Kitabı oxu: «Государственные преступления в уголовном праве России в XX веке. Историко-правовые очерки»

Şrift:
[битая ссылка] ebooks@prospekt.org

Введение

Эта работа, по сути, является продолжением исторических очерков, посвященных вопросам уголовно-правовой охраны власти в XI – начале XX в.1 В них было высказано предположение, что нормы о преступлениях, посягающих на власть, появились вместе с выделением самой власти в самостоятельное социально-правовое явление. Именно эта генетическая связь позволила выделить основные черты, отраженные в памятниках права различных исторических эпох, выявить тенденции криминализации и пенализации деяний, признаваемых опасными для правящего класса, дать характеристику их сущности, показать юридико-технические особенности отражения посягательства на власть в законе, раскрыть проблемы систематизации деяний в рамках единого нормативного акта.

Ретроспективный анализ законодательства, обеспечивающего безопасность власти, представляет собой диахронное сравнительно-правовое исследование, охватывает два исторических массива: генезис и эволюцию институтов власти в России; генезис и эволюцию уголовно-правового обеспечения ее функционирования. При этом исследуемый исторический период является особенным: страна пережила две революции, Гражданскую и Великую Отечественную войны, что не могло не отразиться на уголовном законодательстве РСФСР. Игнорирование этого обстоятельства может привести к выводам, которые не отражают либо социально-правовые основания уголовно-правовых мер, либо их характеристики.

Поступательное развитие российского уголовного законодательства прервалось в 1917 г. Вначале Временное правительство проповедовало преемственность в праве; более того, в ряде актов правовая преемственность оговаривалась специально, хотя на деле, особенно после июльских событий 1917 г., был принят ряд актов, направленных на репрессию в отношении лиц, посягающих на власть Временного правительства. Одним словом, уголовное законодательство этого периода по своей сути ничем не отличалось от законодательства других стран, переживших революцию.

Революционное законотворчество первых лет советской власти полностью исходило из ленинской концепции классовой борьбы. Поэтому уголовно-правовые меры трансформировались в соответствии с формами указанной борьбы и задачами пролетариата.

В уголовных кодексах РСФСР государственные преступления отражались по-разному. Так, в УК РСФСР 1922 г. законодатель лишь обозначил круг преступлений, посягающих на власть, в сфере государственного управления и правосудия. УК РСФСР 1926 г. интегрировал нормы о рассматриваемых деяниях исходя из соответствующей сферы государственного управления, а преступления против правосудия вообще были включены в три главы Кодекса. В УК РСФСР 1960 г. был полностью включен Закон об уголовной ответственности за государственные преступления 1958 г. Этот Закон, во-первых, дал исчерпывающий перечень государственных преступлений; во-вторых, исключил нормы, содержавшие объективное вменение; в-третьих, осуществил классификацию государственных преступлений; в-четвертых, ввел нормы, ранее не известные советскому уголовному законодательству.

Исследование указанного правового материала, на наш взгляд, позволяет выявить тренд развития уголовно-правовых норм об ответственности за государственные преступления, становление и развитие учения об этих деяниях и исходя из этого выработать научную основу совершенствования уголовно-правового регулирования социальных явлений, в том числе ответственности за преступления, посягающие на государственную власть.

Глава I
Охрана власти по некодифицированному революционному уголовному законодательству России начала XX в

§ 1. Уголовно-правовая охрана власти по законодательству Временного правительства

В современной литературе законодательству, принятому после свержения царизма и установления власти буржуазии (февраль 1917 г.), практически не уделяется внимания2. Образующийся в связи с этим исторический и правовой вакуум, во-первых, исключает возможность сравнения буржуазной и советской уголовной политики, и принятого в соответствии с ее идеологией законодательства об охране власти. Во-вторых, это ведет к искажению истории развития российского уголовного права вообще и нормативных правовых актов об ответственности за посягательство на власть и ее представителей в частности. При таком подходе «выпадает» пусть и короткий, но своеобразный исторический период, характеризующийся, с одной стороны, сохранением предыдущего законодательства, с другой – принятием законов буржуазной революционной властью. Временное правительство основывалось на преемственности права. Как впоследствии писали советские юристы, «сохранение и соблюдение незыблемости старых законов вплоть до осуществления отдаленнейшей перспективы – принятия новых законов Учредительным собранием – такова была политическая и “теоретическая” платформа Временного правительства в области законов Российской империи. На этой “платформе” в полном согласии сходились кадеты, эсеры, меньшевики, входившие в различные периоды во Временное правительство. Ни о какой ломке старого права, уничтожении старых законов и замене их новыми не было и речи»3.

В ряде актов Временным правительством правовая преемственность оговаривалась специально. В области уголовного законодательства предполагалось отменить лишь те нормы, которые, являясь наслоениями на судебные уставы 1864 г., извратили их сущность. По сути, провозглашался возврат к указанным актам. 23 марта 1917 г. Временное правительство издало постановление «Об образовании Комиссии для восстановления основных положений Судебных уставов и согласования их с происшедшей переменой в государственном устройстве и об учреждении Временного высшего дисциплинарного суда»4.

Исходя из этого, в журналах «Право», «Юридический вестник» и других правовых изданиях обосновывалась целесообразность старого законодательства. Так, Б. Кистяковский писал: «Непрерывность правового порядка, которая до сих пор соблюдалась, должна охраняться и в будущем»5. А.Ф. Кони, наоборот, отмечал неполноту уголовного законодательства, его существенное отставание от жизни, однако при этом также предлагал умеренный вариант его обновления, в частности, считал необходимым совершенствование уголовно-правового регулирования ответственности за спекуляцию, незаконную продажу спиртных напитков, половые преступления против несовершеннолетних6.

Помимо комиссии по пересмотру судебных уставов в это время работала комиссия по пересмотру и введению в действие Уголовного уложения 1903 г.7 Комиссия рекомендовала отменить ст. 103–107 Уложения, предусматривавшие ответственность за различные виды оскорбления царя и членов его семьи. Статьи о государственной измене предлагалось оставить в прежней редакции, так как «теперь, во время войны, неудобно изменять законы о государственной измене, ибо это внесло бы расстройство в работу военных судов в действующей армии»8.

Комиссия разработала законопроект, предусматривавший ответственность виновного «в публичном призыве или в призыве, распространенных или публично выставленных произведениях печати, письме или изображениях:

1) к учинению тяжкого преступления;

2) к учинению насильственных действий одной части населения против другой;

3) к неповиновению или противодействию закону, или обязательному постановлению или законному распоряжению власти». Наказание дифференцировалось в зависимости от обстоятельств времени совершения преступления: в мирное время деяние каралось заключением в исправительном доме сроком не свыше трех лет, в военное время – срочной каторгой9.

3 марта 1917 г. приказом А.Ф. Керенского вначале в Петрограде, а затем и в других местностях были образованы временные суды, целью деятельности которых было «быстро устранить печальные недоразумения, возникающие между солдатами, населением и рабочими». Согласно § 2 Инструкции для временных судов от 22 марта 1917 г. к их подсудности, помимо иных преступлений, относились «посягательства против нового порядка, если они совершены не ранее 27-го февраля с.г. частными лицами, в том числе и военными чинами вне службы». Если в первые дни отношение прессы к временным судам было сочувственным, то в последующем оно резко изменилось10. Эти суды просуществовали недолго, вскоре были упразднены.

Временное правительство отменило некоторые уголовные законы, сущность которых не соответствовала новым политическим реалиям и организации государственной власти, 6 марта 1917 г. издало указ об амнистии. Как говорилось в самом указе, общая политическая амнистия была объявлена «во исполнение властных требований народной совести, во имя исторической справедливости и в ознаменование окончательного торжества нового порядка, основанного на праве и свободе»11.

Между тем в литературе указывается, что массовое освобождение заключенных осуществлялось и до издания указа об амнистии рабочими и солдатами; последний, по сути, пытался это движение ввести в определенное русло, придать ему законную форму12.

Кроме общей политической амнистии была объявлена воинская амнистия (14 марта 1917 г.), а также принято постановление «Об облегчении участи лиц, совершивших уголовные преступления» (17 марта 1917 г.)13. Под амнистию в том числе попадали лица, осужденные за преступления против власти: бунт против верховной власти; преступления против священной особы императора и членов императорского дома; участие в скопище, сообществе против государства и его органов; дерзостное неуважение к верховной власти; распространение среди войска учений, призывающих к нарушению воинской службы; самозванство – выдача себя за императора или члена царского дома; противоправительственная агитация (если она не являлась изменническим действием) и др.14

В марте – июне 1917 г. Временное правительство предприняло ряд шагов по изменению норм, предусматривающих ответственность за деяния, посягающие на власть. В частности, постановлением от 17 марта 1917 г. дана новая формулировка ст. 29 Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, предусматривавшей ответственность за неисполнение распоряжений власти15; 13 мая 1917 г. – новая редакция ст. 42 Устава. Кроме того, была предусмотрена уголовная ответственность за «участие в публичном скопище»16.

Временным правительством были изданы и другие акты, изменявшие или отменявшие отдельные нормы особенной части уголовного законодательства. «В целом же уголовно-правовые акты… в … период март – июнь 1917 г. характеризуются главным образом отменой некоторых царских законов, пришедших в явное противоречие с условиями “мирного периода февральской революции”. Каких-то крупных реформ в области уголовного права Временное правительство не провело и не собиралось предпринимать. “Непрерывность правопорядка”, о которой писали … ученые во время февральской революции, нашла свое прямое воплощение в законодательной деятельности Временного правительства»17.

В последующем, особенно после июльских событий 1917 г.18, был принят ряд актов, направленных на репрессии в отношении лиц, посягающих на власть Временного правительства. 6 июля 1917 г. премьер-министр Г.Е. Львов подписал постановление, согласно которому всех «участвовавших в организации и руководстве вооруженным восстанием против государственной власти, установленной народом, а также всех призывавших и подстрекавших к нему «надлежало арестовать и «привлечь к судебной ответственности как виновных в измене родине и предательстве».

6 (19) июля Временное правительство издало приказ об аресте В.И. Ленина. 10 (23) июля 1917 г. премьер-министр А.Ф. Керенский дал указание товарищу (заместителю) Министра юстиции о необходимости «особой твердости в ведении следствия» по указанным делам19.

Объявив преступным всякое посягательство на власть, Временное правительство в последующих постановлениях принимает жесткие меры против печати и революционных агитаторов как действовавших против власти. В частности, в постановлении о печати от 12 июля 1917 г. говорилось: «Предоставить, в виде временной меры, Военному министру и Управляющему Министерством внутренних дел закрывать повременные издания, призывающие к неповиновению распоряжениям военных властей и к неисполнению воинского долга и содержащие призывы к насилию и к гражданской войне, с одновременным привлечением ответственных редакторов к судебной ответственности в установленном порядке»20.

Определенный интерес представляет так называемое дело Л.Г. Корнилова и его оценка юридической общественностью. Временное правительство объявило Верховного главнокомандующего изменником Родины (его действия специально созданная комиссия квалифицировала как восстание) и арестовало. 21 сентября 1917 г. указанное дело стало предметом обсуждения на совместном заседании Московского юридического общества и Всероссийского союза юристов. По его результатам была принята резолюция, согласно которой:

1) дело Корнилова не относится к подсудности военно-революционного суда, так как ст. 1 раздела II Постановления о военно-революционном суде к его компетенции относит лишь дела о преступлениях, не требующих предварительного расследования в силу очевидности совершенного деяния. Указанное дело не может быть признано таковым. В разных актах деяние квалифицируется по-разному: как мятеж и как восстание. Сам факт создания специальной комиссии указывает на необходимость расследования дела, что уже само по себе говорит о его неподсудности военно-революционному суду;

2) если деяние Корнилова квалифицировать по ст. 110 Воинского устава о наказаниях21, то тогда дело должно рассматриваться в военном окружном суде с участием присяжных заседателей;

3) если же содеянное квалифицировать по ст. 99 и 100 Уголовного уложения22 и учесть, что в совершении инкриминируемого деяния участвовали гражданские лица («лица гражданского ведомства»), то тогда дело подсудно гражданскому суду с участием присяжных заседателей23.

После июльского кризиса уголовное законодательство Временного правительства об ответственности за преступления против власти характеризуется двумя моментами. Во-первых, криминализируются новые виды деяний, признаваемых преступными; во-вторых, встречаются нормы, свидетельствующие о частичной либерализации уголовной политики. Сказанное можно проиллюстрировать, например, изданными 1 и 2 августа 1917 г. постановлениями Временного правительства соответственно «Об институте досрочного освобождения» и «О принятии мер против лиц, угрожающих обороне государства, его внутренней безопасности и завоеванной революцией свободе»24.

11 сентября 1917 г. принято Положение о выборах в Учредительное собрание, которое в гл. IX «Об ограждении свободы и правильности выборов» содержало 18 статей о преступлениях против власти, нарушающих, по мнению Временного правительства, законодательство о выборах25. К ним, в частности, относились: самовольное снятия, уничтожение, закрытие или изменение публично выставленных воззваний, оповещений или избирательных списков; самовольное вторжение в помещение для предвыборной агитации; уничтожение или повреждение литературы для предвыборной агитации; угрозы и насилие в отношении лиц, действующих от организации избирателей; попытка воспрепятствовать предвыборным собраниям, работе избирательных комиссий путем насилия, угроз и тому подобных действий; воспрепятствование свободному осуществлению избирательного права путем угрозы, обмана, злоупотребления властью или использования экономической зависимости и др. За их совершение предусматривалось наказание в виде ареста, заключения в исправительном доме, тюремного заключения и даже каторги.

