Kitabı oxu: «Предтеча Ленина. В спорах о Нечаеве»

Name: Предтеча Ленина. В спорах о Нечаеве
Author: Александр Гамбаров
ISBN: 978-5-00222-419-7

Şrift:

Марат Нигматулин
Жизнь и деятельность Александра Гамбарова

Александр Григорьевич Гамбаров родился в городе Поти (Кутаисская губерния).

Большинство источников указывает, что это произошло в 1895 году, но это следует подвергнуть сомнению: представляется почти невозможным, чтобы Гамбаров окончил классическую гимназию в тринадцать лет, а университет в Москве в семнадцать. Скорее всего Гамбаров родился в 1890 году или около того. Тогда дата окончания им гимназии будет совпадать с возрастом восемнадцатилетия.

Александр Гамбаров

К РСДРП Гамбаров присоединился в 1907 г., за год до выпуска из гимназии, на волне Революции 1905 года и продолжавшихся за ней ещё несколько лет волнений.

После окончания гимназии он поступил в Московский императорский университет на юридический факультет. Его он окончил в 1912 г. За время учёбы несколько раз арестовывался полицией за политическую деятельность – в 1909 и 1910 годах.

В годы Первой Мировой войны воевал на Персидском фронте.

В августе 1917 г. предан корпусному суду 7-го корпуса за «разложение фронта». Позднее избран председателем Тавризского исполкома солдатских и казачьих депутатов (до 1918), тогда же избран членом Кавказского крайкома РСДРП(б).

До 1920 г. находился на подпольной работе в Грузии; был арестован белыми за организацию вооружённого восстания.

В 1920 г. после освобождения из тюрьмы командирован на Северный Кавказ. Он становится председателем Пятигорского окружкома РКП(б), затем членом ЦК компартии Грузии. Некоторое время Гамбаров был председателем СНК Аджаристана (1922), членом РВС Батумского укрепрайона.

В ноябре 1922 г. командирован в Москву и назначен ответственным инструктором ЦК РКП(б).

С 1924 г. Гамбаров находился на дипломатической работе в должности поверенного в делах СССР в Латвии (1925) и Эстонии (1926). Позднее был советником полпредства СССР в Персии.

В 1928–1930 гг. Гамбаров заведовал сектором культуры МК ВКП(б). Одновременно с этим учился на историческом отделении Института красной профессуры (1928–1931).

В октябре 1931 г. он был назначен ректором Московского института востоковедения имени Нариманова и заведующим сектором страноведения там же.

17 июня 1937 г. Гамбаров был арестован.

1 октября 1937 г. Военной коллегией Верховного суда СССР приговорен к смертной казни (по ст. 58–10 УК РСФСР) и в тот же день расстрелян.

Реабилитирован Гамбаров был в 1955 г.

* * *

В 1926 г. в издательстве «Московский рабочий» вышла книга Гамбарова «В спорах о Нечаеве». Это замечательный пример научной и общественно-политической работы того времени. Сам удивительный дух романтических двадцатых годов, позднее героизировавшихся и «официальной линией», и советскими диссидентами, превосходно отражён в этой небольшой брошюре.

В то время, когда революционные бури ещё не до конца улеглись, но в стране уже были преодолены экономические трудности Гражданской войны, бурно расцветает ранняя советская культура. Всё новое и интересное, что происходит тогда в мире, привлекает внимание в Советском Союзе. Модернизм, дадаизм, фрейдизм, новейшие педагогические и социальные теории.

В это время происходит и переоценка многих старых установок, в том числе и в исторической науке.

На волне этих переоценок Гамбаров и написал свою книгу, где он полемизирует с умеренно-народническим взглядом на Нечаева, позднее апроприированным либералами и советскими чиновниками эпохи «застоя».

Согласно этому взгляду Нечаев был чудовищем, дискредитировавшим революционное движение, его методы – глупостью и подлостью, а сама нечаевщина – курьёзным случаем в истории.

Гамбаров убедительно доказывал, что это не так. Из его работы ясно следует, что Нечаев был теоретически весьма грамотен, во многом опережал своих современников, отличался поразительной смелостью и верностью своим товарищам и своим революционным идеалам. Его практические наработки оказались бесценны для своего времени, и лишь про прошествии более чем десятилетия после заключения Нечаева в тюрьму смогли быть отчасти восприняты «Народной Волей».

Книга Гамбарова была подвергнута разгромной критике со стороны «официальной» советской науки. Затеянная автором «историческая реабилитация» Нечаева не получила достаточной поддержки со стороны советских учёных.

Книгу разнесли в советской печати.

Тем не менее, её автор на протяжении следующих десяти лет продолжал трудиться на благо социалистической Родины. Во многом именно Гамбарову принадлежит заслуга создания советской востоковедческой школы. Также он внёс видный вклад в дело признания советской власти за рубежом.

Гамбаров – видный «старый большевик», один из тех, кто пришёл в партию на волне Революции 1905 года, герой Гражданской войны – пал жертвой интриг и был сначала арестован, а позднее расстрелян.

Тем не менее, дело реабилитации Нечаева не было забыто. Много позже, уже в 1960-е годы, и не в СССР, а в странах Запада, многие «новые левые», включая Хью Ньютона, Ульрику Майнхоф и Жан-Марка Руйяна, проведут теоретическую и практическую переоценку «нечаевщины». Однако это случится много позже смерти Гамбарова.

В этом издании мы предлагаем вам полный текст книги «В спорах о Нечаеве», издающийся впервые с 1926 года, а также многочисленные документы, расширяющие наше понимание Нечаева и его деятельности.

Александр Гамбаров
В спорах о Нечаеве

Предисловие

Имя Сергея Нечаева является одним из самых ярких и колоритных имен в истории нашего революционного движения. В свое время вокруг него возникали горячие и ожесточенные споры представителей самых разнообразных общественно-политических группировок. Тем не менее Нечаев одинаково оставался для всех не только непонятным, но даже чуждым и враждебным явлением русской политической жизни. С тех пор прошло более полустолетия.

Имя Нечаева давно отошло в область истории, но образ его и до настоящего времени не утратил своего, если можно так выразиться, острого интереса, продолжая волновать каждого, сколько-нибудь знакомого с историей нашего движения. И тем не менее имя Сергея Нечаева по-прежнему остается одним из самых неосвещенных и самых запутанных имен в истории нашего движения. О Нечаеве слишком много писали. Но все, что писалось о нем, – это один сплошной поток мемуарной хулы, а нередко и злобы его классово-политических противников, сознательно искажавших подлинный облик исторического Нечаева.

Разглядеть из-под этой мемуарной накипи настоящую фигуру Нечаева не только трудно, но иногда даже невозможно. Лишь за последние годы, в связи с раскрытием архивных материалов, постепенно начинают появляться отдельные работы о нем. Но, давая подлинные документальные материалы, тем не менее ни одна из этих работ не вскрывает во всей полноте сущность политического облика Нечаева.

На всех этих работах, в большой или меньшей степени, лежит отпечаток «того представления о нем, которое складывалось в эпоху 1860—1870-х годов, в обстановке лихорадочных идеологических исканий и обостренной политической борьбы. Здесь трудно рассчитывать на объективность и беспристрастие. А между тем в истории русского революционного движения вряд ли найдется хотя бы один этап политической мысли, который представлял бы такой историко-методологический интерес, как историческая расшифровка Сергея Нечаева. Стоит лишь вооружиться классовым методом, вскрыть и проанализировать все, что писалось о нем его классовыми противниками, а также сопоставить его политическую программу с программой последующих этапов революционной борьбы, – как политический облик Нечаева выявится в совершенно ином освещении. И тогда, очищенный от мемуарной накипи современников, Нечаев воочию предстанет в качестве, быть может, отдаленного предшественника современной классово-революционной борьбы. Нечаев был революционер и революционер такого исключительного размаха и классовой устремленности, который задолго до нашего времени, на рубеже 60-х и 70-х годов прошлого столетия, пытался наметить и провозгласить принципы революционного коммунизма.

Правда, он намечал их иначе, чем выявились они в нашу эпоху классовой борьбы. В то время Нечаев не был свободен от целого ряда ошибок, вносивших в принципы его революционного коммунизма элементы чуждых и даже враждебных пролетариату положений, как например личный террор.

Но такова была эпоха, таково было строение российской классовой действительности, что эти привнесения не только не затушевывали классово-революционного лица самого Нечаева, а, наоборот придавали ему еще большую характерность и яркость. Вот почему пересмотр революционной деятельности Нечаева и его историческая реабилитация являются одной из ближайших задач современной исторической науки. Но для того, чтобы хотя частично совершить эту работу, необходимо прежде всего вскрыть мемуарную накипь вокруг имени Нечаева и, проанализировав ее классово-буржуазную сущность, очистить от нее образ исторического Нечаева. В настоящее время мы пытаемся совершить эту предварительную черновую работу, подготовляя к печати свое исследование о Нечаеве. А так как вопрос о пересмотре революционной деятельности и историческая реабилитация Нечаева являются вопросом достаточно актуальным для нашего времени, могущим вызвать различные суждения, то мы сочли необходимым предложить вниманию читателей настоящую брошюру «В спорах о Нечаеве», представляющую полемическую часть нашей дальнейшей работы о нем.

Александр Гамбаров. 29 января 1926 г.

Глава первая
Исторические наслоения вокруг Нечаева и нечаевского движения

В истории русского революционного движения нет ни одного имени революционера, которое было бы так обезображено мемуарной накипью современников, всякого рода «легендами», а то и просто умышленным искажением исторических фактов, – как имя Сергея Нечаева. Среди огромного арсенала мемуарной литературы 60-х и 70-х годов трудно найти хотя бы одно воспоминание, в котором не давалась бы попытка освещения личности Нечаева или связанного с ним движения. Тем не менее ни одна из этих попыток не только не проливает свет, но еще больше запутывает наши представления о Нечаеве.

Подобное отношение всецело объясняется теми классовыми противоречиями, которые неизбежно вырастали между Нечаевым и буржуазией.

Появление Нечаева на исторической сцене совпало с политическим оформлением русской буржуазии и классовым пробуждением зарождавшегося в России пролетариата. Являясь одним из первых представителей движения грядущего класса, Нечаев встречен был русской буржуазией с такой классовой ненавистью, с какой она не встречала ни одного революционера. Поэтому нет ничего удивительного, что буржуазия представляла его не иначе, как в образе какого-то «пугала». Не зная его, своим классовым чутьем она улавливала в нем своего классового врага и всеми силами старалась оклеветать и дискредитировать его.

Редко кто из пишущих о Нечаеве сталкивался или работал с ним.

Большинство никогда не знало его, и свои представления о нем складывало на основании разнообразных слухов или по отчетам правительственных газет. Тем не менее, каждый все же считал своим долгом говорить или писать о нем, попутно забрасывая грязью или искажая его деятельность до пределов неприкрытой клеветы. Такому поруганию подвергался Нечаев даже со стороны так называемой «радикальной» интеллигенции, являвшейся революционным крылом этого буржуазного общества. Бессильная подняться до уровня политической борьбы, «радикальная» интеллигенция никак не могла примириться с классовым характером политической борьбы Нечаева.

Отдавая дань «общественному мнению», она огулом клеветала на Нечаева, вписывая, со своей стороны, не одну страницу злобной хулы о нем. Отсюда вполне понятно, что вокруг имени Нечаева напластовалось так много всякого рода шелухи, из-под которой с трудом можно распознать подлинный облик исторического Нечаева. Вокруг его имени нередко скрещивались полемические шпаги современников самых разнообразных политических оттенков, тем не менее эта полемика объединялась одним – нескрываемой ненавистью к самому Нечаеву. Его имя продолжало волновать даже после того, когда Нечаев сошел уже с исторической сцены. Но что более любопытно, так это то, что в этой полемике почти никто не задумывался над тем, насколько точно приходилось оперировать с историческими фактами нечаевского движения. Можно привести не мало примеров, как во имя той или иной легенды до неузнаваемости искажались исторические факты. Отсюда вполне понятно, что имя Нечаева, благодаря классовой ненависти современников, долгое время находилось под тяжелым пластом мемуарной накипи, из-под которой невозможно было распознать подлинную сущность самого Нечаева. А между тем, Сергей Нечаев является тем историческим именем, которым определялось революционное движение конца 60-х и начала 70-х годов прошлого столетия.

Нечаев был революционер и революционер такого исключительного масштаба, такого пламенного размаха, аналогично которому трудно найти в истории нашего движения. История знала немало примеров исключительного революционного героизма. Тем не менее, на страницах ее нельзя найти хотя бы одного революционера, сколько-нибудь напоминающего собою Сергея Нечаева. В ту отдаленную эпоху, когда движение только что начинало выходить на историческую сцену, Нечаев был единственным для своего времени примером классового борца. Но что является более характерным для определения классовой сущности Нечаева, так это то, что в огульном осуждении его революционной деятельности повинно было не столько царское правительство, сколько сами народники-пропагандисты, в свою очередь боровшиеся с самодержавием. Общность огульных оценок Нечаева, доходившая нередко до своеобразной солидарности революционеров с царским правительством, достаточно характерна для определения буржуазной сущности самого движения семидесятников. Стоит только проанализировать отношение семидесятников к Нечаеву, как основные противоречия народников выявятся сами собой. В силу своей мелко-буржуазной сущности народники не могли принять Нечаева. Но, обрушиваясь на него, тем не менее, никто из них не нашел в себе достаточного мужества до конца отрицать революционную сущность Нечаева. В своем бессилии опровергнуть Нечаева, как революционера, мемуаристы народнического толка могли только ограничиться умалением исторической роли Нечаева. Но и это не всегда удавалось им. Та исключительная страстность, с которой производилась подобная операция, лишний раз подтверждает, что в лице Нечаева история имела исключительный по своей классово-политической устремленности образ революционера-борца. Не могло отрицать этого и царское правительство Александра II, которое больше всех, казалось, должно было ненавидеть Нечаева, боровшегося с ним в течение всей своей жизни. Распространяя убийственную клевету о Нечаеве, что он не революционер, а фальшивомонетчик, что он не политический преступник, а убийца студента Иванова, – само правительство меньше всего, конечно, верило своим собственным бредням. В данном случае правительству необходимо было «поймать на удочку» общественное мнение, чтобы дискредитировать Нечаева-революционера. Но что обязательно было для «общественного мнения», то совсем необязательно было для представителей революционного народничества. Тем не менее, «радикальная» молодежь огулом разделила точку зрения правительства. Что Нечаев действительно был опасным революционером, на это указывает хотя бы та исключительная ненависть, какую питало к нему царское правительство. Граничащая с животным страхом, подобная ненависть могла обусловливаться, конечно, не уголовной, а исключительно революционной сущностью Нечаева.

Если бы Нечаев был только обыкновенным убийцей какого-то студента Иванова, до которого III отделению, канцелярии его императорского величества, в сущности, не было никакого дела, то вряд ли бы оно мобилизовало большую половину своих агентурных сил, чтобы поймать Нечаева, скрывавшегося в это время где-то в Западной Европе; вряд ли бы оно пускалось на те ухищрения в течение двух с половиной лет, какие обнаружены были в связи с погоней за Нечаевым, – конечно, нет. Нечаев был одним из первых организаторов зарождавшейся в России классовой борьбы, именно той, которой больше всего боялось царское правительство. Вписывая со своей стороны не одну страницу злобной хулы о Нечаеве, тогдашняя народническая молодежь не подозревала, что этим самым она лишний раз подчеркивала свою солидарность с правительством и свой собственный мелко-буржуазный лик. Отрицая тактику политической борьбы, впервые провозглашенную Нечаевым, народническая молодежь этим самым вылущивала революционную сердцевину и в своей борьбе с самодержавием. В борьбе с Нечаевым, или, как она называла сама, в борьбе с «нечаевщиной», – народническая интеллигенция не останавливалась ни перед какими средствами.

Возмущаясь нечаевским лозунгом – «во имя революции и борьбы с самодержавием – цель оправдывает средства», – она сама нередко прибегала к далеко не безупречным средствам – к злобной хуле и явному искажению исторической сущности нечаевского движения. Благодаря подобным приемам борьбы с Нечаевым, представление о нем, как революционере, настолько было загрязнено, что от него отворачивались даже представители пролетарского движения. Крепко укоренившееся в нашей исторической литературе такое заведомо искаженное представление о Нечаеве долгие годы жило в сознании последующих поколений, и в таком искаженном виде дошло вплоть до наших дней. С тех пор прошло 53 года. Нечаев давно сошел с исторической сцены. На смену нечаевскому движению, ходом диалектического развития, выдвинуты были новые формы революционной борьбы, которые то отходили, то вновь подходили к формам борьбы, впервые провозглашенным Сергеем Нечаевым. Боровшийся с русским самодержавием во имя социальной революции и захвата политической власти силами организованной революционной партии, – Нечаев не мог устоять в неравной борьбе с царизмом.

Созданная им партия «Народной расправы» в то время не могла опереться на революционный класс, каким явился впоследствии пролетариат. Нечаев выступил на историческую сцену значительно раньше, чем успел рабочий класс оформиться в мощную политическую силу.

В этом и заключается основной исторический трагизм как самого Нечаева, так и начатого им движения. Другим, не менее важным фактором, подточившим корни нечаевского движения, было народничество 70-х годов. Явившись на смену нечаевскому движению, народничество, с его расплывчатой программой, отрицанием политической борьбы и централистической организации партии, растворило в своих аморфных формах сущность нечаевского движения и надолго задержало применение выдвинутой им тактики политической борьбы. Борясь с принципами нечаевской тактики, народничество вскоре само запуталось в своих собственных противоречиях и принуждено было сойти с исторической сцены, признав ряд своих тактических ошибок. Возникшая в 1879 году партия «Народной Воли», несмотря на признание ряда народнических ошибок, несмотря на провозглашение тактики политической борьбы, по существу своему оставалась народнической партией. В данном случае произошла только перегруппировка сил, но старые народнические традиции продолжали коснеть над каждым членом партии «Народной Воли». Выдвинутая народовольцами тактика политической борьбы не носила массового характера, а выливалась преимущественно в форму индивидуального террора. Тем не менее, даже такую форму политической борьбы приходится признать существенным шагом вперед в сравнении с формами борьбы предшествующего периода 70-х годов. Но если сравнивать ее с тем, что уже дано было в нечаевском движении, то вся система политической борьбы народовольцев представится не шагом вперед, а шагом назад – обратным поворотом к Нечаеву, десятью годами раньше провозгласившему этот самый принцип.

Не сумевшее в 70-х годах переварить тактики политической борьбы Нечаева, народничество вынуждено было признать именно то, что отрицало до сих пор. Самым главным и, можно сказать, основным противоречием в народнической программе являлось отношение его к зарождавшемуся революционному движению рабочего класса. То, чего недоставало в нечаевском движении именно, наличия движения, рабочего класса – это самое для народовольчества стало фактором разложения. Не учитывая самостоятельных задач рабочего класса, а, наоборот, пытаясь даже обойти его, народовольчество этим самым подтачивало свои собственные корни. В результате выхода на историческую сцену российского пролетариата, инициатива политической борьбы отныне закреплялась не за горстью отважных революционеров-интеллигентов, оторванных от масс, а за целым революционным классом, выразительницей которого стала русская социал-демократия. На протяжении десятков лет борьбы, беспрерывно отсеиваясь и отслаиваясь в своей классовой чистоте, русская социал-демократия закладывала незыблемые основы классово-политической борьбы во имя окончательного торжества социальной революции. Правда, и тут не обошлось без известных шатаний политической мысли. В лице меньшевиков история еще раз могла наблюдать измену рабочему классу и делу социальной революции.

Лишь в лице социал-демократов – большевиков, тесно и неразрывно связанных с рабочим классом, история, наконец, нашла последовательных завершителей классовой борьбы, во имя которой, полсотни лет тому назад, боролся Сергей Нечаев. Октябрьский переворот 1917 года, совершенный рабочим классом при непосредственном руководстве Российской Коммунистической партии (большевиков), – это победоносный финал полувековой революционной борьбы. Грандиозные завоевания Октябрьской революции являются, несомненно, результатом борьбы не одного, а целого ряда поколений, неисчислимыми жертвами и усилиями заплативших во имя торжества социализма.

И если в завоеваниях Октября история отмечает каждый революционный факт, каждое усилие и отдельную жертву не только со стороны рабочего класса, почти целиком вынесшего на своих плечах всю тяжесть борьбы с русским царизмом, но и те отдельные усилия и жертвы народников 70-х и 80-х годов, то тем более она должна отметить в завоеваниях Октября революционные борения Сергея Нечаева и связанного с ним движения, провозгласившего борьбу во имя торжества социальной революции задолго до народовольцев, на рубеже 60—70-х годов прошлого столетия. Историческое значение Нечаева, недооцениваемое нами в силу мемуарной накипи современников, представляет тот исключительный интерес, что в лице его история имела отдаленного предтечу современного нам движения. Нечаев был первым провозвестником борьбы за социальную революцию, стремившимся к ниспровержению царизма и к захвату политической власти силами организованной партии. Созданная Нечаевым партия «Народной Расправы» в истории революционной борьбы являлась первой попыткой организации боевой революционной партии, строго законспирированной и централистически построенной от верху до низу, представлявшей собою в зародыше как бы схему современной развернутой организации. От низовых ячеек-кружков первой степени через кружки следующих высших степеней организация восходила к Отделению, охватывавшему деятельность целой сети кружков в данном городе или губернии. В свою очередь, «Отделения», соответствующие современным губернским центрам, выдвигая наиболее активных членов, выделяли «Центральный комитет», руководивший делами всей организации во всероссийском масштабе. Далее, по уставу нечаевской организации, Центральный комитет неразрывно связывался с заграничным центром, а через него с 1 Интернационалом. Ничего подобного не было ни до Нечаева, ни в последующий период народнического движения. Даже сама по себе тактика нечаевской борьбы, которую окрестили народники презрительным именем «нечаевщины», представляла единственную возможную форму борьбы в специфических условиях тогдашнего самодержавия.

