Kitabı oxu: «Пепельный закон. Книга 1: Пробуждение в пепле»

ПРОЛОГ

«Этот подойдёт».

Мысль была спокойная, деловитая и совершенно чужая. Так осматривают лошадь на ярмарке.

Она пришла откуда-то со стороны, из холодной темноты, куда Даниила Ковалёва втягивало уже третью бесконечную секунду. И добавила — без злобы, почти сочувственно:

«Слишком поздно ему сопротивляться».

А ведь ещё минуту назад всё было нормально.

Последнее, что Даниил помнил о своей жизни, — гудение трансформатора, слишком высокое для нормы, и то, как дежурная лампа над стендом мигнула три раза подряд. Словно предупреждала.

Он сам виноват. Знал же: после полуночи в лабораторию в одиночку не суются. Устав есть устав, и написан он не дураками.

Но расчёты не сходились уже вторую неделю. А Даниил принадлежал к той редкой породе, у которой нерешённая задача болит физически, где-то за грудиной, и не даёт спать. Поэтому он остался. Поэтому включил контур в третий раз за ночь — хотя термопара на выходе показывала цифры, которых там быть не должно.

Институтская лаборатория в этот час делалась отдельным тесным мирком: гудение вытяжки, синеватый отсвет осциллографов, запах нагретой изоляции и растворимого кофе, остывшего в третьей за вечер кружке.

На стене висели графики аномального затухания энергии. Он снимал их месяц и не мог объяснить ни одной известной моделью.

На столе лежал раскрытый ежедневник. «Проверить корреляцию с фоновым…» — фраза обрывалась ровно там, где обрывается всё, чего человек не успевает договорить.

Теперь-то он понимал, что означали те цифры на термопаре.

Кто-то смотрел на него с той стороны. Уже давно. Месяц, если считать по графикам, — месяц кто-то стоял у приоткрытой двери и приглядывался, годится ли.

Вспышки Даниил не увидел. Не успел.

Всю жизнь он простоял в комнате — и кто-то без предупреждения распахнул в ней дверь, и за дверью оказалось не соседнее помещение, а пустота без формы, без верха и низа, без «здесь» и «там».

В этот проём его и втянуло. Двадцати семи лет от роду, кандидата физико-математических наук — со всей памятью, недописанными статьями и словами, которые он так и не сказал матери в прошлое воскресенье.

Боли не было. Было только затянувшееся, неправильно долгое падение.

А потом — холод. Мокрый, землистый холод, пахнущий железом и палёным мясом.

И боль. Наконец-то боль — такая, что стало ясно: что бы ни случилось секунду назад, оно закончилось, и началось что-то другое.

Где-то совсем рядом, в двух шагах от его лица, чужой хриплый голос произнёс:

— Этот ещё дышит. Добить или тащить?

ГЛАВА 1. ЧУЖОЕ ТЕЛО

Первым, что он осознал, был вкус крови во рту — чужой, густой, тёплый, с металлическим привкусом, к которому организм физика из XXI века не был готов совершенно. Вторым — что грудь под левой ключицей прожигало насквозь, точно туда всадили раскалённый штырь и забыли вынуть.

Даниил открыл глаза — и не узнал ни неба над собой, ни рук, которые попытался поднять.

Небо было неправильным. Не грозовым, не ясным — просто другим, тускло-медным, точно солнце за облаками горело не так, как должно. Руки, попавшие в поле зрения, оказались чужими: тонкими, мальчишескими, с содранными в кровь костяшками и обгрызенными до мяса ногтями. Не его руки. Ему было двадцать семь, а эти пальцы принадлежали от силы восемнадцатилетнему пареньку.

Я умер, — подумал он с той бесстрастной ясностью, которая иногда приходит именно в моменты, когда положено кричать. Я точно умер. Вопрос в том, куда меня занесло вместо положенного.

Вокруг стонали люди. Много людей. Не абстрактно — где-то рядом, в шаге, в пяти шагах, повсюду, насколько хватало слуха. Кто-то звал мать. Кто-то — командира по имени, которое Даниил не знал. Пахло не только кровью и палёным — пахло вывернутыми внутренностями, горелой плотью и волосом, мокрой землёй, перемешанной с чем-то, что раньше было людьми.

Поле битвы. Даниил читал о таком. Смотрел исторические реконструкции, документалки о Средневековье с закадровым голосом, который всегда звучал слишком спокойно для того, что показывали на экране. Ничего из этого не подготовило тело, в котором он оказался, к тому, что значило лежать посреди настоящего поля через час-два после того, как оно перестало быть полем битвы и стало просто полем.

Земля вокруг была перепахана так, словно по ней прошёл десяток плугов сразу. Вывороченный дёрн. Обломанные древки копий, воткнутые под немыслимыми углами. Брошенные щиты с облупившейся краской — на каждом ещё держалась форма удара, который его расколол. Доспехи на убитых были грубые, клёпаные: где кожа, где варёная и оттого задубевшая ткань. Изредка — тусклая сталь без единого зеркального блика. Ничего похожего на голливудские латы. Тяжёлый практичный металл, забрызганный подсохшей, потемневшей кровью. Высоко в медном небе, лениво описывая круги, уже собирались первые вороны — терпеливые, деловитые, привычные к подобным полям куда больше, чем любой человек имел право быть.

А ещё был пепел. Он лежал на всём — тонкий, серый, жирный, оседающий из медного неба неспешными хлопьями, точно грязный снег. Он припорошил лица мёртвых, набился в складки одежды, в раскрытые рты, в раны; он хрустел на зубах вместе с чужой кровью и оседал на языке горьким, несмываемым привкусом. Где-то за краем поля ещё горело. Не костёр — что-то большое, обильно чадящее. Ветер нёс оттуда пепел и стелил его по земле ровным серым саваном, не разбирая, где павший враг, а где свой. Про пепел Даниил тогда ещё ничего не знал. Что это не примета одной битвы, а суть и цвет здешнего мира, его исподняя правда: всё живое тут рано или поздно прогорает и ложится вот таким серым слоем.

И что он, очнувшийся посреди пепелища в чужом умирающем теле, только что родился заново — в пепел и для пепла. Он лежал, и невесомые хлопья садились ему на щёки и веки. И впервые в новой своей жизни делал то, чем предстояло заниматься ещё очень долго: дышал через силу и не умирал.

— Эй. Эй, ты живой?

Голос — мужской, молодой, с хрипотцой человека, который слишком долго кричал команды. Над Даниилом навис силуэт. Чуть за двадцать на вид, худой, но жилистый — с той резкой ладной статью, какая берётся от седла и боя, а не от тренировочного зала. Тёмные, почти чёрные волосы слиплись от пота и чего-то ещё и падали на высокий лоб. Скулы резкие, будто вырубленные топором. Подбородок упрямый, чуть выступающий вперёд. Лицо выходило жёстким даже без всякого выражения. А глаза были светлые, почти бесцветные. На смуглой от загара и въевшейся гари коже они выделялись стальным холодом — и глядели с тем цепким, оценивающим прищуром, в котором не было ни капли жалости. Даниил ждал её увидеть. У человека, склонившегося над умирающим, она вроде бы полагается.

— Каэль. Каэль, чтоб тебя, ты меня слышишь?

Каэль. Значит, так звали тело, в котором он теперь жил. Или — умирал.

Даниил попытался ответить и вместо слов выдал сипящий хрип пополам с новой волной крови. Незнакомец наверху выругался — коротко, привычно, без надрыва.

Только теперь Даниил обратил внимание на его руки. Они были неподвижны над раной, пальцы сложены в странном нарочитом жесте, точно удерживали невидимую нить.

Между пальцами шла тьма. Не темнота — именно тьма, плотная, почти видимая на глаз, как дым от сырых дров, только чёрная, без запаха гари. Она стекала с кончиков пальцев незнакомца и впитывалась в рану на груди Каэля. Там, где она касалась плоти, боль на мгновение отступала — и сменялась чем-то куда более пугающим: полным, абсолютным онемением, словно эта часть тела больше не принадлежала живому.

Магия, — понял Даниил.

Мысль пробилась даже сквозь ужас. Та часть его, за которую он получил учёную степень, не умела молчать, когда на глазах нарушалась вся известная ему физика. Это настоящая магия. Не фокус, не обман зрения. Настоящая.

— Держись, — сказал незнакомец, не глядя на лицо Каэля, целиком сосредоточенный на ране. — Умирать раньше времени я тебе не разрешал. Мирра будет здесь через минуту, а до тех пор я не дам тебе изойти кровью, хочешь ты того или нет.

— Кто… — прохрипел Даниил чужим голосом, и звук собственной речи внутри чужой гортани отозвался странным, тревожным диссонансом. — Кто ты?

Незнакомец наконец поднял взгляд, и на долю секунды в его светлых глазах мелькнуло что-то похожее на удивление — как словно вопрос был не тем, что он ожидал услышать.

— Издеваешься? — он невесело усмехнулся уголком рта. — Три года бок о бок, а ты спрашиваешь, кто я. Хотя, — тьма между его пальцами дрогнула, — если ты в таком состоянии, что забыл собственного капитана роты, то, наверное, не буду спорить с умирающим.

Он наклонился ближе, и голос его стал тише — почти доверительным, почти нежным, что плохо сочеталось с чернотой, стекающей с его пальцев прямо в открытую рану:

— Кассиан. Меня зовут Кассиан, Каэль. И я, кажется, второй раз за сегодня вытаскиваю тебя с того света. В третий раз, будь добр, постарайся сам.