Широкое применение Временным правительством «исключительных мер» было признано им «не только нежелательным, но и опасным». В связи с этим оно предусмотрело следующие мероприятия:

1) запрещение производить задержание, ограничение в праве свободного избрания места жительства и пользования свободой слова в случаях, не предусмотренных законом (в советской литературе отмечается, что «это запрещение явилось прямым издевательством, так как после 3–5 июля систематически производились массовые незаконные аресты, закрытие революционных газет и тому подобные меры»26);

2) отмена положения об охране государственного порядка и общественного спокойствия и о полицейском надзоре, а также правил о чрезвычайной охране на железных дорогах (в советской литературе указывается, что «…на практике все эти чрезвычайные меры по-прежнему осуществлялись в широкий масштабах и 19 сентября Временное правительство предоставило министру внутренних дел право подчинять надзору милиции определенный круг административно высланных лиц»27);

3) сузить действие правил о местностях, объявленных на военном положении;

4) переданные на рассмотрение военных судов дела на основании отмененных исключительных положений «вернуть к гражданской подсудности»;

5) для рассмотрения дел об арестованных во внесудебном порядке создать комиссии, которым предоставить право: а) продления лишения свободы на срок не свыше трех месяцев; б) производства обыска и выемки; в) освобождения задержанного.

Оценивая законодательную деятельность Временного правительства, В.А. Рогов пишет: «Правительство не торопилось… с изданием отраслевых кодексов, особенно уголовного. Для его разработки существовали, конечно, объективные трудности: военные условия, частые правительственные кризисы и смена партийного состава, отсутствие единой политической линии и т. д. Однако высокий уровень уголовно-правовой мысли позволял быстро завершить разработку нового кодекса. Керенский имел влияние на высшие сферы юстиции до последних дней существования Временного правительства, а это могло обеспечить централизацию и успех разработки. Дело заключалось в том, что правительство не прилагало усилий к форсированию новой кодификации уголовного права»28. Думается, что подобного рода оценка зиждется на упрощенном подходе к становлению и развитию законодательства вообще и уголовного в частности. По мнению автора, «факт “сохранения” старого уголовного права свидетельствует о том, что оно, в сущности, устраивало Временное правительство любого состава. Появилась возможность регулировать уголовно-правовую сферу циркулярами, распоряжениями и приказами…»29.

В.А. Рогов не учитывает ряд моментов: во-первых, исторический опыт, в том числе и советской власти, показывает, что в первое время регулирование откликалось на сиюминутные требования постреволюционного времени и осуществлялось как раз путем принятия манифестов, декретов, воззваний, циркуляров, распоряжений, приказов, инструкций, наказов и т. д. Во-вторых, сохранение старого уголовного права было принципиальной позицией как власти, так и уголовно-правовой доктрины, поскольку они исходили из преемственности права. Наконец, в-третьих, история не знает случая, чтобы пришедшая на смену свергнутой новая власть за несколько месяцев сумела бы подготовить и принять хоть какой-либо отраслевой кодекс, не говоря уж об уголовном. Опыт показывает, что вначале «нарабатываются» законодательный материал и судебная практика, затем они обобщаются, научно осмысливаются и, исходя из уголовно-правовой политики государства на конкретно определенном отрезке времени, воплощаются в соответствующем кодексе. Именно по такому пути развивалось и советское уголовное право.

Оценка уголовного законодательства Временного правительства, сделанная В.А. Роговым, на наш взгляд, во многом носит идеологизированный характер.

§ 2. Уголовно-правовая охрана власти по некодифицированному советскому законодательству

В отличие от Временного правительства советская власть стояла на диаметрально противоположной позиции: вместо преемственности законодательства она проповедовала полную отмену буржуазных законов и строительство нового, советского права вообще и уголовного права в частности30. «Советское уголовное право возникло на развалинах буржуазного права. Оно сразу выявило свое принципиальное, качественное отличие от буржуазного уголовного права. Ни о какой “рецепции” буржуазного права, ни о какой преемственности права, правовой идеологии не могло быть и речи. Уголовное право, созданное советской властью, возникло и развивалось как качественно отличное, новое уголовное право, советское социалистическое уголовное право»31. Сохранение на некоторое время прежнего законодательства обусловливалось утилитарными соображениями – необходимостью осуществлять правосудие. Но и в этом случае законы царского правительства применялись «постольку, поскольку таковые не отменены революцией и не противоречат революционной совести и революционному правосознанию»32.

Первые годы советской власти характеризуются усилением классовой борьбы, а отсюда и соответствующей уголовной политикой: подавление уголовно-правовыми средствами сопротивления свергнутых классов. Б.С. Ошерович пишет: «Контрреволюционное сопротивление… на различных этапах революции принимает различные формы. Непосредственно после… революции русская буржуазия пыталась вооруженной рукой расправиться с революцией. …Потерпев в этом неудачу, буржуазия широко организовала саботаж верхушек чиновничества и служащих с целью дезорганизации государственного аппарата новой власти…

…Организуются контрреволюционные заговоры и проводятся террористические акты против активных работников и руководителей Коммунистической партии.

…Со второй половины 1919 г. до второй половины 1920 г. основой контрреволюционной деятельности является гражданская война, имевшая своей целью свержение советской власти и восстановление господства помещиков и капиталистов»33.

Эти и другие подобного рода утверждения базировались на теоретической концепции В.И. Ленина о классовой борьбе в эпоху пролетарской диктатуры, выделявшего пять форм указанной борьбы и соответственно пять задач пролетариата34:

1) подавление сопротивления эксплуататоров. Последние отчаянно борются за то, чтобы вернуть свое господство. Это порождает новые формы сопротивления – заговоры, саботаж, воздействие на мелкую буржуазию и т. д.;

2) гражданская война, к тому же она неизбежно перерастает в борьбу против интервенции иностранных государств;

3) «нейтрализация» мелкой буржуазии, особенно крестьянства. Под «нейтрализацией» понималось прекращение колебаний мелкой буржуазии вообще, а крестьянства в особенности в сторону буржуазии. Государственное руководство мелкой буржуазией, особенно крестьянством, обеспечивается диктатурой пролетариата;

4) «использование» буржуазии, т. е. выработка и проведение определенной политики в отношении буржуазных специалистов, обусловленные отсутствием кадров, обладающих необходимым опытом и знаниями для управления и руководства хозяйством;

5) воспитание новой дисциплины; оно отражало борьбу с силами старого мира.

Таким образом, государственная власть в период диктатуры пролетариата рассматривалась в качестве орудия последнего в классовой борьбе, которую В.И. Ленин характеризовал как упорную, кровавую и бескровную, насильственную и мирную, военную и хозяйственную, педагогическую и административную.

Уголовное законодательство также базировалось на указанных теоретических установках. В этом нетрудно убедиться, обратившись к конкретным нормативным правовым актам первых лет советской власти.

Законодательство того времени достаточно часто оперирует понятием контрреволюционного преступления (его определение впервые было сформулировано в УК РСФСР 1922 г.) уже начиная с первых актов: Обращение председателя СНК от 5 ноября 1917 г. к населению «О победе Октябрьской революции и о задачах борьбы на местах»35; обращение СНК от 26 ноября «О борьбе с контрреволюционным восстанием Каледина, Корнилова, Дутова, поддерживаемым Центральной Радой»36; обращение СНК от 30 ноября 1917 г. «О подавлении контрреволюционного восстания буржуазии, руководимого кадетской партией»37; обращение Наркома по продовольствию от 5 декабря 1917 г. «О саботаже чиновников министерства продовольствия»38 и др.

Ряд декретов 1917–1918 гг. предусматривают ответственность за контрреволюционную агитацию и пропаганду. Так, по постановлению НКЮ от 18 декабря 1917 г. «О революционном трибунале печати» к ведению указанного трибунала относились «преступления и проступки против народа, совершаемые путем использования печати», т. е. сообщения ложных или извращенных сведений об общественной жизни, «поскольку они являются посягательством на права и интересы революционного народа»39.

Особый способ контрреволюционной агитации был криминализирован в постановлении СНК от 30 июля 1918 г. «О набатном звоне»40. Согласно этому постановлению преступным признавался созыв населения набатным звоном, тревожными гудками, рассылкой гонцов и тому подобными способами, совершенный с контрреволюционными целями. «Соучастники, пособники, подстрекатели (как-то: призывающие устно, письменно или печатно к пользованию означенным … способом возбуждения тревоги и т. п.) и вообще прикосновенные лица отвечают перед Революционным трибуналом наравне с главными виновниками». Покушение на совершение данного преступления наказывалось как оконченное преступление.

Согласно инструкции НКЮ от 19 декабря 1917 г. «О революционном трибунале, его составе, делах, подлежащих его ведению, налагаемых им наказаниях и о порядке ведения его заседаний»41 к подсудности данного трибунала относились дела о лицах, которые:

1) организуют восстание против власти Рабоче-Крестьянского правительства, активно противодействуют последнему, не подчиняются ему, призывают других лиц к противодействию или неподчинению;

2) пользуются своим положением по государственной или общественной службе, чтобы «нарушить или затруднить правильный ход работ в учреждении или предприятии, в котором они состоят или состояли на службе (саботаж, сокрытие или уничтожение документов или имущества и т. п.)»;

3) прекращают или сокращают производство предметов массового потребления без действительной к тому необходимости;

4) путем скупки, сокрытия, порчи, уничтожения предметов массового потребления или иными способами стремятся вызвать их недостаток на рынке или повышение цен на них;

5) нарушают декреты, приказы, обязательные постановления и другие опубликованные распоряжения органов Рабоче-Крестьянского правительства, если в них предусмотрено предание за нарушение их суду революционного трибунала;

6) пользуясь своим общественным или административным положением, злоупотребляют властью, предоставленной революционным народом.

Декларация трудового и эксплуатируемого народа от 3 января 1918 г.42 провозгласила, что вся власть в Российской Федерации принадлежит Советам и советским учреждениям. Поэтому кажется логичным объявление преступным всякой попытки «со стороны кого бы то ни было или какого бы то ни было учреждения присвоить себе те или иные функции государственной власти». Подобные действия признавались контрреволюционными, любую такого рода попытку предполагалось подавлять «всеми имеющимися в распоряжении советской власти средствами, вплоть до применения вооруженной силы»43.

По сути, впервые подробное описание ряда контрреволюционных преступлений дается в постановлении Кассационного отдела ВЦИК от 6 октября 1918 г. «О подсудности революционных трибуналов»44. Как можно понять из этого постановления, в нем были обобщены прежние акты и на их основе выработаны дефиниции соответствующих деяний, в частности, таких посягательств против власти как контрреволюционная деятельность, саботаж, дискредитирование власти, шпионаж и хулиганство45.

Так, контрреволюционная деятельность охватывала следующие действия:

1) организацию контрреволюционного выступления против Рабоче-Крестьянского правительства, непосредственное участие в них или при их подготовке;

2) участие во всевозможных контрреволюционных заговорах и организациях, ставивших своей целью свержение советского правительства, несмотря на то, что в результате деятельности не было контрреволюционного выступления;

3) непосредственное участие в выступлениях независимо от того, что заранее об этом не был уведомлен и не состоял членом какой-либо организации, готовившей такое выступление.

Кроме этого Кассационный отдел ВЦИК предложил признавать контрреволюционными «всякие выступления, независимо от поводов, по которым они возникли, против Советов, или их исполнительных комитетов или отдельных советских учреждений, как-то: продовольственных, административных и иных, если они сопровождались разгромами или иными насильственными действиями или хотя бы угрозами таковых по отношению к деятельности или деятелям этих органов». В постановлении прямо оговаривалось: если указанные деяния сопровождались набатным звоном, то лица, совершившие данное деяние, признавались участниками контрреволюционного выступления, причем покушение расценивалось как оконченное преступление.

В нормативных актах не проводятся разграничения между контрреволюционным восстанием, с одной стороны, массовыми беспорядками и бандитизмом – с другой. В связи с этим А.А. Герцензон писал: «Такое разграничение в тот период и не могло быть дано. Восстания с контрреволюционной целью, массовые беспорядки и бандитизм в период гражданской войны настолько тесно переплетались между собой, что вообще не представлялось возможным провести между ними какую-либо грань, и в том не было никакой необходимости. Участник массовых беспорядков так же, как и участник бандитской шайки, нередко являлся таким же заклятым врагом народа, как и участник контрреволюционного восстания и мятежа»46.

Понять ситуацию, складывавшуюся в первые годы советской власти, вероятно, можно, однако теоретически оправдывать этим отнесение общеуголовных преступлений к контрреволюционным вряд ли допустимо. В данном случае виновный нес ответственность за деяние, которое не совершал, подвергался карательному воздействию, обусловленному признанием преступления контрреволюционным.

К саботажу относились:

1) противодействие Рабоче-Крестьянскому правительству, призывы противодействовать ему путем неисполнения декретов и иных постановлений местной или центральной советской власти;

2) игнорирование таких постановлений, затруднение своими действиями правильного хода работ в правительственных или общественных учреждениях, призыв к саботажу или организация саботажа.