Безусловное подчинение уставу организации, строжайшая дисциплина не только для отдельных членов, но и для всей организации, непримиримая ненависть ко всему политическому и экономическому строю тогдашней царской России, захват политической власти с передачей земли крестьянам, а фабрик и заводов, как орудий производства, рабочим, равномерное и целесообразное распределение продуктов труда на основах коммунистического уклада будущего общественного строя, таковы главные основы программы и тактики нечаевского движения. Исторический трагизм нечаевского движения заключается в том, что движение опередило на несколько десятилетий выступление на историческую сцену рабочего класса, единственно могущего воплотить в жизнь выдвинутые Нечаевым принципы грядущего коммунизма. Но как бы не было схематично начертанное Нечаевым движение, тем не менее, оно представляло собою первую и в своем роде единственную попытку организации революционных сил с последовательным применением программы и тактики политической борьбы. Ничего подобного русская история не знала до Нечаева. В этом отношении его можно рассматривать, как одного из первых провозвестников того великого переворота, который в окончательной форме завершился лишь спустя 47 лет, в октябре 1917 года.

Нечаев был одним из первых последователей коммунистического учения Гракха Бабефа, и, как таковой, он действительно по праву должен занимать одно из почетных мест в истории нашего движения.

Между тем, в настоящее время о Нечаеве знают значительно меньше, чем знали при его жизни. Мало того, имя Нечаева и до сих пор еще остается одним из самых запутанных и неосвещенных имен в истории русского революционного движения. Тот мемуарный хлам, который нагроможден был его политическими противниками, продолжает коснеть и по настоящее время, мешая разглядеть подлинную революционную сущность Нечаева. О Нечаеве слишком много писали народники, достаточно много уделяли ему внимания и буржуазные историки.

Тем не менее, о нем нет до сих пор ни одной исторической работы, объективно вскрывающей сколько-нибудь личность и характер его деятельности. Наоборот, вокруг Нечаева и до сих пор продолжают еще бушевать страсти. И до сих пор имя его продолжает вызывать судороги на лице у многих мемуаристов, как вызывало оно полсотни лет тому назад, когда жил и боролся Сергей Нечаев. Полувековая историческая давность, время, казалось, вполне достаточное, чтобы хотя немного поубавить полемический пыл и сократить свои страсти. Пора отнестись с должным вниманием к личности революционера-борца и произвести, хотя бы частичную, переоценку его деятельности. Пора перестать повторять полувековые бредни мемуаристов и сводить чуть не личные счеты с давно погибшим революционером. В настоящее время мы вплотную подошли к моменту переоценки политической деятельности Нечаева. Полувековая революционная борьба рабочего класса не только с царским правительством и буржуазией, но и с теми революционно-буржуазными группировками, которые пытались занять командные высоты в историческом процессе, внесла достаточно четкие коррективы для определения классовой сущности нечаевского движения, обнаружив, что на рубеже 60-х и 70-х годов прошлого столетия в лице Нечаева история уже имела попытку провозглашения принципа классовой борьбы. Многое, что казалось непонятным в нечаевском движении несколько лет тому назад, благодаря классовому коррективу пролетарского движения, выявилось, как отдаленная попытка провозглашения политической борьбы не только с царским правительством, но и с революционно-буржуазными группировками, впервые выступавшими на сцену. Рабочий класс знает – к каким методам борьбы прибегает буржуазия в своей классовой ненависти к нему, знает, что единственным методом в подобной борьбе является политическая клевета и что приемы этой клеветы довольно однообразны для различных исторических моментов, Буржуазия оклеветала Нечаева, но пролетариату слишком знакомы классовые корни этой клеветы. Анализируя мемуарную накипь вокруг имени Нечаева, можно легко вскрыть классово-буржуазное происхождение всех обвинений, возводимых на Нечаева. Вот почему для действительной переоценки революционной деятельности Нечаева, необходимо прежде всего проанализировать весь мемуарный хлам, облепивший тяжелым пластом исторического Нечаева, и, вскрыв его классово-буржуазную подоплеку, очистить от него Нечаева, а затем приступить к анализу его политической деятельности.

Скромные по своей ближайшей цели студенческие беспорядки (в которых Нечаев принимал активное участие. – А. Г.) сыграли видную роль в развитии революционных идей в России, заставивший высказаться тогдашних представителей революционной мысли по вопросу, который являлся в ту эпоху координатным для интеллигентного разночинца.

Этот вопрос был – «наука» или «жизнь», или, точнее, – легальная оппозиция или революционная борьба. Ближайшее десятилетие показало, что вопрос этот был разрешен в пользу «жизни»), т. е. борьбы. Так оценивает один из историков значение студенческих волнений 1868–1869 гг.

«которые неразрывно связаны с именем Нечаева. Давая сравнительно верную оценку студенческим волнениям 1868–1869 гг. «тот же С.Г. Сватиков далеко не беспристрастен в оценке личности и последующей тактики революционных действий самого Нечаева. Обстоятельно изложив фактический материал о студенческих волнениях, Сватиков умышленно отказался проанализировать историческую зависимость личности главного руководителя этих волнений от тех общественно-политических условий, которыми определялся характер деятельности Нечаева. Сделай это, Сватиков легко мог бы вскрыть источник легенд и извращений, возникших вокруг имени Нечаева. Только одна из участниц нечаевского движения, Александра Ивановна Успенская (Засулич), в своих воспоминаниях о Сергее Нечаеве и связанном с ним движении, смогла подняться над общим уровнем огульного осуждения Нечаева и четко определить источник подобного рода легенд: «Через полгода, когда, отданная моей матери на поруки, я очутилась на свободе, мне пришлось услышать многое, не вязавшееся с моим представлением о Нечаеве. Всякого рода слухов и разговоров было много. Черпались они главным образом из «Московских Ведомостей» (издаваемых Катковым. – А. Г.), как наиболее осведомленной газеты, благодаря ее сношениям внёс Г. Сватиков¹, Воспоминания А.И. Успенской представляют ту исключительную ценность, что в них А.И. выступает в роли единственной защитницы исторического образа Нечаева, и что написаны они человеком, стоявшим к движению значительно ближе, чем все пишущие по этому вопросу. Органическая связь слухов о Нечаеве с газетой Каткова, конечно, не случайное замечание А.И. Успенской. В подтверждение этому можно найти немало примеров, если внимательно сопоставить мемуарную литературу современников Нечаева с оценкой его представителями правительственной клики. Пытаясь загрязнить личность революционера, правительство умышленно распространяло самые нелепые сведения о Нечаеве, которые бессознательно, а то и сознательно, подхватывались тогдашней молодежью, перерабатывались ею по-своему, чтобы после, в качестве «исторических свидетельств современников», – вся эта накипь была включена в общий арсенал мемуарных материалов о Нечаеве. Что это так, достаточно указать хотя бы на замечание близкого к Каткову по своим политическим воззрениям правительственного цензора А. Никитенки, который в своем Дневнике» говорит, что «…возбуждать полудикий народ к восстанию, давать ему в руки топоры – не есть ли это политическое безумие?» Не так ли оценивала характер нечаевского движения и современная ему молодежь?

Единственным источником информации о Нечаеве и нечаевском движении в то время являлся «стенографический отчет о процессе нечаевцев». Процесс происходил в Петербурге в течение летних месяцев 1871 года. Стенографический отчет об этом процессе печатался на страницах «Правительственного Вестника» (1871 год).

Это единственный более или менее полный правительственный отчет о политическом процессе в России, ставший достоянием гласности широких масс². Но, несмотря на то, что это был «стенографический» отчет, каким, по крайней мере, его считают, с отчетом этим не все обстоит благополучно. Все части этого отчета, как то: обвинительный акт, показания свидетелей и подсудимых, а также судебные речи, в которых Нечаев и связанное с ним движение освещены с безусловно отрицательной стороны, все эти места в отчете приведены полностью и без искажений.

Наоборот, все то, что так или иначе противоречит правительственным представлениям о Нечаеве или разбивает ложь возводимых на него обвинений из этого «стенографического» отчета тщательно выброшено. «Вообще, я замечаю, – говорит один из защитников подсудимых, кн. Урусов, – что показание Успенского

1) кем-то процензуровано и сокращено; на этом я не настаиваю, но для меня важно, чтобы, по крайней мере, те подробности, которые переданы в стенографическом отчете, были переданы верно, а не в искаженном виде.

2) Обращаясь к председателю суда, Урусов просил исправить «весьма важные неточности, которые вкрались в отчет». Тем не менее, «неточности» эти не были исправлены, так как Судебная Палата отклонила заявление Урусова.

Из этого можно заключить, что тот единственный источник информации о нечаевском процессе, которым располагали современники, лично не знавшие Нечаева, оказывался далеко не безупречным в своей фактической достоверности. И вот этот-то стенографический отчет, которым зачитывалась молодежь, и лег в основу представлений о Нечаеве. Нечаевский процесс вызвал громадный и небывалый для того времени интерес к политическим вопросам. «Многие, не читавшие до этих пор газет и не интересовавшиеся политикой, только под влиянием нечаевского процесса начинают постепенно приобщаться к общественной мысли. Летом начался процесс нечаевцев, говорит в своих воспоминаниях М.Ф. Фроленко, появились отчёты, началось усиленное чтение газет, толки о нечаевцах, об их деле.

Всем хотелось попасть на суд, посмотреть, послушать. Про некоторых говорили, что Г. Успенский, одни главных участников движения, муж Позакласпридендонвы, ногвыів рсосБо» невзамони будто даже спали на дворе суда, лишь бы попасть в очередь, так как пускалось без билетов небольшое количество».

Но не все могли попасть в залу суда. Большинство учащейся молодежи, как и сам М.Ф. Фроленко, один только раз побывавший в зале суда, довольствовалось правительственным отчетом.

Отсюда вполне понятно, что представление тогдашней молодежи о Нечаеве и всей его деятельности могло складываться на первых порах не иначе, как в разрезе газетного или журнального освещения, заведомо искажавшего деятельность Нечаева. Подняться до критической оценки Нечаева тогдашняя молодежь не могла. В этом мешали ей отсутствие прочно установившихся политических воззрений на ход общественного развития тогдашней России, с одной стороны, а с другой – те смутные этические представления, которыми окрашены были первые дни пробуждения ее к общественной жизни. Правительственный же отчет, служивший единственным источником информации, давал готовую оценку Нечаева, как человека, для которого нет ничего «священного», который может посягнуть на самые интимные стороны дружбы, который, во имя своих диких и кровожадных вожделений, способен был, совершить убийство ни в чем неповинного студента Иванова. Подобная оценка Нечаева преподносилась молодежи в таком законченном освещении, что молодежь невольно отворачивалась от Нечаева. Не вдаваясь в критическую проверку, она принимала полностью готовый портрет Нечаева. Убитый по постановлению революционной организации студент Иванов действительно был предателем. Иванов собирался донести полиции на Нечаева и на всю организацию и этим выдать правительству более 80 человек членов революционного общества «Народной Расправы». Но правительству невыгодно было, чтобы в общественном мнении Иванов предстал в роли предателя; тогда, естественно, все симпатии молодежи сосредоточились бы на исполнителе этого приговора. Боясь этого, правительство заведомо освещало Иванова, как невинного человека, явившегося лишь жертвой преступных замыслов Нечаева»³.

Вокруг загадочного убийства Иванова в парке Петровско-Разумовской Академии в Москве правительство умышленно сосредотачивало существенную часть всего нечаевского процесса.

В качестве главного обвиняемого, Нечаев не присутствовал на суде. После раскрытия организации Нечаев бежал заграницу и во время процесса скитался по Европе, где за ним установлена была настоящая погоня. Самый факт бегства Нечаева от законного правосудия правительство мотивировало не иначе, как «трусостью» и «беспринципностью» его по отношению к товарищам, соучастникам процесса, которых будто бы он обманным образом втянул в революционную организацию, а потом бросил на произвол судьбы. Отсюда вполне понятно, что для романтически настроенной молодежи, для которой вопросы добра и справедливости стояли на первом месте, Нечаев представлялся не иначе, как в образе «авантюриста» и главного виновника политической «нелепости», каковой, по ее мнению, и была вся деятельность «Народной Расправы». Подобному взгляду значительно способствовало и то, что большинство подсудимых раскаялись в своих революционных замыслах и отреклось от Нечаева. Таким образом, в результате правительственной обработки, общественного мнения, революционная сущность нечаевского движения совершенно ускользала для большинства тогдашней молодежи.

И действительно, современная Нечаеву народническая молодежь оказалась бессильной уловить подлинную сущность самого движения. «Из всего процесса только убийство Иванова, описанное во всей трагической обстановке его, произвело на меня впечатление, оставшееся на всю жизнь; все остальное прошло как-то мимо, осталось непонятным», – говорит в своих воспоминания В.Н. Фигнер по поводу нечаевского процесса. А далее, в другом месте своих воспоминаний, связанных уже с выдачей Нечаева русскому правительству после ареста его в Цюрихе в 1872 году, В.Н. Фигнер говорит: «Из студенток сильно волновалась только одна Южакова, бывшая и тогда и после ярой якобинкой; мы – остальные, можно сказать, и пальцем не пошевелили.

Были ли мы недостаточно развиты политически, чтобы так или иначе активно реагировать на совершавшееся нарушение права Вера Фатиерубежища в республике, в стране свободного народа, или это зависело от того, что мы чувствовали нравственное отвращение к кровавому делу в гроте Петровско-Разумовского парка, трудно сказать.

Последнее, быть может, вернее. Ведь никто в то время не верил, что убитый Иванов был предателем, а политика Нечаева, его «цель оправдывает средства» – отталкивала от него решительно всю молодежь. Симпатии к Нечаеву, как к человеку известного нравственного облика, ни у кого не было. Подняться над осуждением Нечаева, как общественного деятеля и человека, подняться во имя права, против лицемерия правительства могущественного государства и вероломства слабого, в ту эпоху мы были, видимо, не в состоянии».

Из этого характерного признания виднейшей представительницы революционного движения 70-х и 80-х годов, как Вера Николаевна Фигнер, можно заключить, что тогдашняя молодежь действительно не в силах была подняться над уровнем правительственного обвинения Нечаева. Но среди молодежи находились и такие, которые со своей стороны охотно приписывали Нечаеву самые невероятные поступки и даже «легенды».

К числу таких «легенд» относится неизвестно кем пущенный слух, что в конце января 1869 года Нечаев не был арестован, что версию об аресте он распустил сам, дабы в глазах студенчества придать себе авторитет человека, пострадавшего уже за свои политические убеждения. Что Нечаев действительно был арестован и каким-то образом бежал из-под ареста, в этом никто не сомневался из близко стоявших к Нечаеву лиц. Слухи о якобы мнимом аресте его распространялись значительно позже, уже после побега Нечаева за границу. По свидетельству Веры Засулич, привлекавшейся по нечаевскому делу, эти слухи распространялись студентом Негрескулом, «страшным врагом Нечаева, ведшим против него всю осень (1869 г.) самую усиленную агитацию»⁴.

В своих воспоминаниях Вера Засулич говорит, что Негрескул «встретился с Нечаевым в Швейцарии, поссорился с ними, возвратившись в Россию, рассказывал всем и каждому, что Нечаев шарлатан, что арестован он никогда не был, а вздумал разыграть на шаромыжку политического мученика, что его следует опасаться и не верить ему ни в одном слове. Он писал также Успенскому, предостерегая его от Нечаева, но получил холодный ответ».

Из дальнейшего изложения деятельности Нечаева станет видно, почему Нечаев разошелся с Негрескулом; пока можно отметить, что пущенный Негрескулом слух о ложном аресте Нечаева сам по себе был ложью со стороны Негрескула. Нечаев действительно был арестован 29 января 1869 года.

Это подтверждают и архивные материалы, ставшие достоянием истории после революции 1917 года.

К числу подобного рода возводимых на Нечаева обвинений нужно отнести и утверждение, что распространяемое в свое время стихотворение «Студенту», посвященное «молодому другу Нечаеву», в котором сказано, «что кончил жизнь он в этом мире, в снежных каторгах Сибири», – написано было самим Нечаевым. Между тем, как теперь каждому известно, что это стихотворение принадлежит Огареву, и посвящено было Огаревым, по совету Бакунина, не «молодому другу Астракову», как хотел автор, а «молодому другу Нечаеву».

Подобных «легенд» можно привести несколько.

Все они только свидетельствуют о наличии какого-то раздражения против Нечаева со стороны авторов этих легенд. Но из всех «легенд» самой злобной является, конечно, та, которая утверждает, что в своей деятельности Нечаев всегда прибегал к мистификации, ко всякого рода лжи и обману, что руководствовался он только одним положением – «цель оправдывает средства». С легкой руки Бакунина в иезуитстве и в макиавеллизме Нечаева обвиняли не раз; и по настоящее время не снято еще это обвинение.

Например, многие утверждают, что, бежавши из России весною 1869 г. в Швейцарию, Нечаев выдавал себя за представителя какого-то несуществующего в России «революционного комитета», и что, возвратившись в сентябре того же года, он выдавал себя за уполномоченного от Женевского революционного комитета. Все эти обвинения, возводимые на Нечаева, одинаково ложны.

По свидетельству Замфира Ралли, одно время близко стоявшего к Бакунину, «Нечаев, познакомившись с Михаилом Александровичем, на первых порах был почти что совершенно правдив и только преувеличивал количественно круг своих связей в России, относительно существования какой-либо партии не говорил ничего определенного, что, однако, Бакунину казалось похвальной тактикой хорошего конспиратора».

Что же касается второго обвинения, что Нечаев возвратился в Россию самозванцем, то это утверждение опровергается документальными данными. При обыске у Успенского среди бумаг было найдено удостоверение за подписью самого Бакунина «Податель сего есть один из доверенных представителей русского отдела всемирного революционного союза», на котoрoм «Alliance révolutionnaire européenne Comité général».

Анализ отношений к Нечаеву представителей современной ему народнической молодежи представляет тот интерес, что он дает возможность вскрыть классово-буржуазную сущность ее и выявить ряд общественно-политических противоречий, во власти которых находилась тогдашняя молодежь.

Являясь политической противницей Нечаева, она склонна была приписывать ему целый ряд самых различных измышлений.

Перебирая воспоминания революционеров, относящиеся к ранней поре их деятельности, приходится отметить, что редко какое воспоминание обходится без упоминания о Нечаеве и о нечаевском движении.

У каждого современника нечаевское движение зафиксировалось, как представление о «зловещей полосе русской жизни», как о какой-то кошмарной «нечаевщине», насквозь пропитанной иезуитской тактикой. По свидетельству Дебагория – Мокриевича, тогдашняя молодежь в своих спорах против централистических теорий организации прибегала часто к определению централизма, как «нечаевщины», и считала это определение «одним из веских аргументов» против централизма начинавшихся складываться радикальных кружков.

«С понятием о централистической организации связывалось представление о бесконтрольности, а следовательно, и о полном просторе для обмана.

Слово «нечаевщина» сделалось нарицательным и стало употребляться в тех случаях, когда желали охарактеризовать какую-либо дутую затею, построенную на обмане товарищей».

Не менее любопытное утверждение находим мы и у Драгоманова, который отмечает, что «нечаевщина» произвела было самое отталкивающее впечатление на современную русскую молодежь тотчас после опубликования процесса нечаевцев в 1871 году».

Аналогичное утверждение можно найти и у Аптекмана: «Здесь (в Петербурге. А. Г.), как и в Харькове, – говорит О.В. Аптекман, – отношение молодежи к Нечаеву и к тому, что мы прозвали «нечаевщиной», было принципиально отрицательное». А И.С. Джабадари говорит: «Нечаевский процесс нас интересовал, но не увлекал; убийство студента Иванова всех возмущало; культ любви, в котором нас воспитывали, не мирился с убийством».

Подобных замечаний можно было бы привести несколько.

Все они достаточно ярко свидетельствуют, что со стороны народнической молодежи нечаевское движение встретило заведомо враждебное отношение.

Да это и понятно. По свидетельству современников, большинство народнической молодежи начала 70-х годов было настроено далеко не революционно.

Далекая от коренного преобразования тогдашней России, народническая молодежь также далека была от тех методов политической борьбы, какие выдвигались задачей социальной революции.

Смутные этические представления ее, «неоплатный долг перед ограбленным русским крестьянином» – бессильны были организовать ее революционную волю и направить ее против единственного источника кошмарного положения России – против самодержавного гнета царей.

По примеру своих отцов, молодежь продолжала еще верить в возможность мирной работы.

В воспоминаниях О.В. Аптекмана по этому поводу есть довольно любопытное признание: «Масса молодежи в целом вовсе не была тогда революционно настроена, а потому призыв к революции, заговору и т. п. пугали ее и далеко отбрасывали ее от революционного пути на путь мирной работы.

«Поэтому, – заключает он дальше, – я смотрел на «нечаевское дело», как на вредную революционную попытку того времени, как на недозволенный революционный опыт и считал его тяжелым кошмарным эпизодом в нашей истории революционного движения. И по сие время я стою на этом».

