Kitabı oxu: «РЯД. Чужое Право»

Глава первая. Закрытый зал

Охранник у входа попросил Глеба оставить телефон, хотя собственный держал в руке и то и дело проверял экран.

За его плечом, в глубине пустого ресторана, женщина в белом кителе укладывала пирожные в пластиковый контейнер. Одно не помещалось; она повернула его боком, посмотрела на смятую глазурь и сердито вернула на блюдо. Было без четверти двенадцать. На улице пахло мокрой набережной, отсюда — сливочным маслом и кофе, который слишком долго простоял на горячей плите.

— Ждёте звонка из дома? — спросил Глеб.

Охранник поднял глаза.

— Мама в больнице. А что?

Вопрос прозвучал без враждебности, и продолжать заготовленное «я тоже хочу оставаться на связи» стало неудобно.

— Ничего. Извините. Мой останется у меня, но я выключу звук. Позовите того, кто может это разрешить.

Из гардероба вышел второй охранник, старше и заметно шире в плечах. Он посмотрел на Глеба, потом на дверь за его спиной.

— Пропускай. Человека работать позвали.

Проверяли в гардеробе. Глеб расстегнул пиджак, немного развёл локти и подождал, пока чужие руки пройдут по поясу и бокам. У старшего на правой кисти темнели четыре полосы ожога. Между большим и указательным пальцами кожа лопнула, пластырь отклеился и цеплял ткань.

— Давайте левую, — сказал Глеб, когда тот собрался ощупать второй рукав. — Вы себе сейчас всё сдерёте.

Охранник сменил руку, ничего не ответив.

В стеклянной двери отражалась недостроенная башня на другом берегу. На рекламном щите у её подножия обещали жизнь у воды; выше светилось несколько этажей, ещё выше бетон уходил в низкую облачность. Владельцу башни понадобился переговорщик. Человек на другом конце провода описал задачу как частный конфликт вокруг давних земельных обязательств, а затем, словно сам почувствовал, насколько мало это объясняет ночной вызов, добавил: «Затронуты интересы сына Андрея Викторовича».

Глеб согласился приехать. В подобных разговорах интересы сына могли означать и проигранные деньги, и неудачную любовь, и чей-нибудь сломанный позвоночник. Ему не понравилось только то, что собеседник наотрез отказался сказать, где сейчас находится молодой человек.

За час до звонка Павла Глеб сидел в своей машине на верхней набережной и собирался никуда больше не ехать. На заднем сиденье лежала спортивная сумка; после тренировки волосы ещё были влажными, под воротом приятно тянуло разогретую спину. Серый седан был не новым. Глеб купил его за тишину на скорости и светлый салон, в котором даже ноябрь не выглядел продолжением рабочего кабинета. На пассажирском сиденье стоял пакет из пекарни. Он обещал себе поздний ужин, музыку и вечер, в течение которого никто не будет просить его войти в положение.

Последний клиент всё же позвонил. Два компаньона весь день делили фирму и к восьми вечера договорились; теперь один из них прислал другому фотографию разбитой вывески.

— Он опять всё разрушил, — сказал клиент. — Вы же видели, что это за человек.

— Кто разбил?

— Да кто угодно. Мне теперь какая разница?

Глеб выключил музыку. За стеклом бежала девушка с мокрым пакетом, придерживая его снизу, чтобы не высыпались яблоки. Одно всё-таки выпало; она остановилась, подняла, засмеялась кому-то в наушнике и побежала дальше.

— Разница сорок восемь тысяч, которые вы мне сегодня заплатили, — сказал Глеб. — Если хотите потратить их на фотографию чужого хулиганства, я не возражаю. Но сначала позвоните управляющему зданием.

— Вы издеваетесь?

— Немного. Пока вы ещё можете это себе позволить.

Клиент выругался, однако через семь минут перезвонил. Вывеску задел грузовик. Водитель оставил номер и ждал, пока найдут ответственного.