Например, судьи Московского окружного суда приняли резолюцию о непризнании советской власти и о саботаже ее мероприятий. В ней, в частности, говорилось: «Протестуя против возмутительного погрома, совершенного в здании московских судебных установлений, московский окружной суд как оплот законности и правопорядка и как охрана государственных и частных интересов считает своим долгом, невзирая на происходящую внутри страны смуту, продолжать свою государственную работу, руководствуясь и впредь лишь законодательными нормами, обнародованными… Правительствующим сенатом в установленном порядке и законными решениями правомочной центральной власти, и посему только вследствие произведенного погрома, препятствующего немедленно приступить к занятиям, московский окружной суд в общем собрании согласно заключению прокурора суда … постановил временно, впредь до приведения в порядок всего делопроизводства, приостановить занятия в здании суда…»47.

В постановлении рассматриваемое деяние отграничивалось от так называемого простого неисполнения или неподчинения постановлениям местных властей – исполнительных комитетов, советов или их отделов, местных комиссий труда, военного, податного, здравоохранения, продовольственных и др., а также постановлений профсоюзов, фабрично-заводских комитетов или подобных им рабочих организаций, за нарушение которых в качестве меры взыскания предусмотрен штраф, налагаемый в административном порядке.

По мнению А. А. Герцензона, впервые саботаж упоминается в обращении СНК ко всем армейским организациям, военно-революционным комитетам, всем солдатам на фронте от 11 ноября 1917 г. «О борьбе с буржуазией и ее агентами, саботирующими дело продовольствия армии и препятствующими заключению мира»48, в котором говорилось о сопротивлении буржуазии и контрреволюции мероприятиям советской власти49. На самом деле саботаж упоминается и раньше. Например, в обращении Наркома по министерству почт и телеграфов от 9 ноября 1917 г. «О борьбе с саботажем высших почтово-телеграфных чиновников»50, не только само название свидетельствует об этом, но и в тексте указывается на то, что так называемые инициативные группы, в начале революции взявшие на себя управленческие функции, превратились в органы саботажа. Они саботируют не только власть, но и меры, необходимые для улучшения материального положения низших чинов. Вместе с тем А. А. Герцензон прав, утверждая, что указанные обращения «обрисовывают саботаж как специфический вид контрреволюции. …Саботаж исторически явился первой формой контрреволюционных преступлений после победы Октября; естественно, что и первые декреты советской власти в области уголовного законодательства были направлены на борьбу с этим видом контрреволюции. Борьба с контрреволюционным саботажем была сформулирована в общеполитической форме, в виде призыва к трудящимся объединиться вокруг советской власти вести непосредственную борьбу с саботажниками»51.

Нормативные акты позволяют выделить признаки саботажа, относящиеся к деянию, субъективной стороне и субъекту преступления. Деяние характеризуется неисполнением служебных обязанностей, невыполнением декретов и приказов; субъективная сторона предполагает умышленную форму вины и специальную цель – так называемую контрреволюционную цель подрыва советской власти и завоеваний Октябрьской революции. Субъектом преступления признавался враг народа, враг народовластия, капиталисты и их прислужники. «Конечно, говорить о “составе преступления” в данном случае можно лишь относительно, но важно здесь подчеркнуть, что эти декреты советской власти в дальнейшем послужили основой для ряда обобщений законодательного порядка, а впоследствии уже были восприняты и Уголовным кодексом РСФСР в редакции 1922 г.»52.

Дискредитирование власти предполагало сообщение, распространение или разглашение явно ложных или непроверенных слухов в печати, публичных собраниях или публичном месте, которые могли вызвать общественную панику, посеять недовольство или недоверие к советской власти или отдельным ее представителям, умышленно или по неосторожности умалять советскую власть в глазах населения. «В такой конструктивно весьма сложной форме циркуляр кассационного отдела ВЦИК пытался обрисовать особые формы контрреволюционной агитации и пропаганды, прямо и явно ненаправленные против пролетарской диктатуры, но объективно способствующих подрыву мощи социалистического государства»53.

Данное преступление следовало отличать от нареканий, клеветнических и иных измышлений, оскорблений словом, в печати или действием отдельных членов и представителей местных или центральных властей, или отдельных ее представителей в том или ином советском учреждении, если оскорбления или измышления были направлены против конкретных лиц, а не учреждений в целом или его работников. Кроме того, в этом случае должны отсутствовать признаки хулиганства и цели оскорбления в лице представителя власти всего строя Советской республики.

Шпионаж характеризовался как оглашение, передача военных тайн, стратегических планов, сведений о военных силах или вооружении представителям иностранных держав или контрреволюционным организациям, сношение с ними с целью вызвать иностранное вмешательство, враждебное интересам республики.

Хулиганство в постановлении трактовалось достаточно своеобразно; в ст. 7 говорилось: «Кто исключительно с целью внести дезорганизацию в распоряжения советской власти или оскорбить нравственное чувство или политические убеждения окружающих учинит бесчинство» (отсюда позднее появился термин «политическое хулиганство»). Своеобразием отличалось и примечание к данной статье. Согласно этому примечанию лица, прошлая деятельность которых, хотя бы и до утверждения власти Советов, признавалась социально вредной для революции или была прямо против нее направлена (провокаторы, охранники, осведомители, царские сановники, иные деятели старого режима), также могли предаваться суду революционного трибунала. Для этого лишь требовалось специальное постановление исполкомов, местных советов или специально уполномоченных ими органов.

По сути, данная норма, на наш взгляд, является прообразом ст. 5 УК РСФСР 1922 г., согласно которой уголовное законодательство «имеет своей задачей правовую защиту государства трудящихся от преступлений и от общественно опасных элементов (курсив наш. – Авт.)…»54. А.А. Пионтковский видел в этом некоторое влияние социологической школы на становление советского уголовного права55.

«Целый ряд декретов, изданных в период иностранной военной интервенции и гражданской войны, предусматривающих ответственность за отдельные преступления, был направлен на осуществление функции обороны социалистического государства, тесно связанной тогда с функцией подавления сопротивления свергнутых эксплуататорских классов»56. К их числу можно отнести: постановление СНК от 5 сентября 1918 г. «О красном терроре»57; постановление Совета рабочей и крестьянской обороны от 25 декабря 1918 г. «О дезертирстве»58; постановление Совета рабочей и крестьянской обороны от 3 марта 1919 г. «О мерах борьбы с дезертирством59; постановление Совета рабочей и крестьянской обороны от 3 июня 1919 г. «О мерах к искоренению дезертирства»60 и др.

Положение о революционных военных трибуналах, утвержденное Декретом ВЦИК 20 ноября 1919 г.61, содержало перечень преступлений, дела о которых были подсудны этим трибуналам. Из числа контрреволюционных посягательств в нем были названы: заговор и восстание с целью ниспровержения советского социалистического строя; измена Советской республике; шпионаж; восстание против органов Рабоче-Крестьянского правительства и поставленных им властей; сопротивление проведению в жизнь требований законов республики, постановлений и распоряжений советских властей; агитация и провокация, имевшие целью вызвать совершение массами или частями войск указанных выше преступных деяний; разглашение секретных сведений и документов; распространение ложных сведений и слухов о советской власти, войсках Красной Армии и о неприятеле; похищение или уничтожение секретных планов и других секретных документов; умышленное уничтожение или повреждение железнодорожных линий, мостов и прочих сооружений, телеграфных и телефонных линий и складов казенного имущества.

Обобщив законотворческую деятельность советской власти за неполных два года, Нарком юстиции РСФСР Д.И. Курский пришел к выводу, что система особенной части уголовного законодательства охватывала 11 групп преступлений: 1) против личности62; 2) против Рабоче-Крестьянского правительства: 3) нарушения обязанности военной службы; 4) нарушения обязанностей государственной или общественной службы; 5) нарушения постановлений, регулирующих производство; 6) нарушения порядка снабжения населения продуктами; 7) имущественные правонарушения; 8) нарушения постановлений о частной торговле и кредите; 9) нарушения постановлений о налогах; 10) нарушения постановлений о почте и транспорте; 11) нарушения постановлений об охране научных и художественных ценностей63.

А.А. Герцензон относительно второй группы преступлений замечает: «Если попытаться суммировать уголовное законодательство периода гражданской войны, посвященное борьбе с контрреволюцией, и привести его в некоторую систему, приближающуюся к системе социалистического уголовного кодекса, то мы увидим, что уже к концу периода гражданской войны социалистическое уголовное законодательство создало по сути дела законченную систему норм о контрреволюционных преступлениях, а именно:

1. Контрреволюционные восстания и мятеж.

2. Присвоение функций государственной власти с контрреволюционной целью.

3. Государственная измена и шпионаж.

4. Вредительство и саботаж.

5. Диверсионный акт.

6. Контрреволюционная агитация и пропаганда.

7. Политическое хулиганство.

8. Участие в контрреволюционных организациях.

9. Активная борьба с революционным движением при царском строе»64.

Гибельный процесс развала продовольственной базы страны советская власть пыталась остановить путем изъятия хлеба урожая 1916 и 1917 гг. у кулаков – «деревенской буржуазии». В соответствии с Декретом ВЦИК от 9 мая 1918 г. «О предоставлении Народному комиссару продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими»65 все имеющие излишек хлеба и не вывозящие его на ссыпные пункты, а также расточающие хлебные запасы на самогонку объявлялись врагами народа. Они подлежали тюремному заключению не менее 10 лет, изгнанию навсегда из общины, а их имущество – конфискации. Самогонщики, сверх того, наказывались принудительными общественными работами.

По Декрету СНК от 4 августа 1918 г. «О заградительных реквизиционных продовольственных отрядах, действующих на железнодорожных и водных путях»66 «начальник отряда лично отвечает за порядок и дисциплину в отряде и за исполнение отрядом… предписаний. В случае нарушений, злоупотреблений, хищений и т. д. все виновные подлежат аресту и в случаях надобности привозу в Москву (в распоряжение Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией) для предания суду Революционного трибунала».

Во время гражданской войны всем учреждениям и организациям, а также военным и гражданским лицам запрещалось производить закупку заграничных товаров в прифронтовой полосе. Постановление СТО от 11 мая 1920 г. «О борьбе с контрабандной торговлей»67 предусматривало, что все пытающиеся перейти линию фронта без надлежащего разрешения Народного комиссариата внутренних дел и Особого отдела ВЧК должны признаваться шпионами, задерживаться и привлекаться к ответственности по законам военно-революционного времени. Ответственные руководители советских учреждений в случае выдачи ими разрешений на право приобретения импортных товаров считались пособниками в организации шпионажа.

Декретом СНК от 8 декабря 1921 г. «О борьбе с контрабандой»68 на образованную при ВЧК Центральную комиссию по борьбе с контрабандой возлагалась «ближайшее наблюдение за деятельностью органов, охраняющих границу по борьбе с контрабандой, и принятие чрезвычайных мер в нужных случаях». Дела об указанном преступлении относились к подсудности революционных трибуналов.

Решению проблем с продовольствием в стране уголовно-правовыми средствами был посвящен Декрет СНК от 4 июля 1920 г. «О заградительных постах Народного комиссариата продовольствия и его местных органов»69, согласно которому в целях охраны продовольственных и иных заготовок государства на железнодорожных, водных и шоссейных путях создавались заградительные посты из агентов продорганов для контроля и реквизиции провозимых продуктов продовольствия в ручном багаже, в вагонах и т. д. Виновные передавались в распоряжение Чрезвычайной комиссии как нарушившие требования советской власти.

Усиленная ответственность предусматривалась за преступления, совершаемые при выполнении так называемых продовольственных работ. Наказуемость деяний дифференцировалась в зависимости от «служебной категории» субъекта преступления. Постановлением НКЮ от 26 февраля 1921 г. «Об усиленной ответственности должностных лиц за преступления, совершаемые при продовольственной работе»70 выделялись три таких категории: 1) уполномоченные и агенты продорганов, занятые заготовками и продовольственным контролем на путях сообщения; 2) рабочие продовольственных отрядов; 3) воинские отряды, предоставляемые в распоряжение военного отдела Народного комиссариата продовольствия и его местных отрядов распоряжением штаба Красной Армии.

Совершенные ими преступления признавались, в частности, превышением власти, сопровождавшимся дискредитированием советской власти и имевшим важные последствия.

В послевоенный период в законодательстве появилась такая мера воздействия, как лишение прав гражданства. Например, согласно Декрету ВЦИК и СНК от 15 декабря 1921 г. «О лишении права гражданства некоторых категорий лиц, находящихся за границей»71 такому воздействию подвергались лица, добровольно служившие в армиях, сражавшихся против советской власти или участвовавшие в какой бы то ни было форме в контрреволюционных организациях. В последующем она применялась в качестве средства борьбы власти с инакомыслием.

Глава II
Охрана власти по Уголовному кодексу РСФСР 1922 г

§ 1. Контрреволюционные преступления

В гл. I Уголовного кодекса РСФСР 1922 г. предусматриваются две группы государственных преступлений: контрреволюционные преступления и преступления против порядка управления.

Г.З. Анашкин писал, что «уголовное законодательство первых лет Советской власти не содержало термина “измена Родине”. Это объясняется отнюдь не недооценкой необходимости борьбы с преступлением. Представляется, что на первых порах законодательные органы молодой Советской республики считали преждевременным устанавливать ответственность за измену “государству”, “Родине”, так как шел процесс становления и развития нового государства. В сознании большинства народа со словами “Родина” и “государство” ассоциировались многие атрибуты прежней власти буржуазии и помещиков. Реакционные силы, прикрываясь этими словами, выступали против революционных завоеваний народа.