Даниил — Каэль — почувствовал, как чужое израненное тело начинает подчиняться новой, незнакомой логике. Боль отступала неровными дёргаными рывками, точно её сшивали заново из кусков. Сознание держалось на грани, потрёпанное и растерянное между тем, кем он был, и тем, кем стал.

Последней ясной мыслью, прежде чем темнота — на этот раз темнота обморока, без всякой магии, — забрала его снова, была не о боли, не о крови, не о медном небе над незнакомым полем.

Кассиан. Он запомнил это имя. Что-то в том, как чёрное стекало с его пальцев в чужую рану без единой тени сомнения, подсказывало: это имя ещё будет для него значить очень, очень много.

А над ним, в темноте, уже смыкающейся вокруг, кто-то произнёс негромко — и это были последние слова, которые он расслышал:

— Капитан, а ты уверен, что вытащил именно того? Он даже имени своего не помнит.

— Не уверен, — ответил голос Кассиана. — Потому и вытащил.

ГЛАВА 2. ЛАГЕРЬ ПОСЛЕ БИТВЫ

Во второй раз он очнулся уже не на поле, а под холстиной. Пахло воском, травами и чем-то приторным, похожим на гниющую рыбу. Позже он узнает: так пахнет мазь из мха-кровяника, которой здесь лечат нагноившиеся раны. Грудь всё ещё болела, но это была уже нормальная, обычная боль, не то жуткое, ватное онемение от тьмы на пальцах Кассиана.

Даниил открыл глаза.

Он теперь нарочно думал о себе так — цеплялся за собственное имя, как за последний якорь в мире, переставшем подчиняться знакомым законам.

Над ним был парусиновый потолок палатки, серый в утреннем свете. По обе стороны — ряды тюфяков, и почти на каждом лежал человек в той или иной степени изувеченности.

Госпиталь. Полевой госпиталь настоящей средневековой войны, без анестезии в привычном смысле, без антибиотиков, без всего, что Даниил считал само собой разумеющимся в своей прошлой — теперь окончательно прошлой — жизни.

Лекарей между тюфяками было меньше всего. Работали все, кого удалось приставить к делу: старухи-травницы с корзинами сушёного, мальчишки-подмастерья с тряпьём и водой, суровые сёстры-послушницы Ордена в серых рясах.

Сёстры шептали над ранеными простые заговоры на заживление. «Дозволенная» магия — слабая, зато такая, за которую не жгут. Кто-то стонал ровно, как заведённый, не переставая; кто-то, наоборот, молчал так, что было страшнее любого крика. В дальнем углу палатки лекарь пилил что-то, судя по звуку — кость, и Даниил заставил себя не думать, что именно.

Не думать не вышло. Занавесь в углу задёрнули небрежно, и в щель было видно всё. Молодого парня, привязанного к столу ремнями поперёк груди и бёдер. Скрученный жгут выше колена. Двоих дюжих обозных, наваливающихся на него всем весом. И деревянный клин у него в зубах — чтобы не откусил себе язык. Обезболивания здесь не знали. Всё, что могли дать, — кружку крепкого перед началом да этот клин.

Парень не кричал, пока шёл нож. Он завыл, когда пошла пила. Низко, утробно, на одной ноте — в этом звуке не осталось уже ничего человеческого. Выгнулся так, что затрещали ремни, и один из обозных навалился ему на грудь коленом. Пила шла с тем сухим, деловитым скрипом, с каким плотник разделывает сырую доску, — и это будничное сходство было хуже всего. Потом наступила тишина: парень обмяк, потеряв сознание, и кто-то с облегчением выдохнул: «Ну вот, славно, теперь легче пойдёт». Лекарь, не поднимая головы, бросил отпиленное в стоящее рядом ведро — и по глухому, тяжёлому звуку удара Даниил понял, что ведро было уже не пустым.

К культе прижали раскалённое железо, чтобы остановить кровь. Запах, поднявшийся от этого, Даниил узнал сразу и жалел об этом до конца своих дней: он был совершенно, до тошноты неотличим от запаха жареного мяса.

Его вырвало прямо на пол у тюфяка — желчью, потому что в желудке было пусто. Никто не обратил на это ни малейшего внимания. Проходившая мимо старуха-травница молча кинула на лужу горсть опилок и пошла дальше, даже не взглянув: в этой палатке блевали часто, и уж точно не по такому пустяковому поводу.

Он ещё не знал здешней медицины, но и беглого взгляда хватало, чтобы понять, как тонка тут грань между жизнью и смертью. Раненого спасали не столько умением, сколько удачей: чистой ли оказалась рана, крепок ли человек, найдётся ли у травницы нужный корень. Тех, кому не могли помочь, не мучили — их относили в отдельный, отгороженный холстиной угол, откуда не доносилось стонов, только изредка — тихий, надтреснутый голос сестры-послушницы, читавшей отходную. В его мире смерть пряталась за стерильными дверями реанимаций, за аппаратами и капельницами. Здесь Даниил впервые увидел её вот такой: будничной, близкой, разложенной по углам одной палатки, как товар на прилавке. И от этой обыденности мороз шёл по коже сильнее, чем от самих ран.

— Очнулся всё-таки. — Голос принадлежал девушке, присевшей у соседнего тюфяка: невысокая, стройная, с копной русых волос, кое-как схваченных в узел на затылке — несколько непослушных прядей всё равно падали на румяное от усталости и жара печей лицо. Большие карие глаза, тёплые и внимательные, странно не вязались с руками по локоть в свежей крови — не своей, судя по тому, как спокойно она их вытирала о фартук, туго обтягивавший тонкую талию. При других обстоятельствах, подумал где-то на краю сознания Даниил, она была бы по-настоящему хороша собой — той простой, живой красотой деревенской травницы, которую не портят ни усталость, ни чужая кровь под ногтями. — Кассиан сказал, что дважды тебя откачивал. Ты бьёшь личный рекорд по количеству попыток умереть за одну битву, Каэль Вернер.

— Кто… — начал он и осёкся, вспомнив, к чему привёл тот же вопрос в первый раз. Лучше слушать. Лучше — вспоминать.

Память тела подсказывала обрывками — не его память, но почему-то доступная, точно лежала в отдельном полуразрушенном шкафу. Девушку зовут Мирра. Полевой лекарь роты, дочь травницы. Единственная, кто без страха стоит рядом с Кассианом, когда тот творит свою тёмную работу. Остальные держатся от него на расстоянии — как от чего-то заразного.

— Мирра, — выговорил он вслух, пробуя слово на вкус, и девушка удивлённо приподняла бровь.

— Голову ударило сильнее, чем я думала. Ты сегодня со всеми здороваешься заново?

— Что-то вроде того, — уклончиво ответил Даниил, и это была первая ложь, которую он произнёс в новом теле — не последняя, понимал он уже тогда, потому что правду — я не тот, кем был вчера, я вообще не отсюда — здесь никто бы не пережил спокойно. Ни Мирра со своей добротой, ни Кассиан со своей тьмой между пальцев, ни кто угодно ещё.

Он лежал, разглядывая серый парусиновый потолок, и по кусочкам собирал то немногое, что успел выцедить из чужой памяти за те несколько минут, прошедшие с первого пробуждения. Королевство Дренмор. Война с Империей Кальдрат — не первый год, судя по тому, как буднично здесь произносили это слово, «война», без пафоса и ужаса, с которым его произносили бы у Даниила дома. Рота наёмников-магов под командованием капитана Кассиана Ноктюрна, приданная регулярному войску герцога — здесь чужая память спотыкалась, точно само имя герцога стиралось при попытке вспомнить, — для усиления флангов там, где не хватало «дозволенной» магии Ордена.

Каэль Вернер, восемнадцати лет, подмастерье-недоучка, слишком слабый для нормального боевого мага, слишком упрямый, чтобы бросить попытки им стать. Сирота — родителей не помнил ни он сам в прежней жизни, ни, судя по всему, настоящий Каэль в своей.

Удобно, — с горькой иронией подумал Даниил. Некому будет заметить подмену.

— Ты как себя чувствуешь, кроме того, что забываешь имена? — спросила Мирра, закончив перевязку и придвинувшись ближе, чтобы осмотреть его грудь. Свежий шрам — розовый, стянутый неровными нитками тёмной магии Кассиана — уже наполовину затянулся, что для настоящей раны такой глубины было попросту невозможно. — Кассиан вложил в тебя больше сил, чем в кого-либо за последний месяц. Не знаю, что он в тебе видит, но бережёт как перед парадом.

— А что, — Даниил осторожно подбирал слова, стараясь звучать как человек, который просто плохо соображает после ранения, а не как чужак, изучающий новый мир с нуля, — обычно он так не делает?

Мирра посмотрела на него долгим, странным взглядом.

— Обычно, — сказала она тихо, — он бережёт силы для тех, кого может спасти без тьмы. С тьмой — только когда иначе тело не удержать. Ты был почти мёртв, Каэль. Дважды. И оба раза он предпочёл рискнуть тем, за что Инквизиция сожжёт его на площади без суда, лишь бы не дать тебе умереть окончательно.

Сказано было без выражения. Как факт, а не как признание в дружбе.

Но Даниил всю жизнь искал закономерности в разрозненных данных — и отметил это как важную переменную в уравнении, которое предстояло решать заново. Если Кассиан рисковал ради Каэля жизнью — почему?

Ответа пока не было. Только смутное, тревожное чувство, что цена этого ответа однажды окажется куда выше, чем он готов заплатить.

