Kitabı oxu: «Кощеев Наследник. Могила для бессмертного»

Глава 1. Неизвестный покойник.

В тот день я собирался купить сапоги, в которых не хлюпает вода. Вместо этого купил незнакомому старику могилу. В тот день я собирался купить сапоги, в которых не хлюпает вода. Вместо этого купил незнакомому старику могилу.

Тогда я ещё не знал, что сапоги обошлись бы дешевле.

Из-под верстака донёсся кашель. Не человеческий, а низкий, раздражённый, будто в щели под досками завели старенького козла. Гришка даже головы не повернул. Я поставил на край верстака блюдце с хлебной коркой, и оттуда высунулась узкая мохнатая ладонь, забрала угощение и исчезла вместе с ним.

Домового у нас звали Митрей. Отец говорил, что он живёт в этом доме дольше нашей семьи, но я подозревал, что Митря прибавляет себе лет с той же лёгкостью, с какой берёт со стола сушёные яблоки. Плату за работу требовал исправно, хотя за всё моё детство помог только дважды: однажды выгнал крысу из мучного ларя, а в другой раз вернул пропавший гвоздь. Гвоздь, как выяснилось, сам же и утащил.

— Ты ему опять дал моего хлеба? — спросил Гришка.

— Своего у него почему-то нет. А если не кормить, начнёт путать гвозди. Ты же хочешь, чтобы твой дед лежал в приличном гробу?

— Хочу. Только он говорил, что домовых не бывает.

— У него были причины не верить. Их домовой пять лет жил при деде, пока дом однажды не обокрали, и даже не проснулся.

Из-под верстака обиженно стукнули по дереву. В сущности, у меня был нормальный дом: крыша протекала, печь дымила, а нечисть знала своё место и обижалась по мелочам. В других краях, говорили, встречались существа, с которыми лучше было не делить даже лесную тропу. С нашими можно было ужиться, если не ждать от них человеческой совести.

— Доску эту переверни, — сказал я. — Сучком вниз. А то твой дед и после смерти будет цепляться за всё, что рядом.

Мальчишка послушно перевернул крышку гроба. Дерево было свежее, пахло смолой и лесной сыростью. На одной стороне плотник оставил глубокий след рубанка, на другой — торчал сучок величиной с орех. Я провёл по нему большим пальцем и достал нож.

— Так ведь его уже нету, — заметил мальчишка. — Не почувствует.

— Он не почувствует. А бабка твоя увидит. Ей потом с этим жить.

Гришка задумался, решил, что довод годится, и принялся придерживать крышку. На него положиться было можно, если сказать, за какой конец держать. Без этого он непременно выбирал другой.

Мы работали под навесом у моего двора. Из-за плетня тянуло дымом: соседи затеяли коптить рыбу и, судя по запаху, собирались коптить заодно весь Чернотал. За речкой, куда вёл мост с одной вечно проваливающейся плахой, уже шумели возы. Сегодня в Заречье открывался осенний торг. Туда ехали продавать пеньку, воск, льняное полотно, мёд. Туда же везли жеребцов, которых мне всё равно было не купить, и сапоги, которые — вот чудо — купить я мог.

В кожаном кошеле под рубахой лежали деньги: шесть медяков после прошлой недели, четыре от перепроданной тележной оси и ещё три, выигранные у Савки-кожевника в кости. Последние он, разумеется, считал своим добровольным подарком бедному соседу. Я с ним не спорил: человек имеет право утешать себя как умеет.

— Ты уедешь? — спросил Гришка.

— Сегодня, как отпустим твоего деда. Завтра к утру вернусь.

— А сапоги мне покажешь?

— Если куплю, так покажу. Может, даже дам понюхать.

— Чего их нюхать?

— Кожи хорошей не видел, малой. У нас такие сапоги носят два человека: староста да Мирон, который старосте должен. У Мирона, правда, сапоги один на другом держатся.

