «КП» «бригадный подряд» Худенко, как и Ота Шик свою идею хозяйственного расчета, ссылкой на того же молодого Маркса, на его учение о «подлинном обобществлении средств производства». «Пражская весна» на самом деле была прямым продолжением хрущевской оттепели, которую она, «Пражская весна», убила.
Февраль 2018
Вперед, к Сталину!
О «кладбищенском» патриотизме посткрымской России
«Русская весна» родила новую Россию, с совершенно неожиданными идеологическими проектами. Сталин при жизни при всей своей фантастической власти все же не решился сделать то, что сделал «великий Мао» – создать собрание своих изречений и навязать его стране как некое подобие Священного писания. А в новой России, рожденной «Крымнашим», популярный в стране «Изборский клуб» Александра Проханова полагает, что без издания и распространения, особенно среди молодежи, «политического букваря, где были бы собраны ключевые сталинские цитаты», мы никогда не достигнем нужной нам «мобилизации русского народа», выживания в современном мире. И самое поразительное, что некоторые авторитетные историки, к примеру, Андрей Фурсов, не только поддерживают этот проект издания «сталинского букваря», но и считают, что без преодоления характерного для последних десятилетий негативного отношения к Сталину мы не сможем сохранить, воссоздать все, на чем держится Россия. Русскость, с его точки зрения, сегодня определяется позитивным отношением к Сталину и, соответственно, к его победам. А тот, кто продолжает «ненавидеть Сталина», говорит в интервью газете «Завтра» Андрей Фурсов, тот на самом деле несет в своей душе не столько неприятие вождя народов, сколько «ненависть к исторической России» («Сталинский букварь. 5 марта – день памяти Иосифа Сталина», газета «Завтра», № 8, 2018 г.)
Вот такая история. Такого еще не было ни в советское время, ни в посткоммунистической России. Русскость, самое святое, что у нас есть, напрямую связывается с именем руководителя страны, на совести которого муки и страдания, смерть миллионов людей. И Андрея Фурсова как ученого не смущает, что он таким образом выводит за границы русскости всех выдающихся представителей национальной культуры, оказавшихся в эмиграции, для которых, как для Ивана Бунина, Николая Бердяева, Семена Франка, сталинизм олицетворял прежде всего «жестокое насилие», «палачество», «неслыханную тиранию» над русским народом. Надо называть вещи своими именами. По сути модные ныне попытки жестко связать русскость с именем Сталина означают откровенное предательство и по отношению ко всей великой русской культуре, и по отношению к своему собственному народу.
И мне думается, что нам пора осознать, чем на самом деле грозит России и духовному здоровью русского народа отказ от осуждения на государственном уровне преступлений против человечности, совершенных большевиками, и прежде всего Сталиным. Вместо русской философии сострадания к болям и мукам человека, даже маленького человека, вместо философии самоценности каждой человеческой жизни, философии «Бесов» Федора Достоевского нам сегодня предлагают какой-то «кладбищенский патриотизм», связывающий величие вождя с его способностью идти на апокалипсические жертвы во имя своих целей, пристрастий своей больной души. Сегодня проблема страшной человеческой цены достижений «державника» Сталина нарочито отодвигается на задний план. И при этом сегодня в рамках «кладбищенского патриотизма» отрицание ценности человеческой жизни сочетается с откровенной ненавистью к правде, ненавистью к тем деятелям культуры, которые имели мужество говорить вслух о цене наших побед в Великой Отечественной войне. В рамках «кладбищенского патриотизма» «Изборского клуба» фронтовик Виктор Астафьев со своим рассказом о страшной цене нашей действительно «великой победы» 9 Мая, был бы сегодня объявлен «государственным преступником». «Советская военщина, – писал Виктор Астафьев, – самая оголтелая, самая трусливая, самая подлая, самая тупая из всех, какие были до нее на свете. Это она „победила“ 1:10! Это она бросала наш народ, как солому в огонь – и России не стало, нет и русского народа… Сколько потеряли народа в войну-то? Знаете ведь и помните. Страшно назвать истинную цифру, правда? Если назвать, то вместо парадного картуза надо надевать схиму, становиться в День Победы на колени посреди России и просить у своего народа прощение за бездарно „выигранную“ войну, в которой врага завалили трупами, утопили в русской крови».
