Kitabı oxu: «Опыты прикладной философии: интеллигенция, народ и другие»

Dedicated with appreciation to the debates

of G. K. Chesterton vs. G. B. Shaw, and

W. F. Buckley vs. J. K. Galbraith

Samizdat 2024

ПРЕДИСЛОВИЕ

Несколько слов о жанре эссе в случае более или менее абстрактных тем, касающихся социологии, психологии, антропологии или истории. Все перечисленные предметы могут быть темой для научного исследования того или иного рода с гипотезами, доказательствами и выводами. Но эссе, на мой взгляд, позволяет автору просто высказаться, удовлетворив таким образом желание сформулировать свои собственные мысли¹ без необходимости немедленно вступать в спор с потенциальными оппонентами и реагировать на обвинения в недостаточно серьёзном подходе и необоснованных утверждениях. Эта безнаказанность привлекает меня больше всего.

***

Эта книга об интеллигенции, о её происхождении, о месте, ею занимаемом в современном цивилизованном обществе и о её групповых иллюзиях и амбициях, основанных на более чем среднем уровне интеллекта и менее чем среднем уровне здравого смысла у большинства её членов.

ИСТОРИЯ: ЗАГОВОР, СЛУЧАЙ, ПОСЛЕДСТВИЯ

Мне кажется, что проблема теории заговора, где случай противопоставлен подозреваемому существованию генерального плана, структурно аналогична проблемам возникновения вселенной, жизни и последующего происхождения человека, как морального существа. Действительно, с незапамятных времён, но сильнее всего, начиная с конца Возрождения, многие учёные, люди различных направлений, но в основном физики, мечтали найти объяснения для происхождения Вселенной, жизни и человека без участия высших сил, недоступных научной проверке или рациональной теории. Одной из вех этого процесса были открытия механики XVI века. Но механический детерминизм так и не вышел за пределы схоластики и остался предметом истории науки. Надежда на более глубокое понимание истоков появилась с открытием эволюции как механизма развития и превращения видов от простейших до венца природы. Происхождение же простейших организмов из неживой природы было оставлено «на потом». Надо сказать, что и после широкого распространения дарвиновских открытий находились известные учёные, которые напрямую искали и находили подтверждения библейским рассказам. Так, знаменитый и заслуженный Лорд Кельвин, занимавшийся физикой теплообмена, вычислил возраст Земли близким к библейскому сроку – около 7 тысяч лет, исходя из скорости остывания расплавленной магмы до температуры земной коры. А ведь к этому времени были известны очень многие астрономические, географические и геологические факты, за исключением прямого изотопного датирования и допплеровского сдвига, указывавшие на значительно более протяжённое время существования Земли и окружающей Вселенной.

Но, оставив в стороне срок жизни и даже происхождение Вселенной, заметим, что разногласия и публичные дебаты продолжаются на тему, было ли зарождение жизни спонтанным, но чрезвычайно маловероятным стечением обстоятельств или намеренным актом, имевшим такую цель. Оценка вероятности спонтанного зарождения жизни из неживой природы приводит к выводу о необходимости существования практически бесконечного числа одновременно существующих Вселенных² в сочетании с так называемым «антропным принципом»³. Как видим, здесь элемент случайности настойчиво выдвигается как альтернатива какому-то генеральному плану. Кое кто скажет, что библейский вариант происхождения вселенной, жизни и человека не выдерживает сопоставления с известными фактами, но даже это простое утверждение не вызывает доверия у значительного числа достаточно образованных людей, указывающих на неопределённость используемых терминов.

Та же самая фундаментальная дилемма, но в несколько меньшем масштабе, стоит перед противниками и сторонниками теорий заговора в понимании того или иного эпизодa человеческой истории. Попробуем ограничить область рассуждений, дабы «не растекаться мысью по древу». Заговор – это явление в общественной жизни, повсеместно существующее на бытовом или локальном уровне. Например, договорённость между торговыми фирмами о фиксированной цене на популярный товар, чтобы не допустить понижения цены согласно законам рыночного спроса и предложения. Даже ограбление овощного ларька может быть результатом заговора, то есть плана согласованных действий нескольких хулиганов. Мимоходом заметим, что в обоих случаях, как и в нижеследующих примерах, заговор заключается в безнаказанной попытке обойти закон и публичность. Соответственно, расследование таких актов полицией или прокуратурой могло бы быть формально квалифицировано как создание теории заговора. Однако сочетание последних двух слов обычно употребляется в негативном смысле в связи с настоящими или предполагаемыми причинами событий большого масштаба или значения в какой-нибудь стране или ассоциации стран, претерпевающих заметные изменения, которых мало кто ожидал незадолго до их наступления. Впрочем, и в более частных случаях, таких как убийство президента США Джона Кеннеди, теории, альтернативные официальной версии, тоже относят к числу «теорий заговора». Но и в этом случае политическая подоплёка возникших противоречий почти очевидна.

Мне представляется, что всякое альтернативное объяснение какого-то события или общественного явления объявляют теорией заговора в том и только том случае, когда это объяснение включает предположения о незаконном или, по крайней мере, аморальном действии, хотя бы временно скрытым от публики, с целью приобретения несправедливого преимущества для определённой личности или группы, вплоть до масштаба политической партии. Так, поджог рейхстага, произошедший в Берлине 1933 года, был предметом сразу двух противоположных теорий заговора. Первая –нацистская, обвинила в поджоге коммунистов с целью незаконного захвата власти в стране. Вторая – коммунистическая, обвинившая нацистов в намеренном поджоге рейхстага с целью оправдания последовавших репрессий. Произошедшее примерно тогда же в СССР убийство С. М. Кирова в публичном дискурсе так же несло на себе черты двойственности, и различные люди верили в противоположные друг-другу теории этого события, несмотря на опубликованные доказательства одной из версий. Да и то сказать, с течением времени эти доказательства тоже могли превратиться в умах новых поколений в часть новой теории заговора. Обе версии можно было бы изначально назвать теорией заговора, но лишь одна из них была выбрана историками в качестве подлинной. Мне лично трудно считать эти события просто случайностью, повлиявшей на последующую историю, но в настоящее время это можно считать делом вкуса. Бывает ли случайность в чистом виде причиной изменений исторического масштаба, подобно часто повторяемой истории о насморке, помешавшем Бонапарту выиграть Ватерлоо? Насморк насморком, но, конечно, Наполеон и его армия были обречены на поражение просто потому, что его маршалы нарочно, по-видимому, замедлили продвижение вспомогательных сил, а огромная русская армия под командованием маршала Блюхера была уже на подходе, чтобы добить общеевропейского врага. Другим случаем «у всех на устах» является убийство эрцгерцога Фердинанда и его супруги сербским террористом Гаврилой Принципом. Само убийство было результатом достаточно тривиального заговора, преследовавшего какие-то локальные цели, но само по себе явилось «случаем», начавшим огромную и, как многие её называют, «великую» войну за передел мира между ведущими державами того времени. Я не могу себе представить, что без Гаврилы война бы не состоялась или проходила по принципиально другому сценарию. Уж очень все воюющие стороны, включая массовые демонстрации на улицах городов, приветствовали её начало, да и военные планы были приготовлены заранее. Иными словами, заговор на уровне международных отношений был, а случай в Сараево просто послужил триггером.

Как мы видим, осуществлённый с какой-то конкретной целью заговор может оказаться случаем, вызвавшим последствия, не входившие в число намерений заговорщиков. Легко можно себе представить случай, который приведёт к срыву хорошо запланированного заговора. Например, смерть или случайное столкновение с законом ключевого участника. Не исключён и контр-заговор, придуманный как профилактическое средство против возможного заговора, как в случае с засылкой шпионов или провокаторов к подозреваемым заговорщикам.

До этого места в моём повествовании речь шла о простых примерах заговора или случая, повлиявших на ход исторических событий. Простота эта для нас нынешних, обусловлена достаточно длинным периодом времени с момента самого события для того, чтобы сделать более или менее приемлемый выбор между различными попытками описания в пользу той ли иной версии.

С другой стороны, события, не так далеко отстоящие от нашего времени, всё ещё ждут подходящей интерпретации после рассекречивания или раскрытия дополнительной информации, необходимой для решения вопроса о присутствии заговора со стороны людей, обладавших властью скрыть какие-то неблаговидные факты от населения. В случае Американских Соединённых Штатов три примера приходят на ум:

1.      Уже упомянутое пресловутое убийство Джона Кеннеди, где суть теории заговора состоит не в самом убийстве, а в том, что убийство преследовало далеко идущие политические цели и было организовано группой людей, находящихся у власти, вместо официально признанного акта фанатика-одиночки.

2.       Провокация в Тонкинском Заливе, когда атака на американские корабли была приписана северовьетнамской стороне конфликта с целью значительной эскалации военных действий, которая якобы была необходима одному из кандидатов в президенты для победы над его конкурентом перед предстоящими очередными выборами.

3.      Осознанное бездействие президента Рузвельта⁴ , несмотря на предупреждения разведки, в связи с готовящейся атакой японцев на Тихоокеанский Флот в Пёрл-Харбор в надежде стимулировать поддержку населением вступления США во Вторую Мировую войну.

Все три случая являются источником более или менее известных теорий заговора, которые здесь не стоит излагать, благодаря достаточному числу публикаций. Насколько я могу судить, многие из подобных теорий не являются опровергнутыми в умах интересующихся людей, то есть ждут своего окончательного разрешения и консенсуса. Лично мне к этой последовательности хочется прибавить дело об убийстве другого Кеннеди⁵ до сих пор сидящим в тюрьме иммигрантом иорданско-палестинского происхождения Сирхан Сирханом. В этом случае опубликованные детали произошедшего и столкновение тогдашних интересов влиятельных людей – просто идеальная почва для конспирологической интерпретации. Особенно в свете деталей, недавно описанных сыном убитого, из которых следует возможное участие ЦРУ, то есть людей, связанных с властями.

Достаточно часто можно услышать мнение, что теория заговора или в более общем смысле гипотеза запланированного акта вместо стечения обстоятельств или естественных зконов развития общества, является нормальной, хотя и часто необоснованной реакцией коллектива людей на ухудшение их общественного статуса в поиске «виноватых» вне этого коллектива. Хорошим примером можно считать теорию о еврейском заговоре с целью захвата выгодной позиции в мире христианского большинства. Здесь есть варианты: это может быть заговор влиятельной группы «сионских мудрецов» с целью создания мирового правительства, заговор еврейских врачей с целью уничтожения руководителей советского государства и, наконец, заговор еврейских священнослужителей с целью проведения кровавых обрядов, включающих убийство христианских младенцев для обретения магической силы. Наконец, распространение таких теорий могло быть спонтанным проявлением бытового антисемитизма или результатом заговора заинтересованных лиц, находящихся у власти. Можно сказать: были бы потенциально виновные, а улики и аргументы найдутся или будут изобретены.

В сети теория заговора описана как результат параноидального характера отношений между группами с противоположными интересами. Теории заговора как правило, становятся популярными у групп населения, находящихся в стеснённых или несправедливых, по их мнению, обстоятельствах. В странах с демократическим общественным строем теории заговора популярны среди граждан, недовольных результатами выборов, ведущих к нежелательным для них последствиям. С другой стороны, это может быть и параноидальной реакцией людей, подозревающих злые намерения со стороны властей предержащих, а также вышедших из-под контроля избирателей, высокопоставленных бюрократов при сложившихся исторических обстоятельствах. В некотором обобщённом смысле, как мне кажется, эта реакция и постоянная настороженность унаследована нами от предков, когда соседние племена и страны, находящиеся в конкурентной борьбе друг с другом за ресурсы, необходимые для выживания, были просто обязаны подозревать и разоблачать дурные влияния и тайную агрессию, идущие извне. Впрочем, далеко во времени для поиска примеров ходить не надо. Оставив пока в стороне политику, мы можем обратиться к жизни корпораций, особенно тех, которые находятся на переднем краю технологического прогресса. Книга руководителя компании Интел⁶ Эндрю Гроува «Только параноики выживут», прекрасно иллюстрирует жизненную необходимость быть настороже в конкурентной борьбе.