Гришка хихикнул и тут же притих, когда во двор вошла его бабка. Бабку звали Дарья. Три дня назад она осталась вдовой; сегодня её лицо выглядело так, будто за эти три дня она успела прожить ещё один тяжёлый год. Под платком прятались редкие седые волосы. В руках она держала завязанный узелок.

— Лука, — сказала она. — Я принесла, как условились.

Я отложил нож. Развязывать узелок на глазах у Гришки ей явно не хотелось. Я видел это по тому, как она сжимала ткань, и по тому, как упорно смотрела на гроб, хотя его уже видела вчера.

— Давай потом, — сказал я. — Поставь под лавку. Поможешь крышку снимать, когда понесём.

Она покачала головой.

— Нет. Ты сперва посчитай. Там не всё.

Соседи у меня были разные. Кто-то мог забыть вернуть долг за год и ещё обидеться, когда напомнишь. Дарья принадлежала к другому сорту. Она бы стояла у меня в воротах до темноты, лишь бы я сам назвал недостающую сумму.

— Там что? — спросил я.

— Два медяка. И полотно. Хорошее. Сама ткала.

— У меня полотно есть.

— Тогда возьми для рубахи.

— Рубаха тоже есть. И даже целая, если не присматриваться.

Она подняла глаза. Смешного в этом не нашла.

— Ты доски покупал, Лука. Землю копал. Работал. Я знаю, сколько это стоит.

— Доски у меня лежали с весны. Твой старик ещё сам помогал их выгружать, между прочим. Тогда мы договорились, что я ему должен за работу. Теперь сочтёмся.

Это было наполовину правдой. Помогал он и впрямь, только долг я отдал ещё в начале лета. Но Дарья с таким упорством берегла достоинство своего покойного, что спорить о двух медяках показалось мне глупым занятием.

— Зачем ты меня утешаешь? — тихо спросила она.

— Не утешаю. Торгуюсь плохо, ты же знаешь.

— Вот уж неправда.

Я хотел возразить, но она вдруг шагнула ко мне и обняла так крепко, что рукоять ножа больно впилась в бедро. Платок у неё пах тёплым хлебом и мятой, которой женщины перекладывали бельё в сундуках.

— Спасибо, — сказала она мне в плечо.

Гришка усердно разглядывал собственные пальцы. Я постоял, не зная, куда девать руки, потом осторожно похлопал Дарью по спине.

С мёртвыми я всегда управлялся лучше, чем с теми, кто их любил.

До погоста мы шли мимо старого каменного столба с выбитым колесом. Камень был ещё Кощеевых времён. Весной, когда половину дороги размывало до колена, вокруг него оставалась сухая земля. Паломники из северных земель клали на столб монеты, а Никанор потом спорил с ними, что никакому древнему царю они здесь не платят и деньги надо жертвовать на новый мост.

На погосте, у самой калитки, висели семь медных колец. Я не знал, кто первым их повесил и когда. Они не имели верёвок, не звенели от ветра и молчали, если гроб опускали в землю без последнего слова. Но когда кто-нибудь завершал погребение как положено, одно кольцо коротко отзывалось само собой. Чужие люди сперва стояли с открытыми ртами. Черноталовцы чаще спрашивали, не опоздали ли к обеду.

— Как думаешь, чей сейчас зазвенит? — прошептал Гришка.

— Какой пожелает. Я с ними в переписке не состою.

На похоронах Дарьиного мужа собралось человек двадцать. Гришка держал в кулаке последнюю горсть земли и никак не мог разжать пальцы: влажные комочки крошились между ними. Я подождал. Боль не проходит от того, что взрослый велит поторопиться.

Когда Гришка наконец разжал пальцы, земля упала на свежую насыпь над гробом. Я произнёс положенное последнее слово. Второе кольцо от края ответило ясным звуком. Мальчишка вскинул голову. — Оно само, — выдохнул он. — Само, — согласился я. — Видишь, сколько вокруг помощников, когда дело уже сделано. Дарья закрыла лицо ладонями. Гришка смотрел на медь, словно услышал голос деда, хотя кольцо ничего не могло сказать. Я дал ему постоять столько, сколько было нужно, и только потом позвал людей расходиться.