Конечно крик души солдата войны Виктора Астафьева тоже несет в себе какую-то крайность. Были и военачальники, как Рокоссовский, которые берегли русского солдата. Но обратите внимание: Валентин Распутин незадолго перед смертью в своем выступлении на Всемирном русском соборе говорил о том, что после коллективизации и нашей победы в Великой Отечественной войне от русского народа мало что осталось. Друзья моего дяди, маминого брата, инвалида войны, с которым я прожил значительную часть своего детства и отрочества в одной комнате, кровать в кровать, о войне говорили то же самое, что и Виктор Астафьев.
И, на мой взгляд, опасность для духовного здоровья нации идет не столько от тех, кто, как идеологи «Изборского клуба», предлагают наводнить новую Россию цитатниками Сталина, сколько от радикальных перемен в самом сознании значительной части населения современной России. Ведь на самом деле проекты газеты «Завтра» – это уже не фантазия, а отражение реального запроса, идущего снизу. Если действительно, о чем говорят социологи, более 70 % российской молодежи от 18 до 24 лет «положительно относятся к фигуре Сталина», то почему не издать, по крайней мере для них, цитатник так любимого ими вождя? Правда, от которой мы отворачиваемся, состоит в том, что отрицание самоценности человеческой жизни, поразительное равнодушие к гибели других, своих соотечественников и даже своих предков, стало ядром сознания подавляющей части населения страны. Сегодня как никогда много россиян, которые убеждены, что массовые жертвы допустимы ради достижения целей, которые видятся им великими. Если еще в «нулевые», в 2007–2011 годы только от 27 до 34 % россиян считали, что жертвы, понесенные русским народом во время правления Сталина, оправданы, то сегодня – уже половина населения.
Если смотреть на эти перемены в сознании населения нынешней России за последние 5–6 лет, особенно в последние годы, в рамках цивилизационных координат, то есть основания сказать, что посткрымская Россия ускоренными темпами порывает с основными ценностями европейского христианского гуманизма и выросшей на этой основе русской культуры. И, наверное, это не случайно. Наша, начатая во время перестройки, попытка стать неотъемлемой частью современной европейской цивилизации, не удалась. Мы опять, как в советское время, вне Европы, вне основных трендов цивилизационного развития. Мы, на самом деле, движемся не столько к величию «государственного суверенитета», сколько к какой-то недочеловечности. Отсюда и наше, шокирующее весь мир, поклонение палачу Сталину. С русским человеком происходит что-то страшное. Если, как рассказывал Александр Герцен в «Былое и думы», «пять виселиц» Николая I в Петербурге, «казнь Пестеля и его товарищей» воспринималась дворянской Россией как «страшная новость», как «страшная весть», как нечто немыслимое, то сегодня, без малого 200 лет спустя, люди, все еще называющие себя русскими, люди образованные, грамотные, как правило называющие себя православными, считают, что Сталин имел право убивать миллионы людей во имя, как говорит тот же Андрей Фурсов, строительства «красной империи». Кстати, и любимый гость «Эха Москвы» Максим Шевченко (правда, теперь он уже не православный, а мусульманин) тоже считает, что «большой террор» Сталина с его миллионными жертвами нельзя осуждать, ибо он был условием создания «русской революционной нации». Вы можете себе представить европейскую нацию, которая бы любила своего руководителя за то, что он ее систематически уничтожал, уничтожал прежде всего ее выдающихся представителей, ее цвет? Такой нации на свете нет. А мы можем, ибо с каждым днем, ускоренными темпами, с весны 2014 года мы уходим не просто из Европы, а из самого важного, что есть в европейской культуре, мы уходим от сознания самоценности и неповторимости каждой человеческой жизни.