Позже Мирра отошла к другому раненому, и Даниил наконец остался один. Тогда он и разглядел себя впервые. Зеркал в полевом госпитале не водилось — только тёмная, чуть подрагивающая гладь воды в тазу у тюфяка.

Из воды на него смотрело чужое лицо — узкое, точёное, с высокими скулами и той характерной худобой, что бывает у людей, недоедавших слишком долго и слишком рано, чтобы вырасти в полную силу. Спутанные волосы неопределённого русо-каштанового цвета, потемневшие от засохшей крови, падали на лоб. Над левой бровью белел старый, давно заживший шрам — след какой-то истории из прошлого настоящего Каэля. Гадать о ней Даниил мог сколько угодно. Серо-зелёные глаза в слишком тёмных для такого светлого лица ресницах смотрели из отражения с ошеломлённым узнаванием. Так, наверное, смотрел бы он сам на незнакомца, который зачем-то донашивает его старую одежду.

Он долго вглядывался в это лицо, пытаясь заставить себя поверить, что оно теперь его. Не выходило. Разум упрямо твердил, что настоящее его отражение осталось там, в стеклянных дверях институтской лаборатории, — двадцать семь, усталые глаза, двухдневная щетина, — а это, в воде, чья-то чужая беда, к которой он не имеет отношения. И всё же именно этими губами он говорил, этими руками только что тянулся к воде, этим сердцем — колотящимся, живым — чувствовал страх. Симпатичный парень, — попытался отшутиться он сам с собой, привычно, как отшучивался всю прошлую жизнь от всего, что было слишком велико, чтобы осмыслить сразу. Жаль, что до смерти голодный и, судя по всему, привык, чтобы его били по лицу чаще, чем кормили. Шутка не помогла. Он отвёл взгляд от воды с тяжёлым, незнакомым чувством — словно предал кого-то одним фактом того, что остался жить.

— Долго любуешься, — сказал за спиной Кассиан.

Каэль вздрогнул и обернулся. Капитан стоял в двух шагах — как всегда, беззвучно возникший из ниоткуда, — и смотрел не на него, а на его отражение в бочке.

— Скажи-ка мне вот что, подмастерье. — Голос его был ровным, почти скучающим, и оттого особенно неприятным. — Три дня назад ты не умел писать. Я точно знаю: я сам за тебя ставил крестик в ротной ведомости, в позапрошлом месяце. — Он наконец перевёл взгляд с воды на самого Каэля, и светлые глаза его были холодны. — А нынче утром ты вывел на телеге охранную руну — грамотно, слева направо, с правильным разрывом. Так пишут те, кого учили. Долго.

Каэль открыл рот. И закрыл.

— Не спеши, — тем же ровным голосом посоветовал Кассиан. — Подумай как следует. У тебя есть время до вечера. — Он повернулся, чтобы уйти, и добавил, не оборачиваясь: — И вот что: до вечера постарайся не попадаться на глаза никому в сером. Особенно тем, у кого на груди пламя в разомкнутом круге.

ГЛАВА 3. ДЕВУШКА С МЕДНЫМИ ГЛАЗАМИ

К вечеру третьего дня Даниилу — вернее, Каэлю, он всё чаще ловил себя на том, что думает о себе именно этим именем, — разрешили выйти из госпитальной палатки и, опираясь на самодельный костыль, прогуляться по лагерю.

Хальгрен был приграничной крепостью Дренмора. Армия герцога отбила его у Кальдрата три дня назад — судя по числу свежих могил за частоколом, недёшево.

Лагерь под стенами жил своей жизнью. Кузнецы чинили доспехи, обозные разгружали телеги с провизией, где-то далеко ржали кони. А над всем этим стоял тяжёлый неистребимый запах гари и мокрой земли, к которому Даниил уже начинал привыкать — и с отвращением это за собой замечал.

Сама крепость возвышалась над лагерем тёмным, закопчённым силуэтом — одна из башен всё ещё щерилась обугленным нутром там, где кальдратская осадная машина проломила стену перед тем, как её саму отбили обратно. Над воротами трепетало знамя Дренмора — серебряный волк на синем поле. Чуть ниже реяли потрёпанные штандарты рот, стоявших лагерем.

Чёрно-серую полосу роты Ноктюрна Каэль узнал без труда. Вокруг неё солдаты других отрядов держались с почтительной, суеверной осторожностью. Между палатками бродили маркитантки с корзинами, мальчишки-оруженосцы гоняли друг друга наперегонки, а хромой ветеран у костра неспешно точил меч, рассказывая столпившимся вокруг новобранцам байку, которую те явно слышали не в первый раз, но слушали всё равно.

А чуть дальше, за линией палаток, лагерь показывал изнанку, о которой в балладах не поют.

На вытоптанном поле, где три дня назад стояла кальдратская линия, работала похоронная команда — и работала не только лопатами. Даниил остановился, не сразу поняв, что видит. Двое солдат стаскивали с закоченевшего мертвеца сапоги — стаскивали тяжело, с натугой, и один в сердцах пнул труп в бок, чтобы тот подался. Третий, присев на корточки, деловито обшаривал пояс убитого, выворачивая кошель. Четвёртый, совсем молодой, орудовал у чьего-то запрокинутого лица маленькими щипцами, и Даниил не сразу понял, что тот делает, а поняв, отвернулся: парень выбивал зубы. Хорошие зубы шли на продажу — из них делали протезы для тех, кто мог себе такое позволить.

— Эй, за куртку-то не хватайся, куртка моя, я его первый нашёл! — донеслось оттуда. — Своего ищи!

Спорили буднично, привычно, как спорят артельщики над делёжкой. Никто их не гнал. Даниил стоял и смотрел, как двое живых людей чуть не сцепились из-за куртки над третьим, ещё вчера тоже живым.

Он прочитал про средневековые войны не одну книгу. Ни в одной не было вот этого спокойного, деловитого звука, с каким мародёр выбивает чужие зубы.

Пленных держали в загоне для скота, наспех обнесённом жердями. Их было десятка полтора — кальдратцы, разоружённые, кто в чём, многие раненые; они сидели прямо в грязи, привалившись друг к другу. Мимо прошёл офицер, скользнул по ним взглядом, коротко бросил сопровождающему что-то насчёт «тех, кто до утра не дотянет» — и Даниил увидел, как один из пленных, услышав, беззвучно заплакал, размазывая грязь по лицу кулаком. Никто его не утешал. Соседи просто чуть отодвинулись — так отодвигаются от заразного.

За обозом, в стороне от солдатских костров, стояли отдельные палатки. Оттуда пахло дымом и дешёвым вином, там смеялись женщины, и туда, оглядываясь, ныряли солдаты — по одному, по двое. Ещё пару дней назад Даниил жил в мире, где о таком читают в монографиях с примечаниями. Здесь он увидел это просто и буднично. Обозные шлюхи шли за армией, как идут за ней кузнецы и маркитанты: война — это надолго, а люди остаются людьми. Позже, много позже, Мирра, накладывая одной из них лубок на сломанную руку, скажет ему без всякого осуждения, буднично, как говорят о погоде: «Их бьют. Часто. Идти им некуда, лечить их некому, кроме меня, и мрут они не от старости». И это тоже была война — та её часть, которой не бывает на гобеленах.

А на въезде в лагерь, у самой дороги, на разлапистом вязе висели трое. Висели давно — уже почернели, и вороны над ними успели поработать. На груди у каждого болталась дощечка с одним и тем же неровно выжженным словом: «БЕЖАЛ». Мимо шли телеги, шли люди, кто-то вёл лошадь в поводу, — и никто не поднимал головы. Их просто перестали замечать, как перестают замечать столб у дороги.

Даниил заставил себя пройти мимо, не ускоряя шага. Он уже понял главное про этот мир: здесь не было злодеев, которые всё это устроили. Здесь просто так жили. И самое страшное было в том, что через неделю он, вероятно, тоже перестанет поднимать голову.

Он как раз пытался вспомнить, где в лагере располагается кузница — чужая память тела выдавала эту информацию неохотно, урывками, словно настоящий Каэль редко бывал трезв достаточно, чтобы что-то толком запоминать, — когда его чуть не сбила с ног лошадь.

— Дорогу! — рявкнул женский голос, и Каэль отшатнулся, неловко взмахнув костылём, за секунду до того, как гнедая кобыла процокала мимо в опасной близости от его плеча.

Всадница осадила коня в паре шагов и обернулась.

До этой минуты Лирейн Дренмор была для него именем из обрывков чужой памяти. Теперь она смотрела на него сверху вниз — живая и раздражённая.

Лет двадцать пять. Высокая, Мирре по макушку не досталось бы. Лёгкая кольчуга поверх стёганого гамбезона не скрывала фигуры, а обрисовывала: узкую талию, прямые развёрнутые плечи, ту сухую крепость, что берётся от седла и меча. Тёмные, почти вороного отлива волосы заплетены в тугую косу через плечо — ни одна прядь не выбилась, точно и причёска у неё ходила строем.

А потом Даниил посмотрел ей в лицо и про кольчугу забыл.

Смуглое от степного солнца и ветра, с высокими скулами и полными, чуть обветренными губами. И глаза — медные. Тот редкий оттенок, какой бывает на старых портретах: сперва не веришь, что природный, думаешь, игра света.

Красота её ничего не просила. Она предупреждала.

— Ты цел? — спросила Лирейн без особой заботы, скорее с досадой человека, которому помешали спешить по делу. — Извини, не заметила тебя за телегами.

— Цел. — Каэль поднялся, отряхивая колени, и обнаружил, что дышит через раз. — Бывало и хуже на этой неделе.