Когда люди разошлись, я проверил, не осела ли земля у изголовья, поправил простой деревянный знак и забрал заступ. Работать с погребениями меня учил отец. Он говорил, что добрую могилу видно не в тот день, когда её засыпали, а после первого сильного дождя. Отец вообще редко говорил что-нибудь понапрасну. За исключением обещаний перестать пить на ярмарке — эти у него не приживались.

Солнце стояло высоко. Если поторопиться, я успевал в Заречье к хорошим товарам, пока сапожники не распродали размеры под мои ноги.

Я уже снял рабочую рубаху и плеснул водой из бадьи себе на шею, когда у ворот кто-то заорал:

— Могильник! Эй, Могильник! Ты здесь?

— А если нет, так кого ты разбудил? — отозвался я.

Через створку заглянул Пахом, человек из дальнего выселка. Шея у него была красная, будто её всю дорогу тёрли верёвкой; глаза бегали между мной и навесом.

— У нас покойник.

— Соболезную. Привозите завтра.

— Он не наш.

— Тем более завтра. С чужими я не спешу.

Пахом сглотнул и отступил, пропуская телегу. Та въехала во двор тяжело, проседая на правую сторону. Лошадь шла осторожно, щурилась на солнце. Возница сидел на козлах с таким видом, будто вёз мешок с гнилыми яблоками и надеялся, что от него не потребуют за товар расписаться.

Под рогожей угадывалось человеческое тело.

— Где нашли? — спросил я.

— У большой дороги. За ольшаником, где старый съезд к мельнице, — ответил Пахом. — Лежал возле канавы. Мы сперва думали — пьян. Чужой, видишь ли. Подошли, а он уже холодный.

— За старостой ходили?

— Ходили. Велел везти сюда.

— Очень щедро с его стороны. Деньги на похороны тоже велел дать?

Пахом отвернулся. Второй мужик, возница, кашлянул и потянулся поправить рогожу, хотя она никуда не съезжала.

Я уже начал понимать, как обстоят дела.

— Снимайте, — сказал я.

Когда мы стащили рогожу, Митря возле сарая громко хлопнул своей дверцей в подпол. Домовые, сколько я их ни знал, чужих покойников не любили. Но этот хлопок вышел таким сильным, что с полки упала старая деревянная миска. Пахом вздрогнул; я поднял посуду и велел мальчишке отнести её в дом. Странности в хозяйстве лучше разбирать после того, как устранишь то, обо что можно разбить голову.

Под рогожей лежал худой старик. Ноги обуты в крепкие сапоги с мягкими голенищами — такие я мог себе позволить лишь в самых бесстыжих мечтах. Дорожная рубаха была грубой, но перешитой из явно дорогой одежды. Серебристый шов на вороте соседствовал с суровой заплатой у локтя. Богатый человек, которому довелось жить бедно. Или бедный, не сумевший забыть богатство. Я в том возрасте ещё не научился отличать одно от другого по одежде.

Я поднял рогожу чуть выше. Руки у старика были сухие, с тонкими пальцами. Грязь въелась в ногти, словно он пытался копать сырую землю без лопаты. На запястье темнел след от давнего обруча или тесного ремня.

Рядом лежал маленький мешок. В нём нашлись кремень, треснувшая ложка и половина чёрствой лепёшки.

— Деньги забрали? — спросил я.

Пахом вскинулся:

— Ничего мы не брали!

— Я не про тебя. По дороге мог кто заглянуть. Хоть разбойник, хоть нищий. Сапоги не тронули — уже чудно.

— Мы его как нашли, так и привезли, — сказал возница. — А сапоги... кто станет с мёртвого сапоги снимать?

Я посмотрел на него. Потом на Пахома. Мужики переглянулись.

— Правильный ответ, — сказал я. — Запомните, когда проезжать станете мимо моего двора.

Возница сплюнул за борт телеги, но обиды в его лице не было. Он просто устал и хотел оказаться подальше от чужого мертвеца.