Читатель, конечно, догадался, к чему я клоню. За нынешним массовым отказом половины населения России видеть за большим террором Сталина преступление стоит прежде всего наше нынешнее «Россия не Европа», наше наплевательское отношение к тому, что думает о нас современный Запад. Рискну утверждать, что встав в 2014 году на путь самоизоляции от современного Запада, мы тем самым встали на путь расчеловечивания. Россия за последнюю четверть века не просто не сумела стать органической частью Западной Европы, а объявила себя врагом сложившегося миропорядка. И, наверное, правы те, кто считает, что корень проблемы не столько в Крыме, в Донбассе, сколько в том, что наше понимание русскости как абсолютного суверенитета вошло в глубинное противоречие с реалиями современной глобальной цивилизации.
Я думаю, уже сегодня, и это видно на примере массового, принципиального отхода многих людей в России от совести и морали при оценке эпохи Сталина, становятся видны духовные последствия нашего превращения России в осажденную со всех сторон врагами суверенную крепость. Кстати, никогда в своей истории Россия не была так одинока, как сегодня. Во времена холодной войны у СССР хотя бы были какие-то союзники, страны Варшавского договора. Сегодня мы одни и не можем рассчитывать ни на кого, тем более на хитроватый, самодовольный Китай, который смотрит на нас со своего китайского свысока.
Нетрудно доказать, что реабилитация Сталина неизбежно идет от тотальной милитаризации сознания как следствия жизни в осажденной крепости. Раз война является главной ценностью, и для нас победа в наших нынешних войнах является главной целью, то не может быть и речи о ценности человеческой жизни. Не случайно мы проявляем поразительное равнодушие к гибели людей во время различного рода катастроф, связанных с нашим участием в войне в Сирии. Раз мы помогли Асаду победить, то и нет необходимости сожалеть о погибших. Язык войны, тема войны стали доминирующими на нашем телевидении. Хоккеисты, как мы говорим, побеждают на Олимпиаде в Пхенчане «как на войне», танцоры на льду, по словам той же Тарасовой, тоже побеждают «как на войне», Послание Федеральному собранию уже невозможно без «мультиков» о сверхсовременном российском оружии. Милитаризация сознания ведет не только к угасанию всего, на чем держится мораль, но и к примитивизации мышления. Никогда в России люди, называющие себя патриотами, не мыслили так грубо, вульгарно, как сейчас. Так называемый патриотизм порождает абсурд за абсурдом. И, наверное, потому что наш выбор судьбы осажденной крепости в глобальном мире тоже был абсурдом. Патриотизм, рожденный осажденной крепостью, несовместим с правдой. Только человек, живущий мифами, может спокойно относиться к гибели людей. Правда, я не думаю, что нынешние патриоты уж очень готовы к собственной гибели. Не случайно их дети, как правило, учатся, а потом живут на якобы ненавистном им Западе. Но милитаризация сознания ведет к упрощению социальной структуры, социальной жизни, к стимулированию агрессии, к стимулированию всего того, что мешает думать, мешает видеть правду о себе и других. Кстати, милитаризация сознания очень выгодна власти Милитаризация сознания закрывает глаза на очевидные ошибки и просчеты, правда, до поры до времени.
И здесь для любого, кто всерьез задумывается о будущем своей родины, о будущем России, встают вопросы, которые почему-то до сих пор остаются вне нашего внимания: а можно ли было посткоммунистической России избежать тупика нынешнего великодержавного самолюбия? И, самое главное: что останется от России и от русскости, если, как говорят серьезные специалисты, антагонизм с США, в том числе и военный, надолго, по крайней мере, на ближайшее десятилетие. Не надо забывать, что для американской политической элиты противостояние с Россией уже стало делом совести, как бы моральным вызовом. Все это уж очень серьезно. Можем ли мы, русские, жить по-другому, без нарочитого противопоставления себя Западу и западным ценностям?