Поэтому нет ничего удивительного, что страстный призыв Нечаева к непосредственному революционному действию мог только запугать и оттолкнуть представителей народнической молодежи.

В этом отношении утверждение Веры Засулич, что, Нечаев явился среди них человеком другого мира, как бы другой страны или другого столетия», находит самое яркое подтверждение высказанной мысли. «Во всяком случае, – говорит далее Вера Засулич, – ясно одно: Нечаев не был продуктом нашей интеллигентной среды. Он был в ней чужим».

Что Нечаев не был продуктом тогдашней интеллигентской среды – в этом не может быть особенных сомнений. У Нечаева не было того «прошлого», из-за которого приходилось бы ему, каяться» перед народом.

Нечаев был сыном простого мещанина, незадолго до освобождения крестьян выкупившегося из крепостной зависимости. По своему классовому происхождению он значительно ближе стоял к народу, чем выходцы из дворянских сословий, а такими выходцами и было большинство «радикальной» молодежи начала 70-х гг.

В данном случае «чужим» являлся не сам Нечаев, который действительно был «человеком другого столетия», начатое им движение. Буржуазные историки революционного движения склонны рассматривать «нечаевское дело», как движение, не имевшее корней ни в прошлом русской жизни, ни в последующих этапах развития революционной борьбы.

Изолируя нечаевское движение от социально-экономических корней пореформенной России, буржуазные историки невольно должны были признать его «эпизодическим» фактом. Первый, кто признал «эпизодичность» нечаевского движения, был небезызвестный немецкий историк русского движения, профессор Тун.

В «Истории» Туна слишком много исторических неточностей. Тун несколько поторопился написать свою «Историю». К числу подобного рода «затонений» относится и его утверждение, что «нечаевский заговор представляет собою замечательную попытку энергичного агитатора раздуть в широкое пламя тлеющую в недрах общества искру.

Но попытка не удалась. Все предприятие имело характер эпизодический».

Вслед за Туном эту мысль начал горячо развивать другой, теперь уже русский, историк – Богучарский, с тою только разницей, что Богучарский пошел значительно дальше Туна.

В неожиданности своих выводов Богучарский даже оригинален, но об этом ниже. В своем «Активном народничестве» Богучарский категорически заявляет: «В истории русского освободительного движения «нечаевщина» была лишь эпизодом характера совершенно исключительного».

Не менее замечательным определением исторической роли Нечаева нужно признать и утверждение Веры Засулич: «Таких исключительных характеров не появлялось больше в нашем движении и, конечно, к счастью.

Несмотря на всю революционную энергию Нечаевы не усилили бы революционных элементов нашей интеллигентной молодежи, ни на шаг не ускорили бы ход движения, а могли бы, наоборот, деморализовать его и отодвинуть назад, особенно в ту раннюю пору».

Последнее утверждение Засулич, данное ею в конце своей работы о Нечаеве, как-то не вяжется с начальной фразой той же самой работы, открывающейся словами, что «Кара-козовское дело», конечно, займет в истории нашего движения гораздо более скромное место, чем нечаевское».

Противоречие между первым и вторым положениями невольно бросается в глаза. Для того, чтобы показать обратное, т. е. что нечаевское движение имело прямое влияние на дальнейший ход развития революционного движения в России и даже ускорило ход этого движения, необходимо будет обратиться к историческим фактам.

До нечаевского процесса молодежь в целом не имела стойких революционных воззрений. Политическая сторона событий слабо затрагивала внимание тогдашней молодежи. Только после нечаевского процесса в среде молодежи начинается усиленная тяга к вопросам политического характера. Что это так, достаточно указать на отношение народнической молодежи к такому крупному мировому событию того времени, как Парижская Коммуна 1871 года. Тогдашняя народническая молодежь не обнаружила достаточного понимания разворачивавшейся на ее глазах героической попытки парижских коммунаров.

По свидетельству О.В. Аптекмана, к Парижской Коммуне современная молодежь относилась с нескрываемой враждебностью. «Основной тон харьковского хора» звучал непримиримой враждебностью к Коммуне.

Слышались злопыхательские, отталкивающие нотки; коммунары, де, враги отечества, изменники и многое, многое в этом роде».

Таково было отношение народнической молодежи к Парижской Коммуне в то время, когда шла героическая борьба коммунаров за провозглашение первой социальной революции в мире. Лишь после того, как Парижская Коммуна была раздавлена и утоплена в крови и во Франции установилась жестокая кровавая реакция, а в России прошел громкий процесс «Нечаевского дела», – тогдашняя молодежь как бы очнулась от своей политической спячки и начала шевелиться. Придавая широкую гласность процессу нечаевцев, правительство жестоко ошиблось в своих расчетах.

Оно думало широкой гласностью процесса оттолкнуть современную молодежь от политических увлечений. Но произошло обратное: – под влиянием нечаевского процесса у молодежи возник интерес к политическим вопросам, она начала постепенно шевелиться.

Пусть зашевелилась она не по-революционному, пусть в ее сознании не было еще четко поставленных политических задач, пусть она продолжала еще путаться в своих собственных противоречиях, – тем не менее все же приходится признать, что на ее пробуждение к общественной жизни оказал глубокое влияние процесс нечаевцев. Вопреки правительственным ожиданиям, Парижская Коммуна и процесс нечаевцев произвели огромное влияние на политическое пробуждение учащихся масс и определили начало движению семидесятников.

Быстрый рост «коммун», массовые попытки организации трудовых артелей, увлечение «американизмом», возникновение кружка чайковцев из Вульфовской коммуны, все это прямое наследие двух крупных политических событий 1871 года: Парижской Коммуны и процесса нечаевцев.

«Восстание коммунистов в Париже и одновременно с этим процесс Нечаева в России не могли не волновать нас», – так заключает в своих воспоминаниях И.С. Джабадари.

По поводу процесса нечаевцев говорит и Дебогорий Мокриевич: «Можно было не соглашаться и оспаривать путь, выбранный ими (т. е. нечаевцами. – А. Г.) для достижения народного блага; можно было находить этот путь ложным, как мы и думали на самом деле, но с нравственной стороны, по нашему мнению, они заслуживали полной похвалы, так как они действовали согласно своим убеждениям и не отступали перед препятствиями; более того, они не поколебались пожертвовать самой жизнью ради дела, в которое верили. Это горячее отношение к тому, во что они верили, и их самопожертвование составляло положительную сторону нечаевцев. и невольно звало к подражанию.

Даже враждебный к нечаевскому движению Тун, и тот должен был в конце концов признать, что, благодаря процессу нечаевцев «идея революции приобрела не мало приверженцев». А П.Л. Лавров, который, кстати, определенно нигде не высказывается о нечаевском движении, все же принужден констатировать, что у молодежи «возникло сознание интернационального стремления и потребности бороться с реакционным направлением, все возмутительней искажавшим пресловутые «реформы» Александра II. Этому содействовал процесс нечаевцев, который, с одной стороны, вызвал в русской читающей публике вопросы о задачах общественного строя и о способах борьбы против правительства, до тех пор не представлявшиеся многим умам».

О несомненном сдвиге, произведенном в умах тогдашней молодежи под влиянием нечаевского движения, Дебагорий Мокриевич даст еще одно не менее любопытное замечание: «Оспаривая путь, выбранный нечаевцами для достижения «народного блага», Дебагорий Мокриевич говорит: в вопросе об убийстве Иванова после размышлений, мы пришли к другому заключению, именно: мы признали справедливым принцип – цель оправдывает средства».

Доказательство, если можно так сказать, чисто арифметического свойства… мы признали справедливым мнение, что для осуществления хорошей цели можно допустить всякие средства… Вот тот важный шаг, который был сделан нами под впечатлением нечаевского дела».

Таким образом, основное положение большинства историков, что нечаевское движение было только изолированным фактом, «эпизодом», не нашедшим отзвука в сознании тогдашней молодежи, приходится или отбросить совсем, или подвергнуть критической оценке в плоскости исторической достоверности. Нечаевское движение – не «изолированный факт», не, эпизод», а начало, как бы пролог развернувшегося в последующие годы революционного движения в России. Являясь гранью, отделяющей русскую революционную мысль от либерального наследия 60-х гг., нечаевское движение представляет собою первую крупную веху на пути к развитию классово-революционной борьбы.

До этих пор нам приходилось вскрывать основные противоречия по вопросу о нечаевском движении, т. е. по вопросу, который в нашей историко-революционной литературе укоренился под презрительным определением «нечаевщины», не затрагивая пока личности главного вдохновителя этого движения, Сергея Нечаева.

В одной из позднейших работ о Нечаеве, относящейся уже к переживаемому нами времени, мы находим следующее определение: «Нечаевщиной», как методом действия, мы не можем не возмущаться. Но с самим Нечаевым, погибшим после мужественного многолетнего тюремного заключения в равелине так, как гибли там настоящие революционеры, с Нечаевым, готовым на огромные личные жертвы ради торжества общего дела, хотя и дурно им понятого, мы чувствуем себя примиренными».

Мысль эта принадлежит одному из наших современников, E. Колосову, который выдвигает новое положение – заново пересмотреть наше отношение к Нечаеву. В своей работе. Колосов резко разграничивает нечаевское движение: на Нечаева, как личность, и на связанную с ним «нечаевщину».

«У историков русского революционного движения, – говорит он, – сделалось давно уже признаком хорошего тона говорить именно так (т. е. отрицательно. – A. Г.) о Нечаеве, а не иначе. Не пора ли уже это ликвидировать. Кто собственно доказал, что «нечаевщина» так изолирована в нашем революционном прошлом?».

Отрицать «нечаевщину», сваливая на нее чудовищное обвинение в «азефовщине», и в то же время восторгаться Нечаевыми «тем мрачным пафосом, каким окутана сама смерть его в равелине после завязавшихся сношений с Исполнительным Комитетом», указывая, что «ничего подобного не могут нам представить для примирения с собой последующие «нечаевцы», это значит – одной рукой реабилитировать Нечаева, а другой лишний раз забрасывать его грязью.

Само собой разумеется, что никакого «примирения» у Е. Колосова с Нечаевым нет и быть не может.

Попытка отделить Нечаева от «нечаевщины» имела место задолго до высказанных Е. Колосовым положений. Первый, кто совершил подобную операцию, был Ф.М. Достоевский. В своем романе «Бесы» Достоевский дал яркую картину извращения нечаевского движения.

В романе нет упоминания о Нечаеве, его фамилия даже не произносится. Но кто читал этот роман, кто хотя поверхностно знает историю нечаевского движения, – тот легко может проследить тождество сентенций Достоевского с филиппиками судебных речей на нечаевском процессе, не говоря о том, что фабулативная сторона почти целиком заимствована из обвинительного акта.

В романе изображена загадочная фигура «главного беса», Петра Степановича Верховенского. Не Николай Ставрогин и никто другой, а только лишь Петр Верховенский является главным героем романа «Бесы». Это он движет ходом всех событий. И вот этот-то Петр Степанович Верховенский и является не художественным воплощением, а скорее копией Сергея Нечаева в обработке «Правительственного Вестника» и «Московских Ведомостей» Каткова. Мало того, сам Достоевский прямо признает зависимость своего романа от нечаевского движения.

В своем «Дневнике Писателя» за 1873 г. он говорит об этом факте с некоторой не совсем убедительной оговоркой: до известного Нечаева и жертвы его Иванова в романе моем лично я не касаюсь. Лицо моего Нечаева, конечно, не похоже на лицо настоящего Нечаева. Я хотел поставить вопрос и, сколько возможно яснее, в форме романа дать на него ответ: каким образом в нашем переходном и удивительном современном обществе возможны не Нечаев, а Нечаевы и каким образом может случиться, что эти Нечаевы набирают себе, под конец, нечаевцев».

Но это признание Достоевского, что его Нечаев не похож на настоящего Нечаева, нужно подвергнуть сомнению. Достоевский хотел изобразить настоящего Нечаева и если не изобразил, то не потому, что это шло вразрез с его художественными замыслами романиста, а потому, что он оказался бессильным понять настоящего Нечаева.

Достоевскому, докатившемуся от эшафота революционера-петрашевца, приговорённого к смертной казни, как это было некогда с самим Достоевским, до подножия царского трона и раболепного утверждения триединой ипостаси – «самодержавия, православия и народности», т. е. до самого неприкрытого ренегатства, – такому Достоевскому противна была подлинная сущность Нечаева – революционера. Достоевский умышленно хотел показать «ненастоящего» Нечаева, чтобы отпугнуть от него всякого «здравомыслящего человека», и он дал карикатуру на него.

Не поможет Достоевскому и его несколько кокетливое признание, что «я сам старый нечаевец, я тоже стоял на эшафоте, приговоренный к смертной казни… Знаю, вы, без сомнения, возразите мне, что я вовсе не из нечаевцев, а всего только из петрашевцев… Но пусть из петрашевцев. Почему же вы знаете, что петрашевцы не могли бы стать нечаевцами, т. е. стать на нечаевскую же дорогу в случае, если так обернулось дело… Нечаевым вероятно, я бы не мог сделаться никогда, но нечаевцем не ручаюсь, может и мог бы… во дни моей юности».

Итак, по Достоевскому – петрашевцы, нечаевцы и мошенники – не что иное, как синонимы одного и того же – мошенничества, а не социализма. Революционер Петрашевский и революционер Нечаев – все равно, что Федька Каторжник, которому ничего не стоит вырезать целую семью Лебядкиных и поджечь половину города, как это делает он по наущению Петра Верховенского. По Достоевскому выходит, что все, кто только покушается на общественный и политический строй царской России, кто не разделяет его троицы, самодержавие, православие и народность», – все это – не социалисты, а мошенники, «бесы», которые вселились в общественный организм. В данном случае можно было бы привести немало любопытных сопоставлений отдельных мест романа Достоевского с правительственным материалом о Нечаеве. Но для этого понадобилась бы специальная работа.

Во всяком случае попытка умышленного извращения исторического Нечаева и нечаевского движения, данная Достоевским в его романе «Бесы», является самым позорным местом из всего литературного наследия «писателя земли русской» с его выпадами против зарождавшегося в то время в России революционного движения.

В заключение, чтобы покончить с Достоевским, любопытно будет привести мнение одной из участниц нечаевского движения, А.И. Успенской, знавшей лично самого Нечаева, и тёзкой асшифровки героя романа «Бесы», Николая Ставрогина, отдельные замечания полемического турнира, которые нашли место в современной литературе в связи с вопросом историче всвоих воспоминаниях А.И. Успенская говорит: «Мне было смешно, когда впоследствии приходилось слышать отзывы о нем (о Нечаеве. – А. Г.), как суровом и мрачном фанатике, или на сцене Художественного театра в драме …Ставрогин», переделанной, как известно, из романа Достоевского «Бесы».

Дальше этой гипотезы уже некуда идти. Возводить на Нечаева подобную клевету – это значит не только не учитывать никаких социально-политических условий тогдашней России, породивших нечаевское движение, но и обнаруживать историческую беспринципность. Но в подобных выводах Богучарский не одинок.

Вслед за Богучарским, Е. Колосов, который требует пересмотра отношений к Нечаеву, неожиданно заявляет, что «Нечаевская тактика не умерла, а воплотилась в Стефановиче. Но она не застыла и на нем. Нечаев родил Стефановича, после же Стефановича, хотя, как говорит Тун, его деятельность «не вызвала подражания», что совершенно верно, – явилось, тем не менее, еще худшее воплощение, нечаевщины» – Дегаев. Цель оправдывает средства, так охарактеризовал Достоевский Нечаева, и так же оправдывал себя Дегаев.

За Дегаевым много лет спустя пришел Азеф. Как это ни печально, но надо признать, что во всех этих вполне «случайных», в известном смысле, эпизодах проглядывает одна и та же нить развития.

Сделав огромнейшую натяжку от Стефановича к Нечаеву, E. Колосов в дальнейшем завершении своего положения мало, чем отличается от Богучарского.

Делать же переход от Стефановича к Дегаеву, к этому предателю партии «Народной Воли», – это значит не видеть логической ошибки в построении своего силлогизма (ссылка на авторитет Достоевского). А от Дегаева бросаться прямо к Азефу – это уже просто «от лукавого». В таком «пересмотре» ни Нечаев, ни историческая наука не нуждаются, и можно было не призывать современников к «ликвидации» исторических заблуждений о Нечаеве. Но в арсенале легенд о Нечаеве остается еще одна гипотеза, которая неожиданно вдруг всплывает у Л.Г. Деча.

Льву Григорьевичу Дейчу почему-то не нравится, что И. Успенская, родная сестра Веры Засулич, в своих «Воспоминаниях» отображает Нечаева не с общепринятой оценкой, как «мистификатора, лжеца, обманщика и кровожадного вампира».

В своей статье. Г. Дейч пытается опровергнуть положение А.И. Успенской, что Нечаев является выдающейся личностью на общем фоне общественно-революционной жизни того времени. A. И. Успенская нигде не говорит о «гениальности» Нечаева, она дает его таким, каким он был на самом деле, опровергая только ряд возводимых вокруг его имени «легенд». Но статья Г. Дейча представляет и другой интерес.

В ней он выдвигает свою собственную гипотезу о возможных отношениях Нечаева к народовольцам. Полемизируя с народовольцами на страницах повременной печати, Л.Г. Дейч не может успокоиться, что народовольцы после установления сношений с томящимся в Алексеевском равелине более 8 лет Нечаевым решили освободить его и устроить ему побег из равелина.

Отбросивши свои ранние заблуждения о Нечаеве, народовольцы подвергли личность его тщательному пересмотру и пришли к заключению, что в оценке Нечаева слишком много было исторического субъективизма, что при изменившейся тактике политической борьбы Нечаев, с его пламенной преданностью революционному делу, может явиться достойным сотоварищем в их борьбе с правительством.

«Когда Перовская попросила меня, – воспоминает А.И. Успенская, – высказать мое мнение о Нечаеве, я сказала, что, по моему, он слишком рано выступил на сцену, что теперь (1881 г.) он мог бы быть бесценным работником, идя рука об руку с такими же энергичными и беззаветно преданными революционному делу людьми, какими являлись тогда народовольцы. – Мы тоже так думаем, – сказала Перовская. И народовольцы решили освободить Нечаева. Когда на собрании Комитета было прочтено обращение Нечаева, – говорит народоволка В.Н. Фигнер, – с необычайным душевным подъемом все мы сказали: «надо освободить».

Но с этим решением Исполнительного Комитета партии Народной Воли» Лев Дейч никак не может примириться.

Задним числом, спустя 43 года после решения Комитета, он как бы пытается предостеречь Комитет от ложного шага, который он предпринял в связи с освобождением Нечаева. «Естественно поэтому поставить вопрос, говорит Дейч, – была ли бы роль Нечаева плодотворна, если бы удался задуманный им заговор и он присоединился бы к террористам? Я полагаю, что нет, так как для применения его приемов не было соответствующей почвы…

Очутившись на воле, Нечаев ничего не изменил бы в усвоенной им системе… Можно с уверенностью сказать, что, как бы народовольцы ни ставили высоко энергию Нечаева и фанатическую его преданность делу, все же им вскоре стало бы невмоготу мириться с ним: он так же компрометировал бы их, как Бакунина, Огарева, дочь Герцена и др. за границей.

«Возможно, конечно, не ограничиваясь одной компрометацией, Нечаев, чтобы отделаться от тех или других признанных им вредными членов организации, расправлялся бы с ними, как с несчастным студентом Ивановым»⁵.

Говоря другими словами, Лев Дейч глубоко убежден, что Нечаев так же убивал бы народовольцев, как убил он Иванова, все равно, оказался бы то Желябов, Перовская, Суханов, Фроленко или кто другой, которого Нечаев «признал бы вредным членом организации». Но для этого нужно, чтобы перечисленные члены Исполнительного Комитета оказались «вредными членами организации» и такими же предателями, как Иванов.

Самому Л.Г. Дейчу прекрасно известно, как относятся революционеры к предателям, все равно, будет ли то Иванов или Горинович, на которого покушался некогда и сам Дейч⁶.

Перед этим Л. Дейч приводил ссылку на не совсем объективное письмо Бакунина к Талвитие, после своего разрыва с Нечаевым в июле 1870 г.

Если в чем действительно прав Л.Г. Дейч, так это в своем прогнозе возможной реабилитации Нечаева. «Пересмотр и переоценка деятельности Нечаева, – говорит он, – его «реабилитация» должны были бы состоять или в доказательствах, что к приписываемым всеми, за исключением одной А.И. Успенской, возмутительным приемам он, Нечаев, совсем не прибегал, или же, наоборот, необходимо было бы прямо заявить, что примененные Нечаевым, по сообщению Бакунина и других, средства не только не были вредны, но являлись вполне целесообразными, а потому содействовали скорейшему торжеству революции».

С такой постановкой вопроса реабилитации Нечаева, которую предложил неожиданно сам Л.Г. Дейч, мы вполне согласны и думаем руководствоваться ею на протяжении всей нашей работы о Нечаеве в плоскости его исторической реабилитации. Ниже, касаясь политического мировоззрения Нечаева, нам придется более подробно остановиться на основных приемах тактики политической борьбы Нечаева и вскрыть классово-революционную сущность ее.

Являясь далеким провозвестником классовой борьбы, Нечаев в истории нашего движения один из первых применил именно те приемы тактической борьбы, которые нашли более широкое и глубокое воплощение в движении русского большевизма, боровшегося одинаково как со своими классовыми врагами, так и со своими политическими противниками – меньшевиками и эсерами. То, что Дейчу больше всего не нравится в Нечаеве, это именно и можно поставить в заслугу Нечаеву. Поэтому вполне определенно можно сказать, что тактические приемы Нечаева не только не были «вредными», но, наоборот, «вполне целесообразными», а потому содействовали «скорейшему торжеству революции».