Мне, пережившему несколько лет всемирного кризиса пандемии ковида с прививками, ограничениями в общении и передвижении, повторными заболеваниями и противоречивыми методами лечения, трудно отказаться от хотя бы беглого рассмотрения этой темы, богатой опытом создания и разоблачения теорий заговора и разоблачений самих разоблачителей. Период пандемии уже отделён он нас несколькими годами не менее значимых мировых кризисов, а расследования активных деятелей той эпохи лишь только ещё входят в фазу отсеивания фактов от вымыслов. Однако серьёзные основания подозревать заговоры огромного масштаба со стороны государственных органов, профессиональных союзов и, наконец, политических и финансовых организаций существовали и в начале, и в середине кризиса, и до сих пор существуют, требуя нелицеприятного анализа. Отнюдь не в качестве доказательства их истинности, но в качестве аргументов в их пользу, известных интересовавшимся и, в общем и целом, доступным читающей и слушающей публике, перечислю некоторые из них. Итак, мы имеем описанные в сети случаи намеренной дезинформации печатью и телевиденьем с подачи официальных источников, плохо вяжущиеся с демократическими традициями угрозы специалистам, несогласным с решениями бюрократов, выдачи правительственных грантов учёным в зависимости от согласия отказаться от уже опубликованных результатов, опровергающих официальную линию; драконовские меры, применяемые по отношению к большим группам населения, несогласным с теми политическими решениями, которые негативно отразились на их жизни. Возражения этим теориям заговора основаны на возможности совпадений и неразберихи в принятии важных решений или даже обвинения конспирологов в злонамеренной подтасовке фактов. Вспомним издевательскую фразу, подхваченную наёмными болтунами с телеэкрана, о том, что верящие в заговор властей подобны верящим в то, что Земля плоская.

И всё же не могу не упомянуть несколько весьма подозрительных ситуаций:

Первый коронавирус новой болезни, внезапно обнаруженный в г. Ухане, был описан основными средствами информации и ответственными правительственными чиновниками как натурально полученный первыми жертвами на рынке свежих продуктов животного происхождения. При этом, как было почти сразу официально объявлено, вирус содержал последовательности нуклеотидов, существовавших в генетическом коде «панголинов» из Юго-Восточной Азии и летучих мышей, обитавших за тысячи километров от них в отдалённых пещерах Северного Китая. Через какое-то время стали известны неуклюже скрываемые тогда сведенья, что эти отрезки генетического кода существовали в добавок к искусственно внедрённым участкам ДНК, что довольно прямо указывает на лабораторное происхождение первоначальной инфекции.

После обнаружения первых жертв в г. Ухане китайские власти приняли серьёзные карантинные меры, одновременно скрыв проблему от остального мира с последующим катастрофически быстрым распространением смертельной опасности на все континенты.

Закрытие школ в США без доказательных обоснований, приведшее к огромным проблемам в экономике и народном образовании в год, когда этот кризис мог повлиять на результаты предстоящих выборов президента США.

И, возможно, самое главное – категорический и, по-видимому, беспрецедентный запрет высшей медицинской администрации на методы лечения и лекарства⁷ практикующим врачам с угрозой лишить нарушителей лицензии. Последнее держалось некоторое время в секрете от населения, как, например в Канаде, но вскоре оказалось секретом Полишинеля. Тем не менее, вся эта информация замалчивалась и игнорировалась основными органами печати в странной, на первый взгляд, кооперации «независимой прессы» с правительственными органами принятия решений.

Я осознаю, что, несмотря на многочисленные утверждения либертариански⁸ настроенных блогеров, вышеприведённые аргументы не являются доказательством существования какого-то общего заговора, объединившего многочисленные правительства, академические круги, фармацевтические компании и практикующих врачей в одну систему, преследующую хорошо определённые цели. Например, сокращение народонаселения для предотвращения кризиса ресурсов или подчинение широких масс населения диктату некоей элиты, преследующей цели мирового господства для проведения в жизнь радикальных реформ. Конечно, многие наблюдаемые явления указывают и на отсутствие необходимой компетенции у правящих органов, и на хаотичную реакцию публики и регуляторов на возникший кризис, и на технические и методологические ошибки вследствие недостаточности знаний в области медицины и фармакологии. И всё же неоспоримые факты сокрытия информации и последующее признания официальных лиц под присягой в обмане публики не могут быть легко и целиком списаны на хаос или некомпетентность. Как мне представляется, вместо единого и универсального заговора мы здесь имели дело с целом рядом локальных заговоров для получения желательных, пусть даже кратковременных результатов отдельными группами людей, обладающих различной степенью власти. Обращаясь к физической аллегории, представим себе турбулентный поток в замкнутой системе: хаос, наблюдаемый локально, может обернуться достаточно структурированной картиной взаимодействующих друг с другом вихрей при взгляде со стороны.

Одним из аргументов противников «теории заговора» является, в общем-то, справедливое утверждение, что секретный сговор между многими участниками не может долго оставаться абсолютной тайной от публики, вследствиe неизбежных «утечек». Но здесь, к сожалению, вступает в силу фактор пропаганды, которая, как было много раз продемонстрировано, может буквально заставить публику не верить нежелательным фактам путём назойливого повторения или, как это ещё называется, «промывания мозгов».

Последнее соображение я считаю важным, потому что тайна, окружающая по необходимости заговор локальный, не обязательно должна соблюдаться при заговорах большого масштаба, где в распоряжении заговорщиков имеются мощные средства поддерживать действительное или мнимое, но вынужденное неведенье публики. Например, административное, экономическое и даже уголовное преследование тех, кто противоречит официальной версии происходящего или раскрывает нежелательные подробности. Важнейшим фактором также является распространение идеологии, оправдывающей аморальную деятельность власть имущих благими целями, и как уже говорилось, промывание мозгов населения ведущими средствами массовой информации. За примерами ходить недалеко в нашем мире в настоящее время. Возможно, так было и раньше.

Наконец, следует обсудить различия между «заговором» одной группы и «договором» между группами участников общественно-значимого процесса, такого как очередные выборы в демократическом обществе. В обоих случаях целью является приобретение контроля над обществом для осуществления далеко идущих планов, о которых масса избирателей может и не иметь чёткого представления. Но в случае заговора многие шаги инициаторов процесса могут быть за пределами легальных или принятых этических норм и поэтому тщательно скрываться или публично отрицаться. Во втором – легальные нормы не нарушаются и соответствующие действия не скрываются, лишь выбор избирателя оказывается ограниченным и часто неудовлетворительным в терминах свободного волеизъявления. Речь здесь идёт, например, об отсутствии центристского варианта в результате тактического сговора одной из сторон с центром политического спектра. Я говорю здесь о расширенном понимании процесса демократии участниками договора, ведущего к нежелательной консолидации власти. Последствия в этом случае осознаются позже в свете проявляющихся со временем неожиданных политических решений. В любом из вариантов обсуждаемых политических манипуляций речь идёт о так называемом «управляемом обществе», чьё кажущееся исчезновение ввиду краха Советского строя так преждевременно приветствовал великий поборник свободы и индивидуального человеческого достоинства, последний чехословацкий президент Вацлав Гавел.

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ И НАРОД

Противопоставление двух предметов рассмотрения в названии так же, как, например, в названиях некоторых произведений Дмитрия Мережковского или Григория Померанца, не говоря уже о статье Александра Блока⁹, восходит к традиции Плутарха описывать исторические персонажи (или избранные объекты) парами в сравнении или противопоставлении их характерных черт или аналогичных ситуаций. Такого рода название позволяет, в частности, перепрыгнуть через стадию поисков адекватного определения неких изначальных понятий. Например, вопрос: является ли интеллигенция частью народа? Здесь я тоже попробую применить метод противопоставления, полагая, что в некотором нестрогом смысле «народ» и «интеллигенция» являются двумя главными составляющими множества, называемого нацией. Очевидно, что эти множества пересекаются, но я предполагаю, что область пересечения мала. Те же, кто причисляет себя к двум множествам одновременно, рискуют тем, что подвергнутся осуждению и даже бойкоту с обеих сторон в случае расхождения групповых интересов. Возникает и специальный случай индивидуума, не принадлежащего ни одной из групп, но об этом позже.

В поисках определений

Так или иначе, я предполагаю, что и интеллигенция, и народ обладают отличными друг от друга характеристиками, обусловленными объективными законами общественного устройства. Таким образом, интеллигентный¹⁰ человек, благодаря своим личным связям ставший частью интеллигенции как некоей отдельной группы населения, демонстрирует черты и мысли, объединяющие его с другими членами этой группы. Это похоже на отношения людей, собравшихся на митинг, каждый со своим пониманием ситуации. Изначально далеко не все пришедшие разделяют эмоции и мнения большинства, но, как правило, в дальнейшем наступает консолидация и, если угодно, единодушие собравшихся по отношению к цели митинга.

В советской школе нам говорили, что интеллигенция – это прослойка между двумя классами с несовпадающими интересами, как-то буржуазия и рабочие. Хочу заметить, что помимо подпольных предпринимателей, в СССР официально не существовало эксплуататорских классов. Но так называемая интеллигенция всё равно называлась прослойкой по старой традиции, унаследованной от дореволюционных марксистов. Она состояла из людей, которым в целом разрешалось не работать физически. Сюда формально входили и партийные работники, и служащие и часть военных. Однако в обиходном смысле интеллигенцией, как я тогда понимал, считали людей умственного труда, не принадлежавшиx к номенклатуре, и так называемых творческих работников. Они были членами достаточно чётко очерченного социального множества со своей субкультурой и своими неформальными лидерами – властителями дум, если угодно. Интересно отметить, что большинством их кумиров на Западе были или крайне левые, или вообще прокоммунистически настроенные деятели культуры. Другое дело, что с появлением легально разрешенного частного предпринимательства в конце восьмидесятых XX века интеллигенция, наконец, нашла себе место в качестве настоящей прослойки между классами эксплуататоров и эксплуатируемых, как их понимала марксистская наука. Иными словами, её члены всё ещё не трудились в поле или на производстве, но и не владели достаточными средствами, чтобы не быть вынужденными обслуживать интересы аппарата управления и частично слившегося с ним класса новой буржуазии. Впрочем, самые активные и прогрессивные интеллигенты присоединились к числу открытых эксплуататоров, стараясь всё же не потерять интеллигентного выражения на лице. Сказанное всё ещё не позволяет мне считать, что определение найдено. Обратимся теперь к сравнению.

Интеллектуалы или интеллигенты

Тут будет уместно поговорить о бытовавшем у нас в течение десятилетий понятии западного интеллектуала. Вдобавок к требующей специальных знаний профессии, знакомству с мировой литературой и элементарными знаниями таких гуманитарных предметов, как этика и психология, здесь должно было присутствовать умение отличить добро от зла, то есть то, чем, как мне кажется, не обладает значительная часть современных «интеллектуалов». Как это случилось? В общем случае уметь отличать добро от зла традиционно требовалось для того, чтобы избежать наказания в этой жизни и адских мук в будущей. Иными словами, не делать зла диктовалось элементарной трусостью перед последствиями. Это детское отношение, по-видимому, разделялось большой частью так называемых простых людей, что со стороны создавало впечатление натурально доброй натуры, приписываемой народу. Впрочем, привычка могла стать второй натурой. Интеллектуал же выбирал добро сознательно, то есть не из страха, а из рациональных соображений. Таким образом, возникало чувство (которое я считаю формой гордыни), что ни боязнь ада, ни сама вера в божественную справедливость не нужны человеку с развитым сознанием для того, чтобы правильно выбирать свой путь. Так появился и закрепился идеал атеиста, способного судить о добре и зле из соображений разумности, о чем было написано немало стихов и философских трудов. Здесь я себе позволю заметить, что этот идеал не подтверждается практикой, а именно, что атеизм большинства современных нам интеллектуалов и их кумиров привёл к очевидному для непредвзятого наблюдателя размыванию понятий добра и зла в терминах так называемого морального релятивизма, то есть допущению, что какие-то специальные случаи, которых становится всё больше вокруг нас, позволяют оправдать зло в смысле нарушения даже таких простых правил, как 10 заповедей. И тем не менее, до сравнительно недавнего времени¹¹ интеллектуал, часто находившийся в воображаемом контакте с иными временами и мыслителями, не обязательно был вовлечён в злободневную политику. Так сказать: «какое милые, тысячелетье на дворе?»¹².

В отличие от интеллектуалов, интеллигенция, существуя в социалистическом государстве, с позволения и даже для пользы властей предержащих (независимо от собственных индивидуальных преференций), так или иначе политикой интересовалась, особенно «на кухне», как было в конце советской эпохи, и принимала в ней разрешённое участие. Так учёный, неспособный заниматься абстрактными проблемами на переднем краю научного познания, обращается к прикладным вопросам, где его знания и способности оказываются достаточными для того, чтобы приносить ощутимые результаты.

Мне хочется также заметить, что и в современных странах Запада большинство интеллектуалов составляет верхушку значительной по числу участников социальной группы, которую можно условно назвать интеллигенцией. Это так называемые «белые воротнички»: работники офисов, адвокатских контор и многочисленных государственных служб различного назначения: от разведки до налогового управления или организаций по охране природы. Все они – выпускники колледжей. С течением времени таких людей становится всё больше, так что и они составляют значительную группу, прослойку, если угодно.