Февраль 2018 года
Зачем Путин вернул Крым: логика осажденной крепости
Как можно спокойно рассуждать о гибели всего человечества
Некоторые политологи полагают, что, якобы, разработанная Путиным еще в «нулевые» стратегия удержания власти с самого начала предусматривала конфликт с Западом, превращение России в осажденную крепость, а самого себя – в лидера нации, который ведет войну с врагами, спасает суверенитет и достоинство русского народа. Отсюда, якобы, и решение присоединить Крым, навсегда связать свое имя с «исправлением ошибок Хрущева», с возвращением «города русской славы» Севастополя с домой. Мол, как рассказывал недавно на «Эхо Москвы» профессор Санкт-Петербургского университета (фамилию его я забыл), было очевидно, что рано или поздно экономические ресурсы всенародной популярности себя исчерпают, и тогда на смену доверия к себе за счет роста доходов придется использовать проснувшийся русский патриотизм, строить консолидацию народа и власти на основе психологии экстрима, ценностей и психологии войны. И действительно, невиданное ранее единение Путина с народом России является уже не столько результатом благодарности за те блага жизни, которые он принес в «нулевые», и даже не результатом преодоления хаоса 90-х, сколько детищем психологии осажденной крепости. Когда кругом тебя окружают враги, не может идти речи о какой-либо демократии, соревновании идей и программ. «На переправе лошадей не меняют!» Правда, нельзя забывать, что не исчерпание ресурсов роста благосостояния людей породило «русскую весну» 2014 года, породило нынешнюю жизнь в осажденной крепости, а, напротив, присоединение Крыма и неизбежные санкции обернулись для нас возвращением к временам, когда выживание становится основной жизненной заботой.
Возрождение привычных для нас настроений «осажденной крепости», традиционных русских настроений жертвы, живущей среди врагов, сделало Путина как никогда популярным среди русского народа. И что поразительно: все прекрасно понимают, что при Путине как президенте они уже никогда лучше жить не будут. Но все равно за последние годы не было руководителя страны, который бы был так близок к народу, как Путин. Отсюда и «будет Путин при власти – будет жить Россия». Отсюда и иррациональный страх перед возможными переменами в Кремле. Нетрудно увидеть, что ситуация осажденной крепости, жизнь в кольце врагов не только ведет к возрождению традиционного всевластия, но и к восприятию его как несомненного блага. И в этом точно Россия – совсем не Запад.
Ничто так не способствует у нас возрождению традиционного русского всевластия со всеми его неизбежными негативными последствиями для ума и сердца нации, как «чрезвычайка». Речь идет о жизни по законам военного времени, о желании быть со всеми вместе, жить, не высовываясь, полностью передоверить себя и свою жизнь единственному и неповторимому лидеру страны. Отсюда и неизбежная для страхов и страстей «чрезвычайки» деформация мозгов, утрата здравого смысла и чувства реальности, утрата желания видеть и знать правду о себе и собственной стране. Отсюда и страсть связывать все свои беды с поисками врагов, невиданная популярность конспирологии. И самое страшное, что породила сегодня жизнь в осажденной крепости – деформация русской души, утрата чувства совести, какое-то тупое человеконенавистническое государственничество. Русскость сегодня многими связывается с любовью к Сталину, руководителю страны, который несет прямую ответственность за гибель миллионов людей, за муки и страдания узников ГУЛАГа. Сегодня почти половина россиян убеждена, что массовые жертвы в сталинскую эпоху, жертвы во имя «идеалов социализма» не только допустимы, но и оправданы.