При таких условиях термин “революция” более ясно и четко воспринимался народом, нежели “государство” и “Родина”. Поэтому все общественно опасные деяния, направленные против завоеваний революции, законодатель именовал контрреволюционными»72.

В Уголовном кодексе впервые было дано определение контрреволюционного преступления. Согласно ст. 57 УК РСФСР «контрреволюционным признается всякое действие, направленное на свержение завоеванной пролетарской революцией власти рабоче-крестьянских Советов и существующего на основании Конституции РСФСР Рабоче-Крестьянского правительства, а также действия в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает равноправия приходящей на смену капитализма коммунистической системы собственности и стремится к ее свержению путем интервенции или блокады, шпионажа, финансирования прессы и тому подобными средствами»73.

Постановлением 2-й сессии ВЦИК X созыва от 10 июля 1923 г. «Об изменениях и дополнениях Уголовного кодекса РСФСР»74 эта статья реконструирована: во-первых, вместо фразы «направленное на свержение завоеваний пролетарской революции» указано «направленное к свержению, подрыву или ослаблению»; во-вторых, закреплено, что «контрреволюционным признается также и такое действие, которое, не будучи непосредственно направлено на достижение вышеуказанных целей, тем не менее, заведомо для совершившего деяние, содержит в себе покушение на основные политические или хозяйственные завоевания пролетарской революции».

Таким образом, понятие контрреволюционного преступления было существенно расширено за счет признания таковыми, во-первых, наряду с действиями, направленными на свержение власти, действий, направленных к ее подрыву и ослаблению; во-вторых, деяний, совершаемых с косвенным умыслом, и при отсутствии специальной цели. «Это расширение понятия контрреволюционных преступлений диктовалось изменением форм классовой борьбы в восстановительный период сравнительно с периодом гражданской войны. На сессии ВЦИК при обсуждении главы о контрреволюционных преступлениях расширение понятия «контрреволюционные преступления» обосновывалось необходимостью борьбы с скрытыми формами контрреволюционной деятельности, которые в то время до известной степени возобладали. Расширение понятия контрреволюционного преступления в первую очередь имело значение в борьбе с экономической контрреволюцией как новой формой сопротивления классовых врагов диктатуре рабочего класса»75.

Говоря о сложностях выбора подходов к формированию структуры указанной главы УК РСФСР, А.А. Пионтковский писал: «Теоретики буржуазно-уголовного права обычно делят государственные преступления по непосредственному объекту их посягательства на следующие группы: 1) посягательства на внутреннюю структуру государства – «Hochverrat», бунт; 2) посягательства на внешнюю силу государства – «Landesverrat», измена; 3) посягательства на чужое государство – враждебные действия по адресу чужого государства»76.

По мнению автора, общая схема государственных преступлений буржуазного права не может охватить всех основных типов контрреволюционных преступлений против пролетарского государства. Так, посягательство на классовое господство пролетариата может быть совершено не только нарушением его политической организации – советской власти («политическая контрреволюция», аналогичная бунту в буржуазном уголовном праве), или на внешнюю безопасность государства («изменническая контрреволюция», лишь формально аналогичная измене в буржуазном уголовном праве), но и путем посягательства на экономические основы классового господства пролетариата («экономическая контрреволюция», не имеющая аналогов в буржуазном уголовном праве). Разрушение хозяйственных основ пролетарской диктатуры (национализированная промышленность, транспорт, государственная внутренняя и внешняя торговля, финансовое хозяйство) влечет за собой подрыв классового господства пролетариата. Кроме того, существенные различия кроются в отношении к охране «чужого государства». В уголовном праве пролетарского государства есть для этого необходимое основание – интернациональная солидарность пролетариата. Поэтому посягательство на классовое господство пролетариата в одном государстве признается контрреволюционным преступлением всяким другим пролетарским государством77.

Исходя из определения контрреволюционного преступления, можно выделить три его разновидности:

1) действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти;

2) помощь международной буржуазии, стремящейся к свержению коммунистической системы собственности;

3) покушение на основные политические или хозяйственные завоевания пролетарской революции при отсутствии целей свержения, подрыва или ослабления власти.

Объектом контрреволюционных преступлений предлагалось понимать «классовое господство пролетариата в его политическом выражении»78. Объектом же конкретного преступления признавались власть Рабоче-Крестьянских Советов и Рабоче-Крестьянское правительство.

Общее понятие контрреволюционного преступления не содержит указания на общественно опасные последствия, поэтому считается оконченным с момента совершения соответствующего деяния. В теории права в связи с этим возник вопрос о квалификации так называемого негодного покушения; иными словами, достаточно ли для ответственности субъективной оценки лица о возможности достижения им контрреволюционных целей или требуется, чтобы предпринятые действия объективно могли привести к их реализации? В УК РСФСР не содержится положений о негодном покушении. В связи с этим А.А. Пионтковский писал: «Общая обрисовка оконченного покушения, данная в ст. 13 Уг. код… заставляет признать, что покушение с негодными средствами подходит под общее понятие покушения, что находится в соответствии с общим принципом кодекса, придающим особое значение субъективной опасности преступника. Единственное исключение с точки зрения опасности преступника целесообразно сделать для покушения с негодными средствами, учиненного в силу явного невежества и суеверия, ввиду неочевидной опасности его учинившего»79.

Содержание субъективной стороны контрреволюционного преступления зависит от его вида. Первые два из них предполагают только прямой умысел, что обусловлено наличием специальной цели. «Прямой умысел по смыслу текста статьи не должен быть направлен на оказание помощи международной буржуазии непосредственно в ее борьбе с идущей на смену капитализма коммунистической системой собственности. Прямой умысел здесь должен быть направлен на оказание вообще какой-либо помощи активно борющейся с коммунистической системой собственности буржуазии»80.

Третий вид контрреволюционного преступления, по мнению криминалистов, мог совершаться только с косвенным умыслом. Однако с точки зрения современной теории уголовного права приводимые ими доводы достаточно противоречивы. Так, указанное деяние признается авторами покушением на охраняемый уголовным законом объект81. Покушение же может совершаться только с прямым умыслом. Кроме того, имеет место формальный состав, что также предполагает данный вид вины. Вероятно, подобная характеристика вины обусловлена неудачной формулировкой уголовно-правовой нормы82. Во-первых, термин «покушение» в данном случае, возможно, применяется не в смысле обозначения стадии совершения преступления, а как синоним термина «посягательство». Во-вторых, с одной стороны, норма содержит указание на заведомость, что, несомненно, свидетельствует об умышленной форме вины, но, с другой стороны, говорится, что действия не направлены на реализацию целей свержения, подрыва или ослабления власти. Кроме того, следует заметить, что формулировка «основные политические или хозяйственные завоевания пролетарской революции» дает практически ничем не ограниченный простор для сколько угодно широкого толкования, что впоследствии нашло подтверждение в судебной практике.

По УК РСФСР все контрреволюционные преступления, исходя из способа их совершения, можно объединить в три группы:

1) политическая контрреволюция – преступления, предусмотренные ст. 58, 64 и 65;

2) экономическая контрреволюция – преступления, предусмотренные ст. 63;

3) изменническая контрреволюция – преступления, предусмотренные ст. 59 и 66.

Вне указанной системы находятся преступления, предусмотренные ст. 67 и 71 УК РСФСР.

Политическая контрреволюция закреплена в трех нормах. В ст. 58 УК РСФСР говорится: «Организация в контрреволюционных целях вооруженных восстаний или вторжения на советскую территорию вооруженных отрядов или банд, а равно участие во всякой попытке в тех же целях захватить власть в центре и на местах или насильственно отторгнуть от РСФСР какую-либо часть ее территории или расторгнуть заключенные ею договоры…». Таким образом, объективная сторона преступления характеризуется тремя альтернативно указанными деяниями: а) организацией вооруженных восстаний или б) организацией вторжения на советскую территорию вооруженных отрядов или банд; в) участием в попытке захватить власть, насильственно отторгнуть от РСФСР часть ее территории или расторгнуть заключенные Россией договоры.

Следует заметить, что неосведомленность лица о целях указанного в ст. 58 УК РСФСР преступления не исключала уголовную ответственность, а лишь влекла более мягкое наказание. В связи с этим А.А. Пионтковский замечает: «Признание описанного … состава преступления контрреволюционным должно влечь за собой признание допустимости неосторожного контрреволюционного преступления, что противоречит данному в ст. 57 общему понятию контрреволюционных преступлений»83.

Статья 64 УК РСФСР (в ред. от 11 ноября 1922 г.84) предусматривает ответственность за организацию «в контрреволюционных целях террористических актов, направленных против представителей советской власти или деятелей революционных рабоче-крестьянских организаций, а равно участие в выполнении таких актов, хотя бы отдельный участник такого акта и не принадлежал к контрреволюционной организации». Исходя из сути преступления, его объектом могли быть интересы советской власти. Называя в качестве потерпевших «деятелей революционных рабоче-крестьянских организаций», законодатель предусмотрел усиленную охрану «товарищей, которые непосредственно в советских учреждениях не работают, а работают в партийных или профессиональных организациях и не могут быть подведены под понятие представителей Советской власти в точном смысле этого слова»85. Убийство указанных лиц без контрреволюционного умысла в зависимости от обстоятельств дела охватывалось ст. 142, 143 или 144 УК РСФСР. Однако надо заметить, что такой вывод не столь однозначен. Все дело в том, что в самом законе есть оговорка относительно возможного отсутствия контрреволюционной цели отдельных участников такого акта. Здесь, вероятно, возможна такая ситуация: контрреволюционная организация нанимает убийцу, который из корыстных побуждений совершает террористический акт в отношении представителя советской власти. В этом случае виновный должен был нести ответственность по ст. 64 УК РСФСР.

Организация в контрреволюционных целях разрушения или повреждения взрывом, поджогом или другим способом железнодорожных или иных путей и средств сообщения, средств народной связи, водопроводов, общественных складов и иных сооружений или строений, а равно участие в выполнении указанных преступлений охватываются ст. 65 УК РСФСР.

Закон содержит открытый перечень предметов преступления. Так, наряду с железнодорожными путями в статье говорится об иных путях сообщения, иных сооружениях и строениях. В этом случае законодательная обрисовка этого признака такова, что позволяет, по сути, относить к предмету преступления, например, любое сооружение или строение. Перечень способов совершения преступления также носит примерный характер; это означает, что всякое непосредственное разрушение или повреждение указанных в законе предметов может подпадать под признаки преступления, предусмотренного ст. 65 УК РСФСР. Законодательная формулировка преступления исключает его стадиальность: данной нормой охватывается как приготовление, покушение, так и оконченное посягательство на интересы советской власти.

Отнесение рассматриваемого преступления к политической контрреволюции достаточно относительно. Оно, несомненно, затрагивает и хозяйственные основы пролетарской революции, поэтому может быть признано преступлением, характеризующим экономическую контрреволюцию.

Данное деяние является смежным по отношению к ряду преступлений против порядка управления и к такому деянию, как повреждение или уничтожение чужого имущества. Грань между ними пролегает в субъективной стороне: при совершении последних преступлений отсутствует контрреволюционный умысел и специальная цель подрыва или ослабления советской власти.

Общее понятие экономической контрреволюции дано в ст. 63 УК РСФСР. Первоначально оно было представлено в следующем виде: «Участие в организации, противодействующей в контрреволюционных целях нормальной деятельности советских учреждений или предприятий, или использующие таковые в тех же целях». Постановлением 2-й сессии ВЦИК X созыва от 10 июля 1923 г. «Об изменениях и дополнениях Уголовного кодекса РСФСР»86 эта статья подверглась существенной реконструкции: во-первых, изменилась дефиниция общего определения экономической контрреволюции; во-вторых, она была дополнена второй частью. В измененном виде ст. 63 УК РСФСР была сформулирована таким образом: «Противодействие нормальной деятельности государственных учреждений и предприятий или соответствующее использование их для разрушения и подрыва государственной промышленности, торговли и транспорта в целях совершения деяний, предусмотренных ст. 57 (экономическая контрреволюция), – карается наказаниями, предусмотренными ст. 58.

Те же действия, при отсутствии признаков ст. 57, выразившиеся в сознательном неисполнении возложенных по службе обязанностей, заведомо небрежном их исполнении или осложнении той же деятельности излишней канцелярской волокитой и т. д. (саботаж) караются наказаниями, предусмотренными ст. 10587»88.

Объектом экономической контрреволюции признаются основы экономической мощи советской власти. Формулировка статьи предполагает два деяния: противодействие нормальной деятельности государственной промышленности, внешней и внутренней торговли, транспорта.

Саботаж выделен в самостоятельный состав преступления и отнесен законодателем к числу должностных преступлений, а не контрреволюционных деяний. Об этом можно сделать вывод по двум моментам: во-первых, в его законодательном определении указано негативное обстоятельство («при отсутствии признаков ст. 57»), во-вторых, содержится ссылка на применение санкций, предусмотренных за совершение должностного преступления.

Согласно определению экономической контрреволюции оно не охватывает деяний, непосредственно разрушающих транспорт или фабрично-заводские сооружения. Подобные действия подпадают под признаки ст. 65 УК РСФСР (см. характеристику выше).