— Не отправляйте второму эту новость с подписью «ладно, на этот раз проехали», — сказал Глеб. — Просто сообщите, что разобрались.

Он закончил разговор и включил музыку с того места, где остановил. Ему нравился этот момент: люди переставали толкать друг друга к краю, а вещи снова приобретали нормальную величину. Вывеска становилась вывеской. Деньги можно было считать деньгами, вечер — вечером. Иногда ему платили ещё и за возможность насладиться этим первым.

Когда позвонил Павел, Глеб уже развернул хлеб. Услышав про сына, он поставил пакет обратно. Спросил, есть ли непосредственная угроза жизни. Павел ответил не сразу, и поздний ужин перестал быть главным планом.

Теперь собеседник шёл к нему через пустой зал, прижимая локтем дамскую сумку.

— Павел Ильич, — представился он. — Спасибо, что приехали. Андрей Викторович ждёт.

У него была аккуратная седая бородка и очень хорошая посадка костюма. На указательном пальце засохли чернила. Он протянул руку, заметил сумку, попытался перехватить её и в конце концов просто кивнул.

— Чья? — спросил Глеб.

— Елены Сергеевны. Она попросила принести из машины. Я уже дважды входил с ней в зал и дважды выходил, представляете? Там сейчас трудно что-либо довести до конца.

Он посмотрел на сумку так, будто поручение наконец приобрело ясность, и повёл Глеба мимо бара. На стойке лежал надрезанный лимон; в раковине отмокала единственная ложка, для которой, видимо, не нашлось места в машине.

У коридора Павел Ильич понизил голос:

— Я руковожу семейным офисом. Чтобы вы понимали: когда я говорю «мы», я не всегда имею в виду себя. Некоторые решения принимались без моего участия.

— Например, решение пригласить меня?

— Это как раз моё. И Елены Сергеевны. Андрей Викторович предпочёл бы другие средства, но они… В общем, вы услышите сами. Только очень прошу: если что-то покажется вам нелепым, дайте договорить. Здесь сегодня уже несколько раз пытались вернуться к здравому смыслу.

Из-за двери донёсся мужской голос. Слов нельзя было разобрать, но интонация была знакомая: человек привык получать ответ раньше, чем закончит вопрос.

Павел Ильич открыл дверь и посторонился.

В закрытом зале накрыли на шестерых. Четверо сидели за столом, у стены стоял ещё один охранник; на его стуле лежала рация с убранной громкостью. Две двери, тяжёлый буфет у служебного выхода, высокий подоконник. Окно на реку, скорее всего, не открывалось.

Андрея Викторовича Вересова Глеб узнал по фотографиям. В деловой прессе тот обычно касался ладонью какого-нибудь макета, оставляя зрителю возможность оценить и будущий квартал, и часы. Здесь часы съехали под манжету, а ладони он держал на коленях.

Рядом сидела женщина с короткими тёмными волосами. Она сразу протянула руку к сумке; Павел Ильич отдал её с таким облегчением, что Глебу на секунду захотелось улыбнуться.

Молодой мужчина напротив женщины был в зелёной толстовке. На разбитой нижней губе засохла кровь, и он всё время трогал её языком, словно проверял, не стало ли хуже.

Четвёртый сидел у окна и ел хлеб.

На нём был коричневый костюм без блеска и заломов, какие бывают у вещей, слишком редко доставаемых из шкафа. Светлая рубашка, никакого галстука, короткие ногти. Он отламывал кусочки над тарелкой и макал их в соль. Единственный человек за столом, которому пригодилась сервировка.

— Присаживайтесь, — сказал Вересов. — Только давайте сразу к делу, мы потеряли достаточно времени.

Глеб сел с торца, откуда были видны и дверь, и человек у окна.

— Ваш сын находится здесь?

— Денис, — сказала женщина. — А я Елена. Вы можете помочь ему выйти отсюда? Сейчас, пока они опять не начали обсуждать землю.

— Сначала мне нужно услышать, кто его удерживает.