— Чего с ним делать? — спросил Пахом.

Сделать можно было многое. Можно было отволочь тело за старый овраг, завалить ветками и считать, что дело Божье — или чьё там ещё. Можно было передать ближайшему селу, которое передаст следующему. Незнакомые покойники хорошо путешествуют по чужой совести: возят их долго, пока не найдётся дурак с лопатой.

Я посмотрел на мешок с треснувшей ложкой.

— Помогайте переносить. Только за плечи бери, не за голову. И не опрокидывай его, Пахом. Не мешок ведь.

— Значит, похоронишь?

— Посмотрим сначала, что староста скажет. А пока положим в прохладу.

Пахом облегчённо выдохнул, и я едва не рассмеялся: сразу видно, как человек радуется, что беда переехала к соседу.

Пахом с возницей понесли старика к сараю, а я шёл рядом с заступом, который так и не успел убрать после погоста. Мы не прошли и половины двора, когда лошадь вдруг метнулась в сторону. То ли муха впилась ей в брюхо, то ли подкова попала на камень; телега рванулась, ослабшая вожжа выскользнула у возницы. Правое колесо взошло на плоский камень у ворот и завалилось набок.

Гришка, который прибежал посмотреть на чужого покойника, стоял прямо возле ступицы.

Я успел увидеть, как ему под сапог попал обрывок верёвки и мальчишка сел на землю, опрокинувшись навзничь. Колесо пошло к его колену. Возница закричал на лошадь. Пахом отпустил плечи мертвеца.

— Гриша, голову убери! — рявкнул я.

Заступ был у меня в правой руке. Я сунул его железо под край колеса, вогнал черенок в землю и навалился всем весом. Подошва поехала по глине. В плечо отдало такой болью, словно меня колом проткнули. Дерево жалобно хрустнуло, но на один короткий миг колесо задержалось. Этого хватило: Пахом схватил Гришку за ворот и выдернул из-под телеги.

Колесо перескочило через черенок и рухнуло возле плетня. Мой заступ, которым я пользовался с прошлой весны, переломился пополам.

Я некоторое время сидел на земле и смотрел на две части рукояти.

— Ну вот, — сказал я. — Старик ещё в землю не лёг, а уже наследство делит.

Гришка заревел, сперва тихо, потом во всю глотку. Я притянул его к себе, осмотрел ноги и убедился, что обе целы.

— Болит?

Он покачал головой, не переставая плакать.

— Тогда чего ревёшь?

— Страшно.

— С этим не спорю. Мне тоже.

Пахом держал лошадь под уздцы. Возница бледнел и снова краснел. Я поднялся, ощупал плечо и понял, что с сапогами придётся повременить: без новой лопаты моя работа не заработает ни гроша.

— У ворот стойте, — сказал я мужикам. — Пока не приведёте телегу в порядок, никуда не двинетесь. И Гришке не вздумайте говорить, что сам виноват. Сами колёса чините так, словно ими репу давите.

— Да я ж не нарочно... — начал возница.

— Вот потому и говорю спокойно.

Он на это возражать не стал.

Старосту я нашёл в собственной горнице за миской пареной репы. Он ел её с таким сосредоточенным недовольством, будто репа лично испортила ему день. Звали его Никанор. Хороший хозяин, человек не глупый, но чужие хлопоты он считал чем-то вроде лихорадки: заразной штукой, от которой лучше держаться подальше.

— Незнакомого? — переспросил он, выслушав меня. — А мне Пахом сказал: разбойник какой-то.

— Разбойник в добрых сапогах. Отважный был человек, наверное. Только грабить перестал давно, раз помер.

— Я не об этом. — Никанор отодвинул миску. — Ни рода, ни племени, ни знака. Ты знаешь, что бывает, когда в общий ряд кладут неизвестно кого? Потом его ищут, приходят с оружием, спрашивают с нас. Или люди шептаться начинают. Зимой любая хворь — и скажут, это чужака неправильно закопали.