Интеллигенция послесталинского СССР

Во времена хрущёвской оттепели и возникшей возможности познакомиться с особенностями западного образа жизни благодаря книгам, кинофильмам и радиопередачам из-за рубежа, советские интеллигенты достаточно часто говорили, что понятие интеллигенция – чисто русское, предупреждая не путать его с употребляемым на Западе понятием «интеллектуал». И действительно, наша «интеллигенция» в её обыденном смысле не совсем подходит под понятие интеллектуалы. Дело в том, что в России интеллигентов отличали не по уровню интеллектуальной активности, а по особым правилам поведения в обществе, профессии (в хорошие времена, а не в те, когда не принимают на приличную работу по причине классовой или национальной чуждости), порядочности (тоже в хорошие времена, когда не приходится подличать, чтобы выжить или, допустим, хорошо питаться и так далее) а часто и некоему творческому началу. Короче, быть интеллектуалом, то есть уметь процитировать философские труды помимо классиков марксизма было не обязательно. Интеллигенту, как члену социальной группы было предписано в качестве минимума соблюдение определённых моральных принципов, интерес к книгам иностранных писателей или к отечественным книгам религиозно-философского содержания, импрессионизму (или старым иконам) и классической музыке. В целом эти люди участвовали в производстве общественного богатства доступным им способом, отличным от физического труда или поддержания общественного порядка силовыми методами. Здесь придётся упомянуть слово «образованщина», введённое в обиход А. И. Солженицыным, желавшим подчеркнуть отсутствие «настоящей» интеллигенции в Советском Союзе. Но это его частное мнение не отменяет предмета моего рассмотрения.

Если внимательно присмотреться к перечисленным чертам, то для человека, знакомого с жизнью в странах капитализма, многие признаки российских интеллигентов, такие как вежливость, элементарная честность и умение себя вести в общественных местах, соответствуют так называемому верхнему среднему классу, то есть квалифицированным рабочим, зажиточным фермерам, технологам, медицинским работникам, мелким предпринимателям. Книжек, кроме практических руководств и поваренных книг, последние почти не читали в пользу кино и телевизора, а у некоторых – регулярных походов в церковь. Вдобавок, здесь принято жертвовать на бедных поблизости и нуждающихся в далёких странах. Но, конечно, русский интеллигент – это не какой-нибудь вам рабочий или директор овощного ларька. Внешне он похож на Чехова с Булгаковым. Однако стоит заметить, что порой и на Передонова¹³, если кто ещё помнит такого. Продолжим теперь поиски определения, базируясь на характерных чертах интеллигентов, описанных в литературе, и на генезисе понятия интеллигенция в российской истории.

Обращаясь к психологической составляющей образа советского интеллигента, необходимо сказать несколько слов о современном нам чувстве собственной исключительности, прорывающемся через потоки рассуждений о роли интеллигенции в современном обществе. «Дюжая скотница, девка с Тобозо, лучше всех женщин на свете»¹⁴, написал уже в советское время поэт Павел Антокольский. Но это, конечно, неправда. Это фантазия сумасшедшего интеллигента Дон Кихота, которой (фантазией, а не Альдонсой!) восхищается интеллигент Антокольский. В интеллигентной русской компании таких женщин можно было встретить не часто, по крайней мере, в смысле внешних данных, культуры речи и других достаточно поверхностных характеристик. Когда же интеллигентные подруги интеллигентов собирались одни, без своих супругов, градус нетерпимости к «чужим» поднимался. Исключение делалось для ситуации, когда чужие оказывались в положении прислуги. Этой толерантностью к «малым сим» советская интеллигенция коллективно определяла себя как новую аристократию, разумеется, при практически полном отсутствии старой. Таким образом, явочным порядком дети, а особенно внуки героев Октябрьской революции и руководителей Сталинских пятилеток, охотившихся за аристократами предыдущей эпохи, часто сами оказываются де-факто аристократами в глазах современного интеллигентного общества. Есть с помощью ножа и вилки, употреблять к месту «спасибо-пожалуйста» или проявить знакомство с современной литературой они, как правило. хорошо умеют. Что же до благородных инстинктов потомственной аристократии, понятий о чести, например, подобно описанным в старых книгах (Жозеф Де Местр, Альфред де Виньи или, скажем, Павел Чаадаев), на это рассчитывать, кажется, не приходится.

Уникальный эксперимент

В настоящее время мы получили уникальную возможность наблюдать массовый социальный эксперимент, когда значительный сегмент интеллигентов покинул, возможно, надолго, свою страну и среду пребывания, в которой их статус подтверждался и образом жизни, и положением в обществе в качестве потенциального источника реформ и реформистов, совместимых с намереньями властей предержащих. Возникнет ли в России новая поросль интеллигентов, чтобы «свято место» не пустовало, или оставшийся народ устроится жить без этой прослойки, сменив её на некоторое число узких специалистов в деле народного образования, научно-технического прогресса или медицины по образцу знакомых нам из истории 20 века стран Запада. Мне кажется, что капиталистический образ жизни, подвергаясь обусловленным идеологией гонениям на Западе, имеет шанс воплотиться в России на ближайшие десятилетия. Это зависит от не совсем очевидной возможности утвердить и поддержать законы, охраняющие частную собственность от рейдерского захвата.

Нужна ли утвердившемуся в России обществу потребления при минимуме скрепляющей идеологии¹⁵, подобному многим странам в аналогичной стадии развития, интеллигенция как классовая прослойка? Это вопрос, не имеющий теоретически обоснованного ответа, и должен решаться эмпирически. Например, интеллектуалы-гуманитарии в капиталистических странах являются простым придатком части политического истэблишмента, занятого утилитарным просвещением и способами организации досуга для производителей. А бытовавшее на уровне общего места убеждение интеллигентного сообщества, что для генерации новых полезных идей необходима свобода слова, печати и других «традиционных черт», приписываемых буржуазному строю, в отличие от авторитарного режима, кажется, по крайней мере отчасти надуманным и противоречащим практике ряда стран современного мира. Например, авторитарно управляемый во все времена Китай, долго учившийся, заимствовавший идеи у США и, так уж совпало, систематически искоренявший интеллигенцию в совсем недалёком прошлом, достиг способности обеспечивать себя, да и почти весь остальной мир техническими разработками (ещё несовершенными, часто ломающимися, но постепенно меняющимися к лучшему). Да и в СССР, то есть стране, где в течение десятилетий интеллигентные технологи, учителя и врачи существовали в условиях максимальной несвободы, прогресс в ключевых областях практической жизни оказался поразительным вопреки исчезновению целых групп интеллектуалов всякого рода вследствие репрессий, имевших малое отношение к их вкладу, но базировавшихся на неумном догматизме властных структур или, того хуже, на контрпродуктивной расовой¹⁶ или классовой дискриминации. Можно, к примеру, предположить, что интеллигенция как класс возникает постепенно, в виде одного из излишеств общества потребления, на стадии достижения зрелости и, по определению – стагнации. Период Брежневского правления здесь немедленно приходит на ум.

Откуда пошла интеллигенция в России?

Как говорит сетевой справочник, журналист второй половины XIX века Пётр Боборыкин был одним из первых, кто применил слово «интеллигенция» по-русски для обозначения того слоя общества, представители которого занимаются интеллектуальной деятельностью. Достаточно нейтральное определение, которое не учитывает некоторых социальных и психологических особенностей этого понятия для русских людей. Важнейший аспект существования интеллигенции как отдельной группы вышел на первый план в середине и второй половине XIX века. А именно: интеллигенция (уже в значительной части состоявшая из так называемых «разночинцев») взяла на себя роль политических оракулов, находившихся в прямой и большей частью открытой оппозиции к интеллектуально малоподвижному правительству и общественному порядку, вплоть до оправдания и защиты терроризма. При этом они проявили, по крайней мере, как кажется из нашего далека, удивительное единодушие и единомыслие (конформизм если угодно), позволившее им присвоить себе самим моральное право оказаться в положении судей над литераторами и художниками. Последнее качество было унаследовано через много поколений и кризисов и нынешними леволиберальными блогерами, в то время как консерваторы направляют остриё критики в сторону политических функционеров.

Откуда-то взялась беспардонная уверенность в непогрешимости своих суждений, вплоть до невероятно смешных, но на самом деле страшных утверждений типа: «учение Маркса всесильно, потому что оно верно». Это высказывание В. И. Ленина, человека, по воспоминаниям современников, воспитанного и интеллигентного, приведено здесь лишь как пример категоричности суждений, базирующихся на, по сути своей, некритичном восприятии теоретических выкладок Маркса тогдашними представителями интеллигенции. Интересно, что Карл Маркс в анкете, составленной его близкими, провозгласил своим мотто: «подвергай всё сомнению». Приведённый выше лозунг Ильича был затем подхвачен его молодыми соратниками, которые, в отличие от него самого, не имели преимуществ привилегированного классического обучения и получили образование, сведённое к полезным наукам, вместо широкого усвоения накопленной тысячелетней культуры, даваемого классическим и религиозным воспитанием предшествовавшей эпохи. Недаром старый Степан Трофимович Верховенский, профессор и даже либерал, несчастный отец одного из «бесов» Достоевского, в отчаянии провозглашает почти бессмысленную для слушающей аудитории речь: «я объявляю, что Шекспир и Рафаэль – выше освобождения крестьян, выше народности, выше социализма, выше юного поколения, выше химии, выше почти всего человечества»… Впрочем, кто знает, были ли эти слова полностью согласны с мировоззрением самого Фёдора Михайловича даже в момент написания романа?

Разночинцы

Разночинцы, уже упомянутые ранее, существовали в России задолго до появления термина интеллигенция. Это были люди, выпавшие из старинного класса «служилых людей», то есть имевшие кое-какое специальное образование и полезную функцию, но достаточно бесправные в отношении своей собственной судьбы. В какой-то момент их число показалось избыточным властям предержащим, собиравшимся переходить на европейские традиции управления в эпоху, последовавшую за первыми реформами Петра. Хотя многие из этой группы населения, как говорит специальная литература, были возвращены в состояние податных крестьян или городских обывателей, часть из них всё же проявила достаточные способности и упорство, чтобы получить более универсальное образование и тем самым заслужить какое-то право голоса в общественном дискурсе, несмотря на отсутствие привилегий потомственного дворянства. Дворян же разночинцы научились со временем ненавидеть и оттеснять со сцены общественных отношений как паразитов «обломовых». А присвоенное себе и разрекламированное самыми бойкими из них право судить своих благородно-рождённых соотечественников оказало на последних гипнотическое действие, сродное параличу. Так ещё в начале своего творческого пути Л. Н. Толстой разочаровался в своём юношеском идеале комильфо, пообщавшись со своим университетским товарищем-разночинцем с нечистыми ногтями, уверенным в своём моральном превосходстве и праве поучать других, благодаря своему изначальному положению униженного и оскорблённого «низким» происхождением. А между тем понятие comme il faut, включавшее непременную заботу о красоте ногтей, имело большой смысл для его великого литературного предшественника¹⁷, убитого на дуэли буквально за пару лет до того, когда Лев Николаевич (Николенька в повести «Юность») поступил в Университет. Слова из «Евгения Онегина»: «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей» и последующий пассаж точно указывают на отношение Пушкина к размыванию социальных условностей в угоду анархической вседозволенности, которую проповедовал «пламенный» Жан-Жак Руссо. Последний, будем считать, «не ведал тогда, что творил».

Левые

А между тем с понятием «разночинцы» произошла странная метаморфоза, так как уже в ХХ веке это слово стали употреблять в качестве эквивалента старой, то есть «хорошей» интеллигенции. Так, Осип Мандельштам в статье о Данте¹⁸ назвал своего героя «внутренним разночинцем», имея в виду комплимент, особенно в свете доминирующей идеологии 30-х годов. Ни в коем случае не желая критиковать такое отношение гениального человека к предмету обсуждения, просто отмечу, что в сегодняшнем контексте многое выглядит по-другому. Например, Александр Блок в 1918-м обвинял интеллигенцию в том, что она не смогла оценить и принять революционную стихию в её невероятно жестоких и бессмысленных проявлениях. Иными словами. он считал, что революцию совершил народ, а интеллигенция оказалась неспособной её принять.