— Да вот же он сидит, — Вересов указал на окно. — Павел вам объяснял или опять решил, что лучше обойтись без подробностей?

— Я объяснил то, что вы разрешили, Андрей Викторович.

Павел Ильич устроился на оставшемся месте и аккуратно положил телефон справа от папки. Вересов посмотрел на него, но ничего не сказал.

— А вы? — Глеб обратился к человеку с хлебом.

— Савелий. Представляю тех, кому задолжала семья.

— Тогда начнём с долга. Что вы хотите получить?

— Дениса хотят забрать, — сказала Елена. — Они это слово не произносят, всё время «передать», «исполнить», «признать». Я уже спрашивала, куда его повезут. Мне велели не мешать.

— Я просил вас не перебивать сына, — ответил Савелий. — Это было ещё до приезда Андрея Викторовича.

Денис оторвал взгляд от тарелки.

— А я спрашивал, могу ли отказаться. Вы на это вообще ничего не сказали.

— Ты можешь отказаться идти. Тогда мне придётся тебя вести. Я не хотел, чтобы ты счёл это выбором, которого на самом деле нет.

Вересов наклонился через стол:

— Вот. И так второй час. Любая сумма, любое обеспечение — нет, ему подавай человека. Мы предложили участок у затона, свободный от обременений, с готовым проектом. Он даже смотреть не стал.

Савелий собрал крошки кончиком пальца.

— Сначала были квартиры. В доме, который ещё не построен. Андрей Викторович показывал мне вид из окна, а когда я спросил, где сам дом, предложил посмотреть, как будет выглядеть кухня.

— Это были не квартиры, а права требования, — сказал Павел Ильич. — Я пытался уточнить, но вы оба говорили одновременно. И в любом случае я не рекомендовал эту форму расчёта.

Он выровнял папку по краю стола. Савелий посмотрел на него с коротким интересом.

— Так вот почему у квартир не было ключей.

Глеб не улыбнулся, хотя в другой обстановке, наверное, улыбнулся бы.

— Деньги вы принимать не уполномочены или вам не подходит сумма?

— Я пришёл за тем, что обещали. Замену должны согласовать те, кому обещали, а не я.

— С ними можно связаться?

— Через меня. Но если вы собираетесь ещё раз предложить землю, сэкономьте себе время.

Глеб развернул к себе папку, которую Павел Ильич уже выдвинул на середину стола.

Внутри лежали фотография старого листа и современная расшифровка. На снимке край бумаги потемнел, длинное пятно съело нижнюю строку. Почерк был достаточно ясным, чтобы соблазнить читающего: отдельные слова узнавались сразу, а смысл между ними приходилось додумывать.

Расшифровка называлась «Соглашение о предоставлении права застройки и использования земель». Глеб пробежал первые пункты и спросил, кто её делал.

— Наш специалист по архивным документам, — ответил Павел Ильич. — Не сотрудник юридического отдела. Это важно: текст сложный, он предупреждал, что потребуется оригинал.

— Здесь написано «передать в собственность», — сказал Глеб.

— Вот с этим у нас и разногласие, — Савелий отодвинул соль. — В собственность никого не требуют. Ваш специалист добавил два слова, а Андрей Викторович с тех пор торгуется так, будто я покупатель.

Елена накрыла ладонью руку сына.

— Вы только что сказали, что уведёте его силой. Мне всё равно, как это называется в вашей бумаге.

— Мне нет, — сказал Савелий. — Я за эту бумагу отвечаю.

Глеб оставил расшифровку сбоку.

— Тогда прочитайте, за что именно. Я старый почерк разбираю плохо и не хочу сейчас делать вид, что это не помешает.

Савелий вытер руки. Говорил он по фотографии, хотя почти не смотрел в неё:

— За непрерывное владение двором и берегом, за сохранение прохода и отведение воды род обязуется передать первенца мужского рода по достижении им двадцати одного года. В ночь после дня рождения, у старого спуска. Это требование. Остальное касается принявших его сторон и пределов владения.