Что-то в его тоне заставило Лирейн задержать взгляд дольше, чем требовала вежливость после случайного столкновения. А может, дело было в самой формулировке — слишком сухой, слишком похожей на чёрный юмор. Для здешнего восемнадцатилетнего подмастерья нехарактерно.

— Ты один из роты Ноктюрна, — сказала она, не спрашивая, а констатируя, разглядывая нашивку на его плаще. — Слышала, вас потрепало сильнее прочих на левом фланге.

— Слышали правильно.

— И тем не менее шутишь.

— А что остаётся, — Даниил пожал плечами, всё ещё не до конца доверяя собственному языку в этом теле, но чужая, привычная непринуждённость, кажется, начинала прирастать к нему сама — тело помнило то, чего не помнил разум. — Плакать я уже пробовал. Не помогло с раной.

Лирейн неожиданно усмехнулась — коротко, почти против воли, словно позволила себе на секунду забыть, что находится в разговоре с чужим наёмным подмастерьем, а не с кем-то равным по положению.

— Как тебя зовут?

— Каэль. Каэль Вернер.

— Лирейн, — представилась она, хотя, судя по тому, как несколько проходящих мимо солдат при виде неё почтительно склонили головы, представляться ей полагалось едва ли не в последнюю очередь. — Племянница герцога, если тебе это важно знать, прежде чем ты решишь, стоит ли продолжать со мной шутить.

— Важно, — честно признал он. — Но, кажется, уже поздно останавливаться.

Она смотрела на него ещё несколько долгих секунд — оценивающе, но без враждебности. Потом что-то отвлекло её.

К штабной палатке спешил гонец. Последние десять шагов он перешёл на бег, и по одному этому было ясно: вести недобрые.

— Мне пора, — сказала Лирейн, разворачивая лошадь. — Надеюсь, в следующий раз, Каэль Вернер, я собью тебя не случайно, а за дело — если твои шутки к тому времени не иссякнут.

Она ускакала прежде, чем он успел придумать достойный ответ. Осталась пыль, стук копыт и странное незнакомое тепло где-то под рёбрами.

К магии Кассиана это тепло не имело никакого отношения. И было куда опаснее любой раны, полученной на поле боя.

Отлично, — подумал Даниил, глядя ей вслед. Умер один раз, очнулся в теле чужого мальчишки на войне, которой не понимаю, среди магии, которой не должно существовать, — и первое, что делает это новое, чужое сердце без всякого моего разрешения, — тянется к племяннице герцога. Как словно мне мало было проблем. Он усмехнулся собственной глупости — и вдруг поймал себя на том, что усмешка вышла почти естественной, почти его. Тело привыкало к нему быстрее, чем он к телу.

Гонец, которого он заметил секундой раньше, добежал до штабной палатки и скрылся внутри. А несколько минут спустя по лагерю пронёсся приказ, от которого даже видавшие виды ветераны помрачнели: разведка донесла, что Кальдрат стягивает к Хальгрену новые силы — и не только людские.

Что бы ни означали слова «не только людские» на здешнем языке войны, Каэль — и Даниил внутри него — понимал: покой в лагере закончился, толком не начавшись.

А ближе к ночи по ротам прошёл ещё один приказ, и вот он Каэлю не понравился совсем.

Всем магам, включая опорных и подмастерьев, велено было явиться утром к штабной палатке — поимённо, со списками, для «смотра и учёта».

— Учёт, — хмыкнул Косой, услышав. — Это они, стало быть, считают, сколько нас есть.

— И что тут дурного? — не понял Каэль.

Ветеран посмотрел на него единственным глазом долго и почти сочувственно.

— А то, пащенок, что перед боем считают живых. — Он сплюнул. — А поимённо, со списками, — считают тех, кого потом будут искать. Ежели, к примеру, что-нибудь на поле пойдёт не так и надо будет разобраться, с кого спрашивать.

ГЛАВА 4. ДОЛГ КАПИТАНА

Весть о подкреплении Кальдрата разошлась по лагерю быстрее заразы в переполненном госпитале. К закату от беззаботности, которую ещё утром позволяли себе даже раненые, не осталось следа. У костров говорили обрывками. «Не только людские». «Маги крови». «То же, что под Ольхаром три года назад».

Последнее произносили тише прочего. Старые солдаты роняли эти слова и оглядывались — и по одному этому Каэль понял: Ольхара тут боятся больше, чем всего Кальдрата разом.

И всё же люди оставались людьми. У костра роты Ноктюрна, куда Каэль подсел, дожидаясь Кассиана, шёл ожесточённый спор — не о кальдратцах и не о мертвецах, а о том, чья лошадь глупее.

— Да твоя кобыла собственной тени боится! — гудел здоровенный детина с обожжённой бородой, которого все звали Бочкой; прозвище шло ему как влитое. — Я сам видал: пень на дороге — она в галоп!

— Пень пнём, а у тебя мерин в прошлом месяце овёс у полковой козы отбирал, — не остался в долгу его сосед, жилистый мужичок с вечно кислым лицом по имени Стриж. — Козу! Здоровенный конь — и козу объедал! Вот это, я понимаю, воинская доблесть.

— Так г-голодный был, — вступился за мерина третий — молодой парень с заметным заиканием, которого рота звала Тишкой. — Овса т-третий день не д-давали.

— Тишка, ты его защищаешь, потому что сам такой же, — фыркнул Стриж. — Тебе б только пожрать.

— А что п-плохого? — искренне удивился Тишка. — П-помирать лучше сытым. С-сытому не так обидно.

— Вот за это и люблю тебя, дурака, — раздался из темноты низкий женский голос, и к костру, перешагнув через чьи-то ноги, вышла Свея.

Каэль видел её и раньше — мельком, в общем строю, — но никогда вблизи, и теперь, когда она села к огню напротив, разглядел наконец как следует. Ротная арбалетчица оказалась высокой, почти вровень с Бочкой. Но не грузной — крепкой той сухой крепостью, какая берётся от многих лет тугой тетивы. Широкие плечи. Ясно очерченные ключицы в вырезе застиранной рубахи. Сильные предплечья в бледных полосах старых царапин. Волосы цвета тёмной пшеницы она стригла коротко, по-мужски. «Чтоб в бою не хватали», — объяснила однажды.

От этой стрижки открывалась длинная линия шеи. И было видно, как Свея держит голову: чуть откинув, с ленивой уверенностью человека, который знает себе цену. Лет ей было под тридцать, лицо широковатое, скуластое, обветренное, с крупным ртом и белым шрамиком через верхнюю губу, отчего казалось, что она всё время чуть усмехается. И самое главное — глаза: светло-серые, насмешливые, смотревшие на мир прямо и без всякой робости, как смотрят женщины, которым давно нечего терять и незачем притворяться.

— Свея, — сказал Бочка почтительно и подвинулся, освобождая место у огня. — Ты чего не спишь?

— А чего мне спать? — Она перекинула через колено арбалет — тяжёлый, вороненый, с потёртым до блеска ложем — и принялась не спеша натирать тетиву воском. — Завтра, может, отосплюсь надолго. — Она кивнула на Каэля, не переставая работать. — Это и есть тот книжник, про которого весь лагерь гудит? Который руны переделал?

— Он самый, — подтвердил Косой.

Свея оглядела Каэля с ног до головы — оценивающе, спокойно, тем взглядом, каким осматривают лошадь на ярмарке, — и вынесла вердикт:

— Тощий. — Потом добавила, чуть приподняв уголок рта со шрамиком: — Но глаза умные. Умные глаза, книжник, на войне ценнее плеч. Плечами тут каждый второй, а вот головой — дай боги один на сотню.

— Спасибо, — сказал Каэль, не очень понимая, комплимент это или насмешка.

— Не за что. — Она снова взялась за тетиву. — Только знай: за умные глаза тут и убивают охотнее. Ты держись поближе к капитану и подальше от серых плащей, и, глядишь, доживёшь до бороды.

Рота грохнула хохотом. Смеялись громко, с надрывом — тем особенным смехом, которым смеются люди, знающие, что послезавтра половины из них может не стать, и хватающиеся за любой повод не думать об этом. Смеялся и Косой, показывая щербатые зубы; смеялся Бочка, хлопая себя по коленям; и даже суровый ротный знаменосец, которого все звали просто Дядькой, крякнул в кулак.

Каэль сидел, грея руки о глиняную кружку, и с удивлением понимал, что ему хорошо. В кружке плескалось местное пойло — мутноватое кисловатое ячменное пиво. Его тут пили все и всегда: воду из речек боялись. Попробовав впервые, Даниил отметил, что логика безупречна. Перебродившее не заразно. Над огнём булькал котёл с кашей — ячмень, сало, репа, немного лука, — и запах шёл такой, что Каэль поймал себя на слюноотделении, хотя месяц назад брезгливо покривился бы.

— Слышь, книжник. — Бочка ткнул его локтем так, что Каэль едва не выронил кружку. — А правда, что ты грамотный?

— Правда.

— И читать умеешь? Прям буквы?

— И читать, и писать.

Бочка посмотрел на него с уважением, к которому примешивалась изрядная доля жалости.

— Тяжело тебе, — заключил он наконец. — Голова-то небось всё время думает. От этого мозги сохнут, я слыхал. У нас в деревне писарь был — так он к сорока годам весь облысел и на девок не глядел. — Он сочувственно покачал головой. — Ты пиво-то пей. Пиво от думанья первое дело.

— Учту, — серьёзно сказал Каэль под новый взрыв хохота, и Даниил, кандидат физико-математических наук, впервые за всё время в этом мире поймал себя на том, что смеётся вместе со всеми — от души, до слёз, над шуткой про облысевшего писаря.