А в 2024-м Михаил Шишкин¹⁹ прямо говорит о победе интеллигенции над царским режимом в 1917 году и о народе, который в отсутствие твёрдой власти погрузил страну в кровавый хаос, так сказать, локальный Апокалипсис. В свете последних десятилетий эта пиррова победа²⁰ российской интеллигенции видится как частный случай самоубийственной борьбы образованного класса во многих странах Запада за разрушение цивилизации, его породившей! Ироническая сторона этого наблюдения заключается в том, что Западное общество, наконец, создало свой вариант интеллигенции, напоминающей русскую традиционную прослойку начала ХХ века, и повторило её роль в развитии (иной скажет – регрессе) общественного устройства, а заодно и в удивительной для капиталистических традиций групповой солидарности и даже в достаточно легко приобретаемом знакомстве с современными художественными и музыкальными достижениями. Осталось лишь добавить коллективизм, конформизм и марксизм в явной или завуалированной форме. Даже воинствующий атеизм русских интеллигентов середины 19 века, начиная с Виссариона Белинского, насквозь пронизал теперь интеллектуальную элиту Америки, чьими вождями были и остаются друг СССР Бертран Рассел, противник религии, выступающий от имени Чарльза Дарвина Ричард Докинс и проповедник эволюционного происхождения морали, внешне поразительно напоминающий примата, Юваль Харари. Надо признать, что Российская ветвь этого мирового либерального движения проявляет самостоятельность в виде некоторых её представителей – крестившихся евреев-атеистов. Но эта деталь каким-то образом ушла на задний план. Коллапс Европейской Цивилизации, независимо от того, придёт ли вслед за ним Мессия, от этого не перестал для них быть желанной или, по крайней мере, неизбежной перспективой. Эти рассуждения, как мне хочется верить, не описывают всей массы интеллектуалов, но наиболее организованную и громко кричащую её часть. Об остальных можно строить предположения или связывать с ними какие-то надежды на будущее выздоровление.

В более явной, хотя и упрощённой форме замечу, что, согласно моим наблюдениям, в окружающей жизни и из соответствующей литературы слова «левая» и «интеллигенция» превратились почти в тавтологию, то есть практически неразрывны. Я объясняю это тем, что сторонники так называемой левой идеологии ставят во главу угла и действительно поклоняются примату коллективного блага, ради которого стоит пожертвовать и собственными правами, и индивидуальными правами окружающих. Отсюда их способность чувствовать себя частью избранного общества, которое мы условно можем назвать интеллигенцией. Правая же идеология, напротив, подчеркивает индивидуальный выбор, социальный эгоизм, если угодно, и вследствие этого обрекает её носителей на неизбежную разобщённость и неприятие со стороны общей массы интеллигентов. Из левой интеллигенции можно при желании сформировать «ленинскую» партию, основанную на демократическом централизме. Правые же предпочитают голосовать независимым образом. Необходимо здесь оговориться, что прилагательные «левая» и «правая» заимствованные из терминологии Великой Французской Революции, в общем смысле не являются точными для описания разницы социальных позиций отдельных людей и групп, так как на самом деле речь должна идти о коллективизме и индивидуализме как врождённых или воспитанных характеристиках людей. Первых, разумеется, почти всегда больше, что не исключает возможности временной победы вторых как носителей здравого смысла, который присутствует в душе каждого человека, хотя иногда и подавлен обстоятельствами.

Позвольте Вам представить: Народ

Разделавшись впопыхах с первой частью заглавия, поговорим о понятии народ, в попытках определения которого сам чёрт ногу сломит, подобно Карлу Марксу, не знавшему, например, что ему делать с определением цыган и евреев. Но в этом конкретном тексте мне хочется обратиться к обобщённому понятию «народ» в странах с развитой классовой структурой, где интеллигенция противопоставлена народу в процессах социального и политического развития. Россия в их числе. Здесь принадлежность к какой-либо этнической группе играет до времени значительно меньшую роль, чем коллективное представление о некоей общности, чьи потребности и возможности развития существуют в конкурентном взаимодействии с аналогичными общностями по ту сторону охраняемой границы. Альтернативой этому представлению является движение, которое мы условно назовём глобалистским, стремящееся к осуществлению универсальных законов и правил мирного общежития в гораздо более широких пределах типа Европейского Союза, Северного полушария и, наконец, всего Божьего мира.

Как тут не вспомнить профессора Фукуяму²¹, объявившего о наступлении конца истории и эры сотрудничества между народами. Но вместо этого мне хочется обратиться к стихотворению А. С. Пушкина «Он между нами жил»²² посвящённому неосуществлённым (неосуществимым?) мечтам Адама Мицкевича о мировом единстве: «Он говорил о временах грядущих/Когда народы, распри позабыв/В великую семью соединятся». В обоих этих, как и в других подобных случаях, речь идёт о повторении провального проекта «Вавилонская башня».

Кстати, натуральная последовательность объединения от малого к большему отнюдь не соблюдается находящимися теперь у власти «прогрессистами». Так, активное приглашение в развитые страны Европы плохо совместимых с местным населением выходцев из Северной Африки и Ближнего Востока опередило шаги, необходимые для интеграции потенциальных составляющих общеевропейского единства. А уж стимулированное левонастроенной американской элитой заполнение низших слоёв общественной пирамиды в Соединённых Штатах переходящими незащищённую границу чужаками с Юга и мигрантами с других континентов, происходит в эпоху трагического раскола этого народа, некогда сильного своим единством перед лицом внешней угрозы. Это перемешивание народов, происходившее на наших глазах, вызвало колоссальную дестабилизацию общества, предотвратить которую энтузиасты мирового единства, возможно, имели одной из своих целей. Тут мы все вместе приходим к величайшему дежавю нашей общей истории – повторению в «реальном времени» упадка Римской империи, произошедшего, как пишет Эдвард Гиббон²³, вследствие разбавления и обесценивания римского гражданства, дарованного императором Каракаллой многочисленным мигрантам, привлечённым коммерческими и культурными возможностями тогдашней столицы мира.

Итак, сначала исчез «народ» превратившись в «нацию», а затем рухнуло и государство, которое отождествляло себя с этой нацией²⁴. Выходит, что народ определяем своим единством и, в частности, чётко осознаваемым отличием от других народов. Причём, когда изначально существовавшие отличия начинают стираться вследствие принудительного перемешивания в имперском (всегда временном, как показывает исторический опыт), образовании, ингредиенты этой смеси теряют своеобразие и способность к творческому самовыражению, помимо узких, навязанных верховной властью канонов. Но как только перемешивание приходит к своему концу вследствие каких-либо внешних или внутренних обстоятельств, народ, предоставленный самому себе, способен сплотиться в заряженную ксенофобией и часто одержимую насилием массу, затягивая в эту крайность и национальную интеллигенцию. Примеры²⁵ стоят в очереди, чтобы быть перечисленными и в случае с Югославией, и с Чехословакией, и в случае СССР, а затем идут Испания с Каталонией и Басконией и Великобритания с Ирландией и Шотландией. Итак, в некоторые периоды его существования народу свойственны страсти, вряд ли достойные уважения, но, может быть, вызывающие сочувствие со стороны людей, непричастных к конфликту с трагическими последствиями для тех, кто оказался вольно или невольно внутри сложившейся ситуации. Впрочем, это может быть делом вкуса или инстинкта справедливости, не обязательно направленного на достижение оной.

Конечно, могут существовать иные причины для приведения народа в буйное состояние, чреватое кровопролитием и даже потерей государства как средства самоидентификации. С другой стороны, народ в течение длительного времени может представлять собой достаточно инертную массу, готовую подчиняться начальству и терпеливо сносить несправедливости и тяготы повседневного существования при наличии устойчивой системы управления. Он будет работать, праздновать, молиться, пить или колоться, сквернословить и слушать стендап комедиантов, выплёскивая накопившееся недовольство в смехе и в слезах без последствий для вышеупомянутой устойчивости, пока не пропоёт петух в лице знающего своё дело вождя-интеллигента²⁶.

Обратимся к частному случаю, который непосредственно касается читающих этот текст по-русски. Сразу скажу, что мои комментарии будут ограничены периодом одновременного, но раздельного существования народа и интеллигенции, то есть начиная с пост-петровской эпохи, подтолкнувшей Россию к модернизации социальных отношений в подражание странам на запад от Немана и Буга²⁷. Возникновение интеллигенции как значительной группы населения следует, по-видимому, отнести даже к более позднему периоду Наполеоновских войн, во времена внука Екатерины II, европейски воспитанного, но сделавшего свой персональный выбор в пользу православия²⁸ Александра I. Петровская и последующая знать, вкусив благодаря «открытым окнам в Европу» от прелестей европейской цивилизации, с энтузиазмом принялась вводить перемены, касавшиеся их самих, «с чады и домочадцы», а также какого-то служивого окружения из менее обеспеченных, но образованных членов общества. В этот слой, кроме европейских эмигрантов, бежавших от революции или оставшихся после войны с Наполеоном, вошла масса исконно русских людей, которые научились говорить по-немецки, по-французски, а иные и по-итальянски, умели хорошо одеваться и следить за чистотою ногтей, но слуг своих не гнушались хлестать по щекам… Вышесказанное заимствовано из воспоминаний о жизни Пушкина, который может, по моему мнению, считаться первейшим из русских европейцев, хотя ему так и не позволили побывать за границею. Он обожал Байрона, переписывался и сотрудничал с Мериме. Выучил английский, чтобы читать Шекспира в подлиннике. Перед смертью попросил томик Монтеня²⁹. Но мне кажется, что, будучи человеком своего времени, он просто не мог видеть в крестьянах полноценных граждан, да и не очень интересовался их жизнью. Лишь опасался бессмысленного и беспощадного бунта. О чём тут речь? Да о том, что и последующие достижения европеизации – как-то спущенная на тормозах отмена крепостного права, суды присяжных, способные оправдать даже террористов-народовольцев, увлечение европейским утопическим, но и весьма практическим кровавым социализмом, допуск инородцев в интеллигентные профессии при условии, однако, окончания ими зарубежных, как правило, немецких вузов и, наконец, меценатство и понимание передового французского искусства имели отношение лишь к определённому и постепенно расширяющемуся слою интеллигентных русских людей. Но они мало затронули существовавшую в течение многих столетий в бесправии и безмолвном состоянии покорности огромную массу народа.

Из этой массы люди, по воле случая талантливые и сумевшие выбраться наверх во втором, а чаще в третьем поколении, наконец, присоединялись к слою почитателей Европы и таким образом отделялись навек от бессловесной среды, их породившей. И такое положение дел продолжалось до катастрофы 1917 года. В предреволюционной России начала ХХ века одной из провальных иллюзий последнего самодержца была апелляция к православному народу, который, согласно насаждаемой идеологии³⁰, обожал царя-батюшку и готов был защитить его от инородцев и других поборников европейской модернизации государственного устройства, в первую очередь упразднения самодержавия. Есть забавные, на мой взгляд, кинокадры, когда одетый в солдатскую косоворотку Николай Александрович Романов, снимая фуражку и постоянно крестясь, христосуется на парковой аллее с идущими навстречу после пасхальной службы рядовыми солдатами Семёновского полка.

Однако триста лет до этого молчавшая народная масса вдруг проснулась и сбросила со своей шеи ярмо «русских европейцев», когда ей объяснили, как это сделать. Но, научившись, наконец, писать, читать и считать, народ сохранил свою исторически сложившуюся тягу к общинной форме существования, сопровождаемую неприятием западного индивидуализма и примата частной собственности. В стране, где капитализм еще не успел закончить своей созидательной работы по улучшению жизни всех слоёв общества, внедрение придуманного в Европе социализма оказалось непосильным бременем. В результате оно потребовало введения де-факто рабского труда и подавления индивидуальных прав. Интересно заметить, что, так и не став частью европейского сообщества, Россия вызвала зависть значительной части европейской интеллигенции к осуществлённому, как те думали или хотели верить идеалу социализма.

С позиции нашего рассмотрения важным в этой истории является то, что тем или иным образом социализм, облечённый в личину социальной справедливости, явился работающим фактором коллективной самоидентификации не только для этнических русских, но и для большинства народностей, населявших Империю и составивших достаточно надолго единый советский народ, который, несмотря на сопротивление в отдельных местах, безоговорочно подчинился центральной власти. С другой стороны, когда настало время противостоять агрессии другого народа, чья коллективная самоидентификация состояла в чувстве расового превосходства и принадлежности к великой цивилизации, социализма оказалось недостаточно, и элементы коллективного мифа графа Уварова «православие, самодержавие, народность» снова оказались полезным фактором самоидентификации и для русских, и для их православных собратьев. Необходимо подчеркнуть, что понятие «братский народ» всё ещё популярное среди русских людей, теряет свой традиционный смысл у населения сопредельных стран, несмотря на общие исторические, этнические или религиозные корни, уходящие в глубь столетий.

На примере знакомой нам истории мы видим, что народ как общность людей с коллективным фактором самоидентификации обладает определённой устойчивостью по отношению к смене используемого набора ценностей. Но это единство-по-инерции не вечно. В случае отсутствия подходящей замены устаревшим связующим «скрепам» народ как таковой может потерять свою способность быть образованием, противостоящим разнообразным угрозам для его существования как целого. Эта необходимая замена не спонтанна, а предлагается властью с помощью имеющейся в её распоряжении интеллектуальной элиты или интеллигенции там, где она есть.