— Я не предлагаю в общий ряд. Место у ольхи пустое, за оградой. Там земля мягкая, вода не стоит.

— За оградой — другое дело.

Он помолчал. Я по тому, как Никанор поднял ложку, понял, что согласие ещё не куплено.

— Только кто платить будет? Если потом объявится родня, спросят, куда мы имущество девали. А если не объявится, село зря потратится.

— Я заплачу.

— Много у тебя лишних денег?

— Как раз хотел спросить, не знаешь ли, где их раздают.

Никанор нахмурился, но не сердито. Мы знали друг друга много лет. Он не любил мои шутки, зато хорошо помнил, что я никогда не оставлял незакрытую яму возле дороги, даже если работать приходилось задаром. Староста ценил людей, которые избавляли его от необходимости принимать решение дважды.

— С чужого снять нечего? — спросил он.

— Снять есть что. Продавать нельзя: может, родня найдётся. Его сапоги дороже наших с тобой вместе взятых.

Никанор бросил взгляд на мои ноги, на старый ремешок, державший разбитый башмак. Сказал бы я, что заглядывать так прямо в чужую бедность невежливо, но он и без меня знал.

— Тогда составим при людях перечень. Мешок, сапоги, что ещё. Закопаем как есть. Появится родня — пусть знают, что ничего не присвоили.

— Вот это справедливо.

— И ещё, Лука: если начнут болтать, что ты с дороги принес беду, я за тебя отвечать не стану.

— Как узнаю, что принёс, первым тебе скажу. Чтоб успел дверь запереть.

На этот раз он всё-таки хмыкнул.

Выходя, я остановился в дверях.

— Сколько за место?

Никанор посмотрел на меня поверх миски. Он мог назвать два медяка, мог четыре. Мне оставалось бы платить: я сам вызвался.

— Медяк, — сказал он. — За запись и за то, чтобы от меня потом отвязались.

Я положил монету рядом с ложкой.

— Второе, боюсь, не купишь и за серебро.

К дому я возвращался мимо шумной улицы. Подмастерье гнал козу, которая никак не желала уходить от разложенных возле лавки яблок. Две девушки у колодца спорили, кто привезёт к торгу более красивый венок. Старуха бранила соседского петуха с искренностью, которой позавидовал бы воевода перед приступом крепости. Чернотал жил своим днём и знать не знал, что возле моего сарая лежит человек, похоронить которого никто не хотел.

Возле пекарни спорили две старухи. Одна трогала на шее медный знак с изображением длинной дороги, другая требовала убрать «кощеевское железо» от хлеба. Первая говорила, что без дороги Бессмертного её внуки умерли бы от голода в позапрошлую зиму. Вторая вспоминала двоюродного брата, который ушёл эту дорогу строить и домой вернулся стариком, хотя оставлял молодую жену.

Я прошёл мимо. В Чернотале про Кощея ругались ещё мои деды. Даже когда никто уже не помнил, где находится его царство, одна половина села благодарила его за каменную переправу, а другая — плевала при одном имени. Я до того дня относился к покойному властителю как к дождю: человек может иметь о нём своё мнение, но дождю от этого ничуть не мокрее. Имя Кощея казалось старым, как засохшая надпись на столбе, а не именем человека, которого можно встретить за ближайшим поворотом.

Я остановился у пекарни.

Настасья вынесла на прилавок круглые караваи, ещё тёплые, с блестящей коркой. Она была старше меня на два года, носила волосы в длинной косе и смеялась так, что человеку хотелось придумать ещё что-нибудь смешное. Я когда-то пытался ухаживать за ней. Она сказала, что выйдет за меня, когда я обзаведусь собственным конём, домом и перестану есть стоя. Кони мне не давались, дом достался от отца, а есть сидя я считал совершенно необязательным.

— Ты чего не на торгу? — спросила она. — Уже два воза прошли. Сапожник с зареченской стороны тоже.

— Работа напала. Словно видела, что у меня деньги завелись.

Настасья положила передо мной хлеб.