А потом Стриж, отсмеявшись, вдруг сказал буднично, глядя в огонь:

— Ежели меня завтра положат — сапоги Тишке отдайте. У него совсем каши просят.

— Т-типун тебе, — беззлобно отозвался Тишка. — И н-не подойдут они мне. У тебя лапа как у медведя.

— Портянок намотаешь.

И это тоже было сказано между делом, буднично, как о погоде, — и никто не стал ни возражать, ни утешать. Просто помолчали немного и заговорили о другом. Каэль смотрел в огонь и думал, что вот эта способность — шутить про собственные сапоги за день до боя — и есть, наверное, то единственное, что позволяет человеку не сойти с ума на войне.

Он нашёл Кассиана на самой окраине лагеря, там, где частокол ещё не был достроен и в темноту уходила полоса разрытой, перепаханной боем земли. Небо к этому часу налилось густым предгрозовым багрянцем — единственное яркое пятно на фоне серых палаток и чёрных остовов сожжённых телег. Пахло сыростью и близким дождём. И поверх этого — стойким, въевшимся в землю запахом недавней бойни. Капитан сидел на корточках возле тела в форме кальдратского пехотинца — судя по цвету плаща, офицера, — и делал что-то руками над его лицом, беззвучно шевеля губами.

Каэль замер в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. Тьма между пальцами Кассиана в этот раз была не такой густой, как во время боя, — тонкая, почти прозрачная нить, тянущаяся от его руки к приоткрытым векам мертвеца.

— Не бойся, — не оборачиваясь, произнёс Кассиан. — Он не встанет. Я просто спрашиваю.

— Спрашиваешь мёртвого?

— Мёртвые не лгут. — Кассиан наконец поднялся, вытирая руки о полу плаща, точно прикосновение к смерти было обычной дорожной пылью. — Живые лгут постоянно, особенно под пыткой. А эти, — он кивнул на тело, — ещё помнят достаточно, чтобы рассказать, куда шли и с кем говорил их командир перед боем. Три минуты, пока память не остыла окончательно вместе с телом. Дальше — просто мясо.

Он говорил об этом с той же будничной интонацией, с какой Мирра рассказывала о свойствах мха-кровяника, — и эта обыденность пугала Каэля сильнее, чем сама тьма на его пальцах.

— Зачем ты рискуешь? — спросил Каэль напрямую, потому что откладывать этот вопрос дальше означало откладывать его навсегда. — За такое, я слышал, Инквизиция сжигает без суда. А ты делаешь это в двух шагах от лагеря, где угодно может пройти патруль.

Кассиан долго смотрел на него — тем же оценивающим, слишком внимательным взглядом, что и в первую встречу над раной под ключицей.

— А почему ты спрашиваешь так, словно впервые об этом слышишь? — тихо произнёс он. — Три года ты делал вид, что не замечаешь. Все делают вид. Так проще.

Даниил внутри Каэля мысленно чертыхнулся: ещё одна ниточка, за которую можно было бы дёрнуть, если бы не риск запутаться самому. Он не знал, каким был прежний Каэль в подобных разговорах, — только предполагал, опираясь на скудные обрывки чужой памяти.

— После двух смертей за один день, — вслух сказал он, стараясь звучать ровно, — начинаешь задавать вопросы, которые раньше казались неважными.

Это, кажется, сработало — Кассиан слегка расслабил плечи — услышанное, похоже, укладывалось в его картину мира лучше, чем настороженность.

— Рискую, — сказал он наконец, — потому что мне было приказано.

— Приказано? Кем?

Кассиан вытащил из-за пазухи сложенный вчетверо кусок пергамента — потрёпанный, с восковой печатью, треснувшей от частого раскрытия и запечатывания заново.

— Полгода назад, — сказал он, не спеша разворачивать письмо, — из столицы пришёл ворон. От архимага Кориуса Вейла, главы боевого крыла Ордена. Не тебе — мне. Приказ присматривать за подмастерьем по имени Каэль Вернер, докладывать о любых изменениях в его манере колдовать. Особо — если он начнёт делать что-то иначе, чем принято.

У Каэля — у Даниила — внутри похолодело так, как не холодело даже на медном рассвете после первого пробуждения.

— Иначе? — переспросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Что значит «иначе»?

— Понятия не имею, — Кассиан пожал плечами, и в этом жесте не было лжи, только искреннее раздражение человека, которому дали приказ без объяснений. — Ты был обычным слабым подмастерьем, Каэль. Хуже половины роты по силе, зато упрямее всех — вечно чиркал какие-то значки на полях уставов, вместо того чтобы просто повторять заклинание, как показывали. Архимаг велел следить именно за этим. За тем, как ты пытаешься объяснить магию, а не просто её творить.

Даниил похолодел во второй раз, уже по-настоящему, потому что это описание — попытки объяснить магию, а не просто её творить, — было не про Каэля. Это было про него самого, про физика, который не мог смотреть ни на одно явление, не выискивая в нём закономерность. Либо прежний Каэль неосознанно нёс в себе тень того же дара — совпадение почти невероятное. Либо кто-то ещё полгода назад почувствовал приближение того, что случилось с ним на поле под Хальгреном.

Приближение меня, — подумал он с холодной, отстранённой ясностью учёного, привыкшего доверять данным больше, чем собственному испугу. Кто-то ждал этого. Ещё до того, как я сам об этом узнал.

— И что ты напишешь теперь? — спросил он вслух. — В следующем докладе.

Кассиан посмотрел на него долгим взглядом, в котором впервые за разговор мелькнуло что-то похожее на настоящую тревогу — не за себя, понял Каэль, а за него.

— Ещё не решил, — тихо сказал капитан, пряча пергамент обратно за пазуху. — Но советую тебе, подмастерье, в ближайшее время колдовать как можно менее иначе. Пока я не пойму, чего на самом деле хочет архимаг — защитить тебя или найти повод убрать.

Он развернулся и зашагал обратно к лагерю. Каэль остался с мёртвым кальдратским офицером, медным закатным небом — и тем самым холодом под рёбрами. К ране этот холод отношения не имел. К погоде тоже. И даже к магии.

Где-то за частоколом протрубил рог. Не тревожный, но и не праздничный. Сигнал означал, что дозорные заметили движение на дальних холмах — там, откуда через день-другой ждали кальдратские подкрепления.

Не только людские.

Каэль поднялся и, опираясь на костыль, побрёл обратно в лагерь, унося с собой первое по-настоящему ясное понимание: он оказался не просто случайным пассажиром в чужом теле на чужой войне. Кто-то в этом мире уже знал о нём — или о ком-то вроде него — заранее. И этот кто-то носил титул архимага.

ГЛАВА 5. ТО, ЧТО ИДЁТ СО СТОРОНЫ ХОЛМОВ

Два дня прошли в лихорадочной, будничной подготовке — той особой войсковой суете, в которой страх прячется за бесконечным перечнем дел: точат клинки, латают частокол, проверяют защитные знаки на воротах Хальгрена. Каэлю, всё ещё слишком слабому для настоящего боя, поручили работу попроще — обновлять охранные руны на телегах с провиантом, чтобы кальдратские лазутчики не могли отравить припасы на расстоянии.

Работа была нудной, но она-то наконец и дала Даниилу возможность спокойно, без спешки рассмотреть здешнюю магию вблизи. Теперь он всё чаще называл себя этим именем — Даниил, — отделяя внутренний голос от Каэля, словно две половины одного человека, которым волей-неволей приходилось уживаться в одном теле.

За эти два дня он вообще много чего успел передумать — руки заняты, голова свободна, а голова у него была устроена скверно: она не умела просто так молчать. Она мерила и считала.

Например, он поймал себя на том, что прикидывает калорийность солдатского пайка. Ячменная каша, полфунта хлеба, кусок солонины по праздникам.

Выходило, что человек тут живёт на голодном пределе — и при этом таскает тридцать фунтов железа и топает по двадцать вёрст в день. Отсюда и лица: жилистые, худые, стариковские к сорока. Поймал себя и на другом: оценивает брошенную у стены осадную машину — и находит её конструкцию до обидного неоптимальной. Плечо коротковато. Противовес стоило бы утяжелить. Дальность выросла бы на треть. Выгребную яму вырыли в двадцати шагах выше по склону от питьевого ручья. Даниил посмотрел на неё раз, посмотрел второй — и едва не завыл.

Он не предполагал. Он знал: сколько людей тут сляжет с кровавым поносом и скольких спасло бы, если перенести яму ниже по течению. Он даже сказал об этом обозному старшине. Старшина посмотрел на него как на слабоумного и объяснил, что яму копали, где велено, и что от воды ещё никто не помирал, а помирают от кальдратцев.

И вот это — не мертвецы, не тьма Кассиана, не метка на трупе — оказалось самым тяжёлым. Не отсутствие удобств даже. Отсутствие возможности что-то узнать. В прошлой жизни, натыкаясь на непонятное, Даниил делал самую естественную вещь на свете: открывал книгу, искал статью, спрашивал у того, кто в теме. Здесь на любой вопрос «почему» отвечали либо «так заведено», либо «не богохульствуй», либо — чаще всего — вообще никак, потому что вопрос не приходил людям в голову. Он ощущал себя человеком, у которого отняли не библиотеку, а сам воздух, которым он привык дышать.