Очевидно также, что эти ценности-«скрепы» не обязательно должны иметь в своей основе этнические особенности и, даже, религиозные традиции. Однако, как мне кажется, они должны базироваться на подсознательных движениях души, разделяемых окружающим коллективом себе подобных. Примером этого может служить история Соединённых Штатов, где народ, буквально слепленный из выходцев существовавших на других континентах наций, был преобразован в единое целое. Этот народ сумел преодолеть раскол гражданской войны, повлиять на исход двух мировых войн и стать на какое-то время надеждой и лидером Западной цивилизации. Мне кажется несомненным, что американское единство базировалось на инстинктивном желании личной свободы, свойственном любому человеку, но в большинстве случаев подавляемом власть имущими в пользу других, более удобных для них объединяющих мотивов, как-то религия, национальность или общая история. Но в Американском населении, вынужденном шаг за шагом осваивать незнакомый континент в условиях изоляции и обходиться без серьёзной помощи извне, индивидуальная свобода и уважение к частной собственности стали основополагающим свойством «пионеров» настолько, что уже через пару поколений эти принципы легли в основу Американской конституции и всему миру известных первых поправок³¹ к ней.

Понятно, что свобода слова, собраний и печати записаны в основных законах других государств и даже соблюдаются некоторыми из последних. Однако первичность и соблюдение этих принципов в сравнении с остальными необходимыми законами была наиболее очевидной в США в течение достаточно длительного исторического периода, предшествовавшего наблюдаемому в настоящее время кризису. Автор не чувствует себя способным или даже вправе рассуждать, является ли необратимым раскол огромной нации на две враждующие половины, а также найдёт ли интеллигенция Америки внутри себя живые силы восстановить раздробленную идеологию или создать новую для сохранения единства и ведущей роли в спасении всей нашей цивилизации от разрушения и захвата чуждыми ей массами людей, уже сейчас проникающими внутрь через открытую южную границу. Предстоящие четыре года второго президентского срока Дональда Трампа, возможно, помогут хотя бы временно приостановить распад. Посмотрим…

ПРОИСХОЖДЕНИЕ И ПРИРОДА ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ

В качестве завершения обсуждения, начатого в предыдущей статье, хочу сказать пару слов о связи и различиях между понятием интеллигентный человек и однокоренным ему понятием интеллигенция. Кажется даже, что перевести слово интеллигентный на языки Западной Европы нелегко. По крайней мере, прилагательное «intelligent» переводимое на русский как «умный» не подходит нам ни буквально, ни фактически. Вдобавок, а вернее, взамен слову «умный» понятию интеллигентный человек приписывают в совокупности или по отдельности множество качеств: образованный, порядочный, воспитанный, деликатный, мягкий и даже ранимый. В то же время существует и на первый взгляд парадоксальное выражение «интеллигентный хам» или, скажем, «избалованный». Мне кажется или хочется думать, что эта совокупность понятий способна описать отдельный тип людей в населении страны, в то время как качество «умный» распределено между людьми любой категории, независимо от этнического или социального происхождения, вероисповедания или рода занятий. Да чего далеко ходить? Умной может быть даже собака.

Дальнейший дискурс будет посвящён интеллигенции как отдельной группe с общими чертами для её членов, но без ссылок на исключения и личные характеристики.

Возникшие в древности нации были, как правило, строго иерархичными. Они либо считали своего правителя богом, либо объявляли бога своим правителем через посредство царей и жрецов. Таким образом, в эмпирически знакомых нам цивилизациях устанавливалась и некоторое время существовала трёхслойная структура общества: властитель, управленцы и работники/ воины. Причем властителем мог быть и один человек и коллектив жрецов или олигархов, которые в более-менее развитом обществе нуждались в значительном слое управленцев, или, как теперь это называется, бюрократии.

Интеллигенция появляется как побочный продукт существования бюрократии (светской или духовной) и как ферма для выращивания новых управляющих кадров. Итак, интеллигенция – продукт иерархического, а не демократического устройства общества. Мне кажется, что либертарианцы (они же анархисты) не нуждаются в интеллигенции³². Напротив, философ, разрабатывавший противоположную либертарианству концепцию коммунизма, то есть разумно управляемого общества, считал интеллигенцию ключевым компонентом такого общества. Антонио Грамши – один из основателей итальянской компартии, вовремя и надолго севший в тюрьму³³, где и написал свои «Тюремные тетради». В них Грамши проводит идею включения интеллигенции и народных масс в единый организм, руководимый партией с тем, чтобы сочетать теоретические знания с практикой коммунистического построения «общества гегемонии». Будучи человеком обширной эрудиции, он уподоблял интеллигенцию иезуитам, служившим Католической церкви для поддержания живой связи с интеллектуалами и подтягивания простых людей к пониманию основной доктрины с помощью образования³⁴.

Исключением из натурально-иерархического устройства нации, возникшим в самом начале Западной цивилизации, принято считать Афинскую демократию. В Афинах формально были всего две составляющие населения: свободные граждане и рабы. При этом свободные граждане довольно равномерно имели доступ к управлению и участию в работе суда на основе жребия³⁵. Эта система была раскритикована Сократом, верившим в то, что отбор должен учитывать индивидуальные способности, а его последователь Платон вообще считал, что государство должен возглавлять учёный-философ. Но история Афин знает и период коллективного управления комитетом тридцати несменяемых правителей, не избранных согражданами, а назначенных Спартанцами – победителями в Пелопонесской войне. Этих людей в современных ученых статьях попеременно называют то тиранами, то олигархами. Последнее из двух слов теперь почти без исключения применяется к наиболее состоятельным членам нации, проявляющим претензии влиять на или непосредственно участвовать в управлении обществом. Тогда люди умственного труда существовали в небольшом числе (зато какие люди!), а их место в обществе определялось степенью преданности властям предержащим. Горе было тем, кого подозревали в симпатиях свергнутому правителю, о чем свидетельствует и судьба самого Сократа, погибшего из-за подозрения в сотрудничестве с олигархами. Для настоящего контекста важно признать, что и Сократ, и Платон предпочитали власть немногих власти толпы, избирающей своих правителей. Можно предположить, что свободная часть Афинского населения в классическую эпоху демократии совмещала в себе роли и правителей, и избирателей, и интеллигенции. Это свойство, унаследованное от греков римлянами, стало размываться в пользу устойчивой иерархии во времена империи. А к приходу Шарлеманя (то есть через четверть тысячелетия после крушения Западной Римской империи), структура преобразовалась в более или менее устойчивую пирамиду. В этот момент и фигура монарха вновь стала священной благодаря установлению Христианства, так как осенённый Богом Монарх был, можно предположить, более устойчив, чем провозглашенный богом Император. За покушение на помазанника грозило проклятие, а за покушение на живого Бога – только смерть. Но зато был Папа – наместник Бога на Земле, который стоял над монархами и на которого остальные смертные иногда поднимали руку, но лишь в начале нашей эры с тысячелетним перерывом затем до покушения на Иоанна-Павла II (Войтылу).

Вместе с усложнением государственного устройства увеличивалась потребность в обслуживающих его образованных чиновниках-бюрократах. В то время как потомственное дворянство выполняло функцию военной защиты и нападения на соседние страны и время от времени предпринимало попытки сменить правящую верхушку на другой её вариант, управленцы занимались поддержанием устойчивой структуры, например, собирая налоги и развивая и поддерживая судебное делопроизводство. По мере роста её численности бюрократия приобретает самостоятельность и право на коллективную самоидентификацию. Будучи интеллектуально сильной, она становится способна сама себе ставить задачи, не совпадающие ни с волею потомственных аристократов, ни с волей народа, а лишь прибиваясь то к одному берегу, то к другому в этом противостоянии. Под влиянием идей Французского Просвещения ставший достаточно многочисленным класс учителей, писателей и служащих постепенно берёт на вооружение прогрессивные идеи о всеобщем равенстве. Они открывали ему дорогу к участию в управлении государством, к повышению статуса и к сопутствующему личному обогащению³⁶.

Как легко убедиться, нынешняя интеллигенция почти всегда левая: от леворадикальной до леволиберальной. Но и в рамках классического фашизмa XX века работали выдающиеся творческие люди: Эзра Паунд, Кнут Гамсун, Курцио Малапарте, Габриеле Д'Аннунцио, Джорджио Де Кирико, Марио Серони, Герберт фон Караян, Вернер фон Гейзенберг, Альберт Шпеер, Лени Рифеншталь. То, что они оказались по другую сторону Европейского конфликта в середине двадцатого столетия, не умалило их сходства с интеллигенцией противостоящей стороны. Дело, по-видимому, не в принятом обществом оттенке идеологии, а в идеологическом выборе упорядоченной управляющей структуры, отличной от натуральной квази-теократии.

Тем не менее, в современных странах Западной цивилизации интеллигенция тактически – поборник демократии, позволяющей ей активно нападать на или ограничивать инициативы правящего класса в то же время обладая влиянием и гипнотической властью над плебсом для упрочения своих корпоративных интересов и подавления отщепенцев, выходящих за рамки принятой идеологии. Ещё в Древней Греции формально существовала узаконенная традиция изгнания выдающихся, заслуженных и способных людей с претензией на особую роль, в то время как в России XIX века несогласные с левыми идеями литераторы подвергались жестокой публичной критике даже после смерти, как в случае с Пушкиным.

Отношения с народом

Нуждаясь в народе как базе для обновления своих рядов и приложения своей воли, объединённая идеологией современная интеллигенция сначала пытается перевоспитать народ с помощью атеизма и развращения нравов, а затем и натравливания на правительство с целью создания хаоса, необходимого для переделки мира согласно подсказанному очередной теорией дизайну. Такая идеология, как правило, опирается на отрицание религии как независимого источника моральных норм. Отсюда вытекает подхваченная растормошённым революцией народом идея вседозволенности, лаконично выраженная по-русски³⁷ В. И. Лениным «грабь награбленное»³⁸. Соответственно, две «великие» революции нашей цивилизации: Французская и Российская – почти немедленно принялись искоренять религиозное сознание, вплоть до массового физического уничтожения его носителей: священников и монахов. Последующее воссоздание института церкви как вспомогательного инструмента управления, произвело на свет маловыразительные структуры, лишённые способности всерьёз влиять на общественную мораль. Такова официальная православная церковь в нынешней России. Такой же стала и восстановленная Бонапартом после жестоких гонений якобинцами католическая церковь в некогда фанатично религиозной Франции.

В связи с этими примерами мне хочется привлечь к рассмотрению и общий вопрос, без особых надежд найти окончательный ответ. Вопрос этот: является ли наша мораль, отличающая нас от животных, продуктом эволюции, направленным на выживание вида или, скорее, подвида с общими психофизическими чертами, характеризующими отдельный народ? Многих свидетелей революционных событий в России, впоследствии писавших о лично-пережитом, поражала варварская жестокость расправ над помещиками и попами в русских деревнях и бессмысленным разгромом усадеб, учинённым по всей России. Как если бы все сдерживающие факторы были мгновенно отключены объявленной новыми правителями вседозволенностью. Я полагаю, что отсутствие врождённой или биологически унаследованной морали здесь налицо, и человеку в обществе просто необходимы какие-то заповеди, привнесённые извне, а затем неусыпно поддерживаемые религиозными институтами или их эквивалентом.

С другой стороны, если народ своей инертностью или неприятием навязываемых новшеств сопротивляется тому, чтобы стать послушной глиной в руках интеллигенции, одним из выходов может быть массовая эмиграция самой интеллигенции, (как в России произошло уже дважды: в начале XX и XXI веков), другим – попытка создания альтернативного народа из мигрантов извне, как в Европе под руководством левых коалиций вокруг Меркель и Оланда или в США при Обаме – Байдене.

Новейшая история знает несколько примеров попытки разрушения традиционного устройства общества изнутри, в частности: во Франции (1779–1804), России (1917–1930) и США (2009–2016). В эти периоды в результате утраты верхушкой воли или умения управлять, интеллигенция в лице её практически настроенных и верящих в свою особую миссию представителей взяла власть в свои руки. Во всех трёх случаях общественное устройство подверглось циклической трансформации. Сперва перелопатив людскую массу в пользу стирания иерархического разделения на традиционные классы, а затем создав свою собственную структуру власти, где номинальное равенство верхов и низов провозглашалось исключительно «для виду» равенством фактическим, вожди санкюлотов достаточно быстро превратили подвластные им страны в диктатуру небольшой и в целом несменяемой клики с потерей многих ранее соблюдавшихся свобод и привилегий для большинства³⁹ членов общества. Традиционное деление нации в нашей цивилизации: потомственная аристократия, образованное служилое сословие (священники, писцы, адвокаты, профессора) и многочисленный плебс, включающий частных предпринимателей, было на время отменено или подверглось активной атаке-перестройке. Такое олигархическое правление могло продолжаться в течение многих десятилетий (как в случае с СССР), но возврат к трёхслойной пирамиде всё равно был неизбежен. В отсутствие аристократии общество либо должно её сгенерировать (отсюда, например, потомственные линии президентов и даже членов Конгресса в Штатах), либо оно обречено на диктат интеллигенции и, соответственно, на смертельно опасные манипуляции типа замены существующих избирателей пришлой и бесправной, но, взамен, агрессивной толпой из слаборазвитых стран, как во Франции Олланда, Германии Меркель или в Америке Обамы.