Что же касается первого положения Л. Дейча, что реабилитация Нечаева заключается «в доказательствах, что к приписываемым всеми, за исключением одной А.И. Успенской, возмутительным приемам, он, Нечаев, совсем ни прибегал», то и это положение поможет нам реабилитировать⁷.

Из изложенного выше не трудно заключить, что почти все возводимые на Нечаева обвинения были ложью со стороны их авторов, являвшихся политическими, а, следовательно, и классовыми противниками Нечаева. Обвинения классовых врагов всегда служат гарантией революционеру, что взятая им тактика политической борьбы является наиболее целесообразной для данного времени. А что его политические противники были в то же время и классовыми врагами, так это нетрудно установить из анализа предшествующего периода общественной борьбы в России, из которого и вырастало враждебное Нечаеву народническое движение.

Глава вторая Исторические корни нечаевского движения

Выше указывалось, что с понятием о нечаевском движении обычно связывалось представление, как о каком-то незначительном «эпизоде» в истории русской революционной мысли, – эпизоде» вполне изолированном, корни которого не прослеживаются ни в предшествующих моментах освободительного движения, ни в последующих этапах революционной борьбы.

С легкой руки таких буржуазных историков, как Тун, Богучарский и другие, это представление постепенно начало укореняться в нашей исторической литературе, пока не заняло довольно прочного места. Что это так – стоит заглянуть в любой учебник или в очерк по истории революционного движения, чтобы обнаружить, насколько ошибочное представление о Нечаеве и нечаевском движении является общим местом для целого ряда авторов.

Самостоятельно не прорабатывая исторического материала, подобного рода авторы зачастую довольствуются готовыми выводами, не замечая, что этим самым они повторяют выводы своих идеологических противников. Подобный взгляд на «эпизодичность» нечаевского движения по существу является чистейшим измышлением буржуазных историков, классовая позиция которых выпирает из каждой их строчки. Бессильны проникнуть в социально-экономическую зависимость исторических событий, буржуазные историки также бессильны по части определения подлинной исторической сущности того или иного события.

Отсюда вполне понятно, что в нечаевском движении они могли увидеть не что иное, как, эпизод», и притом эпизод, «кошмарной страницей» вошедший в историю русского революционного движения. Нечаевское движение представляет тот исключительный интерес, что в его содержании можно легко проследить зародыши той классовой борьбы за социальную революцию, которая спустя несколько десятилетий так ярко развернулась в период выступления на историческую сцену русского рабочего класса, руководимого социал-демократами большевиками.

В классовой сущности нечаевского движения и заключается его интерес и политический смысл в истории революционной борьбы.

Понятно, не в интересах же буржуазных идеологов раскрывать было историческое содержание нечаевского движения и определять действительное место его в истории. Буржуазная мысль историков так же отшатывалась от этой страницы классовой борьбы, как отшатывались в свое время первые представители зарождавшегося буржуазно-революционного движения.

Возникшее на рубеже 60-х и 70-х годов, в то время, когда рабочий класс не успел еще выступить на историческую сцену, нечаевское движение в своей борьбе с российским самодержавием должно было столкнуться с началом политического движения буржуазии. Ведя борьбу с самодержавием, оно в то же время должно было начать борьбу и с движением революционно-буржуазной мысли.

Поэтому, чтобы понять нечаевское движение, необходимо прежде всего вскрыть эту сложную и в то же время крайне противоречивую общественно-политическую ситуацию, которой определялся характер движения 60-х г.

с общественно-политическим содержанием которого приходилось сталкиваться нечаевскому движению.

Шестидесятые годы прошлого столетия характеризуются активным выступлением различных по своему экономическому и политическому положению общественных группировок. Все, что дремало в период мрачного тридцатилетнего царствования Николая I, к моменту 60-х годов, после самоубийства коронованного жандарма, начало активно выявлять свои скрытые Силы. По меткому выражению М.Н. Покровского, вся николаевская система «могла держаться, как консерва, только в герметически закупоренной коробке. Стоило снять крышку – и разложение началось бы с молниеносной быстротой: эра буржуазных реформ 60-х годов доказала это на опыте». Но эту аналогию можно расширить значительно дальше. С «герметически закупоренной коробкой», какой представлялась николаевская система, давно уже было неблагополучно. Процесс разложения внутри этой «коробки» происходил в течение всего периода царствования Николая I.

К концу царствования эти процессы достигли такой силы, что «коробка» лопнула прежде, чем снята была «крышка». Севастопольская катастрофа 1854–1855 года была следствием взрыва давно уже назревших процессов разложения.

Чем же были вызваны эти процессы? А тем, что внутри этой «системы коробки» давно уже развивался микроб, имя которому русская буржуазия. Поэтому, чтобы понять во всей полноте результаты этого процесса, необходимо вскрыть экономические корни самого микроба, то есть выявить экономический и политический рост зарождавшейся молодой русской буржуазии. Начало XIX века характеризуется для России усиленным ростом промышленности, а, следовательно, крупным этапом развития русского капитализма.

Вокруг крестьянской реформы к этому времени столкнулись различные общественные группировки и течения, успевшие образоваться в обстановке проникновения в крепостное хозяйство буржуазных форм производства. Несмотря на решающее значение экономического фактора, дворянство всеми силами пыталась сохранить за собою и те права и привилегии. которыми оно располагало в качестве собственника на землю. В связи с этим, вокруг крестьянского вопроса столкнулись два наиболее открытых течения. Одно течение прежде всего пыталось всеми силами отстоять и сохранить за помещиками его исконное и абсолютное право на владение всей землей. Крестьян можно было освободить за известный выкуп, но освободить без земли. Земля целиком должна была оставаться в руках помещика, как единственного собственника ее, – крестьянин мог арендовать ее у помещика, но только не владеть ею.

Это течение в дворянской среде, которое по существу ничего не меняло в прежних формах крепостного рабства, можно охарактеризовать, как течение феодальное.

Другая группировка, отстаивавшая не менее рьяно свои права, во главу угла своих домогательств ставила условие возможно полного обеспечения себя необходимым капиталом и наличием свободной рабочей силы.

Эта группировка считала возможным поступиться своими «священными» правами на землю, но зато требовала, чтобы это право было продано крестьянам по возможности дороже.

Нетрудно разгадать, что эта группировка отражала интересы той части русского дворянства, которая успела уже в достаточной мере проникнуться буржуазной идеологией, для которой вопрос накопления капитала являлся самым существенным фактором ее благосостояния. Это течение отражало интересы буржуазного русского дворянства. Наконец, было еще третье – компромиссное течение, которое пыталось примирить оба предыдущие. Оно отстаивало право сохранить за помещиком возможно большее количество земли, и в то же время – домогалось по возможности больше содрать с крестьян за их «волю» и те ничтожные клочки земли, которые все же приходилось оставить за ними.

В сущности эта компромиссная точка зрения и одержала верх над всеми течениями в возвышенном вопросе «освобождения крестьян от крепостной зависимости». Она одинаково удовлетворяла эксплуататорским наклонностям как тех, так и других, и сулила достаточно крупные выгоды в будущем. Таким образом, намеченные в период «николаевской системы» буржуазно-капиталистические тенденции к началу 60-х годов начали охватывать и наиболее широкие слои русского дворянства. Экономический рост торгово-промышленной буржуазии, развитие денежного хозяйства в результате выхода русского хлеба на европейский рынок – толкали русское помещичье дворянство на путь буржуазно-капиталистических взаимоотношений.

Перенося свои капиталистические тенденции в деревню, дворянство этим самым затрагивало и развитие основ крестьянского хозяйства, которое в свою очередь втягивалось в русло буржуазных взаимоотношений, сохраняя в то же время старые формы натурального хозяйства. При таком разнообразном и притом крайне противоречивом сочетании различных форм хозяйства, с одной стороны – барщинного, а с другой капиталистического, с одной натурального, а с другой денежного, – в деревне неизбежно должен был обозначиться ряд сложных конфликтов и глубоких противоречий, под влиянием которых наиболее неприспособленные к изменившимся экономическим взаимоотношениям хозяйства должны были разрушиться или претерпеть глубокий экономический кризис.

Предпринятая реформа всей своей тяжестью прежде всего обрушилась на крестьянское хозяйство. Юридически крестьяне как будто были освобождены от крепостной зависимости, но экономически они были подчинены помещику значительно больше, чем при крепостном строе. Необходимого количества земли для ведения хозяйства крестьянин не получил. Большая и притом самая лучшая часть земель была оставлена за помещиками. Достаточно указать, что из 79 миллионов десятин, считавшихся за помещиком перед началом реформ, только 12, 5 млн десятин переходило в руки крестьян, т. е. только одна шестая часть.

Если же брать по губерниям, то в таких черноземных губерниях, как Херсонская, где на одну душу населения приходилось 24,4 десятины, помещики считали возможным уступить крестьянам только от 1,3 до 3 десятин надушу, а в Таврической, – где на душу приходилось 56 десятин, могли уступить не меньше 3 и не больше 5 десятин. Такое урезывание наблюдалось и в других губерниях как черноземных, так и нечерноземных. Но этого было еще мало, – за свою землю крестьянин должен был заплатить не столько, сколько она стоила на самом деле, а в два, три, а то и в четыре раза дороже ее действительной стоимости.

Понятно, что таких денег крестьянин не мог сразу выплатить помещику – он не располагал еще такой суммой. Стоимость надела он должен был выплачивать в течение ряда десятков лет. Этот «выкуп», под видом всякого рода налогов и податей, тяжелым бременем ложился на крестьянское хозяйство, которое долгое время не могло выкарабкаться из тех тенет, в какие вовлекло его дворянство. Общий баланс крестьянского хозяйства неизменно был отрицательным, расход значительно превышал приход.

Чтобы иметь возможность ежегодно выплачивать подати, крестьянин должен был распродавать часть своего инвентаря или выбрасывать на рынок большую часть хлеба, урывая этим до минимума свои собственные потребности.

В результате, благодаря реформам, бюджет крестьянского хозяйства с каждым годом падал все ниже и ниже.

Полуголодная жизнь и вечный страх перед помещиком или царским чиновничеством, собиравшим подати, – вот та плата, в которую обошлась крестьянину его мнимая «земля» и «воля». Но наряду с экономической зависимостью – крестьянин должен был почувствовать на себе весь гнет и своего политического бесправия. «Освобождение» не принесло крестьянину никаких политических прав.

После «освобождения» он также подвергался неограниченному произволу со стороны помещика и всякого рода чиновников, как и при крепостном строе.

Вся законодательная и исполнительная власть оставалась в руках тех же помещиков, как и до проведения реформ. Даже пресловутое «мирское самоуправление», которое не без тенденции было сохранено под видом «крестьянской общины», и то явилось одним из факторов политического и экономического закабаления крестьян. «Круговая порука всего мира» обеспечивала правительству и помещикам регулярность выплаты налогов и податей.

Таким образом, в результате предпринятых реформ благосостояние крестьянского хозяйства нанесен был существенный удар, толкавший его на путь неизбежного развала. Те сотни миллионов рублей, которые вкладывались помещиками в железнодорожные компании и всякого рода акционерные общества, выколачивались из крестьянства и доставались ему ценой мучительного голода.

В свою очередь, охватившая верхние дворянские круги промышленная горячка обостряла дороговизну и способствовала поднятию цен на предметы первой необходимости.

Платя за все двойные, а то и тройные цены, крестьянин должен был напрягать свои последние силы, производя распашку земли до полного ее истощения. Малейший неурожай мог в корне потрясти его скудное хозяйство. Безгласный, экономически и политически придавленный, он не мог даже надеяться на более или менее благоприятное улучшение своего положения. Под бременем лежащих на нем изнурительных налогов он принужден был бросать иногда свое хозяйство и поступать в батраки или, распродав остатки имущества, уходить в город на заработки, где, попадая на фабрики, увеличивал собою кадры городского пролетариата.

Но если предпринятые реформы ничего не принесли крестьянству, кроме сугубого разорения, то в связи с реформами не совсем гладко обстояло дело и в среде самого дворянства. Крестьянская реформа внесла резкое расслоение и в помещичью среду. Что это так, достаточно указать на распределение земель среди самого дворянства. Значительная часть земель перешла в руки крупнопоместных дворян. Только 0,07 всей дворянской земли оставалась в руках мелкопоместных дворян, имевших каждый не более 100 десятин земли. Остальные 0, 93 находились в руках крупнопоместных дворян, которые составляли всего лишь 0,1 общей дворянской массы. Но из этой сравнительно незначительной части крупнопоместного дворянства выделялась небольшая кучка земельных магнатов, владевших каждый более 5000 десятинами. Это была самая могущественная часть русского дворянства, и самая влиятельная, так как в ее распоряжении находилось 0,6 дворянской земли. Неравномерное распределение земель в среде самого дворянства расслаивало дворянскую среду на мелкопоместных и крупнопоместных дворян. Насколько мелкопоместное дворянство было экономически менее могущественным, настолько крупнопоместное дворянство концентрировало в своих руках огромные капиталы. Располагая экономическим двигателем, дворянская «знать» держала в своих руках и политическое могущество. Концентрируя огромнейшие капиталы, дворянская «верхушка» фактически заправляла страной не только в области экономики, но и в области политики. Служа первой опорой самодержавию, она заодно с правительством участвовала в крупнейших промышленных предприятиях государства. В свою очередь и самодержавное правительство в лице этой части дворянства видело свою надежную опору.

Итак, в результате предпринятых реформ самодержавие вышло более окрепшим, чем было оно до 1861 года.

Разъедаемое внутренними противоречиями в период «николаевской системы», в связи с реформой, оно не только не пошатнулось, как опасались того «на верхах», а, наоборот, значительно упорядочилось и вышло на широкую арену экономической эксплуатации масс, принарядившись теперь в новые буржуазно-европейские одежды. В связи с реформами произошла и политическая перегруппировка общественных сил, что в свою очередь не могло не отразиться на умонастроении общественных кругов тогдашней России.

Прежняя феодально-крепостническая Россия определенно вступала на путь буржуазно-капиталистических взаимоотношений. Не говоря о крестьянстве, которое претерпело тяжелое потрясение хозяйственных основ, проведенная реформа подвергала разорению и значительную долю мелкопоместных дворян. Выкупные ссуды, которыми оно располагало в первые годы после падения крепостного права, не могли обеспечить его на более продолжительный срок. Реформа оказалась выгодной только правительству да той кучке крупнопоместного дворянства, которая владела огромными угодьями. Что же касается мелкопоместного дворянства, то с потерей права на крепостной труд оно принуждено было жить теперь только на ренту.

Но этой ренты далеко не хватало для жизни мелкопоместному дворянину с его широким помещичьим размахом. Поставленное в такие условия, мелкопоместное дворянство естественно переживало упадочническое состояние. Постепенно разоряясь, оно принуждено было в конце концов пойти на службу к правительству в качестве чиновников или к тому же самому крупнопоместному фактор своего развития.

Численно преобладающая, эта группировка сама хотела участвовать в аппарате государственного правления, Форма широкого представительства различных общественных группировок служила для нее наиболее приемлемой формой правления. Идея Всероссийского Земского Собора являлась конечным идеалом ее политических устремлений. Не трудно определить, что данное течение представляло собою либерально-демократическое течение в русском обществе.

И, наконец, та часть разночинной интеллигенции, для которой существующие политические формы являлись величайшим фактором, задерживающим рост общественных сил, представляла собою радикально-социалистическую группировку в русском обществе. Правда, «социализм» этой группировки не обуславливался классовым характером строения общества, а представлял собою расплывчатый социализм западно-европейских утопистов, воспринятый разночинной интеллигенцией из социалистической литературы.

Тем не менее, конечным идеалом этой группировки являлась ниспровержение существующего политического и экономического строя во имя торжества революции. Это была молодая, количественно незначительная, но достаточно радикально настроенная часть русского общества, сумевшая порвать с существующим строем и взвалить на свои плечи начало непримиримой борьбы за социалистические основы будущего. Но сама по себе разночинная интеллигенция не представляла однородной массы.

Это была крайне сложная и пестрая по-своему классовому составу общественно-политическая группировка; здесь сталкивались и переплетались обломки различных общественных классов – от выходцев из крестьянской среды, детей чиновников и духовенства до представителей разорившегося мелкопоместного дворянства, вносившие с собою и элементы идеологии своей среды. Благодаря такой классовой пестроте, политические устремления данной социалистической группировки не были свободны от неизбежной двойственности; с одной стороны – буржуазно-демократического течения, а с другой – революционно-социалистического. Сергей Нечаев был одним из самых ярких и крайних представителей этого социально-революционного течения в среде разночинной интеллигенции. Благодаря своему полупролетарскому происхождению, он смутно, но все же улавливал неизбежность классового характера предстоящей борьбы за социализм, восприняв из западно-европейских учений не утопический радикализм, а элементы коммунистического учения Гракха Бабефа, перенесенного им в русские условия. Поэтому, чтобы понять Нечаева, необходимо прежде всего вскрыть не только политическую программу каждой из указанной выше политических группировок в среде русского дворянства, но также и социальный генезис самой разночинной интеллигенции, в среде которой протекала революционная деятельность Нечаева.

Основные кадры разночинной интеллигенции начали складываться еще в 50-х годах. Но при крепостном строе интеллигенция не могла играть сколько-нибудь заметной общественной роли. Экономически слабая, она представляла тонкую прослойку в общественной среде. Ряды ее начинают пополняться лишь с момента, когда наметившийся распад крепостного строя начал принимать прогрессивный характер.

Разорение мелкопоместного дворянства началось далеко еще до освобождения крестьян. Детям разорившихся дворян невольно приходилось искать себе заработок, чтобы снискать средства существования.

Утратив свои имущественные привилегии, они уходили в университеты, где сталкивались с представителями других сословий. Тут были дети купеческого или духовного звания, дети чиновников, а иногда и дети выкупившихся из крепостной зависимости крестьян. Из этой разной по своему чиновному положению учащейся молодежи медленно отслаивалась своеобразная общественная группировка, получившая название разночинной интеллигенции.

Органически не связанная с формами крепостного быта, она смотрела на свои родовые и имущественные привилегии, как на известного рода тормоз в своем развитии.

Материально не обеспеченная, разночинная интеллигенция принуждена была добывать средства к существованию своим собственным трудом. Наличие образования являлось единственным средством в этой борьбе. Только лишь с помощью университетского образования разночинец и мог достичь известного положения в общественной среде.

Но в условиях старого патриархально-крепостного строя для разночинца все же не было достаточных точек приложения своих сил. Лишь в связи с обострением общественных противоречий, во второй половине 50-х годов, когда на очереди встал вопрос о крестьянской реформе, разночинец почувствовал, что для него наступила благоприятная пора. В обществе открыто заговорили о необходимости реформ. Не связанная с условиями крепостного труда, разночинная интеллигенция меньше всего была заинтересована в сохранении крепостного строя. Наоборот, крепостной строй только задерживал развитие ее собственных сил. Заняв резкую позицию в отношении к намечаемым реформам, разночинная интеллигенция посвящала значительную часть своих сил общественной деятельности, стремясь по возможности ускорить процесс падения крепостного строя. Из ее среды выходили видные писатели, публицисты и общественные деятели, которые своим пером и словом немало способствовали организации общественного мнения в области возможно скорейшего и полного падения крепостного строя. Университетские аудитории в то время служили своеобразными лабораториями политического оформления общественной мысли. С отменой ограничительных норм приема в высшие учебные заведения ряды разночинной интеллигенции начали быстро расти. Жажда образования и стремление найти выход из создавшихся социальных противоречий толкали прежде всего разночинную молодежь в стены высших учебных заведений.

Здесь запасалась она положительным знанием и приобретала ту общественную восприимчивость, которая так необходима была в предстоящей борьбе.

Но особенно быстро начали пополняться ряды разночинной интеллигенции с отменой крепостного права.

Развивающиеся буржуазно-капиталистические отношения, рост торговли и промышленности требовали прежде всего довольно значительный штат специалистов по различным отраслям знания и техники. Такие кадры могли формироваться лишь из разночинной молодежи, и молодежь массами шла в высшие учебные заведения. Выше указывалось, что падение крепостного строя усилило процесс распада мелкопоместного дворянства.

Детям разорившихся дворян ничего другого не оставалось, как идти на служение растущим требованиям капитала. Чтобы снискать необходимые средства к жизни, прежде всего приходилось запастись тем или иным знанием. Поступая в высшие учебные заведения, дети разорившихся дворян естественно попадали под влияние окружающей среды и наряду с запасом положительных знаний – впитывали и «яд» социальных противоречий. Обострению социальных противоречий в среде учащейся молодежи способствовало в значительной мере и то обстоятельство, что наряду с детьми разорившихся дворян в стены высших учебных заведений начала постепенно просачиваться и волна детей низших непривилегированных сословий. Тут были дети городских ремесленников, дети чиновников и мещан, а то просто и дети крестьян. Под влиянием мощного притока разночинной интеллигенции снизу была внесена свежая социальная струя в затхлую академическую жизнь.

Вчерашний «барин» сегодня в одной и той же аудитории сталкивался со своим бывшим крепостным. Таким образом, с отменой крепостного права классовый состав разночинной интеллигенции радикально изменился. Теперь это была не однородная, как при крепостном строе, сложная и крайне пестрая социальная среда учащейся молодежи. Гибкая и повышенно восприимчивая, она быстро реагировала на каждое общественное явление, на каждый факт русской жизни.