По мелочам тоже тосковалось, и это было даже унизительно. По горячей воде — просто по возможности встать под душ и смыть с себя всё это. По кофе (местная бурда из жжёного ячменя, которую тут звали «утренним», не годилась и в подмётки). По чистым зубам. По тому, чтобы просто щёлкнуть выключателем, а не возиться с огнивом, обжигая пальцы. По музыке — по любой, хоть из соседской машины. Даниил ловил себя на этих мыслях и злился на себя: мир вокруг гнил заживо, а он горевал по кофе.

Хотя, наверное, именно так человек и держится. Не великим, а мелким.

Руна представляла собой не заклинание в привычном смысле, а скорее замкнутый узор, прочерченный особыми чернилами на дереве, — узор, который маг «заряжал» усилием воли, вливая в линии тонкую нить силы. Большинство магов делали это чисто интуитивно, повторяя движения, которым их обучили, не задумываясь, почему узор работает именно так, а не иначе.

Каэль задумался. И, задумавшись, за час перерисовал три руны. Расход силы на их поддержание упал едва ли не вдвое — а он всего-то убрал из узора несколько линий. Насколько он мог судить, те не выполняли никакой функции, кроме традиционной красоты.

— Ты откуда это взял?

Каэль поднял голову. Над ним стоял старик — сухой, жилистый, с лицом, похожим на печёное яблоко, и реденькой седой бородёнкой, растущей клочьями. Обозный маг, из тех, кого держат при войске не за силу, а за руки: такие сорок лет вяжут руны на телегах, бочках и котлах, и делают это лучше любого выпускника академии. На поясе у него болтались футляр с чернилами, замшевый лоскут и три стила разной толщины — весь его инструмент.

И глаза у него были неожиданные. Выцветшие до бледной голубизны, старческие, слезящиеся с ветра — и при этом такие острые, что Каэль невольно подобрался.

— Само получилось, — соврал он, вспомнив предупреждение Кассиана колдовать как можно менее «иначе», и торопливо потянулся стереть половину работы.

— Руку убери, — сказал старик.

Сказал негромко, но так, что рука сама остановилась.

Он присел на корточки — тяжело, с кряхтением, придерживаясь за борт телеги, — и долго разглядывал переделанный узор, шевеля губами. Потом ткнул в него корявым пальцем.

— Три завитка снял, — сообщил он не то Каэлю, не то самому себе. — Наружные. И ведь держит. — Он поскрёб бородёнку. — Сорок лет их вяжу. Сорок, парень. И все сорок думал, что эти три завитка держат. Меня так учили, а моего учителя учил его учитель, а того — не знаю кто, но, видать, тоже дурак.

— Я не хотел… — начал Каэль.

— Помолчи. — Старик выпрямился, охнув, и посмотрел на него сверху вниз своими выцветшими острыми глазами. — Такому не учат в академиях, — сказал он наконец. — Ни в академиях, ни у нас в обозе, нигде такому не учат. Потому что этому вообще не учат. До этого либо доходят сами, либо не доходят никогда.

Он помолчал, пожевал губами.

— Тобрин я, — буркнул он. — Дед Тобрин, как меня тут кличут, хотя какой я им дед. — И, поворачиваясь уходить, бросил через плечо тем ворчливым тоном, каким старики говорят самое доброе: — Ты, парень, вот что. Ты при чужих такого больше не делай. При мне — делай, я старый, мне уже всё равно, мне помереть интересно, узнав чего новое. А при чужих — не смей. Понял?

— Понял, — сказал Каэль.

— Ни черта ты не понял, — вздохнул Тобрин и заковылял прочь, к своим телегам.

Каэль долго смотрел ему вслед. Потом всё-таки стёр половину работы, вернув рунам их избыточную, но привычную форму.

Прости, — мысленно сказал он то ли себе, то ли призраку настоящего Каэля, — придётся тебе побыть немного глупее, чем ты есть. Пока не разберусь, чем это грозит.

К полудню второго дня он снова столкнулся с Лирейн у коновязи. На этот раз без риска быть сбитым лошадью: она стояла на месте и хмуро глядела на карту, разложенную на ящике из-под стрел.

— Опять шутишь про раны? — спросила она, не поднимая головы, но уголок губ у неё дрогнул.

— Сегодня без шуток, — честно ответил Каэль, подходя ближе. — Что на карте?

Лирейн покосилась на него — оценивая, стоит ли делиться военными данными с подмастерьем из наёмной роты, — но, видимо, решила, что хуже уже не будет.

— Разведка досчиталась знамён легата Дорна, — сказала она, ткнув пальцем в отметку на холмах к востоку от Хальгрена. — Знаешь это имя?

— Нет, — честно признался Каэль, и на этот раз это не было ложью новоприбывшего чужака: чужая память Каэля тоже молчала.

— Значит, тебе повезло, — мрачно сказала Лирейн. — Морвин Дорн командовал легионом под Ольхаром три года назад. Ту крепость мы потеряли за одну ночь — не из-за численного перевеса, а из-за того, что вышло из тумана на рассвете вместе с его пехотой. — Она помолчала, подбирая слова, которые не звучали бы суеверным ужасом необразованной крестьянки. — Мертвецы, Каэль. Свои же мертвецы, поднятые с прошлых боёв, шли в атаку в первых рядах вместе с живыми. Дорн возит с собой некроманта, которого сама Империя не признаёт официально, но и не запрещает, пока тот побеждает для неё чужими руками.

Даниил внутри Каэля похолодел. Третий раз за неполную неделю — но теперь не от ужаса перед магией как таковой.

Мысль была простая, почти арифметическая. У Кальдрата некромант на службе. У Дренмора — Кассиан, за чьё ремесло здесь жгут. Разница между «своей» тьмой и «вражеской» выходила куда тоньше, чем согласились бы признать по обе стороны фронта.

— Твой капитан знает? — спросила Лирейн, словно прочитав часть его мыслей. — Про Дорна и его некроманта.

— Наверное, — уклончиво ответил Каэль. — Я спрошу.

Ответ пришёл раньше, чем он успел кого-либо спросить.

На третий рассвет дозорные протрубили тревогу. С востока, со стороны холмов — оттуда, куда указывала карта Лирейн.

И не разведывательный сигнал, а полный: три коротких удара подряд. Это значило, что вражеское войско видят своими глазами, без всякой разведки.

Каэль вместе с половиной лагеря взобрался на частокол, чтобы увидеть то, о чём предупреждала Лирейн, — и то, что открылось взгляду в сером утреннем свете, заставило замолчать даже самых бывалых ветеранов.

Кальдратская пехота шла плотными, безупречно ровными рядами — слишком ровными для живых людей, устающих, спотыкающихся, сбивающихся с шага. Над строем не поднималось ни облачка пара от дыхания, хотя утро было по-осеннему морозным. А между рядами, чуть позади, плыло что-то, что Каэль сперва принял за клубы тумана.

Потом он разглядел в этих клубах очертания. Смутные, неровные человеческие фигуры — сотканные, чудилось, из серого дыма и старой, полустёршейся памяти о том, чем они были при жизни.

— Пепельная гвардия, — раздался рядом голос Кассиана — Каэль не заметил, когда тот подошёл. Капитан смотрел на приближающееся войско без прежней иронии, лицо его было напряжено так, как Каэль ещё не видел. — Дорн привёл не просто мертвецов. Он привёл тех, кого поднимали и опускали в землю столько раз, что от них остались одни тени прежних людей. Это… — Кассиан осёкся, подбирая слово, которое не выдало бы, насколько сильно он сам напуган. — Это грязная работа, Каэль. Даже по меркам того, что делаю я.

— Почему пепельная? — тихо спросил Каэль, не отрывая глаз от серой, зыбкой колонны.

— Потому что они и есть пепел, — не сразу ответил Кассиан. — Мертвеца можно поднять раз, другой, третий. Но всякий раз, что его дёргают из земли, в нём выгорает ещё немного того, что делало его человеком. Плоть, память, имя — всё прогорает, как дрова в печи. Подними его достаточно раз — и не останется ни плоти, ни костей толком, одна серая труха, одна воля хозяина, что держит эту труху в форме человека. — Он сплюнул. — Их не убить сталью, потому что убивать уже нечего. Это не люди и не трупы. Это зола, которой придали облик и приказали идти. Вот потому и пепельная. Погаси волю некроманта — и вся эта рать осыплется тем, чем была на деле. Горсткой серого праха.

Каэль смотрел на приближающуюся гвардию и думал, что в этом мире, кажется, всё в конце концов сводится к пеплу — сожжённые деревни, костры Инквизиции, эти вот выгоревшие изнутри мертвецы. Точно сама здешняя земля медленно перегорала в серую золу, и он, Даниил, очнулся уже где-то ближе к концу этого долгого, тихого пожара.

Он повернулся к Каэлю, и в его светлых, почти бесцветных глазах промелькнуло что-то, чего Каэль не ожидал увидеть у человека, способного беззвучно допрашивать мертвецов, — неподдельная, честная тревога.

— Держись рядом со мной, когда начнётся, — тихо сказал Кассиан. — Что бы ни случилось. Обещай мне это, подмастерье.

Каэль пообещал — и, обещая, впервые за всю неделю в новом теле почувствовал, что это, возможно, единственное обещание в этом мире, которое он твёрдо намерен сдержать.

— И вот ещё что. — Кассиан сказал это уже уходя, не оборачиваясь, тем нарочито будничным тоном, каким говорят самое важное. — Завтра ты увидишь такое, чего не увидишь больше нигде. Мёртвых, которые ходят. Многие в первый раз ломаются. Кто-то бежит, кто-то мочится под себя, кто-то просто стоит и смотрит, пока его не убьют. — Он помолчал. — Так вот, подмастерье. Что бы ты завтра ни увидел — не смотри им в лица.