Интеллигенция и новая власть

Придя к власти тем или иным путём, включая формально демократические выборы, вожди переворота предписывали остальной интеллигенции стать орудием пропаганды нового режима, отказавшись от своей традиционной роли критиков власти, и активно участвовать в построении новой реальности для нации. В противном случае отказавшимся предстояло или погибнуть (гильотина, Гулаг) или эмигрировать, например, «философский пароход» в России и массовая эмиграция из Франции, начиная с 1789 года. В последнем случае весьма примечательным является бегство так называемых «ротюрье», то есть людей без дворянского титула, но принадлежавших к числу образованных (можно сказать, интеллигентных буржуа). В обоих случаях, мир, а точнее окружавшие страны, выиграли⁴⁰ в результате притока талантливых и образованных людей. Оставшаяся на родине образованная и тогда ещё беспартийная прослойка была просто запугана реальной угрозой уничтожения или куплена щедрыми привилегиями для выполнения предписанной роли пособников диктатуры.

Марксизм и классы

Карл Маркс описал организацию капиталистического процесса производства и, соответственно, капиталистического образа жизни в виде достаточно подробно определённых понятий Д (деньги) и Т(товар) придя в результате к общей формуле ДТД. При этом Д в конце отличалось от Д вначале. Разницу составлял труд наёмных рабочих, вернее, та его часть, которая не оплачивалась владельцем капитала Д и присваивалась им после реализации товара (Т¹). В советских учебниках моего времени это выражалось аббревиатурой ДТТД, почему-то не найденной мною в описаниях Марксова труда Википедией. Считая всё же последнюю формулу пригодной для дальнейшей интерпретации, я позволю себе (наверняка не будучи первым в этом деле) добавить без излишних подробностей ещё два компонента: И (идея) и Т²(творчество): ИДТ²Т¹ТД.

Очевидно, что присутствие двух нематериальных компонентов процесса воспроизводства нашей цивилизации было бы отклонением от ортодоксального марксизма. Здесь мне просто необходимо сказать, что согласно Иудео-Христианской традиции, предшествовавшей изысканиям К. Маркса, труд – это проклятие и способ наказания за грех Прародителя Адама, а творчество – это удовольствие, роднящее нас с Творцом. Рассуждая таким образом, мы пришли к расширению классовой теории с помощью включения образованных творческих групп в качестве равноправных компонентов современного общества.

Социальный статус интеллигенции

О том, что интеллигенция представляет собой хорошо различимую группу, свидетельствуют (по крайней мере, в России) сочинённые народом анекдоты об интеллигенте, который в столкновении с реальной жизнью простых людей оказывается смешным, проигравшим или слабым. Не то же ли самое происходит в анекдотах с евреями, татарами, чукчами, грузинами и даже украинцами (у каждой группы свои негативные или смешные черты)? Итак, интеллигенция представляет собой квази-народность или особый класс людей, ничуть не менее важный, чем другие крупные страты общественной пирамиды. А с течением времени их ценная для правящего класса (слоя) способность генерировать приёмы и технологии для контроля над сознанием и поведением соотечественников просто неизбежно повысит их удельный вес в коллективном теле любой нации, имеющей амбиции и ресурсы для своего роста. Как уже говорилось выше, интеллигенция как социальный класс даёт своим отдельным членам устойчивую коллективную самоидентификацию с возможностью солидарных действий в поддержку общих интересов, идеологически опираясь на собственных вождей – «властителей дум». Причем, как показывает исторический опыт, даже в отсутствие массовых средств коммуникации эти вожди могут находиться далеко от места обитания своих почитателей и не слишком соглашаться друг с другом в интерпретации прошедших или текущих событий. Мултифасеточное сознание, которым обладают интеллигентные люди, позволяет им вмещать несколько альтернативных идей и теорий без ярко выраженных шизофренических черт, но с характерной подвижностью суждений, вообще-то несвойственной представителям многих других групп, составляющих современное общество.

Как бы там ни было, столь популярное в головах экономистов и социологов в течение последних двухсот лет разбиение общества на классы, основанное на их положении по отношению к средствам производства и где интеллигенция – лишь прослойка, устарела. В случае Западных стран Первого мира она уступает структуре из четырёх категорий, различаемых по степени участия в управлении сложным национальным или федеративным государственным организмом. На примерах государств Западной Европы и Америки это:

1)       Правящий класс богатых и знатных, объединённый родственными или деловыми связями и в основном воспроизводящийся внутри себя самого, то есть эквивалент, а иногда и потомок средневековой потомственной аристократии.

2)       Высшая бюрократия и работающие на благо общества учёные («благо» определено или, по крайней мере, одобрено правителями), профессора университетов, адвокаты и высшие офицеры. Все эти люди образованы, способны на творческие усилия и следуют определённому кодексу, если угодно, хорошо усвоенным правилам этикета – наследники духовенства и светской интеллигенции прошедшего времени.

3)       Люди, обеспеченные всем необходимым без излишеств, взамен на исполнение рутинных обязанностей поддерживать процессы производства материальных благ и сервиса типа изготовления автомобилей и мебели, хлеба и тостеров, среднего образования, медицинского обслуживания, бухгалтерии и так далее, но без особых требований к их творческому участию в создании или усовершенствовании этих процессов. Короче, это наследники так называемого третьего сословия. Не нужно забывать и о частных предпринимателях, то есть людях, участвующих в производстве национального продукта и даже нанимающих других себе в помощь, без необходимости подчиняться начальству.

4)       В настоящее время на дне такой структуры есть растущее число людей, не участвующих в создании национального продукта и живущих за счёт работающих членов общества благодаря налоговому перераспределению, продиктованному волей двух верхних категорий граждан. Их существование зависит не только от сострадания, которое ещё пока сохраняется в виде родовой черты цивилизованного общества христианского типа, но и от интереса потенциальных узурпаторов верховной власти использовать их в нужный момент в качестве штурмовых отрядов по примеру Франции 1779-го, России 1917-го, Германии 1933-го, Китая 1960-го и, наконец, США 2020-го.

Для меня является очевидным, что система эта держится на приверженности большинства членов третьей категории, пока-что составляющей абсолютное большинство активного⁴¹ населения, натуральному устройству общества, доказавшему свою устойчивость в течение двух тысячелетий. Если управляющий класс, включая его интеллектуальный ресурс – интеллигенцию, ещё способен поддержать существующий порядок без попыток внедрить противоречащие здравому смыслу идеи и действия например, «вокизм и анти колониализм», разбавление коренного населения плохо совместимыми с ним пришельцами или обречённые на неудачу дорогостоящие попытки предотвращения периодических изменений климата, у нашей части геосферы есть шанс сохранить относительно комфортабельный образ жизни для всех членов общества. Если нет, как происходило в течение прошедшего десятилетия в ведущих странах Запада – помоги нам Бог.

ЗАВИСТЬ КАК СУДЬБА

Умом Россию не понять

Ф. И. Тютчев

Название отчасти заимствовано у несравненного Юрия Олеши. Но что поделать, тема не исчерпана и для меня интересна по причинам, которые, надеюсь, будут ясны из отдельных мест предлагаемого текста. А справедливость взятого в качестве эпиграфа утверждения Фёдора Ивановича Тютчева будет подвергнута сомнению последующим изложением.

Начну с дебатов, которые я с удовольствием прослушал на Ютубе пару лет назад, между известным философом, неомарксистом по собственному определению, профессором Лондонского университета, Славόем Жижеком, и популярным профессором психиатрии Торонтского университета, Джόрданом Питерсеном. Последний занимается проблемами воспитания, в том числе и самовоспитания и взросления человека, по возможности свободного от предрассудков и способного на самостоятельные суждения и решения в сложном современном социуме. Нужно здесь добавить, что профессор Питерсен – господин весьма консервативных взглядов, противник коллективной самоидентификации с какой-либо группой (феминисты, ЛГБТ, цветные и так далее), присущей современной учащейся молодежи в так называемом западном обществе.

Во время дебатов профессор Жижек, стараясь доходчиво проиллюстрировать канадской по преимуществу аудитории специфику Восточно-Европейского менталитета, рассказывает анекдот (так и сказал, хотя в североамериканском английском это слово означает случай из жизни): Бог предлагает хорошему крестьянину выполнить любое его пожелание с тем условием, однако, что сосед получит вдвое больше. Крестьянин немедленно требует: «Вынь у меня один глаз!».

Этот рассказик умного Жижека напомнил мне анекдот с аналогичной моралью, но украшенный цветистым украинским языком, Господь так же хочет наградить трудолюбивого крестьянина и предлагает исполнить желание, на что тот, не задумываясь, ответствует: – «Мэни ничого не трэба, а як тут у мого сусида тэля народылося, то нехай же воно йому здохнэ!». В обоих случаях присутствует не только зависть как одна из ключевых характеристик отношений индивидуума с обществом, но и активное пожелание зла ее объекту.

Эмоции и злость на соседа зашкаливают в обоих случаях! Как и в случае словенца, украинские крестьяне не жили в общине, то есть были по определению индивидуалистами. A в России-то была община. Но зависть нередко могла доходить до крайностей и в России. Например, пустить «красного петуха» зажиточному соседу или, не дай Бог, самому барину! А эта набившая оскомину, многократно провозглашенная уникальная тяга к справедливости есть, по-моему, довольно прозрачная завеса над неутоленной завистью бедных и неудачливых (которых всегда большинство) к богатым и удачливым. Может хватит винить только большевиков в уничтожении кулачества, то есть самых производительных и предприимчивых крестьян, а честно признать, что это было делом рук их соседей, которым дьяволова власть посулила безнаказанность.

Ну, конечно, крестьянского быта (в отличие от Словении) в европейской части России теперь ищи свищи, но зависть осталась нам по наследству. К примеру, мне приходилось слышать и читать как на подмосковной даче, оставленной хозяевами пустой зимовать, местные хулиганы не только вламывались с целью ограбления, но и занимались бессмысленными разрушениями вплоть до поджога. Для того, по-видимому, чтобы удовлетворить некую насущную потребность поквитаться с хозяевами загородного жилья за их материальные или социальные преимущества. А в Сологубовском «Мелком Бесе» какова мотивация г-на Передонова и его сожительницы, когда они, перед тем как съехать со съёмной квартиры портят стены, «с мясом» срывая обои? Да разве такое только в литературе бывает?

Должен оговориться, что у меня нет никаких проблем с честным приятием этого подхода к действительности, так как разные народы живут и мечтают в соответствии со своим психологическим настроем. В случае каждого народа успех его роста и выживания зависит от многих факторов, в том числе и от его психологических особенностей, сформированных генами (то есть Творцом) и многовековым опытом. Русские люди, соответственно, достаточно результативно выступили в истории, несмотря на тяжелые испытания, им доставшиеся и с Востока, и с Запада. То есть различные комбинации национальных особенностей могут в принципе привести к квазиустойчивому существованию, что мы пока и наблюдаем на примере сегодняшней России.

К зависти между соседями, конечно, прямо примыкает то, что по-английски называется «class envy» то есть классовая зависть, хотя термина такого в русском употреблении я не слыхал. Надо же! Явление есть, а соответствующего термина нету! Но зато есть термин «классовая ненависть», по-моему, неточный и даже, простите за нескромность, неправильный. Ведь если пытаться рассуждать логически, ненависть должна быть следствием чего-то, а зависть, вроде бы – фундаментальное понятие. Недаром она входит в список семи смертных грехов, то есть вполне может служить первопричиной. Фрейд говорил о зависти, переходящей в ненависть в метафизическом смысле.

Однако роль и восприятие зависти у разных народов, издавна населяющих нашу часть земли (условно, говоря, Северо-Западную часть «шарика») весьма разнятся на фундаментальном уровне. Например, зависть, как уже говорилось, – законная составляющая сакрального списка семи смертных грехов⁴², который является чуть ли не основой католического и, по наследству, протестантского воспитания. Этот список восходит к Евагрию⁴³ – отшельнику, переселившемуся из столичной Византии, где ему светила блестящая церковная карьера, в Египетскую «пустынь» и оттуда повлиявшему на теологическое мировоззрение стран-наследниц Рима.