В узком смысле изменническая контрреволюция охватывает преступления, предусмотренные ст. 59 и 66 УК РСФСР. Однако надо иметь в виду, что ч. 2 ст. 210 и ст. 213 УК РСФСР, регламентирующие ответственность за воинские преступления, также предполагали изменнические действия89.

В ст. 59 УК РСФСР описаны два деяния: 1) сношение с иностранными государствами или их отдельными представителями с целью склонения их к вооруженному вмешательству в дела Республики, объявлению ей войны или организации военной экспедиции; 2) способствование иностранным государствам уже после объявления им войны или посылки экспедиции, в чем бы это способствование ни выражалось.

По мнению А.А. Пионтковского, «первая часть является по своим объективным свойствам подстрекательством иностранного государства к указанным в статье действиям. Следовательно, она не подходит под обрисовку изменнической контрреволюции, данной во второй части ст. 57.

…Это подстрекательство может быть по смыслу статьи совершено как путем непосредственного сношения с отдельными представителями иностранного государства, так и путем обращения к целому государству (например, воззвание по радио)»90.

Второе деяние, предусмотренное ст. 59 УК РСФСР, по сути, представляет собой частный случай изменнической контрреволюции, указанной в ч. 2 ст. 57 УК РСФСР. Разница между деяниями заключается лишь в том, что первое предполагает оказание помощи воюющей с Республикой международной буржуазии, а не борющейся международной буржуазии, не признающей коммунистической системы собственности, приходящей на смену капитализму.

Обращает на себя внимание описание субъективных признаков преступления, предусмотренного ст. 59 УК РСФСР. В отличие от других статей о контрреволюционных преступлениях в ней не говорится о контрреволюционной цели, а указывается на более конкретные специальные цели – склонение: а) к вооруженному вмешательству в дела Республики; б) к объявлению ей войны; в) к организации военной экспедиции. Это обстоятельство можно, пожалуй, объяснить тем, что указанные цели являются составляющими более общей цели – контрреволюционной, а склонение к вооруженному вмешательству, по сути, есть не что иное как посягательство на диктатуру пролетариата.

Статья 66 УК РСФСР определяет изменническое преступление как «участие в шпионаже всякого рода, выражающееся в передаче, сообщении, или похищении, или собирании сведений, имеющих характер государственной тайны, в особенности военных, иностранным державам или контрреволюционным организациям в контрреволюционных целях или за вознаграждение…».

С. Турло отмечает, что «66 статья Уголовного кодекса определяет участие в шпионаже весьма узко: оно признается лишь тогда, когда проделан длительный процесс шпионской деятельности, не предусмотренной Кодексом. Кодекс предусматривает не полное участие в шпионаже, а лишь некоторые его виды на особых ступенях их развития. Этим Уголовный кодекс упускает многие моменты подготовительной деятельности шпионства. Уголовный кодекс требует, чтобы органы розыска доказали бы преступность шпиона не иначе как в той стадии его деятельности, когда он совершил весь процесс подготовки и достиг главной своей цели, а, следовательно, и менее уязвим. … Благодаря этому часть шпионов может ускользнуть от возмездия Уголовного кодекса вследствие его неполноты»91. Автор предлагал выделить стадии шпионской деятельности. Первая из них состоит в изучении лиц, которые по своему служебному или иному положению способны оказать содействие; вторая – подготовка, «подталкивание» последнего к совершению преступления. «Всякий шпион искусственно толкает, прежде всего, намеченного им кандидата в пособники или укрыватели на какие-либо преступные деяния, которые постепенно засасывают человека, а боязнь ответственности за таковые толкает на дальнейшее. Преступление одного гарантирует тайну преступления другого»92.

Указанные стадии действительно в ст. 66 УК РСФСР не оговорены специально, вероятно, это и не вызывалось необходимостью93. Они характеризуют предварительную преступную деятельность. В статье сформулирован усеченный состав преступления, для окончания рассматриваемого деяния не требуется фактической передачи или сообщения упоминаемых в норме сведений, достаточно совершения описанных деяний. Кроме того, приготовительные действия, судя по тексту закона, также частично охватываются ст. 66 УК РСФСР.

Собираемые сведения должны носить характер государственной тайны. «Под государственной тайной буржуазные юристы понимали те сведения, которые известны лишь только определенному кругу должностных лиц и распространение которых за пределы этого круга противоречит желаниям власти … у нас к этому определению нужно сделать одну поправку: государственной тайной являются сведения, известные лишь определенному кругу должностных или партийных лиц и которые не должны выходить за пределы этого круга»94.

Содержание ст. 66 УК РСФСР частично пересекается с содержанием ст. 61 УК РСФСР (содействие организации, оказывающей помощь международной буржуазии) и ст. 68 УК РСФСР (пособничество контрреволюционным преступлениям).

Статья 213 УК РСФСР предусматривает специальный вид шпионажа, выделенный законодателем по объекту и субъекту преступления. Объектом данного преступления, как и всякого другого воинского преступления, согласно ст. 200 УК РСФСР выступает установленный законом порядок несения военной службы и выполнения вооруженными силами республики своего назначения. Субъект преступления охарактеризован с использованием негативных признаков: воинскими признаются преступления, которые не могут быть совершены гражданами, не состоящими на военной или морской службе.

Указанная статья гласит: «Военный шпионаж, т. е. агентурное обслуживание неприятельской армии путем собирания и передачи неприятелю всякого рода сведений, осведомленность в коих может способствовать неприятелю в его враждебных действиях против Республики».

С. Турло обращает внимание на то, что в законе говорится о неприятельской армии, что предполагает состояние войны. Между тем шпионаж совершается и в мирное время, следовательно, более точным было бы использование термина «иностранной армии». Кроме того, необоснованно сужен характер совершаемых деяний и предмета преступления. Сведения должны обладать особым свойством – их знание может способствовать неприятелю в его враждебных действиях. Автор пишет: «При определении шпионажа следует исходить не из качества сведений, добываемых шпионами, а из образа их действий. Не объект и степень воздействия, а род самого действия определяет шпиона. Независимо от содержания сведений, если они были добыты тайно или под вымышленным предлогом, для передачи кому бы то ни было без согласия соответствующих органов государства трудящихся, налицо уже шпионская деятельность»95. При таком подходе деяние фактически теряет законодательные рамки; в качестве преступного может быть признано любое действие, направленное, например, на выявление недостатков в работе организации, без согласия последней.

Уже говорилось, что преступления, предусмотренные ст. 67 и 71 УК РСФСР, не «вписываются» в рассмотренную систему контрреволюционных преступлений, как бы стоят особняком. Строго говоря, они не являются таковыми, так как первое охватывает действия, направленные против пролетариата до того, как он завоевал классовое господство, установил советскую власть и организовал рабоче-крестьянское государство, а второе является преступлением против интересов правосудия96.

В первоначальной редакции ст. 67 УК РСФСР выглядела таким образом: «Активные действия и активная борьба против рабочего класса и революционного движения, проявленные на ответственных должностях при царском строе…». 10 июля 1923 г. формулировка статьи была изменена, она приобрела следующий вид: «Активные действия или активная борьба против рабочего класса и революционного движения, проявленные на ответственных или особо секретных (агентура) должностях при царском строе…»97.

Криминообразующим признаком выступает специальный субъект преступления – лицо, занимавшее ответственные или особо секретные должности. Каких-либо законодательных указаний на этот счет не было, поэтому признание должности таковой относилось к прерогативе суда. К числу названных лиц причислялась, например, агентура бывших охранных отделений.

Надо иметь в виду, что указанная характеристика относится лишь к исполнителю преступления, в других ролях может выступать любое лицо. В связи с этим вряд ли можно согласиться с А.А. Пионтковским, распространявшим указанную характеристику субъекта и в отношении подстрекателя к совершению преступления98.

Применительно к данному преступлению принципиальное значение имеет вопрос о давности. Согласно примечанию 2 к ст. 33 УК РСФСР (в ред. от 10 июля 1923 г.) высшая мера наказания подлежит обязательной замене по выбору суда наказаниями, указанными в п. «а» и «б» ст. 32 УК РСФСР (изгнание из пределов РСФСР на срок или бессрочно, лишение свободы со строгой изоляцией или без таковой), если со времени совершения преступления прошло не менее пяти лет. Со времени совершения деяний, указанных в ст. 67 УК РСФСР, этот срок уже истек, поэтому, казалось бы, применение высшей меры наказания в принципе невозможно. Более того, логичен был бы вывод о несоответствии санкции статьи указанным положениям. Однако в примечании 3 к ст. 33 УК РСФСР было закреплено изъятие из общего правила: «по преступлениям, предусмотренным ст. 67 … применение давности в каждом случае предоставляется усмотрению суда».

Как указывалось, п. «а» ст. 32 УК РСФСР предусматривает наказание в виде изгнания из пределов РСФСР на срок или бессрочно. Статья 71 УК РСФСР фактически служит уголовно-правовым обеспечением реализации этой меры наказания. В ней говорится: «Самовольное возвращение в пределы РСФСР в случае применения наказания по п. «а» ст. 32…». Характеризуя эту норму, А.А. Пионтковский пишет: «Эта статья неправильно помещена в раздел о контрреволюционных преступлениях. … С субъективной стороны она не требует ни прямого, ни эвентуального контрреволюционного умысла, а с объективной стороны является преступлением против исполнения судебного приговора. Попала она в раздел о контрреволюционных преступлениях, видимо, лишь по тому, что предшествующая ей статья 70 указывает как на наказание, на изгнание из пределов РСФСР вообще, единственный случай, где в особенной части кодекса применяется это наказание»99.

Обращает на себя внимание и соотношение санкций. Предикатное преступление предполагает изгнание из пределов РСФСР, т. е. высылку, а рассматриваемое деяние – высшую меру наказания.

Одной из особенностей гл. 1 УК РСФСР 1922 г. является то, что в ней, наряду с собственно уголовно-правовыми запретами, содержатся нормы, относящиеся к Общей части уголовного права. В частности, речь идет о соучастии в совершении контрреволюционных преступлений и прикосновенности к ним. Так, в ст. 68 УК РСФСР говорится об укрывательстве и пособничестве всякого рода преступлениям, предусмотренным в ст. 57–67 УК РСФСР, не связанным с непосредственным совершением указанных преступлений или при неосведомленности об их конечных целях. Во-первых, вероятно, отсюда проистекает упоминавшееся выше признание А.А. Пионтковским подстрекателя специальным субъектом контрреволюционного преступления, так как согласно ст. 68 УК РСФСР соучастником признавался лишь пособник. Во-вторых, налицо некорректная формулировка рассматриваемой нормы. Согласно ст. 16 УК РСФСР «пособниками считаются те, кто содействует выполнению преступления советами, указаниями, устранением препятствий, сокрытием преступника или следов преступления». В-третьих, пособником может быть признано и лицо, которое не осознавало конечных целей совершаемого преступления, что, по сути, должно исключать соучастие как таковое.

Отмечая указанные обстоятельства, А.Я. Эстрин писал, что ст. 68 УК РСФСР необходимо изложить в новой редакции: «Укрывательство или пособничество персонально контрреволюционерам или их организациям, не могущее быть рассматриваемым как укрывательство или пособничество какому-либо акту этой организации, направленному к осуществлению ее целей»100. Вряд ли предлагаемый А.Я. Эстриным вариант сделал бы норму более понятной. Неясно основное: о каком пособничестве, не связанном с конкретным деянием, идет в этом случае речь? В уголовно-правовом смысле пособничество не может быть вообще, оно всегда предполагает определенное преступление, охватываемое, к тому же, умыслом пособника. А.А. Пионтковский предположил, что «законодатель в статье 68 хотел специально выделить пособничество к приготовительным контрреволюционным действиям, которые лишь по исключении из общего правила (приготовление в силу статьи 12 не караются101) являются… частично наказуемыми при контрреволюционных преступлениях»102. Однако и такое толкование не снимает многих вопросов, главный из которых заключается в невозможности отграничения преступлений, предусмотренных ст. 61 и 68 УК РСФСР.

В ст. 68 УК РСФСР укрывательству придается значение самостоятельного деяния. Но пособничество предполагает действия по сокрытию преступника или следов преступления. В связи с этим можно сделать два предположения: во-первых, выделение укрывательства излишне, так как оно полностью охватывается понятием пособничества; во-вторых, законодатель вкладывал иной смысл. Последнее обусловлено следующими соображениями. Укрывательство как проявление соучастия предполагает заранее полученное исполнителем обещание лица сделать это, в законе о таком обещании ничего не говорится. Следовательно, не исключено, что имеется в виду прикосновенность к совершению преступления. Однако и это предположение может быть легко опровергнуто. При таком толковании можно прийти к выводу, что укрывательство как составная часть пособничества считалось ненаказуемым. Исходя из общего отношения к контрреволюционным преступлениям, вряд ли такой смысл мог хотя бы предполагаться законодателем.

В литературе 20-х гг. прошлого века к соучастию также относили: 1) антиреволюционные пропаганду и агитацию; 2) призывы к невыполнению распоряжений власти; 3) пропаганду и агитацию в пользу международной буржуазии; 4) изготовление и распространение антиреволюционной литературы. Такой подход основывался в первую очередь на зарубежном законодательстве.

А.А. Пионтковский, как нам представляется, был несколько непоследователен. С одной стороны, пропаганду и агитацию он относил к соучастию в контрреволюционных преступлениях (к подстрекательству к совершению контрреволюционного преступления независимо от его результатов), с другой стороны, признавал их delictumsuegeneris, т. е. преступлением особого рода103.