— Держи. За вчерашнюю лавку. Муж сказал, ты ножку так починил, что теперь она переживёт нас обоих.

— Передай мужу, что ничего вечного не бывает. Особенно если опять прыгать на ней после мёда.

— Ему и передам. А сапоги?

Я повертел в пальцах тёплый каравай. Корка хрустнула, и запах свёл живот сладкой болью. С утра я ел только луковицу да кусок холодной каши.

— Будут другие, — сказал я.

— Ты так говоришь вторую осень.

— Значит, осенью я особенно настойчив.

Настасья смотрела внимательнее, чем мне нравилось. Потом отломила от края каравая кусок и протянула мне.

— Ешь. А то к вечеру свалишься возле собственного погоста и заставишь всех думать, что тебя туда тащить.

— Из уважения к ремеслу не стану умирать возле работы.

Я съел хлеб, поблагодарил и пошёл дальше. Позади послышался её смех, а следом — голос мужа, спрашивавшего, над чем там так весело. Лучше было не оборачиваться: брак у них был крепкий, но мужчина не обязан знать, какая именно глупость рассмешила его жену.

Во дворе Пахом с возницей уже подняли телегу. Мальчишку Дарья увела домой. От ограды донеслись её строгие наставления, затем Гришкин голос, защищавший всех на свете, включая лошадь. Значит, с ним всё было хорошо.

Я напоил мужиков из бадьи и показал, куда выгружать солому. Пахом хотел оставить мне два медяка, но, полезши в пояс, извлёк только медный крючок и полсломанную иглу. Посмотрел на меня почти виновато.

— Слушай, я, как сено повезу, привезу тебе охапку. И колеса помогу на повозке починить, коли понадобится.

— Сено привези. Только не то, которое корове стыдно дать.

Он обрадовался возможности уплатить хоть чем-нибудь.

Когда телега ушла, я остался со стариком наедине. Чужое тело лежало на деревянном настиле сарая, поверх него — чистое полотно. Я снял сапоги, вычистил дорожную пыль из складок и поставил рядом: после записи Никанора всё равно полагалось вернуть их владельцу перед погребением. Случалось, люди хоронили мёртвых босыми, лишь бы сохранить добрую обувь живым. Я их понимал. В такую осень, когда земля с утра по колено липла к ногам, хорошие сапоги выглядели почти чудом.

Когда я коснулся оставленных сапог, с улицы донёсся гул, похожий на далёкое гудение колёс по большому каменному мосту. Возы давно ушли к торгу. У ворот остались лишь борозды от колёс — телегу давно увели. Никто по дороге сейчас не ехал. Звук длился одно мгновение. Я заглянул наружу, посмотрел на пустой двор и решил, что после утренней работы начну слышать что угодно, лишь бы не собственное урчание в животе.

Но этот человек при жизни почему-то сохранил именно их. А другой одеждой будто не дорожил.

На вороте рубахи перетиралась тонкая серебристая нить. Когда я поправил ткань у левых рёбер, увидел тёмный острый обломок в коже — чуть длиннее ногтя. У него была светлая трещина поперёк. Крови возле обломка не было, кожа выглядела давно затянувшейся, словно человек прожил с железом внутри многие годы. Я взялся за край воротника и сразу отдёрнул пальцы: металл был холоднее любой воды из нашего колодца.

Я наклонился ближе. При дневном свете осколок казался тёмно-серым, со светлой трещиной поперёк, будто его согнули в неподатливых пальцах.

— И кто ж тебя так неудачно штопал? — пробормотал я.

Я мог выдернуть эту штуку. Но не любил трогать чужое тело ради собственного любопытства. Если родные явятся за стариком, пусть сами решают, отчего он носил железо под рёбрами. Я пригладил рубаху, закрыл обломок полотном и вернулся к привычной работе.

Потом омыл ему лицо, вычесал из бороды сухую траву и завязал на груди полотно так, чтобы всё лежало ровно. На это ушло больше времени, чем я рассчитывал. Под ногтями у старика грязь держалась упрямо, а левая рука никак не хотела выпрямляться. Несколько пальцев свело, как после тяжёлой работы. Я осторожно разогнул их и только потом заметил следы давних мозолей под ладонью. Стало странно: пальцы были тонкие, почти учёные, а ладони — как у человека, которому не раз доводилось держаться за меч или молот.