А на восточном краю христианской Ойкумены вместо семи смертных грехов были перечислены восемь (8!) осуждаемых черт характера, где зависть не отыщешь без дополнительной казуистики, но зато здесь есть печаль и уныние, которых нет в списке семи. Интересен взгляд преподобного Иоанна Дамаскина, который, будучи почитаемым отцом обеих церквей, тем не менее выбрал Восточную интерпретацию⁴⁴ задолго до официального раскола двух крупнейших христианских традиций⁴⁵. Он вообще не считал нужным объявлять зависть грехом, считая ее просто проявлением человеческой натуры, что в дальнейшем будет повторено Барухом Спинозой.

Так или иначе, приходишь к предварительному выводу, что степень зависти среди европейцев повышается при передвижении с Запада на Восток в пределах Христианского Мира.

У древних иудеев нет семи смертных грехов как списка, но по крайней мере зависть (не пожелай!) специфически запрещена даже на более высоком уровне десяти заповедей Моисеевых. А у евреев, то есть у живущих в диаспоре потомков иудеев? Нет у меня общего ответа, но подозреваю, что в этом и других отношениях их психология соответствует фону страны рассеяния. Моисеев запрет, кстати, находит точное приложение у мусульман, которые приравнивают зависть к недовольству милостью Аллаха, пославшего нечто хорошее твоему соседу. А это у них, как известно, строжайше запрещено. Судя по бесправию и бедности низших слоев населения в странах Северной Африки и Пакистана, без открыто наблюдаемых попыток изменить заданный порядок распределения благ (там есть иные поводы для массовых волнений) запрет соблюдается.

Наконец, обратимся к русским писателям, то есть людям, выражающим душу своего народа. Замечу здесь, что с удовольствием пользуюсь случаем процитировать умную и изысканно прозрачную прозу двух моих любимых писателей⁴⁶…

Вячеслав Пьецух, «Жизнь замечательных людей»: В современной Европе подобный срам невозможен потому, что, во-первых, никакой парламент и никакое правительство не допустят того, чтобы масса социальной ненависти достигла критической отметки. А таковая имеет место даже в самом цивилизованном обществе, поскольку Смит зарабатывает в десять раз больше Джонсона, и у жены банкира есть шубка из норки, а у жены аптекаря ее нет. Однако на то и существуют древняя гражданская традиция и трехсотлетняя политическая культура, чтобы кровожадная зависть не путалась с чувством справедливости, и чтобы чувство справедливости прочно держалось на философской высоте. В России же политической культуры вовсе не было в конце XX столетия, и вот по какой причине: неоткуда ей было взяться.

Гайто Газданов, «Ночные дороги»: Меня неоднократно поражало отношение шоферов к пассажирам из Auteuil и Пасси; питая к ним нечто вроде классовой неприязни, они бессознательно и молча признавали их воображаемое превосходство. У меня было с ними несколько разговоров на эту тему. Я стоял как-то, ожидая театрального разъезда, вместе с товарищами; мы знали, что будет много клиентов, это всегда легко определить по большему или меньшему количеству частных автомобилей, ожидающих своих владельцев. Шла «Arlésienne», я сказал, что удивительно, как такая пьеса привлекает столько народу. Старый шофер, к которому я обратился, ответил мне: – Слушай, старик. Это не такие люди, как мы. Ты этой пьесы не можешь понять, и я тоже. Для этого, старик, надо быть образованным. Там, может, есть такие слова, которых ты никогда не слышал. Для тебя это все ерунда. Они другое дело, мы никогда не будем такими, как они. Тут нечего себе ломать голову.... Такие, как наш брат, работают с детства. Я, например, начал, когда мне было четырнадцать лет, и ты тоже, наверное… И этому простому и великодушному человеку никогда не приходило в голову, что и он имел бы право жить не хуже, чем они, или, во всяком случае, стремиться к этому. Но ни он, ни его товарищи не задумывались над такими вопросами. Я нигде не имел возможности так близко видеть резкую социальную разницу между людьми и, главное, такого полного примирения со своей участью, я никак не мог к этому привыкнуть. Я чувствовал, что, проживи я здесь еще пятьдесят лет, это ничего не изменит.

Теперь из собственного опыта жизни в Канаде. Я поступил на работу ученым-исследователем в солидную компанию с длинной историей, уходящей к временам первоначальных геологических открытий и создания горнодобывающей промышленности в Восточной Канаде. К моему времени у компании имелся свой НИИ с двумястами сотрудников, треть из них – ПиЭйч Ди, то есть докторами и кандидатами наук из разных стран Европы и Америки. Мой завлаб был по происхождению чех, увезенный в детском возрасте в Англию после коммунистического переворота 1948 года. Там он воспитывался и учился, но диссертацию защитил в Штатах и с тех пор подвизался в индустриальной науке, постепенно повышаясь в должности. Человек, несомненно, талантливый, хотя и рано, по-моему, ушедший в администрирование научной деятельности. По долгу службы он общался с сильными мира сего, такими как члены совета директоров и президенты компаний. Последние были людьми с большим опытом руководства и смутными воспоминаниями о технической стадии своей карьеры. Я запомнил одного из них, гигантского роста, с громовым, как из бочки, голосом и поистине королевской вежливостью к окружающим. Потомок старинного шотландского рода, он оперировал миллиардными бюджетами и в качестве хобби разводил лесные породы деревьев. Он приезжал к нам в лабораторию периодически просто отдохнуть от общения с корпоративными законниками и финансовыми специалистами. Однажды Джордж (так по-английски звали моего шефа) сказал мне доверительно: «это особый человек, таким нужно родиться» и все в таком роде (смотри выше у Газданова). А между тем и он, и я знали, что всё правление нашего президента было цепью тактических, стратегических и психологических ошибок – от выбора приближенных до покупки убыточных производств. Так что, как мне кажется, автоматический пиетет моего шефа к начальству зависел не столько от генов, сколько от системы воспитания. Вынужден здесь добавить, что моя реакция на рассказанную здесь историю была, конечно, сродни Газдановской, то есть неприятия и непонимания на личном уровне.

***

Кстати, возмущение Н. А. Некрасова выражением почтения чиновниками по отношению к начальству в его «Парадном подъезде» отражает суть непонимания русской интеллигенцией того, да, может быть, и нашего времени своей роли в воспитании цивилизованного общества по европейскому образцу! И это несмотря на прямое упоминание умения подчиняться как главной черты европейского воспитания Петром Чаадаевым⁴⁷, признанным основоположником российского «западничества». Тот еще, видно, «западник» был наш Николай Алексеевич, как, скорее всего, и почти весь его круг. Совсем недавно мне попала в руки книга Ивана Сергеевича Тургенева «Литературные и житейские воспоминания»⁴⁸ где ярким эпизодом выделяются любовно написанные воспоминания о встречах с Виссарионом Белинским. В частности, автор пишет: «Он (Белинский) был западником не потому только, что признавал превосходство западной науки, западного искусства, западного общественного строя; но и потому, что был убеждён в необходимости восприятия Россией всего, выработанного Западом – для развития собственных её сил, собственного её значения». Но, насколько я могу предполагать, это его пожелание не привело, да и не могло привести к принятию западного стиля в воспитании детей и юношества в дворянских семьях того времени, исключая, возможно, лишь верхушку российской аристократии, да и то всё это закончилось в 1917 году.

В протестных движениях конца 60-х, включая события 1968 года во Франции и движения хиппи за расовое равноправие и против Вьетнамской войны в Соединенных Штатах, не было отчетливого компонента классовой борьбы, о чем с горечью заявляли руководители марионеточных компартий западных стран. Отсутствие марксистских поползновений в бунтах молодежи было, как мне теперь представляется, вызвано не «разочарованием в марксизме» (какое может быть разочарование, если никогда этого даже мысленно не пробовал?), а подсознательным отсутствием классовой зависти благодаря их буржуазному происхождению и традиционному (все еще тогда!) воспитанию. Зато теперь, в отличие от протестов во время Вьетнамской войны, совсем недавние (2020 г.) разрушительные бунты в больших городах очень похожи на классовую борьбу, движимую людьми разнообразного этнического происхождения с гипертрофированной классовой завистью, перешедшей в ненависть. Их претензии к обществу построены на совсем еще недавно существовавших барьерах, выстроенных на пути их социального прогресса преуспевающим большинством. Барьеры эти, формально уничтоженные усилиями ряда прогрессивных администраций, остались в качестве атавистических и, как правило, тщательно скрываемых предрассудков в душе коренного белого населения. Но классовая зависть и нашедшая благодатную почву в душах потомков рабов расовая ненависть, разожженная «прогрессивными» администрациями Обамы и Байдена, не скоро уйдет в небытие. Впрочем, и введённая лет пятьдесят назад ультралиберальная до абсурда система обучения не поможет американцам вернуться к стабильному состоянию общества без серьёзных, философски обоснованных реформ для восстановления традиций западной цивилизации.

К счастью всё же, краеугольный камень уважения к частной собственности выстоял в недавно произошедшем урагане квази-марксистских выступлений. Это и даёт надежду на продолжение американского, а с ним и европейского лидерства в деле обеспечения человеческих условий жизни населения ещё на какое-то время. Есть, так сказать, шанс, что значительная часть населения пригородов и сельской местности в Штатах все еще придерживается своих западно-христианских этических принципов.

Частная собственность и есть основной элемент общества, преодолевшего зависть как движущую силу исторических событий. Именно поэтому идеи Маркса о ликвидации частной собственности в пользу обобществления средств производства, в том числе и собственности на землю, провалившись в современных ему странах Европы, имели такой неожиданный для его последователей, ошеломляющий успех на «одной шестой части земной суши»⁴⁹. После периода крайне консервативного правления первой половины XIX века русское образованное общество начало стремительно перемещаться в левую часть политического спектра и преуспело в этом настолько, что мысленно перепрыгнуло стадию капитализма с доминантой частной собственности прямо в объятия марксова социализма. При этом многие разночинцы-интеллигенты вполне сознательно рассматривали общинное устройство крестьянского населения как благоприятное обстоятельство для перехода к марксистскому идеалу общественной собственности на средства производства. Этой массе воинствующих и часто самоотверженных борцов за сохранение права на классовую ненависть к выскочкам, «тем, кому больше всех надо», противостояли немногие дальновидные люди, подлинные, а не квасные патриоты. Первым среди них был Пётр Аркадьевич Столыпин, безвременно погибший, не завершив реформ в пользу внедрения частной собственности на землю как условия для успешной интеграции России в Европейское сообщество.

В результате России пришлось пережить ещё восемьдесят лет советской власти до введения частной собственности, необходимой для нормального пути развития в долгосрочной перспективе. На этом пути есть масса сложных и порой почти безнадёжно высоких барьеров, однако самой главной задачей всё ещё является принятие населением новой парадигмы. Как недавно заметил один мой российский знакомый, даже через 30 лет после исчезновения советских порядков в России все еще не окончательно сформировался устойчивый тип собственника, то есть хозяина, как его называют в России.

В связи с последним замечанием я хочу закончить этот опус описанием разговора, реально произошедшего на WhatsApp в 2020 году с моим старым институтским товарищем, который, в отличие от меня, никогда не покидал родину на дольше, чем пару недель отпуска и который, сделав значительную карьеру в науке, пока это имело хоть какой-нибудь экономический смысл, стал затем успешным предпринимателем средней руки в Москве, не утратив ни общего любопытства, ни интереса к науке и к жизни. Однако его картина условного Запада все еще была довольно умозрительной. Последующий текст лишь слегка отредактирован для лучшего понимания.

ПРИЛОЖЕНИЕ: Досужие рассуждения об Американском бизнесе, адресованные русскому читателю:

Недавно завязался у нас с русским приятелем разговор о возможных различиях между русским и американским бизнесом. Почему мол, американцы такие успешные? Не в том ли дело, что в их распоряжении гораздо больший рынок. Я, который никогда не занимался собственным бизнесом (как, впрочем, и большинство моих близких знакомых, выходцев из России на условном Западе), сначала смутился, что я тут, понимаешь, могу сказать? Но, немного подумав, написал ему следующую эпистолу. Тут не совсем про бизнес, но что сказал, то сказал…

Я: Доброе утро. У нас условный день рождения Королевы Виктории, только франкофоны его не празднуют (я, как водится, сижу на карантине в Монреале). Они это называют День Патриотов, в память о расстрелянных английской колониальной полицией полдюжины бунтовщиков. Отношения более-менее устаканились к настоящему времени (через 170 лет!), но людям все еще нужны символы взаимного противостояния. Насчет бизнеса, как я уже докладывал, со мной говорить не очень продуктивно, но выскажусь по мере своего разумения. Я не думаю, что России нужно мериться с Америкой в ведении бизнеса. Америка вообще не однородна, так как, на мой взгляд, это две культурных группы, между которыми происходила когда-то гражданская война. Её последствия видны до сих пор и в психологии, и в политике. В Южной части жизнь построена вокруг церкви – общины, в Северной части так живут только негры (афроамериканцы по-здешнему). Это несмотря на то, что Америка сильно меняется и перемешивается гораздо больше, чем остальные страны, о которых я знаю. Но где бы они ни жили, активные американцы, насколько я могу судить, закоренелые индивидуалисты. Их традиции и законы охраняют частную собственность и инициативу, и, хотя им свойствена зависть к соседу, как и всем другим людям нашей цивилизации, она не переходит в ненависть и желание поджечь его дом.