Денис пошевелил рукой под материнской ладонью.

— Мне вчера исполнилось. Если вы хотели спросить, можно ли выиграть ещё год, нельзя. Я даже паспорт ему показал, когда он впервые пришёл. Решил, что отец кого-то прислал с розыгрышем.

— Денис, я никогда…

— Ты подарил мне машину с бантом размером с саму машину. Я не знал, где у тебя в этот раз закончится праздник.

Елена отпустила его руку и принялась снимать с чашки намокший чайный пакетик. Он прилип к фарфору; она потянула сильнее, оборвала нить и положила её на блюдце.

Глеб снова прочёл то место на фотографии, где угадывалось слово «первенец». Пока оно говорило только о том, что возраст Дениса не решал вопроса целиком. Сначала нужно было понять, почему люди, способные нанять десяток адвокатов, сидят здесь и обсуждают выдачу взрослого человека.

— Вы видели этот договор раньше? — спросил он Вересова.

— Если бы я считал такую бумагу договором, мы бы сейчас разговаривали в клинике. У отца хранились архивы, там всякого хватало. Купчие, церковные записи, письма. Я нанял людей разобрать, полезное оцифровать, остальное… Ну вот, видите, разобрали.

— Оспаривать подлинность вы пробовали?

— Пробовали всё. Поэтому вы и здесь.

— Полиция тоже была?

Вересов откинулся в кресле. На этот раз вместо него ответил Павел Ильич:

— По некоторым обстоятельствам полиция уже работает. По сегодняшней встрече мы не обращались.

— По каким обстоятельствам?

— Павел, — сказал Вересов.

Тот посмотрел на него, затем снял очки и положил поверх папки.

— Андрей Викторович, если вы хотите, чтобы человек работал, ему придётся это показать. Я больше не буду объяснять случившееся неисправностью ворот.

— Там действительно сорвало ворота.

— Вместе с людьми.

В коридоре коротко звякнула посуда. Денис повернул голову, а Елена осталась смотреть на оборванную чайную нить.

— Сколько погибло? — спросил Глеб.

Павел Ильич ответил не сразу.

— Шестеро на складе. Ещё трое в доме. Девять человек за три дня.

* * *

Глеб подвинул кресло назад, чтобы край стола больше не мешал ему встать.

Человек у окна сидел в той же позе. На светлой рубашке не было ни одного пятна. Пальцы спокойно лежали возле хлебной корзинки; Глеб задержал на них взгляд, потом перевёл его на дверь.

— Я сейчас позвоню в полицию, — сказал он. — Вы предупредите свою охрану, что приедут сотрудники. Никто не должен пытаться…

— Да предупредили мы их! — Вересов поднялся так резко, что кресло ударилось о буфет. — Первых предупредили. Вторых. Всем объяснили, что просто не нужно его пускать. Вы думаете, я сюда девять человек умереть отправил?

— Сядь, — сказала Елена. — Андрей, сядь уже. Ты стоишь между ним и дверью.

Вересов оглянулся и тяжело опустился в кресло.

Глеб достал телефон. Павел Ильич протянул свой.

— Сначала запись. Две минуты, больше не прошу. Исходник сохранён, его получили следователи. Я ничего от вас не прячу, кроме того, что не смог сказать при первом звонке.

— Не смогли или вам не разрешили?

— И то и другое. Посмотрите, пожалуйста.

На экране был складской двор, снятый сверху: два внедорожника, распахнутый багажник, шлагбаум у края кадра. Савелий стоял возле автомобиля в другом костюме, но с той же чуть повёрнутой головой.

К нему приблизились трое. Один говорил, второй держал руку под курткой. У третьего в левой руке была канистра.

— Со звуком?

— На этой камере нет, — сказал Павел Ильич. — Я запрашивал соседнюю, но там только подъезд к воротам. Из неё ничего не…

— Тихо, — попросила Елена.

Человек с канистрой пошёл к багажнику. Савелий шагнул ему навстречу, и второй вынул пистолет. Вспышка выстрела была маленькой и какой-то незначительной на фоне огромного освещённого двора. Савелий дёрнулся, но не упал.