Но все же правда состоит в том, что эта страшная цена, которую мы платим за новые импульсы любви к Путину, не была заранее запланирована. Всего этого могло и не быть. Глубоко убежден, что не было никакой исторической необходимости во всей нынешней ядерной публицистике, всех этих нынешних разговорах о том, когда и при каких условиях Путин будет иметь право дать команду уничтожить все человечество. Изначальный драматизм русской судьбы как раз и состоит в том, что случайность является подлинным творцом нашей русской истории. Не было бы никакого Евромайдана, никакой гражданской войны на Донбассе, ни произошедшей смерти русского мира, если бы советники Путина посоветовали ему всерьез поговорить с Януковичем еще в 2012 году, когда он начал вести переговоры об экономической ассоциации с Евросоюзом. Не было бы всей этой трагедии, породившей антирусскую Украину, если бы Путин проявил присущую ему в прошлом трезвость и увидел утопизм навязчивой идеи Сергея Глазьева принудить Украину к участию в Таможенном союзе. Вообще надо понимать, что страны с единовластием их вождей вообще не в состоянии проводить последовательную, долговременную стратегию. Всевластие случайности является обратной стороной всевластия наших русских руководителей. Пришел к власти в СССР Горбачев, который захотел невозможного – соединения демократии со сталинской системой, – и советский строй рассыпался за несколько лет. Глубоко убежден, что, если бы Ельцин вместо силовика Путина с его ностальгией об утраченной великодержавности сделал бы своим преемником успешного хозяйственника Егора Строева, привязанного всей своей душой к земле, то у нас была бы совсем другая история. Я уже не говорю о том, что если бы Ельцин рискнул сделать своим преемником Евгения Примакова, друга Киссинджера, то не было бы сегодня второго издания «холодной войны». Я не настаиваю на том, что без Путина жизнь русского человека стала бы лучше, но я точно убежден, что не будь его, у нас была бы совсем другая история. Да и Путин, на мой взгляд, в «нулевые» был каким-то другим человеком. Да, он в мюнхенской речи напоминал Западу о традиционной русской «привилегии» проводить независимую внешнюю политику. Но, помните, при всем при этом он говорил, что мы сегодня осознаем, что мы другие, чем в СССР, что у нас совсем другие экономические и социальные возможности. В мюнхенской речи Путин гордился тем, что русский человек сам, по собственной воле, разрушил Берлинскую стену во имя того, чтобы прийти в мир демократии, свободы и ценности человеческой жизни. А сегодня, как мы видим, он любит рассуждать о том, когда и при каких условиях он даст команду уничтожить все человечество. На мой взгляд, есть что-то трагическое, опасное во всех этих настроениях современной России и ее руководителей.
Кстати, планировать новое издание «холодной войны», нечто, подобное нынешней игре ядерными мускулами, на самом деле было рискованно. Не всегда и не во всех случаях русский человек, оказавшись в осажденной крепости, проникается пламенной любовью к лидеру страны. Помните, в начале войны с гитлеровской Германией более 3 миллионов советских солдат «по велению сердца» сдались в плен на милость противника. Не следует забывать и то, что еще совсем недавно в России царили совсем другие настроения, совсем недавно люди приговаривали: «Лишь бы не было войны!» Сам по себе факт, что после присоединения Крыма настроения изменились коренным образом и появилась готовность (не знаю, насколько она глубоко сидит в современном человеке) погибнуть во имя того, чтобы «дать по морде зарвавшимся америкосам», является неожиданным, пока что труднообъяснимым. В нынешнем российском патриотизме есть много иррационального, на мой взгляд, крайне опасного и болезненного. В какой-то степени Путину и нынешней власти просто повезло: оказалось, что сегодня как никогда русский человек готов жить в осажденной крепости и переносить все тяготы начавшегося активного противостояния с Западом. Правда состоит в том, что ядерный электорат Путина, который принес ему чемпионские результаты на мартовских президентских выборах, оказался «ядерным» еще и в том смысле, что смело смотрит в глаза возможной гибели России и всего человечества.