Подстрекателем по УК РСФСР считается лицо, которое склонило к совершению конкретного деяния; этим и отличаются агитация и пропаганда от соучастия в преступлении.

Согласно ст. 69 УК РСФСР указанное преступление заключалось в пропаганде и агитации, которые выражались в призыве к свержению власти Советов путем насильственных или изменнических действий, активного или пассивного противодействия Рабоче-Крестьянскому правительству либо массового невыполнения возлагаемых на граждан воинской или налоговых повинностей.

В литературе агитацию и пропаганду предлагалось различать, во-первых, по количеству выдвигаемых идей, во-вторых, числу лиц, которым они были адресованы. Под агитацией понималась деятельность, имевшая целью донести до масс (неопределенного круга лиц) одну или несколько идей; пропагандой – деятельность, имевшая целью донести до одного или нескольких лиц большое количество идей. «…Контрреволюционная пропаганда или агитация, содержащаяся в указанных в статье 69 призывах, охватывает как призывы (пропаганда) в устной или письменной форме, направленные к определенному ограниченному кругу лиц (индивидуальное подстрекательство), так и призывы (агитация), направленные к неопределенному кругу лиц. Таким образом, агитация и пропаганда охватывают всякое индивидуальное или массовое подстрекательство к учинению описанного в статье деяния. Агитация и пропаганда могут быть публичными и непубличными. Если агитация носит обычно публичный характер, то пропаганда носит обычно непубличный характер»104. В этом разъяснении наглядно проявилась противоречивость определения А.А. Пионтковским юридической природы антиреволюционной агитации и пропаганды.

К рассматриваемому преступлению близко примыкает деяние, предусмотренное ст. 70 УК РСФСР, согласно которой ответственность наступает за «пропаганду и агитацию в направлении помощи международной буржуазии, указанной в ст. 57…». Таким образом, в законе речь идет об активно борющейся международной буржуазии с идущей на смену капитализма коммунистической системой собственности. При этом действие закона не ограничивается только РСФСР, оно охватывает и другие страны, против которых ведется такая борьба. Сущность упоминаемой в ст. 70 УК РСФСР помощи не раскрывается, следовательно, можно предположить, что имеется в виду любая помощь международной буржуазии.

По ст. 72 УК РСФСР преследовались изготовление, хранение с целью распространения и распространение агитационной литературы контрреволюционного характера. Содержательно этот уголовно-правовой запрет примыкает к запрету, установленному ст. 69 УК РСФСР, они дополняют друг друга, поскольку агитация и пропаганда, по сути, немыслимы без соответствующего агитационного и пропагандистского материала.

Необходимо иметь в виду, что в законе говорится об изготовлении, хранении и распространении соответствующей литературы. Следовательно, автор последней не может признаваться субъектом рассматриваемого преступления; он подлежал ответственности по ст. 69 УК РСФСР за собственно контрреволюционные агитацию и пропаганду.

Преступление должно преследовать специальную цель – подрыв или ослабление власти Советов и Рабоче-Крестьянского правительства, при ее отсутствии действия не образуют контрреволюционного преступления.

Согласно ст. 73 УК РСФСР признаются преступными измышление и распространение в контрреволюционных целях ложных слухов или непроверенных сведений, могущих вызвать общественную панику, возбудить недоверие к власти или дискредитировать ее. Текст статьи, как нам представляется, сформулирован недостаточно корректно. Так, понятия «измышление» и «ложные слухи» являются тавтологичными, а измышление непроверенных сведений, пожалуй, вообще невозможно.

Судя по смыслу нормы, при распространении ложных слухов закон связывает ответственность с их авторством, тогда как при распространении непроверенных сведений, разумеется, этого не требуется.

Ложные слухи и непроверенные сведения должны обладать определенным свойством – быть способным вызвать общественную панику, возбудить недоверие к власти или дискредитировать ее, т. е. подорвать авторитет в глазах трудящихся.

В соответствии с ч. 2 ст. 73 УК РСФСР «при недоказанности контрреволюционности означенных действий наказание может быть понижено до трех месяцев принудительных работ».

§ 2. Преступления против порядка управления

Включение в систему государственных преступлений наряду с контрреволюционными преступлениями деяний, посягающих на порядок управления, в теории уголовного права оценивается неоднозначно. Так, ряд криминалистов высказали мнение, что к ним следует относить только контрреволюционные преступления105; представители другой позиции полагали целесообразным считать таковыми и преступления против порядка управления106. Мотивируя позицию законодателя, С.П. Ордынский пишет: «Предметом второго раздела главы первой УК являются преступления против порядка управления, против правильного функционирования органов управления подчиненного, т. е. такие преступления, которые, не посягая непосредственно на основы существующего государственного устройства и социального уклада, расстраивают или грозят расстроить подчиненный государственный аппарат. Этим признаком посягательства на органы подчиненного управления и отличаются деяния, описанные в данном разделе, от преступлений соседнего, первого раздела главы первой, т. е. от преступлений “контрреволюционных”, направленных против существующего государственного строя в его основах»107.

Общее понятие преступлений против порядка управления содержится в ст. 74 УК РСФСР. Таковым признается «всякое деяние, направленное к нарушению правильного функционирования подчиненных органов управления или народного хозяйства, сопряженное с сопротивлением или неповиновением законам советской власти, с препятствованием деятельности ее органов и иными действиями, вызывающими ослабление силы и авторитета власти».

Социальная направленность объединяемых этой главой преступлений различная, они нарушают различные области общественных отношений. Объединяет их же, по мысли законодателя, то, что они так или иначе посягают на нормальную деятельность органов управления. Согласно общему понятию преступление против порядка управления не обязательно должно влечь нарушение порядка управления, достаточно, чтобы деяние было направлено на такое нарушение. Правда, в связи с его формулировкой возникает вопрос об определении употребленного термина «сопряженное». Слово «сопряженный» означает взаимно связанный, сопровождаемый108. Следовательно, исходя из значения данного термина, в законе указаны два взаимосвязанных деяния: первое направлено к нарушению правильного функционирования органов управления или народного хозяйства, второе – сопротивление или неповиновение законам советской власти, препятствование деятельности ее органов, иные действия. Причем следует заметить, в этом случае содержание первого деяния остается неясным.

Иначе трактует эту взаимосвязь С.П. Ордынский. Он пишет: «Термин “сопряженное” очевидно употреблен в статье в смысле “заключающееся” или “состоящее в”; таким образом, преступлением против порядка управления признается всякое деяние, направленное к нарушению правильного функционирования подчиненных органов управления или народного хозяйства, заключающееся в сопротивлении … и т. д. Иначе говоря, “сопротивление”, “неповиновение” и т. д. – не привходящие элементы преступления, а основные, отличительные. Преступное деяние объективно состоит именно в “сопротивлении”, “неповиновении” и “препятствовании”, рядом с которыми закон ставит и возможные другие действия, при непременном условии, чтобы и эти “иные действия”, как и само “сопротивление”, “неповиновение” и “препятствование” – вызывали или могли вызвать ослабление силы и авторитета власти»109. Вероятно, возможно и такое толкование рассматриваемой нормы, но оно, как нам представляется, придает не присущее ей значение. Если согласиться с автором, то тогда законодателю проще было написать следующее: «Преступлением против порядка управления признается посягательство на нарушение правильного функционирования подчиненных органов управления или народного хозяйства, совершенное путем сопротивления или неповиновения законам советской власти, препятствования деятельности ее органов и иными действиями, вызывающими ослабление силы и авторитета власти».

На наш взгляд, допустимо и другое объяснение конструкции общего понятия преступлений против порядка управления. Скорее всего, законодатель поступил так осознанно. Общее понятие охватывает две группы криминообразующих признаков. Первая группа названа без конкретизации содержания, так как она охватывает все деяния, образующие систему рассматриваемых преступлений; вторая группа признаков через слово «сопряженное» названа частью конкретно, частью – через обобщающее понятие «иными действиями». Формула общего понятия применительно к конкретному преступлению может быть представлена, например, следующим образом: «участие в массовых беспорядках, сопряженное …» – и далее по тексту. В этом случае примененным законодателем терминам придается их истинное содержание.

Преступление против порядка управления должно обладать определенным свойством – способностью вызывать ослабление силы и авторитета власти. В противном случае они не могут считаться таковыми и влечь ответственность согласно нормам разд. 2 гл. 1 УК РСФСР. При этом надо иметь в виду, что закон берет под охрану силу и авторитет не отдельного органа власти или представителя власти, а власти в целом. «Он борется против опасности зарождения и развития неуважения к существующей власти вообще, и поэтому посягательство на отдельное должностное лицо или органы управления учитывает в этой главе лишь постольку, поскольку в таком посягательстве таится опасность для власти вообще, для того конкретного воплощения власти, которое существует»110.

Уже указывалось, что в систему преступлений против порядка управления включены различного рода деяния. Их условно можно сгруппировать следующим образом: 1) преступления, посягающие на авторитет власти; 2) преступления, посягающие на интересы правосудия; 3) преступления, посягающие на основы общественной безопасности; 4) преступления, посягающие на основы хозяйствования; 5) преступления, посягающие на основы военной мощи государства; 6) преступления, посягающие на порядок управления (в узком, собственном смысле).

В этом случае первая группа преступлений будет объединять деяния, предусмотренные ст. 86, 87, 88, 91 и 104 УК РСФСР. В свою очередь они также могут быть подразделены на две подгруппы: преступления против авторитета власти и преступления, посягающие на управленческую деятельность представителей власти. В первой подгруппе объединены преступления, при совершении которых не причиняется вред представителю конкретного органа власти или органа управления.

Вторая группа будет охватывать преступления, предусмотренные ст. 89, 94, 95, 104-а, 104-б, 104-в УК РСФСР; третья группа – преступления, предусмотренные ст. 75, 76, 77, 93 УК РСФСР; четвертая группа – преступления, предусмотренные ст. 78, 79, 80, 85, 92-а, 97 и 99 УК РСФСР; пятая группа – преступление, предусмотренное ст. 81 УК РСФСР111; шестая группа – преступления, предусмотренные ст. 90, 92 и 96, 98, 100, 100-а, 101–103 УК РСФСР.

Вне указанной системы остается преступление, предусмотренное ст. 82 УК РСФСР. Эта статья посвящена не конкретному уголовно-правовому запрету, а ответственности участников преступных деяний, предусмотренных ст. 75–81 УК РСФСР, вовлеченных в преступление по малосознательности и невежеству, не уличенных в совершении тяжких деяний, предусмотренных ст. 75 УК РСФСР (эти лица могли приговариваться к условному наказанию).

По своему содержанию к норме, предусмотренной в ст. 82 УК РСФСР, примыкает норма, закрепленная в ст. 84 УК РСФСР. Она регулирует ответственность за изготовление, хранение с целью распространения и распространение литературных произведений, призывающих к совершению преступных деяний, предусмотренных ст. 75–81 УК РСФСР.

По сути, не «вписывается» ни в одну из указанных групп и деяние, предусмотренное ст. 83 УК РСФСР. В первоначальной редакции она предусматривала ответственность, во-первых, за всякого рода агитацию и пропаганду, заключающие призыв к совершению преступлений, описанных в ст. 75–81 УК РСФСР; во-вторых, возбуждение национальной вражды и розни, в-третьих, агитацию и пропаганду, имевших место во время войны и направленных «к неисполнению гражданами возложенных на них воинских или связанных с военными действиями обязанностей и повинностей». Последнее деяние, судя по его содержанию, можно было бы отнести к преступлениям, посягающим на основы военной мощи государства. Остальные же охватывают ряд деяний, входящих в различные группы.

В указанных выше трех статьях, на наш взгляд, предусмотрены delictum sui generis – преступления особого рода.