Под внедорожником зашевелилось что-то тёмное. Глеб решил, что там лежал трос, пока край мощения не поднялся вслед за этой полосой, а стрелявший не исчез за машиной с вывернутой назад ногой. Его товарищ бросился к воротам. Плитка перед ним пошла выпуклой дорожкой; человек успел сменить направление, и дорожка повернула тоже.

Глеб остановил запись.

На неподвижном кадре был виден светлый прямоугольник выломанной плитки. Он висел в воздухе, отдельно от всего остального, с невероятной чёткостью.

— Дальше хуже, — сказал Павел Ильич. — Я могу включить, но там нет ничего, что поможет с Денисом.

Глеб вернул несколько секунд назад, увеличил изображение. Двор распался на крупные квадраты. Он снова уменьшил картинку и положил телефон на стол.

Монтаж. Подготовленная запись, в которую заставили поверить семью. Но зачем тогда показывать её ему, человеку, который первым делом запросит исходник? Или от него именно этого и ждали — чтобы он принялся разбираться с видео, пока здесь происходило что-то другое?

— Что было в машине?

— Бумаги, — ответил Савелий. — За ними я и пришёл. Людям сказали, что бумаги мои, и велели облить их бензином. Насчёт стрельбы не знаю, что им говорили.

Охранник у стены убрал обожжённую руку за спину. Глеб только теперь узнал в нём человека с канистрой.

— Вы были там?

Тот кивнул.

— И можете подтвердить запись?

— Я могу подтвердить, что Стас остался под машиной. Я пытался его вытащить. Больше меня ни о чём не спрашивайте, пожалуйста.

Телефон Глеба потемнел в руке. Он знал адрес ресторана и число людей за дверью. Вызвать полицию можно было сейчас; первые сотрудники войдут через тот же вход, где охранник ждал звонка из больницы. Он снова посмотрел на видео. О людях на нём хотелось знать меньше.

Денис отодвинул стул.

— Мне надо в туалет. Можно без этого? Я дверь оставлю открытой, если хотите.

— Денис, подожди, — сказала Елена.

— Я уже ждал. Пока папа приедет, пока он позвонит, пока ещё кто-нибудь приедет. Я что, здесь должен?

Он встал, и под столом сухо хрустнуло.

Глеб успел увидеть, как парня потянуло вбок. Денис схватился за скатерть, посуда поехала к нему, вода плеснула из стакана; Глеб навалился на край стола, удерживая его, и только потом увидел ногу.

Из шва между плитами торчал корень, белёсый у основания, тёмный там, где обвился вокруг кроссовка. На тонких волосках висели крупинки раствора. Денис дёрнул коленом, корень поднялся следом и перехватил его выше, за голую полоску кожи над носком.

Глеб сунул телефон в карман, обошёл стол и присел. Запах земли ударил в лицо раньше, чем он коснулся корня. Жёсткий, влажный, живой; под нажимом большого пальца на коре выступила прозрачная капля.

— Ногу вниз, — сказал он. — Не тяни вверх, сейчас…

Он попытался просунуть пальцы под захват. Корень медленно развернулся, придавил их к кости. Денис вскрикнул, Глеб вырвал руку и едва не опрокинул на себя стул.

— Не трогайте его, вы хуже делаете! — Елена оттолкнула Глеба плечом и обхватила сына под мышками. — Садись, Деня. Как до этого, помнишь? Садись ко мне.

— Стул держите, — сказал Глеб охраннику.

Тот уже подставлял его. Втроём они усадили Дениса; стоило ему перенести вес с ноги, как древесная петля ослабла.

Елена опустилась рядом с ним на колени. Подол её платья намок в разлитой воде.

— Вы довольны? — спросила она Савелия. — Он даже не пошёл к выходу. Вы же видели, куда он…

— Я могу снять удержание, если он останется до конца разговора. В прошлый раз он сказал, что останется, и побежал. Поэтому сейчас мне нужен ответ, а не кивок.