И, наверное, это произошло в силу того, что ушло из жизни то поколение русских, советских людей, которое видело своими глазами, что такое ужасы войны, прочувствовало, что такое страдать во время настоящей войны, которое вынесло из ужасов войны сознание ценности человеческой жизни, самого существования человека на земле. А вместо тех, кто ушел или окончательно уходит, кто знал из своего опыта, что такое война, приходят тридцатилетние – сорокалетние, для которых война – это компьютерные игры, для которых война – это нечто такое, о чем на самом деле они не имеют ни малейшего представления. И правда состоит в том, что и автор этих размышлений – тоже дитя войны, которому близка философия жизни, которая была характерна для тех, кто прошел через ужасы окопов, атак в полный рост на вражеские позиции, и, тем не менее, остался жив. Я лично принадлежу к тем, у которых нынешние рассуждения о возможной гибели человечества вызывают моральный протест. Наверное, еще и потому, что я из личного опыта знаю, что такое «холодная война», и как она может перейти в настоящее ядерное противостояние России и США. В самую опасную ночь Карибского кризиса 1961 года я как радиоразведчик 108 полка Осназ подслушивал переговоры пилотов американских Б-52, которые летали обычно в Средиземном море. И вдруг, как я помню, тогда, ночью, вместо того чтобы на связь с командованием выходил один самолет в час, они один за другим, через каждые 10–15 минут заявляют о себе в эфире. И я помню, каким смятением, настроением страха дышали переговоры американских пилотов между собой и Центром в Майами. И только потому, что им изменили обычный маршрут и вместо того, чтобы возвращаться домой уже после Ливии (там была одна из их баз), они получили приказ двигаться к Черному морю. А мы, радисты, и сидящие рядом с нами дежурные офицеры со страхом ожидали, когда эти Б-52 начнут запускать ракеты с ядерными зарядами в сторону СССР. Вот эта близость перехода от «холодной войны» к «горячей» я ощутил тогда, когда мне было всего 20 лет. И поэтому повторяю, я ощущаю себя чужим человеком в этой новой, непонятной для меня России, где люди позволяют себе роскошь так спокойно рассуждать о возможной гибели человечества. Не знаю, чем вся эта жизнь в осажденной крепости, рожденная «русской весной», закончится, и сможем ли мы, русские, когда-нибудь стать нормальными людьми и думать прежде всего о том, как сохранить жизнь, которую нам дал Бог, сохранить с таким трудом создававшуюся тысячелетиями человеческую культуру. Но точно знаю, что люди, неспособные прочувствовать всю противоестественность их разговоров о возможной смерти человечества, на самом деле неспособны принести радость ни себе, ни людям, ни своим детям.
Апрель 2018 года
Русская нация – это миф
Единение народа не терпит равнодушия к пролитию крови соотечественников
Я для себя в последнее время обнаружил, что народ, как правило, начинает искать для себя особую идею, когда у него отсутствует или угасает национальное чувство, когда уже нет ничего, что бы связывало людей душой, а не георгиевскими ленточками напоказ. И я думаю, не случайно в последние дни темой наших многочисленных телевизионных шоу стала русская национальная идея. «Крым наш», как и всякий патриотический восторг, угасает, и мы возвращаемся в 90-е, и под руководством Романа Бабаяна начинаем искать, как бы соединить тех, кто за «палату № 6» с теми, кто поддерживает «пятую колонну». Кстати, раз я вспомнил о Романе Бабаяне, то обращает на себя внимание, что его соотечественники в Армении ищут не какую-то свою особую национальную идею, а борются с коррупцией, ищут пути к свободе, человеческому достоинству, к равенству всех перед законом. Народы, отличающиеся сплоченностью, заботой друг о друге, умением сопереживать беды соседа как свои, к примеру, евреи, армяне, среди славян – поляки, не искали и не ищут никакой «национальной идеи».
Все русские мыслители, которые искали русскую идею, почему-то не обращали внимания на очевидное, что русской нации как чего-то целостного, органического никогда не было, что на самом деле не было ничего общего между подавляющим большинством населения (речь идет, наверное, о более чем 90 %) и горсткой образованной России. Мы почему-то до сих пор не учитываем, что величайшая русская культура, величайшая русская литература были чужими для этой подавляющей части населения. Ведь эти безграмотные люди просто не могли прочитать ни Пушкина, ни Тургенева, тем более – Толстого и Достоевского. О какой национальной идее может идти речь, когда на самом деле в стране одновременно сосуществуют две нации? После Петра этот раскол между темной, невежественной массой крестьян и дворянством, которое училось говорить по-французски, резко увеличился. Деникин в своих «Очерках великой смуты» вспоминал, что даже церковь, религия не вошла в плоть и кровь русского народа. Как только произошла Февральская революция, солдаты перестали причащаться, а полковые церкви очень часто превращали в отхожее место. И именно по этой причине большевикам в России удалось то, что не удалось коммунистам ни в Польше, ни в Венгрии, ни в Чехословакии, а именно привлечь народ к разрушению церквей, к надругательству над национальными святынями, над памятниками прошлого.