А так как окружающая жизнь, в связи с реформами, давала обильный материал для общественно-политического анализа, то вполне естественно, что оценка проводимых реформ находила должную критику прежде всего в среде разночинной интеллигенции. Прежде всего ясно бросалось в глаза, что предпринятые реформы далеко не удовлетворяли назревшим требованиям жизни. Проведенная в интересах высших имущих классов правительственная реформа не принесла ничего существенного для промежуточных общественных группировок. В области крестьянского вопроса реформы только ухудшали положение страны. Те политические упования, которые возлагались различными общественными группировками, наглядно разбивались о неприступную твердыню правительственной реакции. Надежды учащейся молодежи на условия свободной жизни наталкивались на суровые препятствия в виде сохранившегося политического гнета.

Таким образом, само правительство толкало различные общественные группировки и в частности разночинную интеллигенцию на неминуемый конфликт с собой и создавало то обострение, на почве которого начало развиваться революционное движение 60-х годов.

Политическая сторона реформ 1861 г. настолько была ничтожна, что не могла остановить начавшегося еще в 50-х годах революционного движения, теперь целиком выраставшего на почве крестьянских реформ. А так как разночинная интеллигенция представляла крайне сложную по своему классовому составу общественную группировку, то в ее среде с самого начала 60-х годов начало обнаруживаться резкое политическое расслоение, сообразно тем классовым группировкам, из которых она слагалась сама, что определяло и самый характер начатого движения. Освободительное движение в России своими корнями уходит далеко за пределы начала реформ 1861 года. Главным вопросом, волновавшим тогдашних представителей движения, был вопрос освобождения крестьян. Вокруг этого вопроса сталкивались интересы самых разнообразных общественных группировок и политических течений еще в 50-х годах. Наиболее ярким представителем движения 50-х годов приходится считать, конечно, А.И. Герцена. Воспитанный на системе утопического социализма Сен-Симона, Герцен оставался все же верным идеологом того класса, из которого сам вышел, т. е. среднепоместного дворянства. Его либерализм определялся либерализмом своей группировки, для которой освобождение крестьян являлось необходимой предпосылкой завоевания известных политических прав, без нарушения основ существующей монархии. С 1857 года Герцен начал издавать свой «Колокол». Влияние «Колокола», как первого «вольного русского слова» было огромно.

Им зачитывались абсолютно все круги русского дворянства, и то обстоятельство, что «Колокол» пользовался популярностью даже при императорском дворе, яснее ясного указывало – на какой круг читателей рассчитано было это первое «вольное слово». Смелая обличительная речь, с какой «Колокол» вскрывал основное зло русской жизни – крепостное право и бичевал всякого рода взяточников, насильников и чиновников, злоупотреблявших своим положением, больше всего располагала к нему круг либерального дворянства.

Но падение крепостного права Герцен мыслил не иначе как по воле монарха. Если со страниц «Колокола» иногда звучали смелые и дерзкие выпады против самого Николая I, то это не обозначало еще, что сам Герцен был против «монархии», как существующей системы правления. Если Николай не способен был совершить намечаемую реформу, то зато все надежды и чаяния можно было возложить на его преемника Александра II. И действительно, стоило только Александру II подписать в 1857 году первый рескрипт об освобождении крестьян, как «смелый революционер» Герцен из далекого Лондона со страниц своего «Колокола» приветствовал его словами: «Ты победил, Галлилеянин». Свою мысль о возможности приобщиться России к прогрессу одним усилием и волей самодержца – Герцен развивал неоднократно вплоть до того момента, когда стало очевидно, что император круто повернул в сторону реакции. С этого момента наступил глубокий кризис в самом мировоззрении Герцена.

Если прежде он считал возможным непосредственно обращаться к самодержавному монарху, то теперь он пытается найти поддержку в лице либерального дворянства и даже разночинной интеллигенции, которой бросает лозунг «в народ». Но политические разногласия между разночинной интеллигенцией и Герценом были настолько глубоки, что не так скоро могли изгладиться. Не откликнулось на призыв Герцена и либеральное дворянство. Для дворянства Герцен был слишком скомпрометирован в глазах правительства, да и само оно к этому времени начало постепенно утрачивать свою политическую активность. Растеряв своих читателей, «Колокол» вскоре должен был прекратить свое существование, а его вдохновитель – сойти с исторической сцены. Чем же вызван был отход либерального дворянства, от Герцена, выразителем которого он в сущности был? Ответ на это приходится искать в политической программе самого либерального дворянства, недостаточно устойчивого в политическом отношении.

Вместе с реформами либеральное дворянство предполагало получить и те политические права, которые необходимы были для развития его буржуазно-капиталистических устремлений.

Надежды на конституцию или хотя бы на видимость ее, разбиты были правительством почти в самом начале реформ. Попытка тверского дворянства обратиться с адресом к царю об упорядочении системы управления государством путем выборного представительства от дворянского сословия встретила исключительно суровый прием. Аналогичный прием встретило и предложение херсонского дворянства отречься от своих законных» прав во имя сохранения права, «быть, как сословие более развитое и принесшее сравнительно большие жертвы отечеству, нравственным представителем народа».

* * *

В адресе херсонского дворянства ясно звучит настойчивое стремление либерального дворянства – сохранить за собою командные высоты, а следовательно, и свое классовое превосходство над другими общественными группировками.

Стремясь занять командные высоты при помощи выборного представительства от своего сословия, либеральное дворянство хотело упрочить за собою право известного давления на правительство. К этому побуждал его собственный страх перед возможностью могущих произойти государственных потрясений снизу. Перед началом реформ, как и в первые годы после них, крестьянство продолжало беспрерывно волноваться.

Крестьянские бунты и восстания следовали один за другим. Либеральное дворянство не на шутку боялась этих волнений, как боялся того и сам Герцен. Конституционно-монархические попытки либерального дворянства не могли привести ни к каким результатам. Кроме собственного страха перед революцией и всеподданнейших адресов и петиций, дворянство ничего не могло выдвинуть качестве реальной силы. Правительство прекрасно понимало это.

Сделав ряд серьезных внушений, оно круто взяло реакционный курс, парализовав этим самым на долгие годы конституционные попытки дворянства. Либеральное дворянство быстро сдалось и перешло в лагерь реакционеров. Гораздо серьезней приходится считать попытку буржуазно-демократических кругов заявить о своих политических правах. Непосредственно после освобождения крестьян, эта группировка предприняла попытку организоваться и создать нечто похожее на тайное революционное общество. Таким обществом была «Земля и Воля», возникшая осенью 1862 года.

Основание этого общества принадлежит другу Герцена, Николаю Огареву, так же, как и Герцен, проживавшему за границей. В центре этого общества, внутри России, стояли братья Николай и Александр Серно-Соловьевичи, Обручев, Слепцов, Курочкин и др. Организаторы пробовали было втянуть в это общество и Чернышевского, но Чернышевский отказался непосредственно участвовать в нем, заявив все же, что сам он будет следить с неослабевающим интересом за деятельностью общества.

Основой программы этого общества послужил написанный Огаревым листок «Что нужно народу?» Выдвигая положение, что народу нужна прежде всего «земля и воля», фактически общество не выходило за пределы мирной оппозиции правительству. Каких-нибудь четко поставленных революционных задач общество не преследовало.

Наоборот, революция со всеми вытекающими отсюда последствиями – пугала его. Ни о национализации земли, ни об уничтожении права собственности, ни о политических требованиях – в программе общества ничего не говорится. Основной своей задачей общество ставило «привлечение образованных классов на сторону интересов народа и значит их собственных». Этим оно пыталось предотвратить или, по крайней мере, ослабить то кровопролитие, которое правительство «могло вызвать своим дальнейшим существованием». Таким образом, по своему характеру возникшие общество 60-х годов «Земля и Воля» далеко еще не было той революционной организацией, которая могла серьезно противопоставить себя надвигающейся правительственной реакции. Разъедаемая внутренними противоречиями и борьбой различных течений внутри своей организации, «Земля и Воля», через год после возникновения, в 1863 году, принуждена была самоликвидироваться.

По постановлению своего Центрального комитета, общество было признано распушенным. Гораздо более серьезное место в истории революционного движения 60-х годов занимали студенческие кружки. Осенью 1861 года вспыхнули студенческие волнения в петербургском университете. Поводом к этим волнениям послужило введение так называемых «путятинских правил», ограничивавших студенческую свободу. В результате возникших волнений университет был закрыт. В произошедших столкновениях с полицией арестовано было 320 человек студентов, которые по распоряжению правительства немедленно были заключены в Петропавловскую крепость. Хотя студенческие беспорядки и не носили политического характера, а ограничивались чисто академическими требованиями, тем не менее один факт пребывания значительной части студентов в Петропавловской крепости достаточно мог наэлектризовать студенческую массу.

После выхода из крепости студенчество начало быстро организовываться. С весны 1862 года в Петербурге начали возникать студенческие кружки, в которых стали обсуждаться не только вопросы академического, но и политического характера. Не прошло и года, как в студенческой среде настойчиво заговорили об образовании «Акулины», т. е тайного революционного общества. При этом необходимо отметить, что на развитие политических взглядов передовой студенческой молодежи огромное влияние оказало социалистическое учение Чернышевского, редактировавшего в то время» Современник».

Являясь выходцем из духовной среды, Чернышевский был ярким представителем разночинной интеллигенции, начавшейся складываться еще в 50-х годах. События 1848 года и влияние идей Луи Блана, Прудона, Фурье и, в особенности, Фейербаха заложили в Чернышевском прочные основы социалистического мировоззрения. Несмотря на материалистический характер своего мировоззрения, Чернышевский долгое время оставался социалистом-утопистом.

Тем не менее его влияние на развитие социалистических взглядов у тогдашней молодежи имело огромное значение. Молодежь зачитывалась произведениями Чернышевского и считала его своим учителем. Но главное влияние Чернышевского заключалась не столько в теоретических построениях основ русского социализма, столько в том огромном руководящем значении его в деле революционного воспитания молодежи, какое оказывал он в качестве главного руководителя журнала «Современник». Своими боевыми публицистическими статьями Чернышевский на долгие годы приковывал внимание р азночинной интеллигенции к целому ряду острых социально-политических вопросов современности. Ни одна сторона русской или западноевропейской общественности не ускользала от его внимательного политического глаза.

Вопросы крестьянской реформы, задачи политической борьбы в России, роль разночинной интеллигенции в этой борьбе, события западно-европейской политической жизни, философские построения материалистического мировоззрения, литературная критика и критика общинного характера землепользования в России – вот те общественно-политические вопросы, вокруг которых сосредоточивал внимание молодежи основоположник русского социализма.

Для того, чтобы судить о влиянии Чернышевского на умонастроение учащейся молодежи, необходимо сопоставить его отношение с отношением Герцена к характеру ближайших событий. В то время, когда Герцен продолжал еще убаюкивать сознание молодежи либеральными теориями мирного разрешения всех противоречий жизни и «во имя прогресса» призывал молодежь «идти в народ», – в это время Чернышевский призывал ее на путь революционной борьбы.

«Не увлекайтесь, писал он Герцену в Лондон, – толками о вашем прогрессе, мы все еще стоим на одном месте; во время великого революционного вопроса нам дали на потеху, для развлечения нашего внимания, безыменную гласность; но чуть дело коснется дела – тут и прихлопнут… Нет, не обманывайтесь надеждами и не вводите в заблуждение других, не отнимайте энергии, когда она многим пригодилась бы… Нет, наше положение ужасно, невыносимо, и только топор может нас избавить, и ничто, кроме топора, не поможет. Вы сделали все, что могли, чтобы содействовать мирному разрешению дела, перемените жетон, и пусть ваш «Колокол» благовестит не к молебну, а звонит набат! К топору зовите Русь! Прощайте и помните, что сотни лет уже губит Русь вера в добрые намерения царя. Не вам ее поддерживать». Такая резкая отповедь со стороны Чернышевского вызвана была наметившимся к этому времени разграничением политической мысли в среде самой разночинной интеллигенции. Пестрая по своему классовому составу, она была неоднородной в выборе методов борьбы.

Если одна часть интеллигенции – преимущественно выходцы из дворянского сословия свое служение «народному благу» рассматривала, как стремление прийти на помощь трудовому люду запасом своих собственных знаний, и огромными массами устремлялась во вновь открываемые воскресные школы, где и «обучала народ», – то, наоборот, другая часть – преимущественно представители неимущих классов выход из создавшегося экономического и политического тупика видела не в мирных началах, а в методах организации революционных сил для предстоящей политической борьбы с правительством. Это тактическое расхождение в среде разночинной интеллигенции лучше всего выразил сам Герцен.

Отвечая Чернышевскому на его письмо, Герцен писал: «Мы расходимся с вами не в идее, а в средствах, не в началах, а в образе действий. Вы представляете крайнее выражение нашего направления; ваша односторонность понятна нам, она близка нашему сердцу.

Но к топору, к этому ultima ratio (последнему доводу) притесненных, мы звать не будем, пока останется хоть одна разумная надежда на развязку без топора». Таким образом, вопрос о «топоре» сводился главным образом к вопросу о методах революционной борьбы, к тому должна ли Россия пойти по пути революционной борьбы со всеми вытекающими отсюда последствиями кровавого восстания, или она без всяких кровавых потрясений, путем длительной эволюции общественных форм, сама собою выйдет, наконец, к социалистическому укладу жизни. Это расхождение весьма характерно для понимания классовой сущности революционного движения 60-х годов в среде разночинной интеллигенции.

Если в первые годы своего развития расхождение это не доходило еще до взаимного антагонизма между наметившимися различными группировками разночинной интеллигенции, а иногда обе эти группировки продолжали идти рядом, то в дальнейшем своем развитии обозначившийся конфликт неминуемо должен был привести к серьезным обострениям. Выступление на историческую сцену в конце 60-х годов Сергея Нечаева, этого яркого представителя левого, пролетаризированного крыла разночинной интеллигенции, положило начало взаимной борьбе между этими двумя основными группировками разночинной интеллигенции.

Но пока обе эти группировки продолжали итти рядом, признавая во всяком случае своим идейным вождем не Герцена, а Чернышевского. Первым революционным кружком в 60-х годах, пытавшимся формулировать свою социалистическую программу, был кружок студентов Московского университета, возникший в 1861 году вокруг студентов Агриропуло и Зайчневского.

Кружок этот находился под непосредственным влиянием идей Чернышевского и в частности под мощным обаянием якобинского крыла вождей Великой французской революции. Располагая своей тайной типографией, кружок печатал и распространял произведения Фейербаха и Бюхнера. Свои республиканские воззрения наиболее ярко он выразил в прокламации «Молодая Россия», отпечатанной в 1862 году.

Эта прокламация представляет замечательный документ в истории нашего революционного движения, принадлежит она перу Зайчневского.

Намечая основные социалистические положения, Зайчневский указывает, что единственный выход из создавшегося политического положения заключается в коренном изменении всего существующего порядка, при котором «немногие, владеющие капиталом, являются распорядителями участи остальных. Выход из этого гнетущего, страшного положения, губящего современного человека и на борьбу с которым тратятся его лучшие силы, – продолжает прокламация, один – революция, революция кровавая и неумолимая, революция, которая должна изменить радикально все – все, без исключения, основы современного общества и погубить сторонников нынешнего порядка.

Мы не страшимся ее, хотя и знаем, что прольются реки крови, что погибнут, может быть, и невинные жертвы; мы предвидим все это и всё-таки приветствуем ее наступление; мы готовы лично пожертвовать своими головами, только бы пришла поскорее она, давно желанная».

Страстный тон прокламации Зайчневского искупает многие погрешности ее в области построения социалистической программы. Тем не менее эта прокламация навсегда останется ценнейшим документом, так как это была первая попытка русской якобински настроенной молодежи сформировать свои политические взгляды.

Призыв «К топору!», т. е. к народному восстанию, впервые раздавшийся со страниц подпольной прокламации, достаточно свидетельствовал, что среди молодежи уже начался процесс оформления принципов политической борьбы. «Скоро, скоро наступит день, – говорится в прокламации, когда мы распустим великое знамя будущего, знамя красное, и с громким криком: «Да здравствует социалистическая и демократическая республика русская!» – двинемся на Зимний дворец истребить живущих там»⁸.

При этом в прокламации впервые выдвигается лозунг: «кто будет не с нами, тот будет против; кто против – тот наш враг, а врагов следует истребить всеми способами».

Но кружку Зайчневского не удалось развернуть свою деятельность. В связи с вспыхнувшими петербургскими пожарами в мае 1862 года, – Зайчневский был арестован, а вслед за тем распался и самый кружок. Но возникшее революционное движение в среде учащейся молодежи не только не замерло, а продолжало еще более ширится.

Переплетаясь с более умеренными течениями той же самой разночинной молодежи, оно постепенно дифференцировалось, прокладывая свой путь по двум различным направлениям: мирному и революционно-социалистическому.

Одним из таких кружков, соединившим в себе оба эти направления, был кружок «Ишутинцев», по фамилии основателя его, студента Московского университета Ишутина. Выработанной программы своей деятельности Ишутинский кружок не имел. В задачу его входило сближение с народом на почве революционной пропаганды. Но это достигалось сравнительно мирным путем, путем организации земледельческих артелей. Лишь незначительное меньшинство склонялось к решительным мерам революционных действий и даже ставило вопрос о покушении на царя. Но о цареубийстве только ставился вопрос, практически же он не выдвигался в задачу деятельности кружка. Гораздо решительней был один из его членов, по фамилии Каракозов. Независимо от воли кружка, Каракозов один решил привести в исполнение задуманный план цареубийства. С этой целью он выехал в Петербург и 4 апреля 1866 года из револьвера стрелял в Александра II.

При покушении Каракозов промахнулся, царь остался живым, а Каракозов тут же был схвачен на месте. После длительных пыток, с целью вырвать у него признание, 3 сентября 1866 года Каракозов был повешен. Вскоре после этого были выловлены и все члены кружка. Выстрел Каракозова произвел огромное впечатление на все слои русского общества. Это было первое покушение на коронованную особу. На правительственные круги выстрел Каракозова подействовал ошеломляюще. В покушении на парня увидели обширнейший революционный заговор⁹. Но вскоре выяснилось, что за выстрелом Каракозова скрывается только небольшой кружок студентов. Тем не менее взятый правительством реакционный курс после польского восстания в 1863 году значительно усилился. В связи с покушением Каракозова, правительственные репрессии с неслыханной жестокостью обрушились на все слои русского общества и в первую голову на студенческую массу.

Отныне все студенческие льготы были немедленно отменены, а сами высшие учебные заведения снова возвращены были к мрачным временам николаевской шагистики. Вне университетской жизни началось жесточайшее преследование всяких «рабочих артелей», которые начала было заводить молодежь в университетских городах. Правительственному преследованию подвергались кружки самого невинного характера.

От «вредных элементов» очищены были абсолютно все высшие учебные заведения, случайно сохранившиеся еще со времен 1861 года. Но этого было мало, – в качестве реальной педагогической меры в гимназиях был введен одуряющий сознание классицизм с его оглушительными премудростями, в виде латинской и греческой грамматики.

Кроме того, за каждым гимназистом, не говоря уже о студенте, установлен был негласный полицейский надзор. Таким образом, обострившийся правительственный террор нанес жесточайший удар начавшемуся было движению среди учащейся молодежи. Под влиянием правительственных репрессий наступило полное затишье в среде так называемого «официального общества». Среди представителей старшего поколения «общественность» стала признаком плохого тона. Отныне каждый старался по-своему приспособиться к правительственной системе и, примостившись подле какого-нибудь тепленького местечка, открыто переходил в стан реакционеров.

«Петербург сильно изменился», – говорит об этом периоде Кропоткин. И действительно, от прежнего Петербурга начала 60-х годов не осталось и следа. Реакция пресекла дряблые ростки либерально-буржуазной общественности. Но подрастало новое поколение, для которого все эти страхи не имели пока реального значения. Молодежь по-прежнему рвалась к вопросам общественности¹⁰.

Постоянный страх «старших» и боязнь подвергнуться подозрению в радикализме» внушали серьезное опасение «отцов» за судьбу своих детей». На почве подобных разногласий начал намечаться неизбежный антагонизм между представителями двух поколений, между «отцами» и «детьми». Почти в каждой зажиточной семье намечалась упорная борьба между пытавшимися сохранить общественное благоразумие» «отцами» и «детьми», отстаивавшими свои собственные права на индивидуальность и на возможность жить согласно своим идеалам. Но в идеалы эти пока еще не входила задача революционной борьбы. По большей части эти идеалы» мы слились молодежью в плоскости борьбы за индивидуальность, за право жить и мыслить по-своему. Так постепенно среди молодежи, преимущественно из зажиточных классов, подготовлялось то умственное движение, которое во главу угла своего миросозерцания ставило по преимуществу этические начала.

К этому времени значительно изменился и самый состав учащейся молодёжи.

Классовый состав ее во II половине 60-х годов был значительно пестрее, чем в I половине того же десятилетия. В то время, как представители дворянского сословия и других имущих классов в среде разночинной интеллигенции пытались найти выход из создавшегося тупика в нравственном совершенствовании своей личности, в отказе от культурных привычек, унаследованных от своих «отцов», воспитанных на подневольном крепостном труде, в стремлении отрешиться» и «опроститься», чтобы жить, как живет большинство русского народа, – в это время другая часть молодежи, вышедшая из самых низов, а, следовательно, не чувствовавшая «покаяния» перед русским народом, – частью которого она сама являлась, – искала выход в совершенно другом направлении – в попытке подхватить знамя революционной борьбы, выпущенное предыдущими поколениями Зайчневского и Каракозова, чтобы снова начать прерванную борьбу с правительством. На почве наметившегося классового расслоения учащейся молодежи конца 60-х годов образовалось два резко обозначившихся течения – одного так называемого радикального, а другого революционного.