— Почему? — не понял Каэль.

Кассиан наконец обернулся.

— Потому что они иногда узнаю́т, — сказал он. — Тех, с кем служили. Кого любили. — И, глядя куда-то мимо Каэля, добавил совсем тихо: — А когда узнаю́т — останавливаются. На один удар сердца, не больше. И вот этот удар сердца, книжник, ты потом до самой смерти забыть не сможешь.

ГЛАВА 6. ПЕПЕЛ И ЖЕЛЕЗО

Рог протрубил в третий раз, когда кальдратская пехота подошла на расстояние полёта стрелы, и звук этот — низкий, тягучий, совсем не похожий на резкие сигналы тревоги предыдущих дней — прокатился над лагерем так, что даже кони у коновязи прижали уши.

В первую линию Каэля не поставили. С его силами и наполовину затянувшейся раной под ключицей об этом и речи не шло.

Его определили в ряд опорных магов позади строя копейщиков. Задача была одна: держать защитные руны на кольях частокола и на наспех сколоченных щитах передней шеренги. Плечом к плечу с ним стояли ещё шестеро. Двое стариков, вышедших из отставки ради этой войны, и четверо таких же зелёных подмастерьев.

Таких же, каким он был ещё неделю назад. До того, как в его теле поселился призрак физика из другого мира.

Отсюда, из второй линии, поле открывалось во всей своей жуткой полноте. Кальдратская пехота шла плотной, почти механической стеной — ряд за рядом, копья остриями вперёд, щиты сомкнуты так плотно, что казались единым металлическим панцирем, растянутым на пол-лиги. А между рядами, чуть позади, всё так же плыла серая клубящаяся полоса Пепельной гвардии.

Вблизи Каэль различал в ней уже не смутные тени. Доспехи. Шлемы. Лица — застывшие в беззвучном крике или в неестественном спокойствии. Лица тех, кто когда-то был чьими-то солдатами, а потом, раз за разом, чьим-то оружием.

— Держать линию! — рявкнул кто-то из младших командиров, и по рядам пронеслось лязганье — сотни рук одновременно перехватывали древки поудобнее.

Рота Ноктюрна, как всегда, стояла на левом крыле, отдельно от прочих. Со своего места в ряду опорных магов Каэль видел их всех.

Дядьку со знаменем — чёрно-серым, обвисшим в безветрии. Бочку, который перед боем зачем-то тщательно приглаживал обожжённую бороду: не драться собрался, а свататься. Стрижа с его вечно кислой миной. И Тишку, белого как мел, вцепившегося в копьё обеими руками.

— Тишка, ты копьё-то не задуши, — не оборачиваясь, посоветовал Стриж. — Оно ж не виновато.

— Я н-не душу.

— Душишь. Костяшки белые.

— У м-меня они всегда б-белые.

— Ага. И щёки. И губы. Ты весь белый, как поповская рубаха. — Стриж сплюнул. — Слышь, Бочка, а чего ты бороду чешешь? Помирать краси́вым собрался?

— Дурак ты, — с достоинством отозвался Бочка. — Я, может, в плен собрался. У кальдратцев, говорят, за пленных выкуп берут. А кто ж за лохматого выкуп даст? За лохматого и полклюва не выручишь.

— За тебя и за причёсанного не дадут, — заметил Косой. — Ты ж жрёшь как три лошади. Они посчитают и удавят из экономии.

Рота засмеялась — коротко, нервно, но засмеялась. И Каэль, стоявший в двадцати шагах, поймал себя на том, что улыбается тоже, и что от этого перестали трястись колени.

Первый удар принял на себя не человек, а магия. Едва расстояние между армиями сократилось до полусотни шагов, вдоль дренморского строя прокатилась волна света — ряд щитов вспыхнул мягким, голубоватым сиянием защитных чар, вложенных орденскими магами загодя. Кальдратские стрелы, выпущенные первым залпом, разбивались об этот свет с сухим, стеклянным треском, точно ударялись о невидимую стену льда.

Второй залп прилетел иначе. Каэль почувствовал это раньше, чем увидел: воздух вокруг стрел, летевших с кальдратской стороны, подёрнулся тем же маслянистым, чёрным маревом, что стекало с пальцев Кассиана, — только грязнее. Эту тьму не черпали аккуратно — её хватали пригоршнями откуда попало. Стрелы с гнилостным свистом прошли сквозь защитный свет, будто его и не было, и защитная руна на щите прямо перед Каэлем с треском лопнула, осыпав опорных магов дождём искр.

Один из зелёных подмастерьев рядом с Каэлем взвизгнул и присел, закрыв голову руками.

— Встань, — сказали сверху спокойно.

Свея стояла на телеге в трёх шагах от них — на самой открытой точке, куда сам Каэль не полез бы и под угрозой смерти, — стояла в полный рост, широко расставив ноги, и перезаряжала арбалет. Делала она это так, что Каэль, при всём ужасе момента, невольно засмотрелся: нога в стремя, рывок кистью — тетива легла на зацеп, болт из колчана лёг в желоб одним движением, без единого лишнего. Восемь ударов сердца на выстрел. Он засёк.

— Встань, — повторила она подмастерью, не глядя вниз. — Сидя не легче. Стрела прилетит — прилетит и в сидячего, только помрёшь на карачках. Некрасиво.

Парень встал, трясясь.

— Молодец. — Свея вскинула арбалет, повела стволом, чуть довернула — и спустила. За частоколом, в кальдратском строю, свалился человек с чёрным древком в горле: кальдратский маг, тот самый, что заряжал тьмой стрелы. Она уже опускала оружие, нога в стремя, рывок. — Их надо бить первыми, — сказала она буднично, ни к кому не обращаясь. — Мертвяков сталью не возьмёшь, а того, кто их дёргает за верёвочки, — очень даже. Мертвяк без хозяина — просто кости.

— Как ты его вообще разглядела? — не удержался Каэль. — Там же двести человек в одинаковом.

— А ты гляди не на людей, книжник. — Она спустила ещё раз, и в кальдратском строю кто-то опять сложился пополам. — Гляди, кто из них не смотрит на нас. Все смотрят на врага — на нас то есть. А колдун смотрит на свои стрелы, на своих мертвяков, себе под руки. Вот он и торчит из строя, как гвоздь из доски. — Свея перезарядила и наконец глянула на Каэля сверху вниз, и уголок рта со шрамиком приподнялся. — Что, не знал? Я тоже не знала. Семь лет назад. Меня научили, я тебя учу. Так оно и идёт.

И Каэль, стоя посреди хаоса, кричащих людей и лопающихся рун, вдруг ясно понял, что она делает: она говорила не для него. Она говорила громко, ровно, буднично — для всех вокруг, для перепуганных мальчишек-подмастерьев, для дрожащих новобранцев в первой линии. Потому что человек, который спокойно объясняет тебе устройство мира, пока над головой свистят стрелы, — лучшее лекарство от паники, какое было изобретено за всю историю войн.

— Чинить! Живо! — крикнул один из стариков рядом, и Каэль, не раздумывая, бросился к лопнувшей руне вместе с остальными.

Именно в этот момент, посреди грохота, криков и того особого, вибрирующего в костях гула, который издавала ломающаяся магия, руки Даниила — руки физика, привыкшего думать в терминах систем и переменных даже когда весь мир вокруг горел, — сделали то, чего разум делать не собирался.

Он не стал восстанавливать руну в привычной, «правильной» форме. Вместо этого пальцы сами, по наитию, перечертили линии заново — так, как он делал это два дня назад с рунами на телегах, убирая избыточные, декоративные штрихи и оставляя только то, что действительно держало заклятие. Новая руна легла на щит за половину обычного времени — и, вспыхнув, выдержала следующий удар тьмы куда легче, чем соседние, начавшие мерцать и гаснуть под непрерывным напором.

— Как ты это… — начал было один из подмастерьев рядом, но договорить не успел: строй дренморской пехоты содрогнулся от первого настоящего удара — не магии, а тел, живых и мёртвых одновременно, врезавшихся в копья передней линии с тем звуком, который Даниил, при всём своём опыте закадровых документалок, не смог бы описать никакими словами и который теперь будет слышать в кошмарах до конца своих дней, чей бы то ни было — Даниила или Каэля.

Битва распалась на тысячу отдельных, беспощадно ясных картин, и в первые же минуты Каэль понял то, чего не понимал, слушая байки у костров: живые и мёртвые в войске Дорна дрались по-разному, и убивали их тоже по-разному.

Живых кальдратцев брала сталь. Обычные люди в чужих цветах — потные, орущие, испуганные не меньше дренморцев, — они падали, когда копьё находило щель в доспехе, зажимали руками распоротые животы, звали мать на чужом наречии и умирали так же, как умирали бы свои. Их можно было убить. И их убивали — передняя линия дренморцев работала копьями, как молотилка, и первый вал живой пехоты лёг под стенами щитов кровавой кашей.

А потом в проломы, пробитые живыми, входила Пепельная гвардия — и вот с ней сталь не могла ничего.

Каэль увидел это своими глазами и похолодел. Молодой дренморец слева от строя, здоровенный детина на голову выше прочих, рубанул наотмашь по надвигавшейся серой фигуре — добрым, тяжёлым ударом, каким разваливают человека до пояса. Клинок прошёл сквозь мертвеца, как сквозь клуб дыма. Не встретил ничего. А серая фигура, даже не качнувшись, вскинула полупрозрачную руку с призрачным тесаком — и этот тесак, в отличие от живой стали, вошёл в детину легко, точно плоть была той самой уступчивой пустотой. Мертвец рубил не тело. Он рубил что-то внутри. Детина выронил меч, захрипел — и осел, не тронутый ни единой видимой раной, с лицом, разом постаревшим на сорок лет, седой, высохший, словно из него в один миг выпили всё, что делало его живым.