К середине дня у меня снова объявился Гришка. Бабка разрешила ему прийти лишь после того, как он поклялся не подходить к телегам. Он принёс пирог, завёрнутый в полотенце, и стоял возле сарая, пока я не заметил.

— Это бабка тебе, — сообщил он. — Сказала: пусть не хоронит голодным.

Я разломил пирог пополам. Внутри была капуста и мелко нарубленное яйцо.

— Сам ел?

— Ел.

— Неправда. У тебя нос на пирог смотрит.

Он взял половину и сел на порог.

— Лука, а ты никогда не думал бросить это дело?

Я пожал плечами.

— Сегодня утром думал. Очень основательно. Даже деньги пересчитал.

— А что бы делал?

Вопрос мне понравился. Я присел рядом, вытянул ноги и некоторое время жевал, глядя, как на крыше сарая воробьи выясняют, кому принадлежит сухая соломина.

— Купил бы коня, — сказал я наконец. — Не старого, который сам дорогу до дому знает и иной раз намеренно забывает. Молодого, умного. Поехал бы сперва к морю. Говорят, там вода такая большая, что другой берег не разглядеть. Потом в горы. Слышал, купцы за горным проходом платят по хорошей монете за работу человека, который умеет не испугаться и быстро разобраться, что сломалось. Правда, те же купцы врут всякий раз, когда открывают рот. Так что придётся посмотреть собственными глазами.

— А сюда вернёшься?

Я посмотрел на его измазанную капустой щёку.

— Кому же я ещё по двадцать раз объяснять буду, как доску переворачивать?

— Я уже запомнил!

— Видишь. Значит, могу уехать со спокойной душой.

Он рассмеялся, потом посерьёзнел.

— Мама говорит, ты смеёшься, когда не знаешь, что сказать.

— Умная у тебя мама.

Погода обещала ливень, а у меня не было ни хороших сапог, ни целого заступа. Зато Гришка остался жив, Дарья сегодня смогла похоронить мужа как следует, и даже мохнатая домашняя скотина получила обед. День никак не складывался по моему желанию, но пока я мог сказать о нём худшее только для кошеля. Беда обычно начиналась тогда, когда у людей переставало хватать смешных жалоб.

К вечеру небо затянуло тяжёлыми облаками. С севера тянуло мокрым ветром, и на дорогу уже падали крупные капли дождя. Если я не успею засыпать чужую могилу до настоящего ливня, земля расползётся, придётся делать всё дважды. Я взял запасной заступ, который ещё держался благодаря трём клиньям, выбрал место за оградой погоста, где под старой ольхой начиналась ровная сухая полоса, и принялся копать.

Земля сначала пошла легко. Под дерном лежал тёмный рыхлый слой, а ниже — плотная жёлтая глина. Заступ приходилось вгонять ногой, поддевать ломкий край и отбрасывать комья наверх. Работа шла неспешно. Больное после телеги плечо тянуло, каждый раз напоминая о себе, когда я слишком широко отводил руку. Я выругался, перехватил черенок по-другому и продолжил.

Через некоторое время я заметил на дороге Дарью. Она принесла мне узелок сухого полотна для рук и стояла молча, не приближаясь. Я вылез из ямы, сел на край и выпил воды из её кружки.

— Зачем тебе второй покойник за день? — спросила она.

— Первого ты сама привела.

— Первому было кому заплакать у могилы. А этот чужой.

Я не сразу ответил. На той стороне ограды ветер раскачивал деревянные знаки. Два стояли косо, один вовсе потерял надпись. Я всё собирался обновить его, да руки не доходили. Под этим знаком лежал Живко, с которым мы в детстве лазили за диким мёдом, а потом рассорились из-за глупого слова. Когда он погиб в весеннем разливе, я не смог заставить себя прийти к его матери на похороны. Она уже потом сама обратилась ко мне за работой, и хуже того разговора у меня до сих пор ничего не было.