1.См.: Агузаров Т.К., Чучаев А.И. Уголовно-правовая охрана власти (XI – начало XX вв.). М., 2011.
2.См., например: Уголовное право России. Общая часть: учебник / под ред. Н.М. Кропачева, Б.В. Волженкина, В.В. Орехова. СПб., 2006, содержащем достаточно обстоятельный материал об истории развития уголовного законодательства, после анализа Уголовного уложения 1903 г. сразу дается описание уголовного законодательства советского периода.
3.Герцезон А.А., Грингауз Ш.С., Дурманов Н.Д., Исаев М.М., Утевский Б.С. История советского уголовного права. М., 1947. С. 15.
4.Собрание узаконений и распоряжений правительства. 1917. № 77. Ст. 438.
  Это постановление воспринимается политической программой Временного правительства в области законодательства, в том числе его теоретической платформой. В частности, в нем говорится: «Падение старого государственного строя, явившегося пережитком прошлых времен, могло произойти с такой легкостью, среди такого всеобщего ликования и при таких единодушных выражениях народного гнева и ненависти к прошлой власти и ее агентам лишь благодаря тому, что прежний порядок пришел в полную ветхость и негодность… Судебные уставы 1864 года, являвшиеся в своем первоначальном виде прекрасным образцом весьма совершенного для своего времени судебного устройства, были значительно испорчены позднейшими узаконениями, подорвавшими начало правильного судоустройства – гласности, независимости судей и участия в суде общественного элемента. Судебная же практика в деле уклонения от этих начал пошла еще далее: независимость судей стала пустым звуком, гласность исчезла из суда по первому желанию администрации, наиболее важные дела – о государственных и должностных преступлениях, о проступках печати – были изъяты из ведения суда присяжных заседателей. Исключительный военный суд стал обычным явлением…».
5.Кистяковский Б. Непрерывность правового порядка // Юридический вестник. 1917. Кн. XVII. С. 10.
6.Кони А.Ф. Ближайшие задачи уголовного законодательства // Журнал Министерства юстиции. 1917. № 2–3. С. 53.
7.В ее состав входило четыре подкомиссии: 1) по пересмотру общей части уголовного уложения; 2) по рассмотрению вопросов о религиозных преступлениях; 3) по рассмотрению вопросов о государственных преступлениях; 4) по рассмотрению вопросов о преступлениях печати.
  Следует заметить, что эта комиссия была образована еще 19 января 1917 г. Николаем II, возглавил ее сенатор, профессор Трегубов. Он продолжал руководить комиссией и после февральской революции.
8.Право. 1917. № 12. С. 716.
9.Там же. С. 1102.
  Необходимо отметить, что закон подвергся критике оппонентами буржуазных революционеров. Так, И.В. Сталин писал: «…Ярче всех отразил новый курс внутренней политики Временного правительства министр Переверзев («тоже» социалист!). Он требует ни более, ни менее как «срочного введения закона о преступлениях против государственного спокойствия». Каторжное законодательство этого, с позволения сказать, «социалистического» министра. Очевидно, что Временное правительство неуклонно катится в объятия контрреволюции» (Сталин И.В. Соч. Т. 3. С. 85–86).
10.См. об этом подробно: Исаев М.М. Уголовное право РСФСР. М., 1925. С. 56.
  Так, Равич писал: «Суд, не связанный с законом, – не суд. И в лучшем случае его можно назвать расправой» (Равич М. С. Временные суды // Право. 1917. № 17. С. 972). Председатель съезда мировых судей В. Меншуткин указывал: «…Невозможно, даже только при близко подходящих к нормальным условиям жизни, предоставлять суду право самому определять, составляет ли действие обвиняемого преступное деяние, не руководствуясь уголовным кодексом, нельзя давать такой широты простора в выборе наказаний и лишать стороны права обжалования приговоров, но если ввести судопроизводство во временных судах в обычные рамки мирового разбирательства, то на основании пятидесятилетнего опыта можно заключить, что мировой судья, избранный всем населением, с успехом справится с порученным ему делом и единолично…» (Меншуткин В. Временные суды в Петрограде // Журнал Министерства юстиции. 1917. № 4. С. 190).
11.См. об этом подробно: Люблинский П.И. Мартовская амнистия // Журнал Министерства юстиции. 1917. № 4. С. 4.
12.См.: Герцензон А.А., Грингауз Ш.С., Дурманов Н.Д., Исаев М.М., Утевский Б.С. Указ. соч. С. 28.
  По подсчетам П.И. Люблинского, по указу от 6 марта 1917 г. и другим последовавшим за ним актам было освобождено 4/5 всех содержавшихся в местах лишения заключенных (см.: Люблинский П.И. Амнистия // Право. 1917. № 17. С. 875).
13.См. об этом подробно: Герцензон А.А., Грингауз Ш.С., Дурманов Н.Д., Исаев М.М., Утевский Б.С. Указ. соч. С. 29.
14.Характеристику указанных преступлений см.: Агузаров Т.К.,Чучаев А.И. Уголовно-правовая охрана власти (XI – начало XX вв.): исторические очерки. М., 2011.
15.Право. 1917. № 18. С. 674.
16.См. об этом подробно: Герцензон А.А., Грингауз Ш.С., Дурманов Н.Д., Исаев М.М., Утевский Б.С. Указ. соч. С. 31.
17.Герцензон А.А., Грингауз Ш.С., Дурманов Н.Д., Исаев М.М., Утевский Б.С. Указ. соч. С. 33.
18.Июльский политический кризис – третий (после апрельского и июньского кризисов 1917 г.) в России в период от февральской буржуазно-демократической революции до октябрьской социалистической революции. Поводом явились события конца июня – начала июля: неудачное наступление на фронте, расформирование революционных воинских частей. 2 (15) июля из Временного правительства вышли кадеты, угрожая меньшевикам и эсерам разорвать правительственную коалицию. Возник правительственный кризис. Политическое положение в стране обострилось. 4 июля состоялась демонстрация рабочих, солдат и матросов Балтийского флота под лозунгом «Вся власть Советам!», которых приветствовал В.И. Ленин. Военные власти направили против демонстрантов войска. Правительственный кризис был усугублен отставкой премьер-министра г. Е. Львова. Премьер-министром 8 (21) июля стал А.Ф. Керенский (см.: Революционное движение в России в июле 1917 г. Июльский кризис. М., 1959; Знаменский О.Н. Июльский кризис 1917 г. М.; Л., 1964 и др.).
19.См.: Право. 1917. № 27–28. С. 1099.
20.Собрание узаконений и распоряжений правительства. 1917. № 81. Ст. 1148.
  14 июля 1917 г. вводится предварительная военная цензура в отношении публикации сведений о военных действиях, а 26 июля 1917 г. постановлением «О специальной военной цензуре печати» устанавливается наказание за нарушение соответствующих правил.
21.Статья 110 Воинского устава о наказаниях гласит: «Определенным в предшедших 106, 107, 108, 109 статьях наказаниям за оскорбление начальника офицеры и гражданские чиновники военного ведомства подвергаются и в следующих случаях:
  1) когда оскорбление нанесено младшим старшему во время исполнения сим последним обязанностей службы, и
  2) когда старший по высокому своему званию или чину имел право на особенное к нему со стороны младшего уважение.
  Постановление заключения о существовании в рассматриваемом деле таких особенных между младшим и старшим отношений во всяком случае предоставляется военному суду.
  Нижние чины подвергаются наказаниям, как за оскорбление начальника, во всех тех случаях, когда они окажутся виновными в оскорблении офицера какого бы то ни было ведомства или гражданского чиновника военного ведомства во время исполнения последним обязанностей службы, а также состоящего в одном с ними полку или управлении».
  В указанных выше статьях говорится:
  – в ст. 106 – о неоказании начальнику должного уважения, неприличном с ним обращении, о всяком пренебрежительном поступке по отношению к нему;
  – в ст. 107 – об оскорблении начальника на словах, «на письме или в печати, или же неприличным действием»;
  – в ст. 108 – о нанесении начальнику удара или поднятии на него с таким же намерением руки или оружия, а также о всяком роде насильственном или в высшей степени дерзком против него действии;
  – в ст. 109 – о вызове начальника на поединок (Воинский устав о наказаниях. СПб., 1868).
  О характеристике предусмотренных ст. 106–110 Воинского устава о наказаниях подробно см.: Учебник законоведения для подготовки офицеров запаса и курсов военного времени / сост. полковник Добровольский. СПб., 1905.
22.Статья 99 Уголовного уложения предусматривает ответственность за посягательство на жизнь, здоровье, свободу или вообще на неприкосновенность священной особы царствующего императора, императрицы или наследника престола, на низвержение царствующего императора с престола, лишение его верховной власти или на ограничение прав; ст. 100 – за насильственное посягательство на изменение в России или в какой-либо ее части установленных основными законами образа правления, порядка наследия престола или отторжение от России какой-либо ее части.
23.См. об этом подробно: Герцензон А.А., Грингауз Ш.С., Дурманов Н.Д., Исаев М.М., Утевский Б.С. Указ. соч. С. 42.
24.Собрание узаконений и распоряжений правительства. 1917. № 94. Ст. 1326 и 1327.
25.Российское законодательство X–XX веков. В 9 т. М., 1994. Т. 9: Законодательство эпохи буржуазно-демократических революций. С. 136–184.
26.Герцензон А.А., Грингауз Ш.С., Дурманов Н.Д., Исаев М.М., Утевский Б.С. Указ. соч. С. 46.
27.Там же. С. 46.
28.Рогов В.А. Уголовное законодательство Временного правительства. М., 1986. С. 7.
  По этому вопросу также см.: Скрипилев Е.А. Уголовное законодательство Временного правительства (март – октябрь 1917 г.) // Проблемы социалистической законности на современном этапе развития Советского государства. Харьков, 1968. С. 48.
29.Рогов В.А. Указ. соч. С. 7–8.
30.К началу 1918 г. руководство Наркомата юстиции завершило разработку Советского уголовного уложения, взяв за основу Уголовное уложение 1903 г. По поводу этого кодекса Д.И. Курский писал, что была предпринята попытка «сочетать противоестественным браком пролетарскую демократию с буржуазной демократией» (Курский Д.И. Избранные статьи и речи. М., 1948. С. 57–58).
  Составленная левыми же эсерами Инструкция местным и окружным народным судам о применении уголовных законов, как указывается в советской литературе, противоречила самому духу советского законодательства, указаниям партии и высказываниям В.И. Ленина о революционном правотворчестве, сущности и задачах советских декретов ноября 1917 – июня 1918 гг. В предисловии к Инструкции говорилось, что она избавляет судей от необходимости уяснять в каждом отдельном случае, отменен или не отменен тот или иной закон революцией. В основу Инструкции было положено Уголовное уложение 1903 г., число его статей было сокращено до 378. В Инструкции были инкорпорированы и некоторые декреты советской власти. Затея оказалась нежизненной: данную Инструкцию суд не применял (см. подробно: Исаев М.М. Уголовное право РСФСР. М., 1925).
  П.И. Стучка в связи с указанными актами отмечал: «Старые законы были “сожжены”, и напрасно из уцелевших в этом пожарище обожженных листочков некоторые из наших революционеров стали кроить “уложения русской революции” (проект левых эсеров, весна 1918 г.) вместо того, чтобы творить действительно новые революционные законы. Пролетарская революция обязывает к творчеству» (Стучка П. Избранные произведения по марксистско-ленинской теории права. Рига, 1964. С. 243).
  См. об этом подробно: Чучаев А.И. Советское уголовное уложение (общая характеристика) // Lex Russica. 2012. № 5.
31.Герцензон А.А., Грингауз Ш.С., Дурманов Н.Д., Исаев М.М., Утевский Б.С. Указ. соч. С. 54.
32.Декрет о суде от 24 ноября 1917 г. (ст. 5) // СУ РСФСР. 1917. № 4.
33.Уголовное право. Особенная часть: Государственные преступления. М., 1938. С. 6–7.
34.См.: Ленин В.И. ПСС. Т. 39. С. 178.
35.См.: Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР. 1917–1952 гг. / под ред. И.Т. Голякова. М., 1953. С. 11–12.
36.СУ РСФСР. 1917. № 4.
37.Там же.
38.СУ РСФСР. 1917. № 5.
39.СУ РСФСР. 1917. № 10.
40.СУ РСФСР. 1918. № 57.
41.СУ РСФСР. 1917. № 12.
42.Декреты советской власти. М., 1957. Т. 1. С. 321.
43.Постановление ВЦИК от 5 января 1918 г. «О признании контрреволюционным действием всех попыток присвоить себе функции государственной власти» // СУ РСФСР. 1918. № 14.
44.Известия. 1918. 6 окт.
45.Постановление также содержало описание подлога, преступлений по должности и спекуляции.
46.Герцензон А. Развитие понятия контрреволюционного преступления в истории социалистического уголовного законодательства // Советская юстиция. 1938. № 1. С. 31.
47.Русские ведомости. 1917. 248. С. 19.
  Комментируя указанную резолюцию, авторы отмечали: «Эта “декларация” по своему стилю очень напоминала аналогичные декларации, которые судебные деятели опубликовывали в феврале – марте 1917 г. Но тогда они “приветствовали” новую “законность” Временного правительства как основанную на непрерывности и преемственности правопорядка. Буржуазные судебные деятели чувствовали своим классовым чутьем, что Временное правительство будет стоять на страже старой законности, что оно не посягнет на “устои” этой законности – на Судебные уставы, Уложение о наказаниях и Уголовное уложение. Своим классовым чутьем судебные деятели Временного правительства чувствовали, что Октябрь принес с собой полное уничтожение буржуазного правопорядка и законности. Этим и объясняется тот единый антисоветский фронт, которым они встретили советские законы, советское уголовное право» (Герцензон А.А., Грингауз Ш.С., Дурманов Н.Д., Исаев М.М., Утевский Б.С. Указ. соч. С. 62–63).
48.СУ РСФСР. 1917. № 3.
49.См.: Герцензон А. Развитие понятия контрреволюционного преступления в истории социалистического уголовного законодательства. С. 29.
50.СУ РСФСР. 1917. № 3.
  11 апреля 1918 г. был принят Декрет СНК «Об организации управления почтово-телеграфным делом», согласно п. 11 которого «в случае явного саботажа со стороны почтово-телеграфных чиновников, а равно какой-либо контрреволюционной части почтово-телеграфных чиновников, местные Советы рабочих и крестьянский депутатов уполномочиваются принимать самые решительные и беспощадные меры подавления» (СУ РСФСР. 1918. № 33).