С другой стороны, такие понятия, как справедливость и порядочность, определены законами, не только душевной потребностью. Возникает вопрос: что надежнее?

Теперь насчет рынков. Это трудно описать в географических терминах. Например, пять лет назад все здесь покупали хонду, сегодня – мерседес (они стали намного дешевле и лучше качеством) а завтра – снова хонду или хёндай. Где сделаны эти машины? А чёрт их знает, может в Мексике? Так что размер рынка для меня – непонятный и, может быть, не особенно важный параметр. По-моему, для успеха нужны оригинальность мышления (тут русским не занимать-стать), смелость – инициатива (то же самое), устойчивые законы и равенство перед ними (похоже, с этим в России пока проблема). Но жизнь нации не состоит только из бизнеса, поэтому мораль из всего этого зависит от индивидуального выбора. Вот более-менее то, что я об этом думаю.

В.З.: Доброе утро. А у нас уже 17:20. Спасибо за развёрнутый ответ. В нем есть существенная для меня новость: американцы – уважительные индивидуалисты. Это может быть ключом к пониманию.

Аминь

ЧТО ДАЛЬШЕ?

Вопрос, явно или неявно возникающий в учёных рассуждениях современных теоретиков: можно ли определить пространство и время в терминах материального мира, или они даны нам извне, недосягаемым изнутри, ненаблюдаемым или, как его называют религиозные философы, сверхчувственным миром. Теология, как и в случае других загадок, стоящих перед человеком думающим⁵⁰, давно дала свой неудовлетворительный для многих, ответ. Например, Св. Фома Аквинский⁵¹ рассуждал о природе сверхчувственного, примером коего являются ангелы и демоны, и хотел понять, имеет ли это сверхчувственное какое-то пространственное измерение? Его ответ был – да, имеет. К этой теме примыкает вопрос, якобы рассматривавшийся средневековыми церковными мыслителями, а на самом деле издавна являвшийся пародией на их занятия: «сколько ангелов могут поместиться на кончике иглы?». Вопрос же, который занимал Святого Фому, был таков: «Могут ли несколько ангелов находиться в одном и том же месте одновременно?», и ответ был: «В одном месте может находиться только один ангел; и если движение ангела дискретно, то он может переходить из одной точки в другую, не переходя через середину между ними». Аналогия с современной теорией через интервал в тысячу лет поражает воображение, хотя и может быть простым совпадением.

Знание о существовании ангелов, то есть нематериальных существ, сотворённых для управления объектами материального мира и передачи воли Всевышнего людям, имелось с самого начала нашей цивилизации, по крайней мере, в её иудейских истоках. Возможно, было оно и в представлениях Древних Греков о невидимом, но ощущаемым «шестым чувством» присутствии Олимпийских богов, которые так же, как и иудейский Бог заменили предшествовавших им и оказавшихся бессильными, идолов. Само создание ангелов не описано в Книгах Завета, но это не представило трудностей для отцов церкви, считавших, что сведения об окружающем мире приходят постепенно, с продолжением процесса познания. Так и В. И. Ленин со своим лозунгом «учиться, учиться и ещё раз учиться коммунизму»⁵² предлагал программу приобретения более конкретных знаний, необходимых для построения нового общества.

Как бы там ни было, Ангелы, так же, как и Человек, согласно Писанию, были творением Божьим, наделённым интеллектом и силой, и, главное, свободой воли. Из последнего из перечисленных свойств вытекала и осуществилась возможность восстания и низвержения каких-то ведомых Люцифером Ангелов в Ад, то есть то место в сверхчувственном мире, куда заказан путь свету Божьего благословения.

Итак, Ангелы были хорошими и плохими, и, согласно некоторым источникам, они были выстроены в иерархию нескольких уровней (девять согласно православному вероучению), различающихся качеством предполагаемых свойств: интеллектом, силой, свободой воли и творческим началом. И так как нигде не сказано о возможности «продвижения по службе», неравенство между отдельными чинами было закреплено в структуре сверхчувственного мира, не вызывая нареканий, кроме упомянутого выше случая. Согласно трудам теологов, занятых уже 2 тысячи лет расшифровкой текста Писания, среди ангелов произошёл раскол с требованиями перераспределения должностей, и те, кто восстал, были осуждены на проклятие в самом начале известной нам небесной истории.

Известны и другие свойства Ангелов, но сходство только что перечисленных со свойствами «венца творения» несомненно. Иные (возможно теперь уже и большинство), находят в этом доказательство того, что и Ангелы, и Творец сами были созданы сознанием человека по его образу и подобию. Но не эта серьёзная проблема занимает меня в настоящем отрывке. Вместо этого мы вкратце рассмотрим не затронутую святыми отцами тему возможного расширения иерархии Ангелов, то есть духовных произведений Господа, в область телесно-духовных созданий, которым назначено найти спасение от смерти с помощью принятия недостающих ангельских черт, как-то: смирения, любви, доброты, милосердия, отказа от греха и так далее, которые были продемонстрированы Иисусом в качестве примера для подражания.

Эта модель иерархии будет вынуждено неустойчивой и весьма неопределённой в расстановке «по полочкам» или в выборе метода классификации. В оправдание своих попыток призываю читателя посмотреть в Интернете⁵³ на разнообразие ангельских пирамид, предложенных различными учителями Церкви в первые шесть веков Христианства.

Поговорим о неравенстве априори – почти запретной теме в контексте сегодняшнего состояния мира. Хочу предупредить упрёки чувствительного читателя: я не проповедую неравенства перед законом или неравенства в предоставленных государством возможностей для индивидуального роста, или даже неравенства по внешним признакам, включая цвет кожи, способность быстро бегать или играть на скрипке. Я говорю о неравенстве по уровню интеллекта, неравенстве (да-да!) по происхождению, неравенстве по силе духа и неравенстве по наличию творческого начала. Не правда ли, отчасти похоже на неравенство между чинами небесного воинства, породившее раскол и войну Ангелов. Не то же ли самое происходит и с человеческим обществом, а именно: вследствие неравенства, закреплённого самой природой или Божьим Промыслом (в терминах религиозного взгляда на мир), отдельные группы людей объединяются и идут войной на другие для удовлетворения требований справедливости. Последнее понятие, как уже говорилось в предыдущих текстах, является производным от зависти, как свойства, осуждаемого частью христианских и других религиозных течений. В случае возмущений внутри одного сообщества речь идёт о революции, в случае различных наций – о войне. Обозначенная здесь в общих чертах тема требует, как мне кажется, внимательного изучения и поэтому в рамках эссе не может быть удовлетворительно раскрыта в рациональных терминах. Взамен я предлагаю описание двух попыток найти эмоциональное, если хотите, эстетическое выражение поставленных вопросов двумя выдающимися деятелями современного искусства Запада: художником Ансельмом Кифером и писателем Робертсоном Дэвисом. В обоих случаях упомянутая двойная иерархия и её последствия выходят на первый план как запрос на серьёзную работу в будущем, являясь своеобразным послесловием данного сборника для возможного продолжения этим или другими заинтересованными авторами.

Ансельм Кифер: Мятежные Ангелы (Палаццо Строцци, Флоренция 2024)

И эта выставка в Палаццо Строцци, и мозаичная панорама морских сражений нашей истории, развешенная в Музее Современного (contemporary) искусства в рабочем посёлке Норс Адамс на севере Штата Массачусетс больше 10-и лет назад, и композиция «Партизанский лес» в Новой Третьяковке в прошлом году так или иначе посвящены осмыслению войны, революции, восстания против установленного порядка или, если хотите, против гармонии, которой нас учит философия и религия. Во всей истории творения Кифер нашёл свою драматическую тему в виде восстания ангелов, которое ему необходимо осмыслить – не является ли оно частью изначального Божьего плана. Он хочет испытать чувства матросов подводников, погибших в многочисленных морских сражениях, поэтому строит грубые модели подводных лодок для дисплея в центре Помпиду: часть лодок уже валяется на дне. Фотографируясь в сапогах и галифе, с рукой, поднятой в нацистском салюте, он хочет ощутить, что двигало нацистскими фанатиками. Он читает работы древних философов, изображая их плоские маски на глухой стене из золота без какой-либо надежды понять смысл их поисков мира и гармонии, так глубоко и точно изображённых Рафаэлем в его станце⁵⁴ «Афинская школа». У Кифера в ответ на вызов Рафаэля – два плоских полотна-стелы, не вызывающих эмоционального отклика. Но его архангел, кувыркающийся над частоколом копий или обломков, несёт заряд энергии, захватывающий зрителя с первой секунды. Эта огромная картина открыта для публики во дворе Палаццо Строцци до всякой покупки билетов и, честно говоря, сильнее и лучше всего, что показано внутри. В общем, Кифер хорош, как и прежде, но теперь зрителю приходится задумываться о его мотивации и по его собственной настоятельной просьбе объяснить ему, что же такое он хочет сказать. А может быть, этот вопрос риторический и первопричина, как было сказано выше, находится в сочетании свободы выбора между добром и злом с жесткой, установленной Богом, иерархией.

Робертсон Дэвис: Интеллектуалы в поисках реальности

Тема поисков морального пристанища для людей думающих весьма злободневна, особенно в свете необходимости политического выбора в бурном столкновении между традиционными ценностями и попытками улучшить жизнь общества с помощью невиданных доселе социальных экспериментов. В этих поисках ведущую роль играет социальная страта современных интеллигентов-интеллектуалов. Их способность к решению сложных, абстрактно сформулированных задач, находящих применение в создании популярных и полезных продуктов массового потребления, наводит некоторых из них на идею умственного и морального превосходства. Это позволяет им требовать себе ведущей роли в руководстве обществом в целом. Происходит это вопреки естественной иерархии, сложившейся в течение пяти тысяч лет известной нам истории. Вот и прекрасный канадский писатель Робертсон Дэвис в его книге прямо называет университетскую профессуру, то есть, по определению, людей думающих, мятежными Ангелами. В чём их мятеж? В отличие от Кифера, здесь мятеж определяется весьма чётко, в терминах философии экзистенциализма, то есть в желании проявить интеллектуальную самостоятельность в определении того, что можно, а что нельзя. Ответ Дэвиса, на мой взгляд, довольно однозначен: «как друзья вы не садитесь, всё в музыканты не годитесь»⁵⁵. Незачем «искать у собаки пятую лапу»⁵⁶, когда уже написаны 10 заповедей! Так в самом романе аспирантка с интеллектуальными потребностями пытающаяся узнать что-то важное о жизни от профессоров, путающихся в моральных трёх соснах, находит своё счастье в замужестве с талантливым, но не заморачивающимся софистикой молодым человеком практических занятий.

Почему вдруг ангелы? Да потому, что религиозное воображение и потребности, обслуживаемые религией, никуда не делись. И, в частности, проблема смерти и бессмертия. Отсюда, например, такая неуёмная жажда у современных людей продлить жизнь: ну не может высшая душа (на иврите – Нехама) смириться со своим исчезновением, а жаждет продолжения истории, либо сливаясь с духовной вселенной (как в индуизме), либо поселяясь в одном из отделений загробного царства. Тут вспомним Вуди Аллена, сказавшего в интервью, что он, конечно, не может поверить в бессмертие души, но бессмертия жаждет.

Другая амбиция ангелов Дэвиса – выйти за пределы обычной борьбы за существование с помощью высшей мозговой деятельности, беспредметного творчества, ведущего к обогащению предметного мира как следствию, но никак не являющемуся целью.

А. П. Чехов, рассуждая о невозможности достичь божественной мудрости воображал иерархию между человеком и Богом в виде лестницы из Ангелов различных рангов. Ангел в ней интеллектуально выше человека. Но ведь Ангелы вынуждены почитать в человеке божественное содержание, которым они не наделены, будучи исполнителями воли божьей. А с другой стороны, те, которые не хотели быть добровольными слугами, были низвергнуты в ад. Среди Ангелов Дэвиса большинство достаточно безобидны, но двое действительно и явно несут злое начало. И тот, который посимпатичнее убивает второго, более черного, порочного.

***

На этом эпизоде я и хочу поставить точку в моём обзоре организованного Иудео-Христианской цивилизацией общества, унаследовавшего правила и структуру, данные без объяснений, но впоследствии подвергнутые учёными людьми рациональному анализу и ревизии с довольно плачевным, малопродуктивным результатом – нынешним status quo.