Глеб держал правую кисть левой. В двух пальцах пульсировала боль; костяшки распухали на глазах.

— Он никуда не…

— Сам, — сказала Елена, не оборачиваясь. — Пусть он сам ответит.

Денис сглотнул.

— Я останусь. Только уберите это. Я сяду, буду сидеть, сколько вам нужно, но уберите.

— До конца разговора, — уточнил Савелий.

Корень разомкнулся. Уходил он медленно, с тихим скрежетом о камень; Елена не выпускала сына, пока последний волосок не скрылся в трещине. На полу осталась мокрая полоска, из неё выступали две капли воды, мутные от извести.

Глеб опёрся здоровой рукой о стол и поднялся. От раздавленной кожи пахло землёй. На белой скатерти остался кровавый след; он машинально прикрыл его салфеткой, затем убрал руку. Смысла прятать пятно не было.

Савелий налил себе воды.

* * *

Елена не вернулась на своё место. Она придвинула стул вплотную к Денису и помогла ему разрезать ножом резинку носка. Сервировочный нож не брал ткань; Павел Ильич молча достал из сумки маленькие ножницы в футляре и отдал ей.

Глеб сел. Порез на пальце был пустяком по сравнению с тем, как болели суставы, но кровь мешала держать бумагу. Он попросил Павла Ильича положить фотографию перед ним и некоторое время смотрел в знакомые уже строки, дожидаясь, пока перестанет подташнивать.

— С ногой придётся к врачу, — сказал он Денису.

— Я понял. Только сначала я всё-таки схожу в туалет. Мне теперь уже интересно, кто ещё будет решать, можно мне или нет.

Савелий указал на служебную дверь:

— За ней налево. Там тоже выход есть, но ты обещал вернуться.

Денис поднялся, подождал и сделал шаг. Корень не появился. Елена пошла за ним; он попросил её остаться и, держась за стену, вышел один.

Вересов всё это время смотрел на телефон. На экране высвечивался входящий вызов, он сбрасывал его, и через несколько секунд экран загорался снова.

— Не присылайте сюда больше людей, — сказал Глеб.

— Это водитель. Я велел подать машину к служебному. У него хотя бы с машиной никаких затруднений нет.

Глеб кивнул. Догадка про очередную вооружённую подмогу оказалась лишней, и Вересов это видел.

— Я не собираюсь с вами спорить, — продолжил он. — Но вы сейчас почувствовали, да? Что это такое, когда он сидит и ест, а ты ничего не можешь. Я чувствую это третий день. Поэтому давайте вы потом мне расскажете, кого я зря позвал и что не так сказал. Сейчас сделайте что-нибудь.

Глеб посмотрел на Савелия.

— Вы могли увезти Дениса ещё до моего приезда. Значит, вам требуется согласие…

— Не требуется. Это Андрей Викторович просил дождаться человека, который скажет что-нибудь новое. Пока ждал, мне предложили хлеб. Спешки не было.

Глеб не договорил. Савелий отрезал себе маленький кусок ножом, которым никто не пользовался, и продолжил:

— Не ищите в том, что я сижу, разрешения мне мешать. Мне удобнее уйти с целым мальчиком. Его матери тоже. Пока мы в этом согласны.

Служебная дверь открылась. Денис вернулся с мокрым лицом и сел рядом с матерью. С пола в кухонный коридор тянулась грязная дорожка от его кроссовка.

Глеб подождал, пока он устроится, и указал на фотографию.

— Если вы приведёте человека, который не соответствует требованию, кто будет отвечать?

— Я. Но на это не рассчитывайте: паспорт мне показали, отец сына признал. Возраст вы сами слышали.

Павел Ильич вытащил из папки ещё два листа.

— Свидетельство о рождении тоже есть. Документ из клиники, если потребуется, мы можем получить, но там нет никаких сомнений. Андрей Викторович — отец.