51.Герцензон А. Развитие понятия контрреволюционного преступления в истории социалистического уголовного законодательства. С. 29.
52.Там же. С. 30.
53.Герцензон А. Развитие понятия контрреволюционного преступления в истории социалистического уголовного законодательства. С. 31.
54.См. об этом подробно: Сулейманов А.А. Первый Уголовный кодекс РСФСР: концептуальные основы и общая характеристика. Владимир, 2006; Чучаев А.И. Цели наказания в советском уголовном праве. М., 1989; Швеков Г.В. Первый советский уголовный кодекс. М., 1970 и др.
55.См.: Пионтковский А.А. Меры социальной защиты и Уголовный кодекс РСФСР // Советское право. 1923. № 3 (6). С. 42.
56.Пионтковский А. А., Меньшагин В. Д. Курс советского уголовного права. Особенная часть: в 2 т. М., 1955. Т. 1. С. 44–45.
57.СУ РСФСР. 1918. № 65.
  В постановлении говорилось: «При данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью; … для усиления деятельности Всероссийской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией … необходимо направить туда большее число ответственных партийных товарищей; … необходимо обеспечить Советскую Республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях; … подлежат расстрелу все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам…».
  Принятие этого постановления было обусловлено рядом обстоятельств, в том числе, как указывается в советской литературе, связью контрреволюционной деятельности врагов народа с иностранными разведками и дипломатическими миссиями зарубежных государств. Летом 1918 г. были раскрыты и обезврежены заговор с целью ареста Совета Народных Комиссаров и свержения советской власти, мятеж Савинкова в Ярославле. В это же время были убиты Володарский и Урицкий (см. подробно: Курс советского уголовного права. Особенная часть: в 2 т. Т. 1. С. 99–101).
58.СУ РСФСР. 1918. № 99.
59.СУ РСФСР. 1919. № 9.
60.СУ РСФСР. 1919. № 25.
61.СУ РСФСР. 1919. № 58.
62.Следует отметить, что во всех советских кодифицированных актах нормы о преступлениях против личности никогда не стояли на первом месте, вначале всегда указывались государственные преступления, потом посягательства на собственность, а уж затем – преступления против личности.
63.См.: Курский Д.И. Новое уголовное право // Пролетарская революция и право. 1919. № 2 (12) – 4 (14). С. 24.
64.Герцензон А. Развитие понятия контрреволюционного преступления в истории социалистического уголовного законодательства. С. 32.
65.СУ РСФСР. 1918. № 35.
66.СУ РСФСР. 1918. № 57.
67.СУ РСФСР. 1920. № 43.
68.СУ РСФСР. 1921. № 79.
69.СУ РСФСР. 1920. № 63.
70.СУ РСФСР. 1921. № 20.
71.СУ РСФСР. 1922. № 1.
72.Курс советского уголовного права: в 5 т. Особенная часть. Л., 1973. Т. 3. С. 116 (в сноске).
  См. также: Анашкин Г.З. Ответственность за измену Родине и шпионаж. М., 1964.
73.Слова «а также действия в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает равноправия приходящей на смену капитализма коммунистической системы собственности и стремится к ее свержению путем интервенции или блокады, шпионажа, финансирования прессы и тому подобными средствами» включены в Уголовный кодекс по указанию В.И. Ленина. Он писал Д.И. Курскому: «В дополнение к нашей беседе посылаю Вам набросок дополнительного параграфа Уголовного кодекса. Набросок черновой, который, конечно, нуждается во всякой отделке и переделке. Основная мысль, надеюсь, ясна, несмотря на все недостатки черняка: открыто выставить принципиальное и политически правдивое (а не только юридически-узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость, его пределы.
  Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши, без прикрас. Формулировать надо как можно шире, ибо только революционное правосознание и революционная совесть поставят условия применения на деле, более или менее широкого.
  С коммунистическим приветом, Ленин.
  Вариант 1. Пропаганда или агитация, или участие в организации, или содействие организациям, действующие (пропаганда и агитация) в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает равноправия приходящей на смену капитализма коммунистической системы собственности и стремится к насильственному ее свержению, путем ли интервенции или блокады, или шпионажа, или финансирования и т. под. средствами, – карается высшей мерой наказания, с заменой, в случае смягчающих вину обстоятельств, лишением свободы или высылкой за границу.
  Вариант 2: а) пропаганда или агитация, объективно содействующие той части международной буржуазии, которая и т. д. до конца.
  б) такому же наказанию подвергаются виновные в участии в организациях или в содействии организациям или лицам, ведущим деятельность, имеющую вышеуказанный характер (деятельность коих имеет вышеуказанный характер).
  Вариант 2б: Содействующие или способные содействовать» (Ленин В.И. ПСС. Т. 45. С. 190).
74.СУ РСФСР. 1923. № 48.
75.Уголовное право. Особенная часть. Государственные преступления. М., 1938. С. 14.
  Н.В. Крыленко, докладывая на сессии ВЦИК законопроект, следующим образом мотивировал его принятие: «Это чрезвычайно широкое толкование, дающее суду право признавать контрреволюционными действия и такие, которые, не будучи прямо направлены на свержение Советской власти, тем не менее все же покушаются на основные завоевания пролетарской революции. Это нужно для эластичности нашей карательной политики и для борьбы со скрытыми формами контрреволюционной деятельности, которые до известной степени возобладали. Эта принципиальная поправка, которая была принята законодательными органами республики, правда, после больших дебатов» (II сессия ВЦИКа X созыва. Бюллетень ВЦИК. М., 1923. С. 50).
76.Пионтковский А.А. Контрреволюционные преступления в Уголовном кодексе РСФСР // Советское право. 1924. № 2 (8). С. 8.
77.См. Пионтковский А.А. Контрреволюционные преступления в Уголовном кодексе РСФСР. С. 8–10.
78.Пионтковский А.А. Контрреволюционные преступления в Уголовном кодексе РСФСР. С. 11.
79.Там же. С. 12.
80.Пионтковский А.А. Контрреволюционные преступления в Уголовном кодексе РСФСР. С. 14.
81.См.: Пионтковский А.А. Контрреволюционные преступления в Уголовном кодексе РСФСР. С. 15.
82.Обращая внимание на это обстоятельство, А.А. Пионтковский предлагал следующую формулировку общего понятия контрреволюционного преступления: «Контрреволюционным является всякое действие, цель которого или сознательно допускаемая заведомая возможность, свержение, подрыв или ослабление пролетарской диктатуры путем посягательства на власть Рабоче-Крестьянских Советов или на ее хозяйственные основы, или на внешнюю безопасность и силу СССР.
  Уголовный кодекс РСФСР считает указанные выше действия контрреволюционными также и тогда, когда они направлены на всякое другое государство трудящихся, независимо от того, входит или не входит оно в СССР» (Пионтковский А.А. Контрреволюционные преступления в Уголовном кодексе РСФСР. С. 20).
83.Пионтковский А.А. Контрреволюционные преступления в Уголовном кодексе РСФСР. С. 21.
84.СУ РСФСР. 1922. № 72–73.
  В первоначальной редакции ст. 64 УК РСФСР читалась следующим образом: «Участие в выполнении в контрреволюционных целях террористических актов, направленных против представителей советской власти или деятелей революционных рабоче-крестьянских организаций, хотя бы отдельный участник такого акта и не принадлежал к контрреволюционной организации…».
85.III сессия ВЦИКа IX созыва. Бюллетень ВЦИК. М., 1922. С. 11.
86.СУ РСФСР. 1923. № 48.
87.Статья 105 УК РСФСР предусматривала ответственность за злоупотребление властью.
88.Представляя проект изменения редакции ст. 63 УК РСФСР, докладчик Н.В. Крыленко отмечал, что оно вызвано стремлением внести ясность «в эту область (экономическая контрреволюция), требующую чрезвычайной внимательности и имеющую такую санкцию как расстрел … Чтобы никаких двусмысленностей, никаких кривотолков в практике суда не было, чтобы ясно и точно было указано, что карается как экономическая контрреволюция … Для признаков экономической контрреволюции мы требуем сознательного выступления в наших учреждениях и сознательной деятельности, направленной к разрушению и расстройству транспорта, торговли и промышленности, в явно контрреволюционных целях свержения или подрыва, или ослабления советской власти. Только при наличии этих признаков преступления мы можем тянуть по экономической контрреволюции. Это не значит, что если этих признаков нет, то мы тянуть не можем. Далее идет вторая часть: если не будет доказано наличие контрреволюционного замысла, но будет доказано противодействие (саботаж) в виде сознательного неисполнения обязанностей, заведомо небрежного исполнения их или излишней канцелярской волокиты, то мы притянем по ст. 105 или разделу о должностных преступлениях» (II сессия ВЦИКа X созыва. Бюллетень ВЦИК. М., 1923. С. 51).
89.В ст. 210 УК РСФСР говорится: «Самовольное отступление военного начальника от данной ему диспозиции или иного распоряжения, отданного для боя, сдача им неприятелю вверенных ему отрядов, укрепления или военного судна, а равно уничтожение или приведение в негодность укрепления, судна, орудий, складов оружия, продовольственных припасов и других предметов, принадлежащих к средствам ведения войны, в тех случаях, когда указанные деяния учинены без всякого намерения способствовать неприятелю, а лишь в силу неправильной оценки им, с точки зрения пользы дела, сложившейся во время боя обстановки…
  Те же деяния, учиненные в видах способствования неприятелю…».
  Ст. 213 УК РСФСР гласит: «Военный шпионаж, т. е. агентурное обслуживание неприятельской армии путем собирания и передачи неприятелю всякого рода сведений, осведомленность в коих может способствовать неприятелю в его враждебных действиях против Республики…».
90.Пионтковский А.А. Контрреволюционные преступления в Уголовном кодексе РСФСР. С. 25.
91.Турло С. Шпионаж и Уголовный кодекс // Еженедельник советской юстиции. 1924. № 11. С. 249.
92.Турло С. Указ. соч. С. 249.
93.Кстати сказать, в предлагаемом С. Турло проекте новой редакции ст. 66 УК РСФСР эти стадии также не отражены: «Участие в шпионаже, выражающееся в действиях тайно или под вымышленным предлогом для добывания всякого рода сведений о положении государства в целом или отдельных его местностей или о внутренней, равно и внешней политике, или о военной мощи, а также об учреждениях, заведениях и организациях, находящихся в пределах его территории, равно и о должностных лицах, с целью осведомления кого бы то ни было, кроме органов советской власти, независимо от мотивов, побудивших к такой деятельности, – карается…
  Те же действия, направленные к принесению вреда в агентурных целях иностранных государств или контрреволюционных организаций, – караются…» (Там же. С. 251).
94.Пионтковский А.А. Контрреволюционные преступления в Уголовном кодексе РСФСР. С. 26.
95.Турло С. Указ. соч. С. 250.
  Несмотря на это утверждение, в предлагаемом проекте новой редакции ст. 213 УК РСФСР автор тем не менее ограничивает предмет преступления: «Оглашение сведений, имеющих характер государственной тайны или могущих способствовать противнику в его враждебных действиях против Республики, при отсутствии контрреволюционных или корыстных целей и неосведомленности о возможных последствиях таковой деятельности – карается…
  Сознательное оглашение тех же сведений, а равно и вымышленных, могущих волновать граждан или дискредитирующих политику правительства в целях контрреволюционных, шпионских или корыстных, – карается…
  При оглашении тех же сведений содействие или попустительство должностных лиц карается…».
96.А.А. Пионтковский считает это преступление посягающим на порядок управления, с чем, согласно современной теории уголовного права, вряд ли можно согласиться (см.: Пионтковский А.А. Контрреволюционные преступления в Уголовном кодексе РСФСР. С. 29).
97.Постановление 2-й сессии ВЦИК X созыва // СУ РСФСР. 1923. № 48.
98.См.: Пионтковский А.А. Контрреволюционные преступления в Уголовном кодексе РСФСР. С. 28.
99.Пионтковский А.А. Контрреволюционные преступления в Уголовном кодексе РСФСР. С. 29.
100.Эстрин А. Соучастие по Уголовному кодексу РСФСР // Советское право. 1922. № 3. С. 70.
101.На самом деле в УК РСФСР содержалась следующая оговорка: «12. … Приготовление к преступлению карается лишь в том случае, если оно само по себе является наказуемым действием».
  10 июля 1923 г. редакция этой части ст. 12 была изменена: «Приготовление не карается, если оно само по себе не составляет деяния, наказуемого согласно настоящему Кодексу, но от суда зависит применять в отношении привлекаемых лиц, признаваемых им социально опасными, меры социальной защиты».
102.Пионтковский А.А. Контрреволюционные преступления в Уголовном кодексе РСФСР. С. 32.
103.См.: Пионтковский А.А. Контрреволюционные преступления в Уголовном кодексе РСФСР. С. 33.
104.Пионтковский А.А. Контрреволюционные преступления в Уголовном кодексе РСФСР. С. 33.
105.См., например: Исаев М.М. Основные начала уголовного законодательства Союза и союзных республик. М.; Л., 1927. С. 16.
106.См., например: Бернштейн Н.Я. О систематизации преступлений в проекте Уголовного кодекса СССР // Проблемы социалистического права. 1939. № 4–5. С. 71.
107.Ордынский С.П. Преступления против порядка управления. М., 1924. С. 3.
108.См.: Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1995. С. 738.
109.Ордынский С.П. Указ. соч. С. 4–5.
110.Там же. С. 5.
111.Перечень преступлений, входящих в эту группу, законодателем в последующем был существенно расширен.

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
0+
Litresdə buraxılış tarixi:
21 sentyabr 2016
Həcm:
281 səh. 2 illustrasiyalar
ISBN:
9785392189250
Müəllif hüququ sahibi:
Проспект