То, что имело лишь слабые различия в половине 60-х годов, то к концу II половины 60-х годов начало приобретать в глубокое классовое разграничение, выявлявшее и различное понимание революционных задач. В этом отношении весьма характерно понимание одних и тех же идей Чернышевского и Писарева представителями различных группировок учащейся молодежи к концу II половины 60-х годов. В то время как революционная часть молодежи воспринимала социалистическое учение Чернышевского в его чистом виде, «радикальная» часть брала из этого учения все старое, и утопическое, что отброшено было самим Чернышевским ещё до 1861 года.

Таким воскрешенным пунктом в учении Чернышевского являлось отброшенная им в свое время идея о русской общине, ставшая для «радикальной» части молодежи своеобразным социалистическим фетишем, подхваченным ею и воплощенным в качестве краеугольного камня в последующем движении 70-х годов. Точно такой же вульгаризации подверглось и учение Писарева. «Радикальная» молодежь в учении Писарева прежде всего воспринимала этическую сторону, то «нравственное» совершенствование отдельной личности, тот своеобразный идейный «эгоцентризм», который давался Писаревым в его «Реалистах».

Что же касается революционной стороны этого учения, то «радикальная» часть молодежи его просто-напросто проглядела. Писарев выступил на арену общественно-литературной деятельности в мрачный период реакции II половины 60-х гг. Несмотря на резкую критику общественных форм жизни, ему все же приходилось говорить до некоторой степени «эзоповским» языком. То, что прямо определялось у него, как призыв к революционной борьбе, то «радикальной» частью молодежи воспринималась, как проповедь «этического» самосовершенствования личности без примеси какой бы то ни было революционной готовности. С именем Писарева обычно связывается представление о своеобразной форме общественного умонастроения русской молодежи конца 60-х и начала 70-х годов, получившей название «нигилизма».

Но это понятие «нигилизма» различными классовыми группировками понималось различно. Нигилизм, каким мыслили его представители «радикальной» молодежи, прежде всего был общественно-этическим направлением, объявлявшим войну условным формам культурной жизни. Он отрицал абсолютно все авторитеты, за исключением авторитета разума, Отрицая всякого рода привычки, обычаи, эстетику и сентиментализм, он утверждал принцип «разумной личности». Но у Писарева это отрицание всякого рода авторитетов – морально-революционное отрицание общественных норм носило исключительно характер во имя освобождения личности для общественной и революционной борьбы.

Но этого революционного характера нигилизма «радикальная» часть молодежи как раз и не замечала. Наоборот, представители революционной части молодежи нигилизм Писарева прежде всего осматривали не его «отрицательную» сторону, а, наоборот, «положительную». Не довольствуясь одним отрицанием, «революционная» часть молодежи прежде всего видела в нигилизме утверждение социально-политических идей и революционных целей. Это был не «радикальный», а революционный «нигилизм». В этом отношении глубоко характерно определение нигилизма, данное III Отделением в 1869 году, в связи с выступлением Нечаева на историческую сцену.

Русский нигилизм соединяет в себе западных: атеиста, материалиста, революционера, социалиста и коммуниста. Он отъявленный враг государственного и общественного строя; он не признает правительства¹¹.

Это не мешает ему, однако, пользоваться, где и насколько возможно, тем самым правительством, под которое он подкапывается. Под этим определением нигилизма целиком можно подписаться, и под ним целиком подписался бы и сам Нечаев, о котором в сущности и писало III Отделение в 1869 году.

Понятно, что это определение ни в какой мере нельзя отнести к «радикальной» части молодежи, хотя и именовавшей себя «нигилистами», но бывшей по существу группировкой довольно мирных людей. Таким образом, только в лице Нечаева, выступившего на историческую сцену к концу 60-х годов, история впервые могла наблюдать яркого представителя классового характера революционной борьбы, обозначившейся в результате классового расслоения русского общества под влиянием усилившегося роста буржуазно-капиталистических взаимоотношений.

Своею жизнью и последующей деятельностью Нечаев впервые воплотил в жизнь начало непримиримой политической борьбы с царским правительством и политически оформлявшейся молодой русской буржуазией.

Глава третья Революционный путь Нечаева

Сергей Геннадиевич Нечаев родился 20 сентября 1847 года в селе Иванове (теперь губернский город Иваново-Вознесенск). В то время, как и теперь, Иваново представляло крупнейший центр хлопчатобумажной промышленности. Огромные по тому времени бумажно-прядильные и ткацкие фабрики привлекали в Иваново значительные кадры рабочих из крестьян.

Сюда стекались не только уроженцы своей Владимирской, но и выходцы соседних – Ярославской, Костромской и Нижегородской губерний. Условия промышленного капитализма создавали обстановку чрезмерной эксплуатации рабочих масс. В погоне за заработком помещики отсылали сюда своих оброчных крестьян. Стекались сюда и вольнонаемные, успевшие выкупиться из крепостной зависимости и приписаться к какому-либо мещанскому обществу. Одним из таких приписавшихся к Шуйскому мещанскому обществу и был отец Нечаева, Геннадий Павлович.

Вот что пишет о тогдашнем Иванове личный друг Нечаева, такой же ивановский житель, как и он, писатель Нефедов, испытавший на себе влияние ивановской обстановки: «Из обыкновенной земледельческой деревни, или села, – Иваново вырастало в своеобразный город, где различные и противоположные друг другу элементы, отстаивая свою самостоятельность, вели между собою в течение целых столетий борьбу, исподволь уступая все возрастающей силе машины и пара, и в конце концов, порабощенные чудовищной силой капитализма, слились в нечто целое, хотя в нечто разношерстное и бесформенное, словом – в то, что обыкновенно у нас называется фабричным селом или городом.

Здесь нет места высшим человеческим интересам: здесь один интерес – деньги. Целые десятки тысяч человеческих жизней, заключенных в страшных стенах фабрик и заводов, с раннего утра и до поздней ночи, изо дня в день надсаживают свои истомленные непосильным трудом груди и выматывают последние силы ради одной цели – заработать себе насущный кусок хлеба и уплатить повинности.

Нигде, как здесь, развитая человеческая личность не чувствует себя настолько беспомощной и одинокой, нигде запросы иного рода, чем нажива так быстро не глохнут, как здесь, в этом царстве хлопка и ситцев, в мире высоченных труб, закоптелых фабричных зданий, грохота и стука механизмов. Здесь одно божество – золото; здесь культ Ваала, и фабриканты его жрецы… Вот он, Манчестер-то русский»¹².

В таких вот условиях крайнего обострения классовых противоречий и напряженной борьбы труда с капиталом и протекало детство Сергея Нечаева. Окружающая обстановка оказала огромное влияние на развитие характера политических взглядов Нечаева. С детства впитав в себя классовый антагонизм, Нечаев и на протяжении всей своей политической деятельности оставался ярким представителем классовой борьбы.

Отец Нечаева, хотя и считался коренным ивановским жителям, но на ивановских фабриках не работал. Занимался он преимущественно малярным или живописным делом. Это ремесло передавалось в их семье из рода в род, от отца к сыну. Не избежал этого и Нечаев, который с раннего детства принужден был вместе с дедом раскрашивать крестьянские дуги, а под конец и сам писать вывески. Иногда, когда не было малярной работы, отец Нечаева поступал на услужение к богатым ивановским купцам или служил половым в трактире. Мать Нечаева была портнихой. Еще крепостной девочкой выучилась она этому ремеслу и с тех пор не оставляла этого до конца своей жизни. На девятом году родители Нечаева определили Сергея на фабрику в качестве посыльного мальчика при конторе. Здесь Нечаеву пришлось воочию испытать на себе весь гнет и бесправие фабричного мальчика, на которого беспрерывно сыпались всякого рода затрещины, зуботычки и ругань. В фабричной конторе Сергей прослужил не больше года. Однажды ему поручили отнести какое-то письмо главному заведывающему фабрикой. Идти пришлось далеко и в метель. По дороге Сергей нечаянно потерял это письмо. Об этом узнал сам фабрикант и пожаловался отцу. Отец сильно разозлился и жестоко высек розгами Сергея. Это обстоятельство так подействовало на десятилетнего Нечаева, что он решил во что бы то ни стало бросить службу на фабрике и заняться ученьем, для того чтобы поскорее выбиться в люди. Много труда и настойчивости пришлось приложить маленькому Нечаеву, пока он добился своего, и ему позволили учиться. Постоянной школы в Иванове в то время не было. Приходилось большею частью самому, без помощи руководителей осиливать грамоту.

По счастью в то время из Москвы переселился писатель Дементьев, который открыл в Иванове нечто вроде домашней школы. К этому Дементьеву и начал ходить Нечаев. Огромные способности Сергея обратили внимание Дементьева на нового ученика. Вскоре они настолько сдружились, что начали даже переписываться, когда Дементьев снова переехал в Москву. Знакомство с Дементьевым оставило глубокий след на Нечаеве. Он решил серьезно заняться образованием, чтобы вырваться из давившей его обстановки и начать самостоятельную жизнь. Зарабатывая на малярном деле небольшие деньги, Сергей решил все оставшееся свободное время употребить на учебу. Нечаев сразу наметил себя цель – поступить в университет. В тогдашних условиях это было более, чем смелая задача. Тем не менее, Нечаев ни на один день не оставлял ее. Но раньше, чем поступить в университет, необходимо было выдержать экзамен за полный курс гимназии. Можно представить, через какие огромные трудности пришлось перешагнуть Нечаеву, чтобы одному, без всяких руководителей, самостоятельно разбираться в сложных геометрических, алгебраических и тригонометрических задачах и по самоучителю осилить французский и немецкий языки.

К этому периоду усиленной подготовки так же относится знакомство Нечаева с молодым начинающим писателем народником Нефедовым, Пример Нефедова заражал и Нечаева. Вместо того, чтобы стоять за купеческим прилавком, Нефедов бросил семью и переехал в Москву. Сохранилась обширная переписка Нечаева с Нефедовым, в которой довольно ярко отразился духовный облик самого Нечаева, его рост и непреклонная воля к достижению намеченной цели. Для более успешного прохождения гимназического курса Нечаев решил подыскать себе сотоварищей для совместной проработки гимназического курса. Но вскоре ему пришлось отказаться от этого. Благодаря своим выдающимся способностям, Нечаев довольно скоро обогнал своих товарищей, которые, систематически отставая, задерживали этим самыми Сергея.

Не считая целесообразным попусту тратить время, Сергей отказался от такой «помощи» и принялся за самостоятельное прохождение гимназической программы.

Через несколько лет он был настолько подготовлен, что нашел возможным держать первый экзамен за шесть классов гимназии. В своих занятиях Нечаев не ограничивался только одним прохождением гимназического курса, – свое образование он усиленно пополнял чтением книг по вопросам естествознания. В шестнадцать лет он перечитал почти все книги, какие можно было достать в ивановской библиотеке, и это в то время, когда ему приходилось тратить много времени на добывание средств к жизни в качестве маляра. В это время Нечаев представлял шестнадцатилетнего юношу, похожего скорее на мальчика. Тем не менее, это был уже совершенно взрослый человек. Сильная воля и настойчивость являлись отличительными чертами его характера. Умение оказывать влияние на окружающих заставляло прислушиваться к нему людей, по возрасту значительно старше его. Даже суровый отец и тот принужден был считаться со своим шестнадцатилетним сыном. С детства выработанная железная воля, способность оказывать огромное воздействие на окружающих, не покидали Нечаева на протяжении всей дальнейшей его революционной деятельности.

Никакие силы, ни гонения правительства, ни заключение в одиночном каземате Александровского равелина, ни даже пытки, – ничто, казалось, не в силах было сломить его стальную, неприступную волю. Чем тяжелее обрушивались на него всякого рода лишения, тем крепче закалялась его воля… А если принять во внимание, что окружающая жизнь промышленного села Иванова с ее классовыми противоречиями давала обильный материал для наблюдений, то вполне понятно, почему в этом раннем возрасте у Нечаева начинает обнаруживаться исключительная ненависть к окружающему буржуазно-капиталистическому обществу с его чрезмерным гнетом, насилием и произволом.

При таких условиях необходим был только внешний толчок, благодаря которому все дремлющие в подсознательном социальные антагонизмы могли бы вылиться в активную революционную борьбу. Таким толчком и был переезд его в Петербург в апреле 1866 г. Но прежде, чем успел переехать Нечаев в столицу, ему целых два года пришлось еще проторчать в Иванове.

В это время ему уже было восемнадцать лет. Благодаря тяжелым домашним условиям, ему пришлось значительно перестроить все свои планы. Не желая больше оставаться «обузой» для семьи, Сергей решил держать экзамен не за 6 классов гимназии, а на звание народного учителя, чтобы возможно скорее добиться самостоятельности. С этой целью в августе 1865 г. он переезжает г. Москву. Но в Москве экзамены почему-то тянулись очень долго, что-то около нескольких месяцев. Не желая терять времени, Нечаев, по совету своих друзей, Дементьева и Нефедова, в апреле 1866 г. переезжает в Петербург, где те же экзамены проходили значительно скорее. В Петербурге в это время происходили исключительной важности события. За несколько дней перед этим произошло покушение Каракозова. Выстрел Каракозова произвел огромнейшее впечатление на Нечаева. Бродившие в его сознании социальные антагонизмы и смутные политические воззрения под влиянием выстрела получили свою заостренность и политическое оформление. Отныне все симпатии молодого Нечаева начинают концентрироваться исключительно вокруг вопросов политического характера. Усиливавшаяся правительственная реакция для такой натуры, как Нечаев, только способствовала закалу его революционной воли и обостряла характер дальнейших его устремлений. Недаром, спустя несколько лет после этого, касаясь характера своей революционной деятельности, Нечаев писал: «Начинание нашего святого дела положено утром 4 апреля 1866 года Дмитрием Владимировичем Каракозовым».

Дело Каракозова надо рассматривать, как пролог. Постараемся друзья, чтобы поскорее наступила и сама драма».

Выдержав довольно скоро экзамен на звание народного учителя, Нечаев вскоре получил место в Андреевском училище, а через год был назначен заведывающим Петербургским Сергеевским приходским училищем. С Петербурга начинается не только самостоятельная, но и совершенно новая полоса в его жизни. За какие-нибудь два года жизни в столице Нечаев настолько быстро подвинулся в своем политическом развитии, что вскоре вокруг него начал образовываться политический кружок. В этом кружке обсуждались главным образом наиболее животрепещущие вопросы политической жизни, читали «Lanterne» Рошфора, a также разбирали такие произведения, как работу об Иосафе Огрызко, статьи Роберта Оуэна, «Историю Французской Революции» Луи Блана и книгу Буонарротти «Заговор Бабефа».

К этому времени, после трёхлетнего затишья в связи с каракозовским выстрелом, в среде учащейся молодежи начало обнаруживаться заметное пробуждение общественной мысли.

Пытаясь установить известную преемственность с предыдущими поколениями, молодежь переносила в круг своих интересов не задачи политической борьбы, впервые выдвинутые¹³.

По свидетельству Ралли, одного из участников этого кружка, книга Буонарроти произвела «потрясающее» впечатление. Знакомство с жизнью и революционной деятельностью такого блестящего представителя революционного коммунизма, как Франсуа Гракх Бабеф, определило направление нечаевского кружка. Благодаря влиянию Бабефа, в кружке определенно заговорили о необходимости организации в России тайного революционного общества для предстоящей политической борьбы. Но если для других членов кружка, как, например Ралли, «разговор о тайном обществе был излюбленным сюжетом», то лично для Нечаева организация тайного общества являлась ближайшей задачей его дальнейших революционных устремлений. Каракозовым, а то мирное разрешение социальных вопросов, какое определялось правой частью ишутинского кружка.

С легкой руки Чернышевского актуальный для первой половины 60-х годов вопрос – «Что делать?» – целиком, по Чернышевскому, переносился молодежью в изменившуюся политическую обстановку. Если для своего времени вопрос этот представлял свою историческую значимость и сводился к призыву молодежи начать организацию образцовых мастерских, в которых, выучившись тому или иному мастерству, молодежь могла бы начать революционную пропаганду среди народа, то для «радикальной» молодежи конца 60-х годов вопрос этот значительно утрачивал свой революционный смысл, превращаясь в вопрос чисто этического порядка. Что делать, чтобы принести пользу народу и облегчить тяжелое положение крестьян?

И «радикально» настроенная народническая молодежь разрешала его по старому рецепту Чернышевского, ни капли не задумываясь над тем, что такой рецепт» был продиктован условиями тогдашней цензуры, так как свой роман «Что делать?» Чернышевский писал в крепости, а не на свободе.

Кроме того, «радикальная» молодежь упускала из виду, что предшествующий период правительственной реакции достаточно четко обнаружил все уязвимые стороны этого рецепта, а сама жизнь достаточно вскрыла основные противоречия его. Но если для «радикальной» молодежи вопрос этот стоял в плоскости чисто этических достижений – вместе с народом разделить его тяжелое положение, – то для Нечаева выход из создавшегося политического положения намечался совершенно иной. До тех пор, пока будет существовать царское правительство, до тех пор абсолютно нельзя помышлять ни о каких социалистических мероприятиях, в роде мастерских.

Для достижения поставленной задачи молодежь прежде всего должна сорганизоваться в революционное общество, выработать программу, а потом уже «итти в народ», но не для того, чтобы учить его, а для того, чтобы начать агитацию за всенародное восстание против царя, против царского правительства и помещиков. С такими вот мыслями и настроениями осенью 1868 года Нечаев и поступил вольнослушателем в Петербургский университет.

Революционная деятельность Нечаева начинается со студенческих волнений, происходивших в Петербурге зимой 1868 и весною 1869 г. Во время этих волнений Нечаев впервые обнаружил себя в качестве политического организатора учащейся молодежи. Это были первые после 1861 г. крупные студенческие беспорядки. Вспыхнули они, как и в 1861 г., из-за ограничений академических вольностей. К этому времени значительно изменилась социально-политическая обстановка, изменился и классовый состав самого студенчества. Если в начале десятилетия преобладающим контингентом среди студенчества была до некоторой степени обеспеченная часть дворянства, то к концу десятилетия студенческая масса значительно выросла за счет разорившихся слоев дворянства и выходцев из чиновного и духовного сословий. Это обстоятельство не могло не отразиться на экономическом и политическом уровне самого студенчества. Экономически студенчество представляло собою крайне необеспеченную массу, принужденную по большей части жить случайным заработком.

Нищета среди студенчества настолько была велика, что многим приходилось довольствоваться только хлебом и водою. У многих не было даже собственной квартиры, так что приходилось ночевать или у знакомых или под открытым петербургским небом. В политическом отношении это была мелкобуржуазная среда, выросшая на почве более интенсивного распада старого помещичье-дворянского быта и растущих буржуазно-капиталистических взаимоотношений. Несмотря на свою оппозицию буржуазно-демократической группировке, она неразрывно связана была с ее идеологией. Для передовой части этого студенчества высшими запросами являлись вопросы нравственно-этического порядка, для большинства же они не выходили за пределы чисто материальных интересов.

Вспыхнувший впервые после 1861 года огромнейший водород в девяти центральных губерниях в 1867— 68 гг. еще более ухудшил экономическое положение студенчества.

Поэтому вопросы экономической взаимопомощи среди студенчества естественно выдвинуты были на первый план. Организация кассы взаимопомощи и дешевых студенческих столовых являлись самыми насущными вопросами студенческой жизни. Но, прежде чем приступить к практическому воплощению тех или иных мероприятий, необходима была известного рода самоорганизация. Потребность в студенческих сходках для обсуждения ряда вопросов, связанных с организацией взаимопомощи, выдвигалась самой жизнью. Но правительство не могло примириться даже с такой, сравнительно невинной формой самоорганизации студенчества. Усиливавшаяся с каждым годом правительственная реакция слепо шла по пути возможно полного лишения студентов самых невинных льгот, и в первую голову обрушилось прежде всего на студенческие столовые и кассы, признанные «крамольными». Чтобы обуздать студенчество, его начали постепенно «подтягивать».

Одной из таких мер было введение военного строя в стенах высших учебных заведений. Первым учебным заведением, подвергшимся подобной военизации, была Медико-Хирургическая Академия.

В результате грубого вмешательства правительства во внутреннюю академическую жизнь начало назревать недовольство в студенческой среде. Недовольство легко можно было ликвидировать, если бы правительство немного вдумчивей отнеслось бы к вопросам экономического положения студенчества. Но правительство сознательно шло по линии наибольшего сопротивления, предвидя, что в результате вспыхнувших волнений оно приобретет «законное право» в корне придушить всякие ростки общественной жизни в студенческой среде.

Первое столкновение между студентами и администрацией Медико-Хирургической Академии произошло из-за неотдания чести одним студентом инспектору Академии. Провинившийся студент был немедленно уволен. Возмущенные студенты потребовали обратного приема уволенного товарища. Начались сходки, которые с каждым днем стали принимать все более и более бурный характер, вылившиеся в серьезные студенческие волнения. Из Медико-Хирургической Академии студенческие волнения перекинулись в другие высшие учебные заведения. Вслед за медиками заволновались студенты Университета, Лесного и Технологического Институтов, так как правительственный произвол был одинаков во всех высших учебных заведениях.