— Сталью их не взять! — заорал кто-то из ветеранов, перекрывая грохот. — Не лезь в рукопашную! Держи строй, жди магов!

Вот в чём была страшная арифметика Пепельной гвардии, понял Каэль, лихорадочно перечерчивая руну на щите. Мёртвые неуязвимы для железа. Оборвать их может только магия — свет Ордена рассеивает их, как ветер рассеивает дым, а тьма некроманта способна их сдержать, спутать, вырвать из-под чужой воли. Но света на всех не хватало: орденских магов было мало, они выдыхались, и там, где их свет мерк, серая волна беспрепятственно катилась в живой строй и собирала жатву, которую не остановить ни щитом, ни отвагой.

Всадник в цветах Дренмора попытался переломить это — врезался в гущу гвардии, рубя направо и налево, и клинок его так же бесполезно проходил сквозь серые тела, смыкавшиеся за ним обратно. Мёртвые облепили коня со всех сторон, потянулись призрачными руками к всаднику — и стянули его из седла в свою колышущуюся массу. Он ушёл под неё с коротким криком, и крик этот оборвался не сразу, а медленно, страшно, словно гасили не человека, а свечу — фитилёк за фитильком.

Но самое страшное Каэль увидел мгновением позже, и это осталось с ним надолго — оно возвращалось потом ночами, стоило закрыть глаза.

Дренморец, срубленный призрачным тесаком, тот самый высохший детина, — поднялся.

Он поднялся с земли рывком, неестественно, словно его вздёрнули за невидимую нить, и Каэль увидел его лицо: то же лицо, что секунду назад звало на помощь, только теперь пустое, серое, с провалившимися глазами, из которых сочилась та самая маслянистая тьма. Только что живой дренморец — чьё имя, может, знал кто-то в этом самом строю — встал в ряды Пепельной гвардии.

И, не помедлив ни удара сердца, повернулся. Поднял с земли собственный меч. И вонзил его в спину товарища, с которым ещё утром делил котелок. Тот, кого гвардия убивала, сам через миг становился гвардией. Каждый павший умножал врага.

Каэль вцепился в холодный камень зубца и не мог отвести взгляда. Убитый убивал друга лицом убитого.

В той части его, что ещё вчера была человеком двадцать первого века — где смерть тиха, стерильна и прячется за дверями больниц, — что-то надломилось. Тихо и необратимо. Его вырвало прямо там, на боевом ходу, желчью и ужасом, и он даже не заметил этого. А картина осталась. Вплавилась намертво. Он будет видеть это лицо — доброе, зовущее, а через миг пустое и убивающее — ещё много ночей подряд, просыпаясь в холодном поту в чужом теле, которое так и не привыкнет к тому, что здесь делает с людьми война.

Кассиан обнаружился в самой гуще, там, где строй начинал прогибаться под напором Пепельной гвардии, — и то, что он делал, заставило Каэля забыть на мгновение даже о собственном ужасе.

Капитан стоял на месте недавно павшего копейщика и обеими руками удерживал вокруг себя кольцо густой, почти осязаемой тьмы. Там, где эта тьма касалась серых фигур, они замедлялись, вязли, теряли чужую волю — Кассиан не рассеивал их, как орденский свет, а перехватывал ниточки, за которые их дёргал вражеский некромант, и рвал эти ниточки одну за другой. Обездвиженные мертвецы оседали серыми грудами, снова становясь просто мёртвыми — теми, кому давно полагалось лежать в земле.

— Он обрывает поводья! — прохрипел старик-маг рядом с Каэлем, глядя в ту сторону со смесью ужаса и нехотя признаваемого облегчения. — Гвардию ведёт чужой некромант, издалека. Кассиан не бьёт мёртвых — он рвёт нить между ними и хозяином. Без хозяина они падают. Вот единственный верный способ… кроме как убить самого некроманта.

Даже так это стоило Кассиану дорого — Каэль видел, как капитан пошатнулся, — каждая секунда этой работы вытягивала из него что-то большее, чем просто силы. Одному человеку было не оборвать все поводья разом. Он спасал строй там, где стоял, но по всей длине фронта серая волна продолжала катиться, и живых, что становились мёртвыми, чтобы тут же обернуться против своих, делалось всё больше.

Перелом наступил не от геройства и не от усталости. Он наступил потому, что Дорну эта битва не была нужна до конца.

Каэль осознал это позже, сопоставив увиденное; но и в тот миг что-то показалось ему неправильным. Пепельная гвардия, проломив строй в двух местах и почти захлебнув дренморцев числом, вдруг — по резкому, тройному сигналу рога с кальдратской стороны — остановилась. Замерла разом, вся, точно кто-то перехватил все поводья сразу. А потом покатилась назад, к своим, оставляя пробитый, истекающий кровью строй недобитым. Живая пехота Дорна отступила следом, огрызаясь. Легат уводил войско, хотя ещё один нажим — и Хальгрен мог пасть.

Он не хотел брать Хальгрен, — мелькнуло у Каэля, пока он, дрожа, сползал по стене зубца. Он что-то проверял. Пробовал нас на зуб. И берёг гвардию — не бросил её добивать, отозвал целой. Зачем беречь мертвецов, если не для чего-то важнее этой крепости?

Лирейн, во главе конного клина, ударила во фланг отступающим живым — не мёртвым, в мёртвых конному клину нечего было ловить, — ровно в тот миг, когда отход ещё можно было превратить в бегство. Каэль, наблюдая издалека за тем, как её отряд врезается в разваливающийся строй кальдратской пехоты, поймал себя на нелепой, неуместной в разгар бойни мысли: она была страшна в этот момент. По-настоящему страшна — и по-настоящему прекрасна той пугающей, безоглядной красотой, какая бывает только у людей, полностью нашедших своё место в мире, пусть даже это место — гуща сражения.

К закату поле осталось за Дренмором — но не за победой, а за тем её горьким подобием, которое одна армия называет успехом, когда другая уходит по собственной воле, сохранив главную силу для чего-то ещё. Легат Морвин Дорн увёл своих за холмы, откуда пришёл, оставив на перепаханной земле сотни тел — своих и чужих, живых, что были живыми, и тех, кому уже давно полагалось лежать в земле, но кого снова и снова поднимали чужой волей. Дренморцам ещё предстояло обойти поле и добить тех из своих павших, что уже начали подниматься серыми, — работа, от которой даже у ветеранов тряслись руки, и которую Каэль запомнил едва ли не крепче самого боя.

Каэль стоял среди прочих опорных магов и смотрел, как гаснут последние вспышки заклятий над затихающим полем. Внутри было облегчение — и вместе с ним абсолютная, выматывающая пустота.

Об этом состоянии он читал в исторических книгах. Понять его, оказывается, нельзя, пока не переживёшь сам. Чужим израненным телом.

Кассиан нашёл его час спустя, когда сумерки уже сгустились над лагерем, а лекари всё ещё разбирали раненых от тех, кому лекари были уже не нужны. Капитан за один день постарел на добрый десяток лет — бледный, с тёмными кругами под светлыми глазами, — но нашёл в себе силы криво усмехнуться при виде Каэля.

— Живой, — констатировал он вместо приветствия. — Уже неплохо для этой недели.

— Ты видел, как я починил руну? — тихо спросил Каэль, всё ещё не до конца веря, что осмеливается задавать этот вопрос вслух, посреди дымящегося после битвы лагеря.

Кассиан долго молчал, глядя куда-то в сторону холмов, за которыми скрылась армия Дорна.

— Видел, — наконец сказал он. — И, боюсь, не только я один.

Он не стал уточнять, кого ещё имел в виду. Но взгляд его на мгновение метнулся в сторону далёкой дороги на столицу — туда, откуда полгода назад прилетел ворон с приказом архимага Кориуса Вейла.

И Каэль понял без слов. Покой, о котором он мечтал последнюю неделю, кончился так и не начавшись. На этот раз, похоже, уже навсегда.

К вечеру это подтвердилось самым скверным образом.

Каэль возвращался от кузницы, когда его нагнал Бочка — запыхавшийся, серьёзный, каким его вообще редко видели.

— Слышь, книжник. Тебя ищут.

— Кто?

— Да в том и штука, что не наши. — Бочка оглянулся. — Двое. При штабе крутились, всё выспрашивали: кто у нас нынче руны чинил на левом крыле. Косой им сказал, что не знает, — а те не отстали, пошли к писарю за ведомостями. — Он потоптался. — Ты, это… не думай, я не пугаю. Просто, может, тебе нынче в лагере не ночевать. У нас в обозе место есть, под телегой. Тесно, зато никто не спросит.

Каэль посмотрел на него — на этого огромного добродушного дурня, который приглаживал бороду перед боем и рассуждал про выкуп за пленных, — и вдруг понял, что тот сейчас предлагает ему прятаться от людей, за укрывательство от которых сжигают вместе с укрывателем.

— Спасибо, — сказал он. — А почему ты?

Бочка пожал огромными плечами.

— Так ты ж наш, — сказал он с искренним недоумением, словно Каэль спросил, почему вода мокрая. И ушёл, оставив его стоять посреди лагеря с этим коротким «ты ж наш» и с очень нехорошим холодком под ложечкой.