Дарья проследила за моим взглядом, но ничего не сказала. Умела она иногда помолчать так, что не приходилось защищаться.

— У этого, может, тоже есть кому, — ответил я наконец. — Только они пока не знают, куда он делся.

Она кивнула. Поставила воду на траву и ушла.

Я продолжил копать. Дождь обрушился, когда я уже почти закончил. Огромные капли били по лопатному железу, по шее и по лицу. Вырезанная в стенке ямы полка начала осыпаться. Пришлось забить в край два деревянных клина и накрыть вынутую землю рогожей, чтобы её не размыло. Работу я закончил уже мокрым до последней нитки.

Покойника привезли на ручных носилках Пахом и Гришкин дядька, которого я уговорил помочь. Никанор пришёл с двумя свидетелями; один умел писать, другой, по его словам, обладал прекрасной памятью. Я подозревал, что староста привёл обоих на случай, если одна добродетель подведёт другую.

Никанор перечёл имущество покойного вслух. Сапоги, рубаха, мешок с ложкой и кремнем. Сапоги я ещё во дворе вернул старику на ноги, предварительно заправив в них край чистого полотна: так они меньше сползали при переноске. Застёжка на поясе, которую никто не пожелал назвать серебряной, хотя под грязью она подозрительно блестела. Лицо описали, как сумели. Ни одного знакомого знака на теле никто не назвал.

— Желающих опознать нет? — спросил староста.

Все промолчали. Чужая смерть под дождём никому не казалась интересным событием.

— Тогда погребай, — сказал Никанор. — И закрой до темноты.

Он сдвинул шапку на затылок, будто хотел добавить что-то ещё, но передумал. Свидетели ушли с ним. Пахом помог мне опустить тело в яму на двух верёвках. Старик оказался легче, чем выглядел, и от этого мне стало почему-то неприятно: такая дорогая обувь, такие крепкие руки, а человека будто осталось совсем мало.

Пахом постоял немного, потом почесал подбородок.

— Я бы помог засыпать, Лука, да лошадь на дороге ждёт. До дождя не дойдём — увязнем.

— Ступай, — сказал я. — Уже самое тяжёлое сделали.

— Ты не сердись.

— На что? Что у тебя лошадь умнее нас обоих и домой просится?

Он усмехнулся, с явным облегчением ухватился за шутку и ушёл к дороге. Я остался возле ямы один.

Не совсем один. Под ольхой сидела мокрая ворона и глядела на меня наглым глазом, а со стороны села доносились голоса, стук ставен и редкий лай. На реке кто-то ругался, вытаскивая лодку на берег. Жизнь продолжалась с обычным своим бесстыдством: ужинала, промокала, торопилась домой и не собиралась останавливаться из-за незнакомого старика.

Я уложил у изголовья две тонкие дощечки по чернотальскому обычаю и взялся за заступ. Погостные кольца виднелись над калиткой, в сером вечернем свете медь казалась чёрной. Обычно они молчали до самой последней горсти, после которой хоронящий говорил покойному простое прощальное слово.

Я проходил под семью кольцами уже дважды за день. Они висели неподвижно. Одно ещё хранило на меди влажный отпечаток Гришкиных пальцев: мальчишка прежде чем уйти дотронулся до него на удачу. Старики утверждали, что нечисти на погосте положено слушаться этих колец, но я никогда не видел, чтобы какое-нибудь существо прибегало по первому зову. Митря, к примеру, не слушался и меня, хотя ел за мой счёт.

Первый раз меня насторожило тепло из ямы. Дождь остудил глину, старик давно лежал холодный, а снизу тянуло мягким теплом, словно нагретая летним солнцем плита оказалась под сырой землёй. Я выпрямился, прислушался. Деревня шумела, ворона возилась на ветке. В доме кто-то колол дрова. Мир вёл себя нормально — кроме этой глубокой ямы.