Кстати, большевики, как признавал в своих воспоминаниях о революции Лев Троцкий, потому и победили, что не побоялись использовать недоверие, ненависть неграмотной России к «человеку в пенсне», ненависть к богатым, к профессорам, не говоря уже о ненависти к дворянству. О какой национальной идее могла идти речь, если, как писал в своих «Очерках великой смуты» Антон Деникин, солдаты из крестьян, покидающие фронт, приговаривали: «Мы тамбовские, до нас немец не дойдет». Но я сейчас не о полемике между русскими философами о сущности русской идеи. Я о том, чтобы вместо споров о русской идее начать серьезный разговор о формировании русской нации как чего-то органичного и целостного, разговор о том, что превращает народ в нацию, и чего нам для этого не хватает. И здесь для нас, русских как славян, на мой взгляд, будет полезен опыт поляков, которых мы так не любим. Еще в 80-м году прошлого века, когда судьба занесла меня в гущу событий, связанных с зарождением «Солидарности», я обнаружил для себя, когда и с чего начинается нация. Главную идею начавшегося тогда восстания польского рабочего класса сформулировал епископ Волошин из Торуня, и она звучала следующим образом: «Поляк в поляка не стреляет». И действительно, тогда, когда 9 миллионов поляков заявили о своей солидарности с восставшими рабочими Гданьска, не прозвучало ни одного выстрела. И не забывайте, еще в 1970 году Гомулка из пулеметов расстреливал демонстрации рабочих в том же Гданьске. Как видно, не сразу поляки пришли к пониманию того, что подлинная нация начинается с отказа от применения оружия в политической борьбе.
Не могу не вспомнить, что борьба Ельцина со Съездом народных депутатов РСФСР не обошлась без человеческих жертв. Кстати, ни одна политическая сила – ни власть, ни либералы, ни коммунисты – никогда не вспоминают о гибели почти 200 людей во время событий 4 октября 1993 года. И, на мой взгляд, это первый признак того, что на самом деле нет у нас никакой русской нации. Вспомните, с каким равнодушием, даже с любопытством тысячи москвичей наблюдали, как из танков расстреливают людей, пришедших тогда защищать русскую демократию, пришедших к Белому дому. Повторяю, несовместимо национальное чувство с тем равнодушием, простым любопытством, с которым москвичи наблюдали за очередной русской трагедией, кровавой трагедией, которая разыгрывалась на их глазах. Я, спустя несколько дней, в своей статье «Россия сегодня больна душой» (Труд, 12 октября 1993 г.) писал, что «даже если бы на улицах Москвы и в Белом доме погибло бы в 10 раз больше людей, то они, безучастные к чужому горю русские люди, все равно бы не содрогнулись, все равно бы утверждали, что они не понимают, кто прав, кто виноват, – Ельцин или Хасбулатов».
Не было русской нации ни в 1917 году, когда невежественная Россия расправлялась с образованной Россией, не было русской нации и в начале 1990-х. Ни власть, ни церковь, ни руководители Съезда народных депутатов РСФСР не сделали ничего, чтобы избежать кровопролития. Нет русской нации тем более сейчас, когда люди, называющие себя русскими, демонстрируют поразительное равнодушие к гибели, мукам миллионов своих соотечественников, погибших в результате сталинского террора. Кстати, все это говорит о том, что не будет никогда русской нации, если мы на государственном уровне не осудим преступлений против русского народа, против человечности, совершенных большевиками, совершенных прежде всего Сталиным. А нынешний раскол между просталинским большинством и меньшинством, исповедующим христианское «Не убий», свидетельствует о том, что никакой русской нации как чего-то целостного, единого в духовном и моральном отношении не существует. Показательно, что доля россиян, считающих репрессии Сталина преступлением, за последние 10 лет снизилась почти в 2 раза, с 72 до 39 %.