Глеб придержал здоровой ладонью край фотографии.

— Я не сомневаюсь, что он отец Дениса. Здесь, однако, требуется не просто его сын.

Елена сложила ножницы. Щелчок застёжки прозвучал отчётливо.

— Если вы хотите сказать «первенец», — произнёс Савелий, — я это слово помню. Вы ещё до пола до него добрались. Первый сын в нынешней ветви рода. Что у вас есть помимо слова?

Ничего, кроме отсутствующего вопроса. Глеб перевёл взгляд на Вересова.

— Он точно первый?

— Денис — мой единственный сын.

Савелий взял стакан, но не поднёс его ко рту.

— Андрей Викторович, — сказал Глеб, — я не спрашиваю, сколько детей у вас сейчас дома. Я спрашиваю, был ли мальчик до него. Даже если умер в младенчестве. Даже если вы с его матерью никогда не были женаты.

Вересов потер переносицу, затем посмотрел на Павла Ильича, словно тот мог предложить другой способ ответить.

— До Лены я был женат. У меня был ребёнок. Это никак не относится к тому, что здесь происходит: он погиб пятнадцать лет назад. Мы с его матерью задолго до этого развелись, она уехала. Если теперь вы собираетесь проверять всю мою жизнь, я не уверен, что у нас хватит ночи.

Денис медленно повернулся к матери.

— Ты знала?

Она потянула к себе чашку, вспомнила про плавающий пакетик и оставила её.

— Да. Я думала, отец тебе скажет, когда… Я несколько раз говорила, что нужно.

— Когда что?

Вересов наклонился к сыну:

— Тебе было шесть. Зачем я должен был объяснять шестилетнему ребёнку, что у него кто-то погиб? Ты его никогда не видел. Потом стало незачем. Мы не скрывали, просто не было повода.

Денис посмотрел на стол, где лежала копия его паспорта.

— Ну да. Повода.

Глеб хотел вернуть разговор к документам, но Елена заговорила раньше:

— Он утонул. Летом, за городом, где они жили. Андрей туда ездил, и мы… Я не знаю, что ещё вы хотите услышать. Если это может отпустить Дениса, объясните, какие бумаги нужны. Не заставляйте нас угадывать.

Глеб обратился к Савелию:

— Что происходит с требованием, если первенец умер?

— Смотря когда и при каких обстоятельствах. В этой записи не сказано, что можно брать следующего вместо умершего. Для перехода должно быть отдельное основание.

— Вы его проверяли?

Савелий поставил стакан.

— Мне не сообщили, что есть старший. Андрей Викторович назвал Дениса, признал сына и сказал, что не отдаст. Все документы были на него.

— Вы спрашивали о детях, — возразил Вересов. — Я и сказал о ребёнке. О живом ребёнке, который у меня есть. Что вы теперь делаете вид, будто я что-то подменил?

— Я хочу дослушать про старшего, — сказал Савелий.

Он больше не касался хлеба. Вересов смотрел на его руки, потом придвинулся к Глебу.

— Алексей, — сказал он. — Его звали Алексей. Шестнадцать лет было. Они с друзьями поехали купаться, там течение, старые опоры моста. Одного вытащили, другого… Там даже водолазы не сразу смогли работать. Я оплатил всё, что было нужно. Поиски, людей, лодки. Не надо на меня так смотреть.

— Я спрашиваю не о том, сколько вы заплатили, — сказал Глеб. — Тело нашли?

— Я вам объясняю, что там за место. Река за сутки уносит чёрт знает куда, это не бассейн. Искали неделю, потом ещё. Нам сказали, что шансов нет.

Павел Ильич, до этого просматривавший документы, оставил их в покое.

— Свидетельство о смерти оформляли через суд? — спросил он.

Вересов повернулся к нему:

— Ты же тогда ещё не работал.

— Поэтому и спрашиваю. Я видел сводную опись семейного архива, там указан судебный акт, а не медицинское свидетельство. Копию я не поднимал, мне это не требовалось. Но если сейчас нам нужно подтвердить смерть, это разные основания.