Во имя солидарности студенчество решило дружно протестовать против домогательств правительства, выставив требование легализации сходок, студенческих столовых и касс взаимопомощи. Сергей Нечаев в это время был студентом Петербургского университета. Чисто академические вопросы в начавшихся волнениях не играли для него существенной роли. Тем не менее Нечаев ясно предвидел, что на почве возникших волнений легко могло произойти полевение студенческой массы, являвшееся необходимой предпосылкой политического оформления ее воззрений.

Только с этой целью Нечаев и принял самое деятельное участие в начавшихся волнениях.

Выступая на многочисленных сходках, он старался отвлечь внимание студентов от чисто академических вопросов в сторону вопросов политического характера, доказывая при этом, что главным виновником ограничения студенческих льгот являлись не академическое начальство, а само правительство, с которым и необходимо было начать политическую борьбу. Для большинства студенческой массы вопросы политического характера не стояли на первом плане.

Студенчество намерено было ограничиться только вопросами академического характера. Тем не менее в студенческой среде произошло резкое расслоение на две взаимно враждебные группы. Одна из них, во главе которой стоял студент Озерский и которую не без основания называли «консервативной партией», призывала студенчество воздержаться от политических выступлений и ограничиться только вопросами академической жизни. Группа Озерского больше всего боялась, что в результате начавшихся волнений большинство студентов будет уволено и выслано из Петербурга на родину. Наоборот, другая – так называемая «радикальная партия, бывшая в значительном меньшинстве, настаивала на необходимости сохранения всех академических льгот: столовых, касс, распределения пособий не начальством, а студенчеством, расширения правил приема в высшие учебные заведения за счет семинаристов и женщин, доступ которым в высшие учебные заведения был запрещён правительством.

Радикальная группа не так остро ставила вопрос о возможной высылке студентов на родину, считая, что в самом худшем случае это повлечет за собою расширение сферы влияния за счет провинциальной студенческой молодежи в плоскости оформления ее общественных взглядов. Лично Нечаева ни одна из этих группировок на могла удовлетворить. Горячо поддерживая и отстаивая требования радикалов, Нечаев выдвигал совершенно иные вопросы. Для него волновавшаяся студенческая масса являлась не чем иным, как резервом, откуда можно было черпать необходимые революционные силы для предстоящей политической борьбы.

Выступая на студенческих сходках с горячими политическими речами, он внимательно следил за развитием революционного сознания и готовности отдать все свои силы для служения народному делу, и, если он замечал, что тот или иной студент проявлял maximum политической активности, такого студента Нечаев немедленно старался втянуть в существовавший уже политический кружок. Организованный Нечаевым политический кружок за время студенческих волнений значительно вырос и расширил свою деятельность. В кружок были втянуты не только студенты, но и ряд лиц, находившихся вне студенческого движения.

Особенно близко сошелся Нечаев с писателем, революционером-якобинцем П.Г. Ткачевым, с которым и решил заложить основы в нестуденческой революционной организации. К этому времени в Россию из-за границы проник № 1 журнала «Народное Дело», издававшегося Бакуниным в Женеве. Выпущенный 1 сентября 1869 года, журнал этот к началу учебного года уже ходил по студенческим рукам в переписанном виде, вызывая горячие обсуждения и дебаты в связи с затронутыми Бакуниным общественно-политическими вопросами. Впервые после Герцена, Бакунин обратился к учащейся молодежи с призывом «идти в народ», попутно поставив четко вопрос о роли учащейся молодежи в деле революционной борьбы. Опубликованная в этом журнале «Программа» Бакунина произвела огромное впечатление на студенческую молодежь и послужила довольно важным организующим фактором ее общественно – политического оформления. То, что бродило в сознании учащейся молодежи, как смутное представление о «своем неоплатном долге перед русским крестьянином», под влиянием «Программы» Бакунина приобретало реальную значимость. Для народнически настроенной молодежи «Программа» Бакунина являлась своего рода политическим откровением.

Совершенно иначе воспринимал «Программу» Бакунина Нечаев. Для Нечаева слишком ясны были все недочеты этой «Программы». К числу подобных недочетов Нечаев относил все общие места «Программы», а главное – отсутствие практических выводов для осуществления поставленных задач.

Принимая «Программу» Бакунина в целом, Нечаев довольно критически отнесся к ее практическим предложениям и неоднократно указывал, что мало высказать предложение «в народ», надо ясно указать, что должен будет делать каждый, уходя, в народ. Наметившееся расхождение с «Программой» Бакунина побудило Нечаева приступить к выработке собственной Программы революционных действий». Выдвигая в своей «Программе революционных действий» принцип классового строения общества и неизбежный антагонизм между эксплуатируемыми и эксплуататорами, Нечаев считал, что для достижений завоеваний социальной революции необходима прежде всего политическая борьба с царским правительством.

Но для борьбы нужны силы. Поэтому идея организации революционных сил являлась единственным средством для достижения поставленных задач. Отсюда практический вывод – прежде всего необходимо выделить, сплотить и сорганизовать определенный кадр наиболее стойкой революционной молодежи, расселить ее по различным концам России и начать агитацию за всенародное восстание против царя и царского правительства. Но смелым планам Нечаева не удалось осуществиться. За ним уже давно начала усиленно следить полиция. После одной студенческой сходки, 29 января 1869 г. Нечаев был арестован. Но из-под ареста ему все же удалось бежать.

Вырвавшись из рук полиции, в начале февраля 1869 г. он переехал в Москву. Но и в Москве полиция не оставляла Нечаева в покое. Видя, что в России никуда не уйдешь от полиции, он решил переехать на некоторое время за границу, тем более, что в задачу намеченной «Программы революционных действий» входило установление связи с русскими революционерами, жившими за границей. Арест Нечаева только ускорил намеченный отъезд его за границу. Перейдя на нелегальное положение, с чужим паспортом в кармане, 4 марта 1869 г. Нечаев благополучно перебрался через русскую границу и через несколько дней был в Швейцарии, где постарался в первую очередь свидеться с жившим там Бакуниным.

Бакунин, как и Герцен, принадлежал к старшему поколению русских революционеров. Из России он эмигрировал давно и с тех пор о русских революционных делах знал понаслышке или по тем отрывочным сведениям, которые, хотя и скудно, но все же просачивались за границу. Непосредственно оторванный от русской жизни, всю свою огромнейшую революционную энергию Бакунин сосредоточил по преимуществу на вопросах западно-европейского и славянского движения. Тем не менее вопросы русского революционного движения ни на минуту не оставляли его, хотя непосредственной связи с русским движением у него не было. Вот почему появление среди швейцарской эмиграции такого революционера, как Нечаев, с его горячей верой в торжество русской революции, с его кипучей энергией, непреклонной волей и готовностью пожертвовать всем во имя интересов и блага революции, – произвели огромное впечатление на старика Бакунина. Среди русской эмиграции, успевшей погрязнуть в личные дрязги, Нечаев был тем новым человеком, какие так нужны были Бакунину для осуществления целого ряда его революционных замыслов. «У меня сейчас один из таких молодых фанатиков, – писал Бакунин своему другу Гильому о Нечаеве, которые ни в чем не сомневаются, ничего не боятся, и которые поставили себе принципом, что многие, очень многие должны погибнуть от руки русского правительства, но что они не успокоятся до тех пор, пока народ не восстанет». И действительно, Нечаев был прежде всего человеком «дела». Попав за границу, Нечаев не только не остыл, но, наоборот, продолжал гореть еще ярче, увлекая за собой и окружающих. Для Нечаева при всяких обстоятельствах интересы русской революции всегда стояли на первом плане. Своей личной жизни или каких-либо привязанностей у него никогда не было. Все его счастье это было счастье освобожденного от помещичьего и царского гнета обездоленного русского народа. Своему революционному долгу Нечаев служил с беззаветной преданностью Глядя на него, многие как бы подчинялись обаянию его кипучей натуры и охотно шли за ним. Перед обаянием такой натуры, как Нечаев, не мог устоять и такой старый революционер, как Бакунин.

Отдавая должное выдающимся агитаторским способностям Нечаева, называя его «своим тигренком», Бакунин охотно отдавал себя в распоряжение Нечаева, несмотря на крайнее различие их возрастов: Бакунину в то время шел 56-й год, а Нечаеву было всего лишь 21 год. Основной задачей своей поездки за границу Нечаев ставил установить по возможности прочные связи с заграничным центром политических эмигрантов, для того чтобы упорядочить и координировать характер революционного движения внутри самой России. Нечаев покинул Россию в самый разгар студенческих волнений. А так как студенчество в то время представляло единственный горючий материал, то прежде всего необходимо было поддержать начавшееся студенческое движение.

С этой целью Нечаев, совместно с Бакуниным, написал несколько революционных прокламаций к русским студентам, в которых призывал волновавшуюся молодежь не забывать страданий русского народа и твердо помнить о своем революционном служении «народному делу». Главной целью своей Нечаев считал организацию в России тайного революционного общества. Поддерживая начавшееся движение, Нечаев рассчитывал, что этим самым будет подготовлена почва для намеченной революционной организации. Прежде всего необходимо было основать за границей революционный журнал, в котором периодически освещались бы задачи и пути развития революционного общества.

Но для печатания такого журнала, а тем более для ведения революционных дел внутри России, необходимы были огромные средства. Таких средств не было ни у Бакунина, ни тем более у Нечаева. Зато они имелись у Герцена и хранились у него под видом так называемого «Бахметьевского фонда», предназначенного для нужд русской революции. Считая, что благоприятный момент для начала революционной агитации в России уже наступил, Бакунин настоял, чтобы Герцен выдал этот фонд Нечаеву.

Герцену не хотелось расстаться с этим фондом, тем не менее он все же принужден был половину всего фонда, в 10 000 франков, выдать Нечаеву. На эту часть полученного «Бахметьевского фонда» Нечаев отпечатал в Швейцарии № 1 журнала «Народная Расправа», получившего название по имени будущей революционной организации в России.

Для намечаемой революционной организации прежде всего необходимо было выработать программу и устав – таким уставом был написанный Нечаевым «Катехизис революционера». Согласно § 1 этого «Катехизиса», «революционер – человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единым исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью – революцией». Сам Нечаев больше, чем кто бы то ни было, отвечал этому основному требованию «Катехизиса». У него действительно ничего не было своего, весь он, как и вся его жизнь, принадлежал исключительно революции.

Закончив дела за границей, Нечаев начал торопиться в Россию для осуществления своих революционных планов.

Перед отъездом Бакунин выдал ему удостоверение в качестве уполномоченного «Всемирно-революционного Комитета». В середине августа 1869 г. Нечаев покинул Швейцарию и через Румынию направился в Россию. С помощью болгарских революционеров, с которыми Нечаев установил тесные связи, под чужой фамилией, он перешел русскую границу и 3 сентября 1869 г. был в Москве, где тотчас приступил к организации тайного революционного общества – «Народной Расправы». Приехав в Москву, Нечаев прежде всего восстановил свои прежние революционные связи. Первым делом он обратился к Петру Гавриловичу Успенскому, с которым был знаком до отъезда за границу. Успенский был организатором кружка самообразования среди московских студентов и служил приказчиком в книжном магазине Черкесова. Работа в книжном магазине давала ему возможность тесного общения со многими студентами, которые охотно обращались к нему за книгами и советами. Через Успенского Нечаев предполагал познакомиться с наиболее пригодными для революционной деятельности студентами. Прежде всего Нечаев рассказал Успенскому о своей встрече с Бакуниным за границей и о всех своих революционных замыслах организовать в России тайное революционное общество для подготовки государственного переворота. Сам Успенский не раз задумывался о создании такого общества. Вот почему, когда Нечаев предложил ему войти в число членов этого общества, Успенский, не задумываясь, охотно согласился и, действительно, принял самое горячее участие во всех организационных планах.

Прежде всего необходимо было вовлечь в организацию наиболее подходящих для этой цели людей. Успенский указал Нечаеву на студентов Петровской сельскохозяйственной академии и в частности на студента Долгова, пользовавшегося доверием среди студентов. Познакомившись с Долговым, Нечаев развернул перед ним план организации революционного общества, и когда тот согласился с этим планом, Нечаев предложил ему войти в число членов этого общества. Долгов согласился и вступил в организацию. Через Долгова Нечаев познакомился и с другими студентами Петровско-Разумовской академии: Кузнецовым, Романом и Ивановым. Лично переговорив с каждым из них в отдельности и получив согласие каждого на вступление в число членов революционного общества, Нечаев составил первый революционный кружок из студентов Петровской сельскохозяйственной академии. Этот кружок получил название «основного» кружка, в состав которого вошло пять человек: Долгов, Кузнецов, Рипман, Иванов и сам Нечаев.

Организационный план Нечаева состоял в следующем. Для создания намеченного революционного общества, долженствующего иметь всероссийское значение, необходимо было в ряде крупнонаселенных пунктов и промышленных местечек развернуть целую сеть кружков различных степеней. Москва же должна была стать начальным пунктом всей организации. Созданный в Москве «основной» кружок в свою очередь должен был развернуть вокруг себя сеть новых кружков нисходящих степеней. В первую очередь каждый из членов, основного» кружка должен был образовать по кружку из 56 человек, из которых каждый получал название кружка, І степени». В свою очередь, каждый из членов этого кружка, I степени» должен был составить по кружку «II степени», а каждый из членов кружка «II степени» образовать по новому кружку «III степени» и т. д. Словом, из таких кружков, по мере их роста, для данного населенного пункта, каким намечена была в первую очередь Москва, должна постепенно образоваться стройная сеть кружков. В свою очередь, из состава этих кружков должны были быть выделены наиболее активные члены, которые составили бы «отделение». «Отделение» являлось высшим органом, оно руководило и направляло деятельность организации в данном населенном пункте. Аналогичная сеть кружков должна быть развернута и в других крупных городах, а также выделены соответствующие «отделения».

В свою очередь, развернутая сеть «отделений» в ряде крупных городов, выделяя наиболее выдающихся членов, должна была составить «Центральный Комитет» организации, непосредственно связанный с заграничным центром Интернационала. Согласно выработанному уставу, в организации должна была существовать строжайшая дисциплина. Все члены низших кружков обязаны были подчиняться и сноситься не иначе, как только через своего руководителя из высшего кружка. Этим достигалась, с одной стороны, необходимая централизация, без которой невозможна была никакая революционная деятельность, а с другой – наличие необходимой конспирации, при которой раскрытый полицией какой-нибудь один из кружков не мог повлечь за собою провала всей организации. В качестве одной из конспиративных мер было признано удобным называть друг друга не по имени или фамилии, а по номерам. В первую очередь Нечаев предполагал развернуть сеть кружков в Москве, а потом уже в ряде других городов: в Петербурге, Харькове, Киеве, Одессе В Москве ему удалось втянуть в организацию несколько десятков человек и образовать, помимо «основного» кружка – кружки I, II, III степени, выделить московское «отделение» и приступить к началу организации в Петербурге.

Основной задачей своей деятельности революционное общество «Народная Расправа» ставило широкую агитацию с целью произвести государственный переворот и уничтожить существующий экономический и политический строй путем захвата власти силами организованной партии при активной поддержке всего народа.

На обязанности каждого члена организации лежало ведение революционной агитации среди городского и сельского населения. С этой целью одна часть членов предназначена была для ведения агитации среди студенчества, другая – среди рабочих и третья – среди крестьян. Но революционная деятельность общества не ограничивалась одной только агитацией. В программу общества входила и непосредственная политическая борьба с самим царским правительством. До наступления всенародного восстания деятельность общества могла натолкнуться на непреодолимые препятствие со стороны самого правительства.

Чтобы ослабить его, предполагалось ввести систему политического террора. Для этого намечен был список наиболее видных царских генералов, успевших зарекомендовать себя в качестве наиболее ревностных гонителей революционной мысли, на которых предполагалось совершить ряд покушений. В состав этого списка попали такие генералы III отделения, как Мезенцев, Трепов, Шувалов, Тимашев, Потапов, а также и наиболее отъявленные реакционные публицисты, как Катков, Градовский и Погодин.

Но намеченным планам Нечаева не удалось осуществиться.

Выше отмечалось, что среди учащейся молодежи во II половине 60х гг. господствовало по преимуществу общественно-этическое движение, ставившее перед собой не задачи революционной борьбы, а свое личное нравственно-этическое развитие. С этим течением Нечаеву приходилось сталкиваться во время студенческих волнений зимой 1868 и весной 1869 г., с этим течением воочию ему снова пришлось столкнуться и внутри своей организации.

Нечаев попросту ошибся в выборе своих товарищей. Большинство членов общества хотя и были достаточно честные люди, но совершенно непригодные к революционной деятельности.

Отсутствие дисциплины и ребяческая болтливость грозили взорвать изнутри всю организацию. Лично Нечаеву приходилось почти разрываться на части и самому выполнять значительную долю всей работы по организации, но это было еще не все.

Среди членов общества оказались люди, которые заведомо вносили дезорганизацию и не желали подчиняться основным правилам устава. Доходило до того, что некоторые возымели желание сами распоряжаться, хотя для этого у них не было ни опыта, ни умения, ни тем более той горячей преданности революционному делу, которыми обладал сам Нечаев. Особенно такое неподчинение обнаружил студент Иванов. Являясь членом «основного» кружка, он не только не понимал своих прямых обязанностей, но умышленно подрывал дисциплину в организации. Не стесняясь, он часто разбалтывал посторонним лицам о существовании в Москве тайного революционного общества, что неминуемо грозило провалом всей организации.

Понятно, что подобное поведение Иванова было совершенно недопустимым фактом в революционной организации.

В связи с поведением Иванова между ним и Нечаевым неоднократно происходили крупные объяснения. В своем тупом ослеплении Иванов дошел до того, что задумал даже расколоть организацию и образовать свою, отдельно от Нечаева.

В связи с этим, среди членов Московского отделения поднят был вопрос о поведении Иванова и о дальнейшем пребывании его в организации. Но Иванов не хотел считаться с решением отделения. Это был самолюбивый и крайне ограниченный человек.

Желая отомстить Нечаеву, Иванов решил донести на него полиции. Выходило, что свой же член организации становился опаснее всякого врага. А так как на Иванова нельзя было подействовать никакими советами, никакими увещеваниями, то решено было помешать ему привести в исполнение задуманный им план доноса на организацию. Чтобы спасти организацию, в которой насчитывалось уже до 80 членов, решено было отделаться от такого предателя, как Иванов. Революционная борьба всегда требовала и требует применения самых решительных мер во имя спасения самого дела. Когда в семью революционеров проникает предатель, с ним поступают достаточно круто – его убивают. Точно так же поступили и с Ивановым. 21 ноября 1869 г. по постановлению «отделения» Иванов был убит, и труп его был брошен в прорубь пруда. На другой день Нечаев вместе с Кузнецовым уехали в Петербург для продолжения прерванной работы по организации петербургского «отделения». Но организации уже не суждено было продолжить начатую в России работу. 25 ноября был обнаружен труп убитого Иванова, которого кстати не сразу опознала полиция.

Этому факту полиция быть может и не придала бы особого значения, если бы, независимо от начатого следствия по поводу убийства Иванова, III Отделение не имело бы давно в своих руках сведений о существовании в Москве революционного общества, и что общество это какими-то путями связано с книжным магазином Черкесова, в котором служил Успенский. Во время обыска в книжном магазине Черкесова, а также и на квартире Успенского обнаружены были важные бумаги, среди которых найден был список всех членов организации. По этому списку начались массовые аресты, так что через несколько дней из всех членов организации редко кто находился на свободе. Большинство членов было арестовано, а вместе с этим целиком раскрыто было и само общество. Видя это и сознавая, что раскрытие организации произошло не иначе как путем предательства, Нечаев волей-неволей принужден был спасаться от преследований полиции. Ему ничего не оставалось, как снова бежать за границу. После долгих мытарств, в связи с приобретением заграничного паспорта, 17 декабря 1869 г. Нечаев снова перебрался за границу и через некоторое время был в Швейцарии, где снова встретился с Бакуниным.

Неожиданный провал организации не мог сломить революционной воли Нечаева.

Наоборот, он твердо продолжал верить, что в России только начинает закипать революционная борьба. Явившись в Швейцарию, он решил, не теряя ни одной минуты, сейчас же приступить к восстановлению разрушенного «дела». В это время Бакунин был занят переводом I тома «Капитала» Маркса. Считая, что при сложившихся обстоятельствах какая бы то ни была литературная работа могла только отвлечь внимание Бакунина от непосредственной практической деятельности, Нечаев настоял, чтобы Бакунин на время оставил эту работу и целиком сосредоточил свое внимание на интересах русской революции. Бакунин согласился и оставил эту работу, тем более что перевод «Капитала» подвигался у него с большим трудом. Предвидя возможное уныние среди оставшейся в России учащейся молодежи, Нечаев не считал возможным оставить ее без печатного революционного слова. С этой целью он приступил к изданию за границей № 2 своего журнала «Народная Расправа».

В ряде статей Нечаев попытался обосновать намеченную организацией революционную тактику. Выбросив лозунг – «кто не с нами, тот против нас», Нечаев категорически отмежевался от какой бы то ни было половинчатости в революционной деятельности, отшвырнув возможность какого бы то ни было сотрудничества революционной молодежи с умеренным либерализмом других группировок. Для достижения намеченной цели и сохранения наличия революционно-боевых сил, прежде всего нужна была организация революционной партии, спаянной дисциплиной и единством коллективной мысли.