Единение на радостях побед нетрудно достигнуть, даже если эти победы несут в себе в скрытом виде новые беды. Но подлинное единение, глубинное единение народа создается на основе сопереживания национальным катастрофам и национальным трагедиям, на основе сопереживания мукам и страданиям своих соотечественников. И наша русская трагедия состоит в том, что у нас нет и никогда не было самого главного для создания нации – способности погрузиться душой, пропустить через себя страдания своих соотечественников, ощущать национальную трагедию как свою личную. Последнее свойственно евреям, армянам, полякам. Но, как я уже сказал, сопереживание бедам и страданиям своих соотечественников абсолютно не свойственно русским, а потому нет и на самом деле не было никакой русской нации.
И еще один урок, который нам, русским, преподносят продолжающие создавать свою полноценную нацию поляки. 10 апреля этого года польское телевидение он-лайн транслировало то ли митинг, то ли молебен, посвященный открытию памятника жертвам Смоленской катастрофы 2010 года. Не столько памятника, сколько простого католического деревянного креста с именами погибших. Площадь в Старом городе, напротив резиденции Примаса – польской католической церкви – не вместила всех тех десятков тысяч, которые хотели сюда прийти. Поляки с цветами, свечками пришли почтить память о гибели цвета польской нации. Прекрасные грустные лица люде, сопереживающих национальную утрату. Это, кстати, еще свидетельство того, что подлинная нация зиждется на умении простого народа видеть в элите, в интеллигенции цвет, соль твоей собственной нации, осознавать, что ее гибель является национальной драмой. Но есть ли у нас в нынешней России хоть один патриот, который бы ощущал, в своих речах и выступлениях вспоминал о гибели самого главного, что у нас было до революции 1917 года, вспоминал о целенаправленном истреблении большевиками русской национальной элиты с 1917 по конец 1930-х? Поляки бы навсегда прокляли своего лидера за то, что он истребил хотя бы одну фигуру, равную Флоренскому, Мандельштаму, Кондратьеву, Чаянову, Николаю Вавилову и т. д. А у нас – напротив, особенно в «крымнашевской» России, память об уничтожении Лениным и Сталиным русской национальной элиты осуждается как «очернительство русской истории и русского народа». О какой русской нации может идти речь при нашем поразительном равнодушии к гибели русской дореволюционной и советской элиты?
Но больше всего меня во всех этих речах, посвященных трагедии Смоленской катастрофы, поразили слова брата погибшего Леха Качиньского Ярослава о том, с чего должна начинаться подлинная нация, польская нация. Мало быть свободными, чтобы стать нацией, говорил Ярослав, надо еще уметь самое трудное – соединить свою свободу с правдой о себе. Не может быть свободной нация, говорил он, которая живет во лжи, которая боится правды о себе. И здесь он говорил о том, что причина Смоленской трагедии в нас самих, в нашей «польской беспечности», неумении видеть, считаться с реальностью, думать о своей безопасности, о том, что прежде всего надо сохранить нашу польскую нацию.
Но, на мой взгляд, нынешняя русская трагедия состоит не только в том, что у нас в российской истории так и не сложилась полноценная нация как единство людей, ощущающих постоянную заботу друг о друге, людей, погруженных душой не только в радости, но и в драмы своего народа. У нас не сложилась нация и как единство людей, способных перенести без уныния, без страха правду о себе, о своей истории, правду о собственной власти. Трагедия состоит еще и в том, что возрождение при Путине традиционного русского самодержавия обернулось, как я уже сказал, ростом равнодушия к страданиям наших предков. И самое поразительное – возрождение русского самодержавия обернулось непримиримым, агрессивным отношением к правде о наших слабостях, о наших ошибках. Мы, упаси бог, никогда не вспомним о тех страданиях, которые мы принесли народам Восточной Европы вместе с нашим большевистским социализмом. На самом деле сегодня мы, сами того не сознавая, превращаемся в анти-нацию, в сообщество людей, которые уже не люди, которые отвергают все, на чем держится подлинное, духовное, сердечное единение народа.
Май 2018 года
Pulsuz fraqment bitdi.