— У нас есть официальный документ. Этого недостаточно?

Савелий протянул руку.

— Покажите.

Никто не пошевелился.

Глеб взглянул на Павла Ильича; тот покачал головой и развёл ладони. В папке были только документы Дениса, фотография договора и слишком уверенный перевод.

— Сейчас вы не можете установить, кому предъявлять требование, — сказал Глеб Савелию. — Вы допускаете, что это Алексей, а подтверждённого перехода на Дениса у вас нет. Значит, удерживать его…

— У меня достаточно, чтобы потребовать проверки, — перебил Савелий. — До её окончания он мог бы остаться со мной.

— Где это предусмотрено?

— Что именно?

— Передача другого сына на время проверки. Здесь? — Глеб коснулся фотографии. — Или в отдельном основании, которого пока никто не показал?

Савелий откинулся на спинку. Снаружи по набережной проехал грузовик; его фары скользнули по потолку, и на короткую секунду лицо у окна стало плоским и бледным.

— Вы просите отсрочку, — сказал он.

— Я прошу отпустить человека, про которого пока известно только, что он не первый сын. Если у вас есть право держать другого, предъявите его. Мы посмотрим.

— Мы? — спросил Савелий. — Вы уже представляете семью?

Глеб ощутил, как Вересов придвинулся ещё ближе.

— Я веду этот разговор. За их долги не поручаюсь и никого вместо Дениса не предлагаю.

— Вот это полезное уточнение.

Савелий повернулся к Вересову, оставив Глеба сбоку от себя.

— До завтрашнего заката вы представите доказательство смерти Алексея или сведения о том, где он находится. Если не представите, я продолжу устанавливать это сам. Сегодня вы сообщили мне существенно не всё.

— То есть вы уйдёте? — спросила Елена.

— Да. Требование к Денису приостанавливаю до проверки. Согласованная сторонами замена мне не предъявлена; оснований считать его первенцем больше нет.

Глеб не дал Вересову заговорить:

— Повторите про удержание. Денис может уйти, вы и ваши люди не будете его задерживать или причинять ему вред по этому требованию?

— По этому требованию — не будем. Но обещаний за чужих людей я вам не дам.

— Ваших достаточно. Денис, можете встать?

Парень сжал край стула, потом поднялся, осторожно перенося вес на повреждённую ногу. Никто за столом не произнёс ни слова, пока он шёл к основной двери. Там он обернулся, словно сам не знал, нужно ли возвращаться.

Елена поднялась следом, остановилась возле него и посмотрела на мужа.

— Машину оставь. Мы поедем отдельно.

* * *

Савелий вытер руки, сложил салфетку рядом с тарелкой и встал. Теперь, когда его собирались выпустить из ресторана, Глебу хотелось задержать его хотя бы на минуту: спросить про видео, про корень, про то, откуда в щели пола взялась земля. Вместо этого он сидел, прижав больную кисть к животу, и смотрел, как человек у окна застёгивает пиджак.

— Копия вам останется, — сказал Савелий Павлу Ильичу. — Только перевод поправьте. Если завтра опять начнём с собственности, времени зря потратим.

— Завтра нам понадобится оригинал.

— Для сравнения — можно. Унести не дам.

Павел Ильич кивнул. Он впервые за вечер что-то записал в блокнот.

У двери Савелий задержался возле Дениса.

— Из-за ноги прости. Я считал, что удерживаю того, кого мне поручено привести.

Денис смотрел ему в лицо.

— И если бы не ошиблись, всё было бы нормально?

— Если бы не ошибся, тебе пришлось бы идти.

Он вышел в коридор. Охранник проводил его до гардероба, держась на расстоянии, и вернулся только после того, как звякнула входная дверь.

Несколько секунд в зале ничего не происходило. Потом Павел Ильич вызвал машину, Елена достала из сумки салфетки, а Вересов потянулся за бутылкой воды. Пустой стакан он наполнял двумя руками.