Далее, набрасывая «Главные основы будущего общественного строя», Нечаев вплотную подошел к обоснованию своей политической программы.

Для определения политических взглядов Нечаева эта статья представляет исключительный интерес. В ней Нечаев впервые подходит к вопросу о будущем коммунистическом строе. Ссылаясь на «Манифест Коммунистической партии» Маркса и Энгельса, в котором, по мнению Нечаева, уже дано подробное теоретическое развитие его главных положений», Нечаев пытается сосредоточить внимание молодежи на практических выводах, рисуя структуру будущего коммунистического общества. Ошибочно было бы думать, что в своей практической революционной деятельности Нечаев был последовательным учеником Бакунина. Прежде всего Нечаев был коммунистом. Коммунистические взгляды Нечаева сложились задолго до знакомства его с Бакуниным. Влияние идеи Гракха Бабефа определило политическое мировоззрение Нечаева далеко еще до момента вступления его на революционный путь и сохранено было им до самого конца его жизни. Анархический налет, допущенный им в некоторых теоретических настроениях, обусловливался исключительно обаянием личности самого Бакунина, дружба с которым не прошла бесследно для Нечаева.

Начиная с первых дней вторичного своего пребывания за границей, Нечаев быстро отходит от какого бы то ни было влияния Бакунина. Встретившись с ним, Нечаев обнаружил, насколько сам Бакунин был малопригоден в качестве практического деятеля русской революции. Двойственность личности Бакунина, его пристрастие к революционной фразе и неумение целиком подчинить себя основным требованиям революционера-борца вскрывали перед Нечаевым различие путей их политических устремлений. Несмотря на существующую еще близость с Бакуниным, Нечаев постепенно начинает отходить от него, а вместе с тем постепенно начинает гаснуть и та дружба, которая связывала их в течение последнего года. Особенно резко сказалось это расхождение в период, когда заглохший с 1867 года Герценовский «Колокол» перешел в редакционные руки Нечаева. Различие политических воззрений между Нечаевым и Бакуниным привело к тому, что последний добровольно отстранился от участия в редакции Нечаевского «Колокола» и только по временам, в ряде обращений «в редакцию», заявлял о своем расхождении с ним.

Таким образом, неизбежно назревал тот неминуемый конфликт, который, приводил к разрыву между Нечаевым и Бакуниным, закончившемуся личной ссорой между ними, после того как Нечаев отказал Бакунину в выплате ему ежемесячного содержания из средств так называемого «общего фонда» и не подчинился намеченным экпроприационным замыслам Бакунина. В Женеве Нечаев успел издать только шесть номеров Колокола». В июле 1870 года произошел формальный разрыв между Бакуниным и Нечаевым.

В августе Нечаев переезжает в Лондон и приступает здесь к изданию нового журнала, La Commune («Общинный»), теперь уже определенно коммунистического направления. В первом номере этого журнала Нечаев публикует свое письмо к Бакунину и Огареву, в котором вскрывает социальные корни их политических разногласий. Это письмо Нечаева заканчивает словами: «я глубоко уверен, что вы (т. е. Бакунин и Огарев) никогда не выступите более, как практические деятели русской революции. Порвав с Бакуниным, Нечаев пытается заложить основы нового революционного объединения.

С этой целью он заводит связи с рядом русских революционеров. Но тут ему пришлось натолкнуться на серьезные препятствия. За Нечаевым в Западной Европе к этому времени установлена была настоящая погоня. Разуверившись в возможности поймать его своими собственными силами, царское правительство попыталось прибегнуть к самой гнусной клевете, какую можно было обрушить на революционера. Русское правительство домогалось выдачи Нечаева. Но так как политического преступника ни одно западно-европейское государство не имело права выдать, то царское правительство начало усиленно распространять клевету, что Нечаев не политический, а уголовный преступник, убивший студента Иванова и занимающийся распространением фальшивых кредиток.

Установленная погоня не давала Нечаеву возможности долго оставаться на каком-нибудь определенном месте. Не желая попасть в лапы царскому правительству, Нечаев принужден был перекочевывать из города в город, из одного государства в другое, меняя каждый раз свою фамилию. Начиная с этого времени, трудно проследить за деятельностью Нечаева в Западной Европе. Он настолько часто менял свое местожительство, что даже друзья и те надолго теряли его из виду.

Целых два с половиной года длилась эта погоня. За это время царские шпионы наводнили почти все западно-европейские государства. Но недаром Нечаев был хорошим конспиратором, он все время благополучно увёртывался от царских шпионов. Чтобы поймать Нечаева, русскому правительству пришлось подкупить полицию различных стран и назначить награду за его обнаружение огромную сумму. Можно определенно сказать, что никого, даже самого опасного революционера не разыскивала так царская полиция, как разыскивала она Нечаева. Из шпионов никто не мог напасть на настоящий след Нечаева. Оставалось одно – нужно было подкупить не только иностранную полицию, но и кого-нибудь из лично знавших Нечаева в лицо, т. е. прибегнуть к форме предательства со стороны какого-нибудь эмигранта.

Таким предателем, находившимся уже давно на службе II Отделения, и был польский эмигрант Адольф Стемпковский, который должен был указать Нечаева русским агентам. За это Стемпковскому обещано было царским правительством помилование в связи с его участием в польском восстании 1863 года. Последние месяцы своей жизни за границей Нечаев жил в Швейцарии, в городе Цюрихе. Жил он в то время у одного польского революционера по фамилии Тюркский и вел довольно замкнутый образ жизни, так как собирался перед этим переехать во Францию. Здесь, на квартире у Турского с ним познакомился Стемпковский, который сам вызвался достать Нечаеву необходимый паспорт для поездки в Париж. Не подозревая ничего о предательских замыслах Стемпковского, Нечаев согласился на его предложение. 14 августа 1872 года Стемпковский назначил свидание Нечаеву в одном из отдаленных ресторанов города Цюриха. В это время в ресторане вместе со Стемпковским поджидали Нечаева двое переодетых русских шпионов и несколько швейцарских полицейских. Войдя в ресторан, Нечаев сейчас же приступил к своей беседе со Стемпковским.

Но не успел он обменяться и несколькими словами, как на него набросились переодетые полицейские и сейчас же заковали в ручные кандалы. Арестованного Нечаева немедленно отвезли в швейцарскую тюрьму, где и продержали два месяца, вплоть до его выдачи русскому правительству. Известие об аресте Нечаева русской полицией встревожило эмигрантскую колонию. Начались усиленные протесты, которые, впрочем, кроме платонического возмущения, не вылились в реальную форму. Так же неудачно закончилась и попытка отбить Нечаева из рук полиции во время перевоза его из тюрьмы на станцию железной дороги. В октябре месяце 1872 г. Нечаев был выдан русскому правительству. Закованного в ручные и ножные кандалы, его увезли в Россию и 19 октября 1872 г. заключили в одиночную камеру Петропавловской крепости.

Судьба Нечаева была заранее решена. Царское правительство охотно повесило бы Нечаева, если бы не было связано известными обязанностями перед Швейцарией судить его не как политического, а как уголовного преступника. Поэтому для проформы оно должно было проделать над ним всю процедуру уголовного суда. О революционной деятельности Нечаева на суде ни слова не было сказано.

Судили его, как обыкновенного убийцу студента Иванова. Но если правительство старалось скрыть от общественного мнения политический характер деятельности Нечаева, то сам Нечаев не мог примириться с этим и во всеуслышание гордо заявлял о своих революционных убеждениях. С момента своего ареста со всеми властями Нечаев держался гордо и независимо. Так же гордо и независимо, заложив в руки в карманы, вошел он и в зал Окружного суда. На обычный вопрос председателя об имени и фамилии подсудимого – Нечаев вместо ответа заявил: «Не признаю этого суда, я – эмигрант и, как эмигрант, не признаю русского императора и здешних законов».

Такое смелое заявление о своих политических убеждениях никогда еще не раздавалось в зале царского суда. После этих слов Нечаева сейчас же вывели и в коридоре жестоко избили. Но когда его снова ввели в залу суда, он с не меньшей силой крикнул на весь зал: «Да здравствуют римские законы», т. е. не законы царя, а законы народа. За время процесса Нечаева неоднократно выводили из зала суда, но всякий раз он заявлял свое презрение к судьям ко всему царскому порядку. Ненавидя царское правительство, Нечаев и в последнюю минуту не побоялся заявить об этом. Суд приговорил Нечаева к самой высшей мере наказания, какая могла быть применена к уголовному преступнику – к 20 годам каторжных работ в Сибири.

Но и этой меры наказания правительству было все же мало: в момент суда Нечаеву было всего лишь 25 лет, а через какие-нибудь 20 лет он получил бы право выйти на поселение или, вырвавшись из Сибири, снова бежал бы за границу. Правительству необходимо было замуровать его на всю жизнь в какой-нибудь тайной тюрьме. Из боязни, что Нечаев мог бежать из Сибири, Александр II самолично распорядился – под видом отправки его в Сибирь осторожно заключить навсегда в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Алексеевский равелин представлял тайную и самую страшную тюрьму, какая только была в царской России.

Тюрьма эта расположена на острове и окружена со всех сторон водою. В нее редко кого сажали. К моменту заключения Нечаева в ней сидел уже около двадцати лет только один «таинственный узник – Бейдеман. От долгого одиночного заключения Бейдеман давно сошел с ума, и с тех пор его дикие крики беспрерывно оглашали своды Алексеевского равелина.

Алексеевский равелин представлял собою вечную тюрьму: сюда вводили людей, а обратно выносили только мертвыми. В такую вот тюрьму по приказанию царя и был пожизненно заключен Нечаев. Очутившись в равелине, Нечаев должен был забыть свои имя и фамилию. Страже было отдано приказание не разговаривать с ним, не называть его ни по имени, ни по фамилии, а обозначать только номером камеры, в которой он был заключен. № 5 – так стал обозначаться Сергей Нечаев на языке тюремщиков.

* * *

Царское правительство хотело сохранить в тайне, что оно отправило его не в Сибирь, а в одиночную камеру Алексеевского равелина. В Алексеевском равелине никогда не сменялась стража. Из опасения, чтобы стража равелина не могла вынести за ворота равелина его тайн, стражу не выпускали из равелина. Мало того, за стражей в свою очередь следили специально приставленные жандармы.

Словом, Нечаев всецело был предоставлен власти тюремщиков, которые, не разговаривая с ним, могли ежечасно отравлять ему жизнь. Но Нечаев не сдавался. Не так легко можно было сломить его революционную волю и непримиримую стойкость. Правительство хотело довести его до раскаяния, чтобы этим убить в нем всякую революционную энергию.

Предвидя это, Нечаев повёл самую непримиримую борьбу с царским правительством в стенах самого равелина.

Сознавая, что эта борьба будет долгая, упорная и притом неравная, Нечаев должен был тщательно обдумать все детали плана своей борьбы. В первые дни Нечаев как бы берёг свои силы, он держал себя спокойно и был даже вежлив с тюремщиками. Прежде всего Нечаеву необходимо было добиться разрешения заниматься умственным трудом, т. е. иметь книги, бумагу и держать при себе письменные принадлежности. После долгих и упорных напоминаний о своей просьбе, Нечаев наконец добился своего. Отныне при нем находились и книги, и письменные принадлежности, и он мог целиком заняться литературной работой, а попутно мог зафиксировать на бумаге и свою короткую, но слишком бурную жизнь. Из-за книг Нечаев все время вел борьбу с тюремным начальством. Он требовал книги не только на русском, но и на французском и немецком языках, но III Отделение никогда не присылало того, что просил Нечаев.

В равелине Нечаев написал несколько романов и повестей, ряд политических статей по истории студенческих волнений, свои политические думы, мысли и воспоминания из своей жизни и из жизни Парижской Коммуны, свидетелем которой он был, а также воспоминания о русских и западно-европейских революционерах, с которыми приходилось ему встречаться.

Два с половиной года пользовался Нечаев книгами, бумагой, чернилами и пером.

Правда, все, что написано было Нечаевым в Алексеевском равелине, не дошло до нас. Правительство пожелало в конце концов узнать, о чем пишет Нечаев, и предложило ему в виде письма изложить образ своих мыслей. Нечаев мог, конечно, отказаться от этого предложения, но он решил воспользоваться этим случаем и написал письмо к царю, котором бросил ему свой вызов.

В своем письме к царю прежде всего Нечаев вскрыл все язвы русской жизни, а в заключение сделал вывод, что весь царский строй давным-давно прогнил и отживает свое время, что единственным спасением России может быть только одна революция. Видя такую революционную стойкость Нечаева, царь распорядился послать к Нечаеву шефа жандармов, генерала Потапова, чтобы тот по возможности выпытал от него необходимые сведения о состоянии революционной партии в России, о числе членов, о средствах и целях ее.

Приехав в равелин, Потапов начал было расспрашивать Нечаева. Но Нечаев так был возмущен наглыми домогательствами Потапова, что заехал ему по физиономии, да так, что у генерала из носа и изо рта потекла кровь. Нечаева тотчас же схватили, но бить – пока не били. Потапов решил отомстить Нечаеву более жестоко, чем побои и розги.

У Нечаева решено было отобрать книги, бумагу и чернильные принадлежности, а также и все написанное им в равелине, которое приказано было рассмотреть и сжечь в случае, если там окажется что-либо предосудительное. Однажды, во время прогулки все бумаги Нечаева были унесены из камеры. Узнав об этом, Нечаев страшно побледнел, но сдержался. А ночью, когда спала вся стража, Нечаев схватил оловянную кружку и начал выбивать стекла в своей камере. На шум прибежала стража.

Она схватила его, надела на него смирительную рубашку и привязала к кровати. После этого на Нечаева были надеты ручные и ножные кандалы, и сам он был прикован цепью к стене. В таком положении Нечаев пробыл несколько месяцев. От ржавых кандалов у Нечаева на руках и на ногах начали образовываться гнойные язвы, которые с трудом поддавались лечению. Покрытый язвами, причинявшими ему мучительную боль, целых два года промучился Нечаев, закованный в кандалы. Но и закованный он не хотел сдаваться. Наоборот, в голове у него роился новый, теперь самый дерзкий план, который только можно было осуществить в условиях одиночного заключения в Алексеевском равелине. Несмотря на то, что жандармские солдаты не имели права разговаривать с Нечаевым, за долгие годы одиночного заключения Нечаев успел присмотреться к каждому солдату и выделить наиболее умных из них.

Прикованный цепью к стене, через маленькое окошечко в дверях своей камеры Нечаев неоднократно порывался заговорить с тем или иным солдатом. И если солдат не отвечал на его пламенные речи, Нечаев не печалился: он знал, что, рано или поздно, а он все же развяжет солдатские языки и заставит заговорить с ним по душе. А пока Нечаев продолжал обращаться к солдатам, стараясь по возможности задеть за самое больное место солдатской души.

Слушает, слушает, бывало, солдат, да и не удержится слово, что, мол, начальство приказало ему вставить свое «молчать», что он, мол, присягу дал царю.

A Нечаев только этого и ждал. Для него необходим был только повод вступить в беседу с солдатом, и он начинает рассказывать солдату про царя, про народ, про то, что присяга нужна не ему, солдату, а царю. Слушает его солдат, а самого так и подмывает поговорить с Нечаевым, но молчит, отходит пока от окошка, теперь уже смущенный, втайне сочувствующий узнику.

А когда случится второй раз стоять на часах у камеры Нечаева, теперь он встречается с ним не как с врагом, а как с таким человеком, которого и пожалеть надо. Обладая огромной наблюдательностью, Нечаев умел найти в сердце каждого солдата такое место, прикоснувшись к которому, человек становится добрее… Часто расспрашивал Нечаев солдат про их жизнь, про семью, про отца, сколько земли имеют и как живут. И так это подойдет к солдату, что тот расскажет ему, как другу, про все затаенные думы свои. Так постепенно Нечаев сошелся с каждым солдатом из своей стражи, потихоньку и солдаты начали заводить разговоры с ним. Особенно удобно было разговаривать по ночам, когда не было в коридоре никого из начальства, ни одного постороннего глаза, который мог бы донести. Постепенно привязались и солдаты к Нечаеву; заскорузлыми сердцами полюбили своего умного и пламенного узника, сделались настоящими друзьями его в неволе.

Эта привязанность доходила до того, что солдаты тайком от начальства носили ему бумагу, карандаш и даже газеты с воли. Из газет узнал Нечаев, что делалось тогда в России. Это был 1879 год, когда непримиримая борьба революционеров с правительством только начинала разворачиваться. 2 апреля 1879 г. Соловьев стрелял в Александра II. Нужно только представить, как обрадовался Нечаев газетам, газеты как бы приобщали его к революционной борьбе на свободе.

* * *

Тайком принесенные газеты Нечаев читал и солдатам, объясняя непонятные для них вопросы политической жизни. От Нечаева солдаты узнали многое; узнали, как царь притесняет народ, как взимаются подати и куда идут они, и как заодно с народом против царя борются революционеры, такие же люди, как и сам он, Нечаев. И потянулись солдаты к Нечаеву, полюбили его, прозвали даже своим «орлом».

«Наш орел» вот как стал называться на языке жандармских солдат узник камеры № 5.

Вскоре из тюремных стражников солдаты превратились в преданных товарищей Нечаева.

Во время своих бесед Нечаев много рассказывал о революционной борьбе, о ее смысле. А иногда разворачивал перед ними будущую картину, когда революционеры одержат победу, прогонят царя, отберут землю от помещиков и поделят ее поровну между всеми крестьянами, фабрики и заводы отдадут рабочим.

Рассказывал Нечаев о себе, как и он сам когда-то боролся с царем, пока царь не засадил его в тюрьму. Начатая Нечаевым пропаганда среди солдат способствовала их политическому просветлению. В результате – солдаты в равелине были так распропагандированы, что становились сами почти что революционерами, во всяком случае готовыми пойти за Нечаевым и сделать все, что только прикажет он.

Так постепенно осуществлялся задуманный план Нечаева бежать из равелина. Но прежде, чем бежать, ему необходимо было связаться с революционерами на воле.

Но как? Нечаев никого не знал.

С тех пор, как попал он в равелин, прошло восемь лет. За это время, несомненно, появились новые кадры революционеров – необходимо было узнать хотя бы одного, через которого можно было бы отправить письмо из равелина. Во всяком случае необходимо было узнать адрес какого-нибудь революционера на воле.

Вскоре в Алексеевский равелин был заключен Леон Мирский, покушавшийся на шефа жандармов – генерала Дрентельна. Это был первый человек, попавший в равелин с воли. Нечаев попробовал было связаться с Мирским, но от его внимательного глаза не ускользнуло, что Мирский далеко не надежный революционер, поэтому Нечаев и не открыл Мирскому своего плана.

Но вот 10 ноября 1880 г. в равелин посадили Степана Ширяева, участника покушения на царский поезд под Москвой. Ширяев кое-что слышал о Нечаеве и доверился ему: сообщил адрес своего знакомого, который мог снести письмо революционерам. Со своей стороны Нечаев увидел в Ширяеве настоящего революционера, которому можно было полностью раскрыть свой план. И Нечаев начал действовать. Из преданных ему солдат Нечаев выбрал одного, наиболее надежного и расторопного, через которого и послал письма революционерам. По данному адресу солдат нашел знакомого Ширяева, а знакомый в свою очередь передал по назначению 101 письмо Нечаева. В это время на воле действовала партия «Народной Воли». Народовольцы были младшим поколением революционеров, для которых имя Нечаева давно уже отошло в область истории.

1.Студенческие волнения 1869 г. Исторический сборник «Наша страна», 1907 г. стр. 249. доступными для других органов печати правительственными учреждениями (курсив наш. – А. Г. ).

2.A. И. Успенская. «Воспоминания шестидесятницы», Былое, 1922 г. «18, ст. 35. А. В. Никитенко. Дневник». т. 11, 18 июля 1871 г. стр. 433.) Правительственный Вестник», 1871 г. №№ 156 168, 171177 179 180, 182185, 187, 195–202, 205–206.

3.М. Ф. Фроленко. «Из далекого прошлого», Минувшие. годы», 1908, стр. 515 г. 17

4.1) Вера Фигиер. Студенческие годы, стр. 515. 2) Вера Засулич. «Нечаевское дело», Сборник группы «Освобождение Труда», № 2, стр. 61.

5.Вера Фигнер. «Запечатленный Труд», ч. 1, стр. 194.

6.Лев Дейч. «Был ли Нечаев гениален?». Сбор, группы «Освобождение Труда», № 2, стр. 77, 79 80.

7.Л. Дейч. «Был ли Нечаев гениален? Сборн. группы «Освобождение Труда», № 2, стр. 81. Нечаева.

8.Молодая Россия». Перепеч. в «Историко-революц. хрестоматии». т. 1, ст. 53 59, изд. «Нов. Москва», 1923 г.

9.«Молодая Россия», Ист. рев. хрест., стр. 59.

10.П. Кропоткин. «Записки революционера», стр. 218.

11.Отчет III Отделения за 1869 г. – Каторга и Ссылка», 1924 г. № 3(10), стр. 119.

12.Ф. Д. Нефедов. «Русский Манчестер», «Русск. Ведом.», 1885 г. № 267, 269, 292, 301. 74

13.«Народная Расправа», 1869, № 1, ст. 12. Замфир Ралли. Сергей Геннад. Нечаев». Из моих вое помина ни Былое», 1906 г. VII, стр. 137. 78

Pulsuz fraqment bitdi.